Люси Эдлингтон

Алая лента

Памяти моей бабушки,

урожденной Э. Р. Уайлд,

и в знак благодарности той,

старинной Бетти

Жизнь наша — плач, но, веру сохранив,

В венце из роз бесстрашно мы готовы

Во тьму спуститься, — так мы говорим.

Руперт Брук. Холм

Зеленый

Нас четверо: Элла, Роза, Марта и Карла.

В другой жизни мы все могли бы стать подругами.

Но только не в Биркенау.

Бежать в таких дурацких башмаках было очень трудно. Грязь под ногами была густой, как патока. Те же самые трудности испытывала и женщина, бежавшая впереди меня. Один ее башмак увяз, и ей пришлось остановиться. Это хорошо. Я очень хотела прибежать на место первой.

В какой из этих одинаковых построек, «блоков», находится место, которое мне нужно? Уточнять было не у кого. Остальные тоже мчались вперед, не разбирая дороги, похожие на стадо испуганных животных. Туда бежать? Нет, сюда. Вот оно, это место. Я резко остановилась, и бежавшая за мной женщина едва не врезалась в меня. Мы обе взглянули на здание. Да, это должно быть именно оно. Ну что, теперь осталось просто постучать? А мы не опоздали, нет?

О, только бы я не опоздала!

Я привстала на цыпочки и заглянула в маленькое, прорезанное высоко в двери окошечко, но ничего не увидела в нем, кроме своего собственного отражения. Я пощипала себя за щеки, чтобы они слегка порозовели, и пожалела, что не доросла еще до того, чтобы иметь свой огрызочек помадного карандаша.

Хорошо хоть мой заплывший глаз приоткрылся, хотя зеленовато-желтый синяк, конечно, все еще не сошел. Но зрение уже полностью восстановилось, и это самое главное. Синяк и все остальное хорошо прикрыли бы густые волосы, но что жалеть о том, чего нет?

— Мы опоздали? — хрипло спросила женщина. — Мой башмак остался в грязи.

Когда я постучала, дверь распахнулась так быстро, что мы с женщиной подскочили от неожиданности.

— Опаздываете, — резко сказала нам молодая женщина, пристально оглядывая нас. Я посмотрела на нее в ответ. За три недели вдали от дома я так и не научилась правильно унижаться, несмотря на то какой силы удары следовали за неповиновением. Эта девушка была ненамного старше меня и, казалось, целиком составлена из углов. Нос у нее был таким острым, что им можно было нарезать сыр. Я всегда любила сыр. И рассыпчатую салатную брынзу, и мягкий сливочный сыр, который так хорошо подходит для свежего хлеба, и даже тот странный, с зеленым пушком, который старики любят в крекерах…

— Хватит стоять! — Острое лицо девушки нахмурилось. — Идите внутрь! Вытрите ноги! Ничего руками не трогать!

И мы зашли. Я сделала это и оказалась в швейной мастерской, «Салоне верхней одежды». Кажется, это рай. Как только я услышала, что здесь есть работа, то сразу поняла, что должна получить ее, чего бы мне это ни стоило.

В мастерской я насчитала примерно два десятка голов, склонившихся над жужжащими швейными машинами. Словно сказочные персонажи, подпавшие под заклятие. Я сразу заметила, что все они были опрятными, одетыми в рабочие коричневые комбинезоны — несравненно лучше грубой мешковатой робы, соскальзывающей с моих плеч.

Рабочие, деревянные, выскобленные до белизны столы были завалены набросками моделей и нитками. На полках в дальнем углу лежали лоскуты тканей — таких ярких, что мне пришлось проморгаться. В другом углу располагались безголовые портновские манекены. Откуда-то слышалось шипение и позвякивание тяжелого утюга, а в воздухе ленивыми насекомыми кружились пушинки хлопка от ниток.

Никто не оторвался от работы, девушки продолжали шить с таким усердием, словно от этого зависела их жизнь.

— Ножницы! — послышался крик откуда-то сбоку. Сидевшая за ближайшей машиной швея, не прекращая нажимать ногой на педаль, подняла лапку, чтобы освободить ткань, и незанятой рукой протянула ножницы. Я наблюдала, как инструмент переходил из рук в руки до стола, где ждал раскроя кусок темно-зеленого твида.

Открывшая нам дверь угловатая девушка пощелкала пальцами перед моим лицом.

— Не отвлекайся! Я Марта, и я здесь главная, понятно?

Я кивнула. Женщина, вошедшая за мной, заморгала и переступила с ноги на ногу. Ей было уже много лет, около двадцати пяти, нервная, как кролик. Из кроличьей кожи получаются отличные перчатки. Раньше у меня были домашние тапочки на кроличьем меху. Очень уютные. Не знаю, что случилось с самим кроликом. Наверное, пошел на рагу…

Щелк! Я вынырнула из воспоминаний. Нужно сосредоточиться.

— Слушайте внимательно, — приказала нам Марта. — Я не стану повторять…

Бам! Это снова распахнулась дверь, и в нее впорхнула еще одна девушка, сутулая, с круглыми щеками, как белка, собравшаяся припрятать горсть орехов на зиму.

— Прошу прощения…

Новенькая застенчиво улыбнулась и опустила взгляд на свои туфли. Я тоже посмотрела на них. Очевидно, она смущалась потому, что на ногах у нее была разная обувь. На одной ноге — атласная туфелька болезненно-зеленого цвета с металлической пряжкой, на другой — грубый кожаный башмак с оборванными шнурками. Когда нас впервые переодевали, то просто накидали разномастной обуви. Неужели эта Белка не смогла найти нормальную пару? Уверена, она бесполезна. И еще этот ужасный, ужасный акцент. Богачка.

— Я немного опоздала, — сказала она.

— Не стоит, — ответила Марта. — Кажется, среди нас леди. Как мило с вашей стороны присоединиться к нам, мадам. Чем могу служить?

— Говорят, в швейной мастерской неожиданно открылась вакансия, и вам нужны хорошие работницы.

— Нужны, черт возьми! Хорошие портнихи, а не леди из высшего общества. Ты выглядишь как дама, привыкшая сидеть на подушках и расшивать шелком мешочки с лавандой и прочие бесполезные мелочи. Я права?

Белка, казалось, даже не поняла, что над ней издеваются.

— Да, я умею вышивать, — сказала она.

— Ты будешь делать то, что я тебе прикажу! — рявкнула Марта. — Номер?

Белка приняла элегантную позу. Как ей удавалось выглядеть так непринужденно в такой несуразной обуви?

Это была не девушка моего круга. Несмотря на то что одеты мы были одинаково плохо, ее превосходство чувствовалось. Не внешнее, а внутреннее. Свой номер она произнесла с идеальным выговором. Мы с Кроликом тоже продиктовали свои номера. Кролик даже слегка заикалась.

— Ты! — Марта указала на Кролика. — Ты что умеешь?

— Я? — Она вздрогнула. — Я умею шить.

— Идиотка! Разумеется, ты умеешь шить, иначе тебя бы здесь не было! Разве я давала объявление, что мне нужны портнихи, которые не умеют шить? Сюда сбежалась целая толпа желающих увильнуть от более тяжелой работы.

— Я… Я шила дома. Одежду для своих детей, — ответила Кролик, и ее лицо вдруг стало смятым, как носовой платок.

— Боже, ты ведь не собираешься плакать? Терпеть не могу сопли. Что насчет тебя? — Марта обернулась, чтобы взглянуть на меня. Я сжалась под этим взглядом, как шифон под горячим утюгом. — А ты не рано сюда пришла? Сколько тебе лет?

— Шестнадцать, — неожиданно сказала Белка. — Ей шестнадцать. Она сказала так при знакомстве.

— Я не тебя, я ее спрашиваю.

Я сглотнула. Шестнадцать было здесь числом магическим. Если ты младше, ты бесполезен.

— Она права. Мне шестнадцать.

Будет. Когда-нибудь.

Марта фыркнула:

— Попробую угадать. Ты тоже умеешь шить. Платья для своих кукол. Сможешь пришить пуговицу, когда закончишь с домашним заданием. Серьезно? Почему я должна тратить свое время на таких кретинок? Мне не нужны школьницы. Проваливай!

— Нет, постойте, я буду полезной. Я же…

— Что ты же? Мамина дочка? Отличница? Пустое место? — Марта махнула рукой и повернулась, собираясь уйти.

Вот так? Я провалила свое первое в жизни собеседование? Катастрофа! Это означает, что мне придется вернуться к… к чему? К работе в лучшем случае посудомойкой или прачкой. В худшем — попаду в каменоломни… или вообще никуда не попаду, и это ужаснее всего. Не думай об этом. Соберись, Элла!

Моя бабушка, у которой был девиз на все случаи жизни, говорит: «Если сомневаешься, подними голову, выпрями спину и будь сильным». Поэтому я вытянулась во весь рост, который был немаленьким, набрала в грудь воздуха и заявила:

— Я закройщица!

— Ты? — обернулась Марта. — Ты? Закройщица?

Закройщица — это портниха высшей категории, она разрезает ткань на куски, которые превратятся в настоящую одежду. И никакие способности швеи не смогут спасти одежду, если раскрой сделан плохо. Поэтому хорошая закройщица ценится на вес золота — во всяком случае, я на это надеялась. Золото мне нужно не было, мне нужна именно эта работа, чего бы мне это ни стоило. Это работа мечты, если бы вы могли мечтать в таком месте, как это.

До этого момента остальные портнихи не обращали на нас никакого внимания, но сейчас — я это почувствовала — прислушались к разговору. Ждали, что будет дальше, не переставая строчить.

— Да, — продолжила я. — Я опытная закройщица и портниха. Я… Я сама придумываю фасоны. Однажды у меня будет свое ателье.

— Однажды у тебя? Ха! Это шутка? — Марта усмехнулась.

— Нам нужна хорошая закройщица; Рода заболела и не может больше работать, — заговорила сидевшая за ближайшей к нам машинкой женщина, зажимая в зубах булавки.

— Это верно, — медленно кивнула Марта. — Ну, ладно, поступим таким образом. Ты, принцесса, отправляйся гладить и убираться. Твои нежные ручки должны слегка огрубеть.

— Я не принцесса, — сказала Белка.

— Быстро!

Затем Марта осмотрела меня и Кролика с ног до головы.

— Что касается вас, два жалких подобия швей, вы пройдете испытание. Скажу прямо: работа у меня есть только для одной из вас. Только для одной, понятно? Если не справитесь с моими требованиями — а они у меня очень высокие, — я вышвырну отсюда вас обеих. Я прошла очень хорошую школу.

— Я не подведу, — ответила я.

Марта выбрала из лежавшей неподалеку груды одежды полотняную блузку, окрашенную в такой свежий, мятный цвет, что ее практически можно было ощутить на языке.

— Распустишь ее и слегка расширишь, — распорядилась Марта. — Это жены одного офицера, она сливки пьет кружками, поэтому стала толще, чем ей кажется.

Сливки… сливки! Бабушка заливает ими клубнику в своей любимой кружке с зелеными цветами…

Я мельком увидела этикетку на воротничке, и у меня на секунду остановилось сердце. Там стояло имя одного из самых известных в мире домов моды. Такого знаменитого, что я даже в окна этого салона не посмела бы заглянуть.

— А ты… — Марта сунула мне в руки лист бумаги. — Еще одна наша покупательница, Карла, заказала платье. Вечернее, для субботнего концерта или чего-то подобного. Вот ее мерки, посмотри и запомни, я заберу листок. Можешь использовать манекен номер четыре, ткань выбери сама.

— Какую?..

— Выбирай то, что подойдет блондинке. Но сначала вымойся в той раковине и затем надень рабочий комбинезон. В моей мастерской чистота — непременное условие. Никаких грязных отпечатков пальцев, кровавых пятен и пыли на ткани. Ясно?

Я кивнула, из последних сил стараясь не заплакать.

— Считаешь меня суровой? — Ее губы дернулись в улыбке. Она прищурилась и указала кивком в дальний угол комнаты: — В таком случае не забывай о том, кто стоит там.

Там, прислонившись спиной к стене, стояла и внимательно разглядывала свои ногти темная фигура. Я взглянула на нее один раз и отвернулась.

— Так чего ты ждешь? Первая примерка в четыре.

— Вы хотите, чтобы я с нуля сделала платье до четырех? Это…

— Слишком сложно? Слишком мало времени? — презрительно усмехнулась она.

— Нет. Я смогу.

— Тогда вперед, школьница. И помни, я жду, что ты продуешь…

— Меня зовут Элла, — сказала я.

«Плевать» — было написано на ее равнодушном лице.

Раковина в мастерской была одной из тех массивных керамических приспособлений с рыже-зелеными подтеками, где под кранами плачут трубы. Мыло едва мылилось, но это лучше, чем ничего, чем то, что у меня было последние три недели. Здесь было даже полотенце, полотенце! Я завороженно смотрела на чистую воду из крана.

За моей спиной Белка ждала своей очереди.

— Похоже на жидкое серебро, верно? — сказала она.

— Тсс! — нахмурилась я, вспомнив о застывшей в дальнем углу комнаты темной фигуре.

Я неторопливо умывалась. Белка подождет. О том, как важно быть чистой и прилично выглядеть, я знала и не будучи аристократкой. Внешность важна. Бабушка всегда ругается, если видит грязь на руках, под ногтями или в других местах. «У тебя за ушами картошку сажать можно!» — говорит она, и я снова иду к умывальнику.

«Чистые руки — залог чистой работы» — еще один любимый девиз. Еще бабушка бормочет: «В хозяйстве все пригодится».

И если случается что-то плохое, она пожимает плечами и говорит: «Все лучше, чем мокрой селедкой по лицу!»

Я никогда не любила копченую рыбу. Ее запах стоял в доме несколько дней, и в ней всегда попадались кости. Даже когда бабушка говорит: «Не волнуйся, она без костей». А потом начинаешь задыхаться, когда одна из тонких костей застревает в горле. И необходимо взять салфетку и аккуратно вытащить ее, не привлекая к себе внимания других за столом. Вытащить, положить на тарелку и не смотреть на нее до конца трапезы. Стараться не смотреть, хотя знаешь, что она рядом.

Здесь, в Биркенау, я решила видеть только то, что хочу. Каждая секунда из прожитых мной трех недель была ужасной, намного хуже любой селедочной косточки. Я чувствовала себя какой-то бездушной куклой, которую толкают то туда, то сюда, заставляют ждать, стоять, идти, сидеть на корточках. Я не находила слов, чтобы спрашивать о том, что это за место и что здесь творится. Впрочем, мне не хотелось знать ответы. Теперь, оказавшись в швейной мастерской Марты, я вдруг снова почувствовала себя живой, вдохнула свежего воздуха. Забыла о том, что окружало меня. Мир сузился до платья Карлы.

Итак, с чего же начать?

Первая примерка уже в четыре. Невозможно. Придумать фасон, выбрать ткань, раскроить ее, сметать, отпарить. Я собиралась провалить испытание, как и ожидала Марта.

«Не думай о том, что можешь потерпеть неудачу, — сказала бы моя бабушка. — Ты можешь сделать что угодно. Кроме выпечки. Тосты у тебя паршивые».

Я стояла в близком к панике состоянии и чувствовала на себе чей-то взгляд. Это Белка смотрела на меня, склонившись над гладильной доской. Скорее всего, смеялась. А почему нет?

Я повернулась к ней спиной и потопала в своих дурацких, слишком больших башмаках к полкам с тканью. Подошла ближе и моментально забыла о Марте с ее угрозами. До чего же радостно и приятно было видеть цвета, кроме коричневого. Три недели ничего, кроме древесно-коричневого, грязно-коричневого и других, слишком ужасных, чтобы вспоминать.

Теперь перед моими глазами предстал целый калейдоскоп ярких красок. Марта сказала, что Карла — блондинка. Что же мне выбрать для блондинки? По контрасту с царящим во всем Биркенау коричневым первым мне в голову пришел зеленый. Блондинкам идет зеленый. Я начала подбирать оттенок. Там был мшистый темно-зеленый бархат. Светло-зеленый шифон, блестящий, как в серебристом лунном свете. Яркая хлопчатобумажная зеленая ткань с узором из листьев. Атласные, словно светящиеся изнутри ленты… И мой любимый изумрудный шелк, напоминающий прохладную воду под пестрыми деревьями.

Мысленно я уже видела платье, которое сошью для Карлы. Мои руки уже обрисовали в воздухе фигуру, коснулись невидимых плеч, прошлись по швам, очертили юбку. Я оглянулась. Мне нужен был стол. Стол и бумага для раскройки. Карандаш, булавки, ножницы, иголка, нитка, швейная машина и завтрак. Боже, так голодна…

— Прости, — тронула я за рукав проходившую мимо меня высокую, тоненькую, как прутик, швею. — Не подскажешь, где мне найти…

— Тсс, — перебила меня девушка, изобразив пальцами жест «рот на замок». У нее были поразительно красивые, элегантные пальцы как из рекламы лака для ногтей, но без лака.

Я уже открыла рот, чтобы спросить, почему здесь запрещено разговаривать, но передумала. Хотя фигура в дальнем углу, похоже, не смотрела в нашу сторону, кто знает…

Худенькая девушка — Жираф, так я назвала ее про себя — сделала знак рукой и повела меня через ряды сидящих за швейными машинами работниц к стоявшему у дальней стены столу для раскройки. Она указала на свободный стул. За столом уже трудились три швеи, которые подвинулись, освобождая для меня место. Среди них была и Кролик, она нервно рассматривала вывернутую наизнанку блузку цвета свежей мяты.

Я села с лоскутом изумрудного шелка в руках. Надо было сделать выкройку. Бумагу и огрызок карандаша держала одна из девушек. Я сделала глубокий вдох и поднялась, чтобы жестом показать, что мне тоже нужны бумага и карандаш. Девушка ощетинилась, словно ежик, и придвинула бумажный рулон ближе к себе. Я взялась за рулон и сильно потянула на себя. Ежик дернула его обратно. Я снова рванула бумагу на себя, уже сильнее, и вырвала ее из рук девушки. Затем отобрала у нее и карандаш.

Марта смотрела на нас. Мне показалось, что она улыбнулась? Она коротко кивнула, словно подтверждая, что так здесь все и устроено.

Я развернула рулон. Бумага была коричневой, гладкой и блестящей с одной стороны и шероховатой, покрытой бледными полосками — с другой. Как оберточная бумага для упаковки колбасы. Замечательные сочные колбаски с кусочками мелко нарубленного лука. Или с томатом, огненно-красные от жара сковородки. Или с травами, базиликом и тимьяном.

В животе заурчало.

Бабушка всегда чертит выкройки на газете. Она в считаные секунды могла набросать готовую выкройку платья или костюма прямо на развороте местной газеты. Потом режет прямо по заголовкам, рекламным объявлениям и биржевым сводкам. Если платье сделано по ее выкройке, покупатель остается довольным первой же и единственной примеркой. Моим выкройкам требуется несколько проб. Бабушка обычно смотрит за моей работой, стоя за плечом. Теперь я была одна. И слышала тиканье невидимых часов в моей голове — первая примерка в четыре…

Наконец выкройка была нарисована.

— Эй, — шепнула мне женщина напротив. Она была коренастой и с рыхлой кожей. Про себя я назвала ее Лягушкой. — Оставишь мне немного бумажных обрезков?

Она обметывала петли на шерстяном, цвета зеленого яблока, демисезонном пальто. Такое пальто идеально подходит для весны, когда нет уверенности в том, тепло на улице или еще прохладно. У нас во дворе перед домом росла яблоня. Всегда казалось, что пройдет целая вечность, прежде чем цветы превратятся в плоды. В один год плодов на этой яблоне созрело столько, что ее ветки согнулись под грузом, как моя спина, когда я склоняюсь над шитьем. Тогда у нас было в достатке слоеных яблочных пирожков, шарлоток и даже сидра с искристыми пузырьками. Когда началась война, один из соседей и порубил яблоню на дрова. Он сказал, что нашему народу не нужны деревья.

— Немного обрезков? — выдернула меня из воспоминаний Лягушка.

Я огляделась. Разрешается ли здесь прятать и отдавать кому-нибудь обрезки бумаги? Пока я раздумывала над тем, как мне ответить, Лягушка нахмурилась и отвернулась.

Я тяжело сглотнула и крикнула:

— Ножницы! — Голос прозвучал хрипло, и я повторила громче: — Ножницы!

Сцена, которую я видела раньше, повторилась. От стола к столу медленно передавали ножницы. Они оказались стальными и острыми, с широкими ручками. Бабушке бы понравилось.

Я снова сглотнула:

— Булавки?

Очертания коробочки для булавок я заметила раньше в кармане рабочего комбинезона Марты.

Марта подошла и отсчитала двадцать булавок. Я сказала, что этого будет мало. Бабушка всегда говорит, что шелк нужно весь утыкать булавками, чтобы не скользил.

— Ты делаешь платье из шелка? — спросила Марта таким тоном, словно этим я подписала себе смертный приговор. — Не испорти!

Она фыркнула и отошла от стола. Я ей позавидовала. Целая комната людей, вздрагивающих от каждого слова, следующих приказам. Кроме того, приличные туфли и нарядное платье, выглядывающее из-под рабочей одежды, помада на губах. Здесь таких называют капо[1]. Они наделены привилегиями и властью, достаточной властью, чтобы командовать остальными. Оставаться в рамках закона пытались немногие, а в основном это были жестокие люди, похожие на школьных хулиганов, считающих, что издевательства над слабыми делают их лучше. Живи мы в дикой природе, Марта была бы акулой, а все мы — маленькой рыбкой в ее океане.

Судьба рыбешек — быть съеденными. Цель акулы — выжить. Так не лучше ли быть хищником, чем жертвой?

Булавки были слишком толстыми. Не такими булавками-малютками, которыми учила меня пользоваться бабушка при работе с шелком. Потому я не посмела усеять ими всю ткань, чтобы не наделать дыр. За ножницы я тоже взялась не без опаски. Мне всегда нравился звук, с которым они рассекают ткань, и то волнение, которое возникает в процессе. Но на этот раз меня охватил страх. После того как ткань разрезана, ей уже не придашь первоначальный вид, поэтому нужно быть абсолютно уверенным в своем желании доверить ткань этому сверкающему лезвию.

Я оперлась ладонями на крышку стола, дожидаясь, пока руки перестанут дрожать. Резать предстояло стоя, а я уже не держалась на ногах. Бабушка любит кроить прямо на полу, там больше места. Но вряд ли пол в мастерской достаточно чистый. Я разложила шелк на столе и прикрепила к нему булавками бумажную выкройку, я почти готова…

«Когда начнешь кроить, режь серединкой лезвий, длинными ровными движениями…»

Если бы все было так просто. Этот шелк скользил по столу, как змея, ищущая мышь на заросшем травой лугу. Но здесь нет мышей, потому что здесь им нечего есть. Как и нам. Только воздух, пух и пыль.

Кролик посмотрела на ножницы и потянулась к ним. Я подняла ножницы и стала щелкать ими в воздухе, словно перерезая невидимые нити.

— Можно мне?.. — прошептала Кролик, сглотнув.

Я сделала вид, что не слышу. Не знаю почему. Ножницы Кролику я передала только тогда, когда тянуть время стало больше невозможно.

— Спасибо, — произнесла она так, словно я совершила подвиг.

Я сморщилась, когда она неуклюже распорола блузку от знаменитого кутюрье. Зеленую блузу украшал белый кружевной воротничок, напоминающий лапку петрушки.

По моим подсчетам, я закончу кроить и сметывать друг с другом отдельные детали платья примерно к полудню. Обеденного перерыва в Биркенау нет, поэтому, когда именно наступает полдень, не представляется возможным определить точно. Когда я работала под открытым небом, то определяла это по солнцу, которое стояло высоко и светило особенно жарко. Середина между завтраком и ужином. В швейной мастерской без часов на стене время отсчитывали щелчки ножниц, шорохи наматываемой на шпульку нити и ровный стрекот машин. Иногда слышался тонкий металлический звон и следом крик Марты:

— Булавка!

Сидевшие за ее спиной портнихи закатывали глаза и беззвучно, одними губами передразнивали: «Булавка! Булавка! Булавка!»

Темная фигура в дальнем углу стояла неподвижно. Мне даже показалось, что она уснула.

Неожиданно Марта оказалась за моим плечом:

— Закончила, школьница?

— Платье сметано, можно шить, — ответила я.

Марта указала на свободную швейную машину. Я села, дрожащими руками установила шпульку, пропустила нитку в ушко.

Первая примерка в четыре…

Я поставила свою ногу на педаль, приготовилась шить. Игла заходила вверх и вниз слишком быстро, и нитка запуталась. Кровь бросилась мне в лицо, но ничего непоправимого я не натворила.

Я попробовала снова. Уже лучше. Я проверила натяжение нити, отрегулировала скорость, сделала глубокий вдох и начала.

Этот стук был таким знакомым — металлическое жужжание единого механизма. Я снова почувствовала себя дома. Если бы это только было реальностью. Когда бабушка шила, я возилась на полу, поднимая упавшие булавки и обрывки ниток. Своей швейной машине бабушка даже дала имя — Бетти. Бетти была старушкой. Антикварным произведением искусства. На боку у нее красовалась черная эмалевая табличка с золотыми узорами, на ней было выгравировано имя бабушки. Работая на машине, бабушка всегда надевала свои любимые тапочки из молескина с надрезами по центру для ее распухших ступней. Когда она шила, ткань, казалось, сама, словно по волшебству, ровно-ровно ложилась под иглу. Я, конечно, такой магией не обладала, но знала, что у меня за спиной всегда стоит бабушка, в любой момент готовая прийти на помощь.

На ткань капнула слеза. Шелк в тусклом свете казался ядовито-зеленым. Я шмыгнула носом. Сейчас не время углубляться в воспоминания. Нужно просто сосредоточиться и шить, строчка за строчкой. Сначала лиф, затем юбку, рукава и плечики.

Прострочив очередной шов, я каждый раз вскакивала из-за машины и шла к Белке, чтобы отутюжить ткань. Это секрет хорошего результата, о нем известно даже новичкам.

Утюг в мастерской был электрическим, подсоединенным к свисавшему с потолка проводу. Я молилась о том, чтобы он не оказался слишком горячим и не прожег тонкую шелковую ткань. Особенно потому, что Белка, кажется, вообще не умела обращаться с ним. Может, она никогда в жизни не выполняла работу по дому самостоятельно.

— Ты раньше гладила одежду? — спросила я, в первый раз подойдя к ней.

Белка жалобно улыбнулась и покачала головой:

— Утюг очень тяжелый. И горячий.

— Да кто бы только мог подумать? — притворно удивилась я.

Белка взяла у меня платье и плюнула на утюг, проверяя, насколько он горячий. Слюна зашипела, и девушка, поправив термостат, отгладила платье с удивительной ловкостью.

— Спасибо, — ответила я.

Белка протянула мне раскрытую ладонь, словно требуя плату за свою работу, потом хихикнула:

— Просто шучу. Я Роза.

Услышать имя вместо номера здесь было все равно что развязывать атласный бант на коробочке с драгоценным подарком.

— Элла.

— На самом деле я не принцесса.

— И я.

— Я всего лишь графиня, — усмехнулась Роза.

Марта вежливо кашлянула. Нужно вернуться к работе.

Каждые несколько минут я тайком поглядывала на Кролика. Она сосредоточенно строчила, низко склонившись над машиной.

Боже, неужели она не замечает, что допустила ошибку? Швы она распустила хорошо, но рукава пришивает совершенно неправильно, задом наперед. Надеть такую блузку смог бы только человек со сломанными руками.

— Эй! — Имени ее я не знала, а на Кролика она, скорее всего, не откликнулась бы. — Эй, ты!

Она подняла голову, и тут я вспомнила предупреждение Марты: «Работа у меня есть только для одной из вас».

И эта работа должна достаться мне. Я не собираюсь барахтаться в грязи с другими безымянными неудачниками. У меня есть способности. Талант. Амбиции. Разве я не заслуживаю приличной работы и шанса подняться? Бабушке бы не понравилось смотреть на то, как я проигрываю. Она ждет меня дома. Я должна выжить и добиться успеха. А Кролик должна научиться защищать себя самостоятельно. Поэтому я отвернулась от испорченной блузки и покачала головой — нет, ничего.

И Кролик продолжила дальше портить блузку. Я отпарила складки на платье, вшила «молнию» и начала вручную прошивать самый аккуратный за всю историю мира вырез. Моя голова клонилась все ниже и ниже. Так хотелось просто закрыть глаза и немного поспать. Когда я нормально высыпалась в последний раз? Три с лишним недели тому назад. Может быть, мне правда стоит немного вздремнуть?

Оу! Кто-то разбудил меня, толкнув в бок. Сколько я проспала? Минутку? Век? Я оглянулась вокруг. Белка Роза разбудила меня.

Почти четыре! Я суетливо принялась за работу и все еще вытаскивала наметку, когда Марта подошла к нам.

— Ну, дамы, как прошел ваш первый и, возможно, последний рабочий день в моем салоне? Показывай платье, школьница!

Я встряхнула его и передала Марте. Сейчас оно казалось мне зеленой половой тряпкой. Худшим изделием в истории портновского ремесла! Я чувствовала, что все работницы мастерской смотрят. И не могла вздохнуть.

В полной тишине Марта внимательно изучила каждый сантиметр изумрудного шелка. Так же молча подняла его вверх и встряхнула.

— Ну, что ж, — сказала она наконец. — Шить ты умеешь. И даже неплохо. Я-то знаю, мне довелось работать в лучших ателье.

Она щелкнула пальцами, чтобы Кролик показала ей блузку. Женщина побледнела от ужаса, ее руки словно приклеились к ткани. Свою ужасную ошибку она обнаружила одновременно с Мартой.

— Простите, простите, — забормотала она в панике. — Я знаю… рукава… задом наперед. Я переделаю… Позвольте мне остаться… пожалуйста.

— Я предупреждала: в моей мастерской есть место только для одной из вас, — низким, угрожающим тоном произнесла Марта. — Не так ли, школьница?

Мое сердце гулко билось в груди. Я хотела защитить ее, сказать, что это недоразумение, что Кролик устала, перенервничала. Но слова застряли у меня в горле, как бывает во сне, когда хочешь позвать на помощь, но не можешь. Мне было ужасно стыдно, но я молчала.

— Это просто недоразумение, — раздался негромкий застенчивый голос. — Она больше не допустит такой ошибки.

Белка стояла позади Марты, маленькая настороженная, готовая в любой момент сбежать.

Марта проигнорировала слова Розы с таким видом, будто они действительно были беличьим писком.

— Проваливай отсюда, идиотка! — крикнула она Кролику. — Или мне помочь тебе убраться?

Марта замахнулась и сделала шаг вперед. Темная фигура в дальнем конце комнаты зашевелилась и расправила плечи.

Побелев от страха, Кролик бросилась к двери и исчезла за ней. Мы просто смотрели ей вслед, чувствуя себя в относительной безопасности в мастерской.

Когда дверь за Кроликом захлопнулась, Марта глубоко вздохнула, словно говорила: «Разве вы не видите, как мне тяжело?»

Затем взяла мое зеленое платье и направилась в дальний конец комнаты. Очевидно, в примерочную, где Клара примерит его, и станет ясно, получила я работу в мастерской Марты или нет.

— Что с ней будет… с этой женщиной, которую прогнали? — шепнула я сидевшей рядом Лягушке.

— Кто знает? — ответила та, не поднимая головы от своего шерстяного яблочно-зеленого пальто. — Может быть, то же самое, что и с Родой, чье место ты надеешься занять.

Я подождала, но Лягушка больше ничего не сказала, продолжала сосредоточенно шить, стежок за стежком. Из примерочной появилась Марта. Я не отрываясь следила, как она медленно, словно акула, лавируя между швейными машинами, приближалась ко мне. Когда Марта подошла, я встала так быстро, что уронила стул.

— Булавки! — скомандовала она.

Я принялась шарить по столу. Марта открыла свою коробочку, и я по одной положила в нее все двадцать булавок. Затем Марта собрала со стола все оставшиеся лоскутки шелка и мои бумажные выкройки. Лягушка нахмурилась, когда стало ясно, что обрезки ей не достанутся. И я мысленно спросила себя, зачем они ей.

Марта оглядела меня с головы до ног. Под ее взглядом я почувствовала себя так, словно мне душу скребут жесткой проволочной губкой для чистки сковородок. Наконец она неохотно закончила мои муки:

— Покупательница сказала, что платье вышло очаровательным.

Я вздохнула с облегчением.

— В награду она дала мне это. Плюс этой работы — поощрение за качественный труд. — Марта развернула бумагу. Внутри лежал ломоть черствого черного хлеба, тоненько намазанный маргарином. В два раза больше моего дневного пайка.

— Эмм… спасибо, но я не голодна, — поразительно, но я была так испугана, не смогла бы проглотить ни крошки.

— Врунья! Что ты здесь получаешь? Кружку мутной бурды под названием кофе на завтрак и миску коричневой водички под названием суп на ужин. И ты достаточно голодна, чтобы подавить в себе глупые угрызения совести из-за той неумехи, которую я вышвырнула. Ты достаточно голодна для того, чтобы сделать все возможное и выжить. И, поверь, это единственный путь.

Она знала, что я заметила ошибку Кролика. Знала, почему я ничего не сказала. И одобрила.

Стоя прямо передо мной, Марта съела весь кусок хлеба и сказала, облизывая пальцы:

— Смотри и учись, Элла. Смотри и учись.

В ту ночь я почти не спала, а когда все же засыпала, мне снились зеленые платья, плывущие одно за другим на показе мод.

Многие люди смеются над модой. «Это всего лишь одежда», — говорят они.

Верно. Всего лишь одежда. Но никто из тех, что говорили, не ходил голым. Все одевались утром, тщательно подбирая вещи, причем их одежда говорила:

«Эй, я успешный банкир». Или «Я занятая мать». Или «Я уставший учитель»… «Солдат с боевыми наградами»… «Надменный судья»… «Развязная барменша»… «Водитель грузовика»… «Медсестра…».

Этот ряд можно продолжать до бесконечности. Одежда четко дает понять, кто ты такой или кем ты хочешь быть.

Но они говорят: «Как ты можешь беспокоиться о моде, когда есть более важные вещи, например война?»

О, меня очень беспокоит война. Война перевернула всю нашу жизнь. Еще раньше я часами простаивала в магазинных очередях, чтобы оказаться перед пустыми полками. Еще больше времени провела в подвале, куда мы спускались во время бомбежек. Я помню бесконечные военные сводки и как дедушка размечал линии боевых действий на приколотой к кухонной стене карте. Я знала, что скоро будет война. Но сначала она была только разговорами других людей на улицах. Разговорами на уроках истории в школе. Война была тем, что случалось где-то далеко и с другими людьми.

А потом она дошла до моей страны. Моего города.

И привела меня в Биркенау, более известный как Аушвиц-Биркенау. В место, куда попадают, но откуда не возвращаются.

Здесь люди узнают, что одежда — не такая не важная вещь, особенно когда у тебя ее больше нет.

Первое, что Они сделали, когда мы вылезли из вагонов, — приказали раздеться. Спустя несколько минут нас разделили на мужчин и женщин, загнали в какую-то комнату и приказали снять одежду. Прямо там, у всех на глазах. Даже нижнее белье не разрешили оставить.

Одежду сложили в кучи. Без нее мы перестали быть банкирами, учителями, медсестрами, барменшами или водителями грузовиков. Это было страшно и унизительно.

Всего лишь одежда.

Я смотрела на кучку своей одежды и запоминала мягкую шерсть моего джемпера. Это был мой любимый зеленый джемпер, расшитый вишней, бабушкин подарок на день рождения. Запоминала аккуратные стрелки брюк и свернутые клубком носки. Запоминала лиф — мой первый в жизни лиф! — его вместе с трусиками я спрятала поглубже.

Затем Они забрали наши волосы. Все волосы. Сбрили тупыми бритвами. И выдали мягкие треугольные отрезки ткани вместо платков — прикрыть голову. Приказали выбрать обувь из огромной, высотой с дом, кучи. Я нашла пару одинаковых башмаков. Розе, очевидно, повезло меньше, с ее шелковой туфлей и грубым ботинком.

Они сказали, что вернут одежду после душа. Они лгали. Нам выдали полосатые робы из мешковины. Полосатые, мы метались, как стадо испуганных зебр. Мы больше не были людьми, мы были номерами. Теперь Они могли делать с нами все что угодно.

— Плевать, что ты думаешь! — воскликнула Марта на следующее утро, когда я появилась в мастерской с красными от недосыпа глазами, но горящая желанием немедленно приняться за шитье…

…и вместо этого получила приказ натереть пол в примерочной.

— Я думала, что меня взяли сюда портнихой, а не уборщицей, — ответила я.

Удар был таким стремительным, что мне не удалось увернуться. Жесткая ладонь хлестнула по лицу с той стороны, где еще не было синяков. Это было так неожиданно, что я автоматически вскинула вверх руку, чтобы дать отпор, но вовремя остановилась.

Глаза Марты сверкнули, как будто она поняла мое намерение. Она хотела показать мне, кто здесь главный. Хорошо. Она.

Я умылась, надела коричневый комбинезон и собрала все необходимое для натирки полов. Я заметила, что Розы не было за гладильной доской. Интересно, что с ней случилось? Скорее всего, она слишком слаба для жизни здесь. Такие, как она, очень милы, но бесхребетны. Конечно, ко мне это не относится. Я здесь не для того, чтобы заводить новые знакомства.

Я открыла дверь примерочной и застыла на пороге, разинув рот от удивления. В Биркенау все было так серо и голо, что я успела забыть, как может выглядеть хорошо обставленная комната.

Прелестные абажуры ламп, а не просто голые лампочки в проволочных клетках. В одном углу комнаты стояло кресло. Настоящее кресло с тесьмой и пухленькой зеленой-зеленой подушкой! Будь я кошкой, свернулась бы на нем и спала до тех пор, пока кто-нибудь не поставит рядом блюдце сливок.

Красивые хлопковые шторы закрывали вид из окна. Бетонные стены покрывали бумажные обои с узором из ярких пионов. В центре комнаты располагался невысокий помост для примерки, а вокруг него — настоящие плетеные коврики и выстроившиеся в ряд портновские манекены.

Но сильнее всего меня поразило зеркало.

Это было фантастическое наклонное зеркало в полный рост. Его белую раму украшали позолоченные узоры. Такое зеркало могло бы стоять в примерочной лучшего дома моды. Я сразу же представила себя прогуливающейся по мягким коврам, оценивающей, как мое платье смотрится на очередной покупательнице — безумно богатой. Конечно, у меня есть список таких покупателей, записывающихся в очередь ожидания. Вокруг снуют работницы, спешат выполнить любое мое распоряжение. И чашечки чая на серебряных подносах, розовые пирожные, крошечные, воздушные, покрытые сахарной пудрой…

— Привет, Элла…

Этот голос обрывает мои мечты. Повернувшись, я вижу в зеркале собственное отражение. Что за чучело! Уродливая одежда, дурацкая обувь, опухшее лицо. А из модных аксессуаров только фланелевые варежки, желтая половая тряпка и жестянка с воском для полировки. Рядом со мной в отражении стояла Белка, Роза держала в руках ведро с горячей водой. Ее рукава были подвернуты, а изящные руки покраснели.

— Я мою окна! — сказала она восхищенно, как будто получала от этого истинное удовольствие. — Только не достаю до верха.

Роза действительно была крошечной, а я настолько высокой, что как раз могла сойти за шестнадцатилетнюю. Высокой, но не фигуристой. Даже до того, как нас перевели на мышиный паек, мне был велик даже самый маленький лиф, а школьные юбки так и норовили соскользнуть с прямых и узких бедер. Хотя я ела, ела и ела. Бабушка успокаивала меня: «Подожди, пока тебе стукнет сорок, тогда посмотрим, будешь ли жаловаться на худобу. Я в этом возрасте раздобрела».

Сорокалетних и старше в Биркенау было мало, а те, что мне встретились, выглядели на восемьдесят.

Молодые были крепче, жили дольше. Молодые, но не слишком юные. Не младше шестнадцати — о чем мне напомнила вчера Роза. Иначе…

И тут я забыла и о Розе, и об остальном. Потому что увидела кучу модных журналов на столике. «Мир моды» и «Модный календарь». Те самые, что продаются в лавке у дома. Продавщица — похожая на маленького нервного хомячка женщина с большими золотыми серьгами — всегда оставляет по одному номеру каждого журнала для нас с бабушкой.

Дома мы часами разглядываем страницу за страницей, забывая о войне.

«По-моему, швы здесь расположены слишком близко друг к другу», — говорит бабушка, протягивая фотографию. Или: «Эти карманы перенести бы на то платье, и красота!»

А иногда мы с ней дружно хором вскрикиваем: «Какой чудовищный цвет!» или «До чего роскошный костюмчик!»

Потом бабушка обычно варит кофе — не такой крепкий, как она делает дедушке, — и наливает в маленькие чашечки, добавляя в свою немного зеленой жидкости из матовой бутылочки и поясняет — для бодрости.

Капли воды упали на обложки журналов. Это Роза пыталась дотянуться до верхних окон, балансируя с ведром воды на ручке кресла.

— Прости! — пролепетала она.

«Прости» на хлеб не намажешь», — говорит бабушка.

— Я могла бы…

— Правда? Спасибо! — Роза спрыгнула и передала мне ведро.

Я собиралась сказать, что могла бы подержать кресло, чтобы оно не шаталось, но Роза подумала, что я предлагаю вымыть окно за нее. Меньше всего мне хотелось видеть то, что находится по ту сторону этого убежища. Мне и так было известно, что там я не увижу ни клочка зелени. Только одни сторожевые вышки, как аисты вдоль заборов из колючей проволоки. И печи. Дым из труб.

Когда закончила, Роза с улыбкой поблагодарила меня. Я пожала плечами и пошла поднимать коврики, продолжая думать о чудесных фотографиях из «Модного календаря». Я уже успела придумать столько новых идей для платьев благодаря им! Позволит ли мне Марта вновь взяться за шитье, если я до блеска натру полы в примерочной? Это было мое самое любимое занятие на свете. И кроме того, за качественный труд можно было получить награду. Я поступила так глупо вчера, не взяв тот кусок хлеба. Уборка может помочь мне вернуться к шитью и получить еду. Отлично.

Я опустилась на колени и начала натирать пол. Вскоре я приспособилась — на руках рукавицы, делаешь круговое движение правой рукой, затем левой рукой и так далее.

— Ты делаешь неправильно, — сказала Роза, отставляя свое ведро в сторону.

Ее хорошо — слишком хорошо — поставленный голос вызвал замешательство. Она специально обращает внимание всех на свое великосветское произношение, чтобы на ее фоне мы все чувствовали себя деревенщинами, так?

— Откуда ты знаешь, как убираться? — хмуро посмотрела я на Розу. — Мне казалось, ты графиня, разве у таких нет армии слуг для натирки полов в особняках?

— Не армия, конечно, но достаточно много.

— Все-таки богачка?

— Была.

— Повезло.

Она развела руками, словно говоря: «Посмотри, как повезло».

— И все же о том, как нужно натирать полы, я знаю лучше, чем ты. Смотри.

Она скинула свою дурацкую разномастную обувь и надела варежки… себе на ноги. Покачивая бедрами, словно исполняла танцевальное движение шимми[2], прошлась влево, прошлась вправо. Она щелкнула пальцами и начала напевать. Я узнала мелодию! Бабушка часто мурлыкает ее за шитьем, мягко постукивая в такт тапочками.

— Роза! А если кто услышит?

Она хихикнула, и я не смогла сдержать ответного смешка. А затем Роза вдруг сорвалась с места и понеслась по полу, словно фигуристка по льду, — по кругу возле подиума и зеркала к тому месту, где я все еще стояла на коленях с рукавицами в руках.

— Могу я пригласить вас на танец? — спросила она и изящно, по-королевски, поклонилась.

— Ты с ума сошла? — прошептала я.

Она пожала своими маленькими беличьими плечиками.

— Скорее я самый здравомыслящий человек в этом месте, дорогая. Как насчет вальса?

Вальс? Здесь?

Роза выглядела такой смелой и озорной в этот момент, что я не смогла устоять. Я сделала вид, что обдумываю ее предложение, встала на ноги и грациозно протянула руку. Во всяком случае, хотелось думать, что грациозно. По примеру Розы я натянула варежки на ноги, и мы понеслись в танце, напевая и смеясь. Как принцессы из волшебной сказки! Как очаровательные богини в шикарном ночном клубе! Как королевы на конкурсе красоты!

А еще как две обычные девчонки, простые девчонки. Нас поймали.

Раздались шаги на гравийной дорожке перед входной дверью, и на пороге появилась женщина с таким плоским лицом, что на нем, как на холсте, можно было писать. Мы с Розой замерли, словно заколдованные. Просить прощения было поздно. Бежать тоже. Это была покупательница.

Она была высокой, с густыми, соломенного цвета волосами и пухлыми губами. У нее был тяжелый шаг. Ее сапоги оставили отпечаток подошв на только что натертом полу. От этого шага задрожали стеклянные капли абажуров. Острым, как игла, которой бабочек прибивают к картону, взглядом она приковала нас к стене. Бросила на столик перчатки, на кресло положила шляпку, хлыст прислонила к стене.

В этой концентрационной тюрьме мы были невинными жертвами, с которыми обращались как с преступниками.

И одна из надзирательниц сейчас стояла перед нами.

* * *

Я всегда мечтала о собственном модном ателье. В том возрасте, когда другие дети играли во дворе или делали домашнее задание, я все свободное время проводила сидя на полу, поджав под себя ноги, в бабушкиной ткацкой комнате и шила маленькие копии платьев, которые она изготавливала. В воображаемую примерочную приходили мои куклы и начинали обсуждать модные фасоны (я сама говорила за них разными голосами), а потом позировали в сшитых мной платьях.

Но теперь, оказавшись в настоящей примерочной, наедине с настоящей заказчицей, я вдруг превратилась в испуганного кролика, как та вчерашняя женщина Кролик. Но кролики — легкая добыча для собак, лис и волков, особенно если у кролика на ногах варежки для натирки пола. Я быстро скинула их с ног и надела свои дурацкие деревянные башмаки.

— Привет, я Карла! — сказала женщина. Ее голос был глухим и низким. Так могла бы разговаривать картошка, если бы умела. Карла была совершенно не похожа на мрачную фигуру у дальней стены мастерской. Карла оказалась очень энергичной и дерзкой девушкой, похожей на тех молоденьких выпускниц, стайки которых я в свое время встречала на улицах своего родного города. Обычно это были вчерашние школьницы, подыскивающие свою первую работу.

— Знаю, еще рано, но я так тороплюсь поскорее примерить мое новое платье. Вы его видели? Из зеленого шелка. Такое роскошное! Такое шикарное! — На слове «шикарное» она почти попискивала от восторга: — Очаровательно! Все с ума от зависти сойдут, когда меня в нем увидят.

Она сняла китель и протянула мне. Я молча взяла его. Куда мне его положить?

Распахнулась внутренняя дверь, и в примерочную стремительно вбежала Марта. Затормозила и взволнованно затараторила:

— Прошу прощения, мэм. Виновата, мы не ждали вас так рано. — Она щелкнула пальцами и приказала Розе: — Ты! Принеси платье. — А мне прошипела: — Расправь коврики!

Карла начала раздеваться, не переставая говорить:

— Сегодня прелестный весенний день. Светает так рано, верно? Лично я терпеть не могу подниматься затемно, а вы? Возьми… — Она протянула мне свою юбку.

Оставшись в белье и чулках, Карла поднялась на подиум в центре комнаты. Полюбовалась своим отражением в роскошном зеркале. Любоваться, по правде сказать, было чем. В отличие от меня фигура у нее была что надо. Мои узкие бедра при желании можно было засунуть в щель тостера, как кусок хлеба.

Роза вернулась с платьем. С моим платьем. Я чуть не ахнула, когда Карла подняла руки над головой, и струящийся шелк зеленой волной хлынул по ее телу. Оно идеально облегало фигуру, а юбка красиво колыхнулась, когда Карла повернулась перед зеркалом. Бабушка была бы мной довольна.

Карла широко улыбалась, глядя на свое отражение, и даже хлопала в ладоши, словно маленькая девочка, которую привели в кондитерскую.

— Ты так проницательна, — приговаривала она. — Такой удачный фасон. Как тебе это удалось?

— Я…

Но я замолчала, потому что Марта заткнула меня суровым взглядом.

— Годы практики, — пробормотала Марта. — Кроме того, у вас такая прелестная фигурка, мэм, что шить было одно удовольствие. Я сразу поняла, что этот фасон вам пойдет, а ткань подобрала под цвет весенней листвы. С шелком работать очень сложно, но результат того стоит. Уверена, вы согласитесь.

Марта проверила край юбки, выровнила его спереди и сзади. Что-то упало на пол, и Марта молча щелчком указала мне: булавка! Я присела на корточки и принялась водить по полу тыльной стороной ладони, как учила бабушка. Наконец нашарила булавку и подняла ее. Вспомнила, как говорит бабушка: «Увидишь булавку — не ленись поднять, вместе с ней удачу поднимешь». Я слушала, как Марта выслушивает комплименты за мою работу, и мне очень хотелось всадить эту булавку ей в руку. Но вместо этого я просто протянула ее Марте.

— Это платье изумительно подходит для субботнего концерта, — продолжала восхищаться Карла. — Правда, я ничего не понимаю в скрипке, но все равно хочу выглядеть привлекательно. И благодаря тебе — буду.

— Нижний край я подрублю в течение часа, — сказала Марта, выпрямляясь и с удовольствием рассматривая «свою» работу.

— Да… — Карла перестала крутиться и внимательно посмотрела на себя в зеркало.

— Что-то не так? — нахмурилась Марта.

Мне очень хотелось сделать шаг вперед и сказать: «Да, не так. Это не Марта, а я сшила платье, которое вы так нахваливаете!» И, если хватило бы решимости, добавила бы, что с самим платьем все так.

Карла снова хлопнула в ладоши:

— Поняла! Плечики. Плечики добавят пикантности. И пояс. Хорошенький поясок в горошек. Я видела такой в одном из ваших модных журналов, можно взять его за основу. И, может быть, бант на вырезе? Или это будет уже слишком?

Бабушка часто приходит после работы в примерочной и жалуется, что у некоторых ее заказчиц чувство вкуса как у половой швабры. Но что поделаешь? Пока платят, приходится делать то, что им хочется. И добавляет, пожимая плечами: «Но это не значит, что тебе должна нравиться такая безвкусица».

Кажется, заказчицы в Биркенау мало отличались от бабушкиных. Марта покорно кивала, выслушивая эти ужасные предложения.

И тут Карла заметила выражение моего лица. Замолчала, прищурилась, переводя взгляд с меня на Марту. Она смотрела хитро, хотя до этого вела себя как деревенская дурочка, на которую внезапно свалились богатство и слава. Карла поняла, что Марта лгала ей, что не она сшила платье.

— Стой! — воскликнула Карла. — Забудь. Все забудь. Сделай мне к этому платью жакет… — Она посмотрела на меня, гадая, понравился ли мне такой выбор. И то, что она увидела, придало ей уверенности. — Точно, жакет-болеро с рукавами в три четверти. Из той же ткани. На подкладке. Может быть, даже с вышивкой. С твоим талантом это для тебя раз плюнуть. Все, решено. А теперь помоги мне скорее снять платье. Пора на работу. Труба зовет!

Она вновь надела униформу, подхватила свой хлыст и, похлопывая им по голенищу сапога, удалилась, напевая себе под нос какую-то танцевальную мелодию.

— Молчи, ни слова! — Марта ткнула меня в грудь своим костлявым пальцем, как только за Карлой закрылась дверь, и мы остались одни.

— Но…

— Ну, ладно. Ты так кипятишься потому, что эта кабаниха думает, что я сшила для нее платье, а не ты?

— Ну, да…

— Потрясающе. Но ты ведь сделаешь все, что тебе прикажут, чтобы выжить здесь, так?

Я медленно кивнула. Быстро учусь. Если выживу, смогу когда-нибудь вернуться домой.

— Когда я смогу отправить моей бабушке письмо и сообщить, что со мной все в порядке? Этой весной она болела, а дедушке трудно за ней ухаживать. Я возвращалась домой из школы, когда меня схватили и увезли. Она, должно быть, очень волнуется за меня.

— Серьезно? Ты действительно такая наивная, да, — вздохнула Марта. — Сколько времени ты здесь?

— Три недели.

— Тогда неудивительно, что ты такая бестолковая. Шок еще не прошел. Я дам тебе кое-что. — Она вытащила из кармана картонную коробочку, встряхнула, и из нее выскочили две тонкие сигареты. — Вот, возьми. И сделай мне жакет-болеро для Карлы.

— Спасибо, не курю.

— Говорю же, бестолковая! В Биркенау сигареты — это деньги. Купи на них себе еды или друзей, все равно.

— А отправить отсюда письмо на них можно?

— Не надейся. Здесь фабрика смерти. Ты думаешь, Они хотят, чтобы остальной мир узнал о том, что это за место? Прими мой совет, школьница, забудь о своей семье. Забудь обо всем, что по ту сторону колючей проволоки. Сейчас во всем мире есть лишь один человек, о котором тебе стоит беспокоиться, и это я. Так что, прежде чем что-то сделать, спроси себя: «А как на моем месте поступила бы Марта?» И сразу поймешь, права ты или нет.

Я смотрела на свернутые из папиросной бумаги трубочки с торчащими на концах коричневыми ниточками табака. Дедушка любил делать самокрутки. У него такие же ловкие пальцы, как у меня, только пожелтевшие от табака. Когда дедушка начинал сильно кашлять, особенно по ночам, я тайком брала его кисет и спускала весь табак в туалет. Утром, обнаружив это, он смеялся, ерошил мои волосы и посылал меня в лавочку купить новую пачку табака. Я ненавидела сигареты, одежда впитывает едкий табачный дым.

— Мы договорились? — Марта оценивающе взглянула на меня.

Я взяла сигареты.

И они не были единственным, что я прихватила в то утро из примерочной.

— Элла… Эй, Элла! — прошептал кто-то прямо мне в ухо.

Я была мыслями далеко отсюда, прикидывала, как скроить лацканы на жакете, чтобы он лучше сидел на Карле. Бабушка бы сказала, что это проще, чем испечь шарлотку. Шарлотка… или вишневый пирог, или слоеный с персиком. Рот начал наполняться слюной.

Бабушки здесь не было. К счастью.

Меня звала Роза.

— Что такое? — шепнула я в ответ.

— Остановись. Сейчас будет ужин.

Про ужин она сказала так, словно нас ждал большой, накрытый белоснежной скатертью стол, с подсвечниками и салфетками в серебряных кольцах, с огромными тарелками дымящейся еды. Может, в ее доме так и было.

— Минутку, — проворчала я. — Мне нужно решить.

Роза досадливо поморщилась, но не ушла, а протянула руку к жакету и принялась выворачивать его воротничок то в одну сторону, то в другую.

— Послушай, можно же сделать просто маленькие надрезы вот здесь и здесь, чтобы ткань не натягивалась. Тогда и лацканы хорошо будут смотреться.

Я моргнула. Ну, конечно! Я такая идиотка, что не додумалась сама.

— Ножницы! — крикнула я.

Я сделала надрезы. Лацканы сразу же прекратили сопротивляться и легли на место.

За соседними столами девушки и женщины заканчивали работу, возвращали выданные им булавки. Двигались медленно, потирая затекшие плечи, шею, разминали руки и поясницу. Это был долгий день. Изматывающий. Но, несмотря на это, никто не спешил покидать мирный, безопасный мирок мастерской. Снаружи лаяли собаки.

— Свали, принцесса! — сказала неожиданно появившаяся Марта. Роза так и сделала.

— Неплохо, — заметила Марта, потыкав в мой жакет своими длинными пальцами. — Карла просила украсить его. Ты умеешь вышивать?

Умею ли я вышивать? Хороший вопрос. И Марта, нетерпеливо постукивая ногой по полу, ждала ответа.

«Как поступила бы Марта? — мысленно спросила я себя. — Солгала бы».

— Я очень хорошо вышиваю, — ответила я.

— Замечательно. Вышей бабочек или цветочки, что-нибудь миленькое и простенькое.

И Марта ушла. Я тяжело вздохнула. Ненавижу вышивать. Дурацкие петельки, стежки, узелочки.

За ужином я искала взглядом Розу, но она затерялась среди тысяч женщин в полосатых робах, хлебавших из оловянных мисок водичку под названием «суп». Еще не поздно ее найти до отбоя. Свет здесь гасят в девять часов вечера. (Подъем в четыре тридцать утра.) После ужина я отправилась в свой барак, забралась на нары. Барак — это длинное, низкое, жалкое на вид строение, в которое втискивают около пяти сотен заключенных. Здесь мы спим на влажной древесине полок, которые тремя ярусами занимают место от пола до потолка. Полки делятся на койки с соломенными матрасами, на которых спят по двое. Никакой другой мебели, кроме ночных ведер, нет. Этим вечером моя соседка по матрасу не появилась. Я не стала спрашивать почему. Есть такие вопросы, на которые не хочешь знать ответа.

Я услышала шум внизу и свесилась с полки. Старшая по бараку со своими помощниками загнали Розу в угол. Я даже не знала, что она тоже в нашем бараке, и ей не повезло привлечь к себе внимание старшей. И хотя капо — это те же заключенные, часто они ведут себя не лучше надзирателей.

Они — элита в мастерской. И используют свое положение, чтобы получать больше еды, занимать лучшие койки и выполнять самую легкую работу. Старшую по блоку звали Герда, и была она такой кряжистой, что быстро получила кличку «Балка», прочный металлический профиль, который используют в строительстве мостов или возведении потолочных опор. Ее мускулистые руки действительно были сделаны как будто из сварного металла, и она обнимала ими своих многочисленных подруг. Я старалась держаться от нее подальше. Ее номер был коротким, она этим гордилась. Это значило, что Балка в лагере не несколько недель, как я, а несколько лет. Мало кто жил здесь так долго.

Роза не была стальной, она была мягкотелой. Балка и ее банда прижали ее к печке в самом центре барака. Они еще не были с ней грубы. Пока нет. Это была проверка, прощупывание.

— Тебе негде спать, малышка? Ну, не плачь. Ты же не хочешь испортить свое прелестное личико, да?

Роза не плакала. Просто стояла и беспомощно оглядывалась по сторонам, терпела тычки. Разве она до сих пор ничему не научилась здесь? Не поняла, что нельзя позволять людям толкать тебя? Уверена, Марту бы никто не тронул в ее бараке. Скорее всего, там она тоже главная.

Как сейчас поступила бы Марта?

Примкнула бы к Балке и ее шайке.

Балка выдохнула Розе прямо в лицо облачко сигаретного дыма. Я уже догадывалась о том, что последует дальше — сигарета Балки прожжет обнаженную кожу на руке Розы. Лучше не вмешиваться. Не стоит попадать в ее черный список. Ведь она следит за ежедневной нарезкой и раздачей хлеба. И такими обязанностями, как, кому тащить котел с супом с кухни или выносить туалетное ведро.

Но, с другой стороны, лучше делить матрас с Розой, чем с совершенно незнакомым человеком…

— Эй, Роза! Поднимайся сюда! — Я похлопала по своему тощему матрасу.

Роза засияла ярче, чем единственная лампочка, висевшая у нас в проходе между нарами, и махнула рукой Балке и ее компании, чтобы те расступились. Они были так удивлены, что позволили Розе пройти.

— Благодарю вас, — сказала Роза с таким величественным видом, будто эти бандитки были гостями, случайно попавшими в число приглашенных на чай. Хотя ручки Розы были тоненькие и слабенькие, как полоски лапши, она сумела забраться ко мне на третий ярус. Балка несколько раз сделала вид, будто хватает Розу за юбку, но не всерьез, просто чтобы спасти репутацию. Я же на секундочку погрузилась в мечты о лапше с базиликом и густым томатным соусом. Такую лапшу нужно есть смачно, чувствуя, как пятна от соуса остаются на лице…

— Уф! Ты здесь не стала страдать боязнью высоты? — спросила Роза, переваливаясь на мой матрас.

— Голову береги…

Поздно. Роза успела удариться макушкой о потолок, который был здесь таким низким, что сесть, выпрямив спину, было невозможно.

Я подвинулась, чтобы освободить место.

— Зато здесь воздуха больше.

Больше из-за ветра, дующего сквозь дырявую крышу.

— И никто через тебя ночью не полезет, если приспичило в туалет. Хотя, с другой стороны, если приспичит тебе, придется спускаться и подниматься в кромешной темноте.

— Спасибо, что позвала к себе, — сказала Роза, потирая голову. — Мое прежнее место кто-то занял. Там было не так классно, как здесь.

— Классно?

— Ну, мы же теперь вместе, не так ли? — Она улыбнулась.

Теперь у меня появилась компания, и проблема вместе с ней. Я обменяла одну из сигарет, что дала мне Марта, на кусок хлеба с маргарином. И как мне теперь есть его на глазах у Розы? Я собиралась приберечь этот кусочек на утро, надеясь, что никто не украдет его, пока я сплю, и крысы до него не доберутся. Крысы на верхних балках, которые питались лучше заключенных на нарах под ними.

Но голод оказался сильнее вежливости. Я вытащила хлеб и начала осторожно откусывать корочку. Я старалась жевать как можно тише. Но бесполезно. Роза сглотнула и деликатно отвернулась.

— Вот, возьми немного, — сказала я ей.

— Ты это мне? О, спасибо, я сыта, — солгала она. — Ни крошки больше проглотить не смогу.

— Не глупи.

— Ну, если ты настаиваешь…

Дальше мы старались жевать тихо вместе. Я подбирала каждую крошку, упавшую на платье, Роза их стряхивала.

Затем я скрючилась, чтобы стащить свои дурацкие башмаки. Помимо того, что они натирали до жутких волдырей, они служили подушкой.

Роза вдруг подняла голову, как белочка, которая проверяет орех, пытаясь определить, целый он или гнилой.

— Слышишь хруст? — спросила она.

— Крысы.

— Нет, — покачала головой Роза. — Не крысы и не клопы.

Я повернулась, пытаясь устроиться поудобнее.

— Это ты! — сказала Роза. — Это ты хрустишь.

— Да нет же!

— А я говорю, хрустишь.

— У тебя разыгралось воображение.

— Ну, если так…

— А кто сказал, что хрустеть — преступление? — рассердилась я. — Могу хрустеть, сколько захочу.

— Совершенно верно. Но если я слышу, как хрустит модный журнал из примерочной, значит, и кто-то еще тоже это слышит.

Я покраснела от смущения и вытащила из рукава «Модный календарь», который пролежал там целый день.

— А тебе известно, что Они с тобой сделают, если поймают тебя на этой краже?

Я не знала точно, каким должно быть наказание за мой проступок, но понимала, что оно будет малоприятным.

— Да ладно, всего лишь журнал, — притворно заулыбалась я.

— Все равно воровство.

— Здесь это не воровство, а заимствование.

— Воровство.

— Ну и что?

— Как это что? Тебя никогда не учили, что воровать нехорошо?

Я едва не расхохоталась в ответ. Конечно, я знала, что воровать нехорошо, и, между прочим, я никогда ничего не оставляю себе, когда меня посылают в лавку. Никогда не крала ничего, кроме пары катушек ниток из бабушкиной коробки. Хотя был случай, когда она поймала меня со своим кошельком в руках и прочитала мне длинную лекцию об уважении чужой собственности. Я напрасно пыталась объяснить, что взяла поиграть ее кошелек, и это была чистая правда. Кошелек был из крокодиловой кожи со звонко щелкавшими застежками снаружи, красной подкладкой внутри и слегка заржавевшей «молнией» на кармашке для мелочи. Крокодил, опасный зверь, стремительный, способный проглотить все что угодно.

— Они украли все, что у меня было, — сказала я. — Это тоже нехорошо. Ты собираешься доложить обо мне?

— Конечно, нет! — брезгливо откликнулась Роза, а после небольшой паузы спросила со своим неподражаемым аристократическим акцентом: — Разве ты не хочешь взглянуть на него, прежде чем вернуть обратно?

— Если я верну его обратно, — уточнила я, передавая журнал Розе.

Она нежно погладила глянцевую обложку.

— Моя мама была в отчаянии от того, что я читаю эту ерунду, так она его назвала. Говорила, что мне стоит читать хорошие книги или писать их.

— Твоя мама называла «Модный календарь» ерундой? Здесь же пишут обо всех новых фасонах, печатают обзоры и письма читателей, прикладывают выкройки и фотографии…

— Да знаю! — рассмеялась Роза. — Классный журнал. И там есть другие цвета, кроме коричневого.

— Гасим свет! — завопила снизу Балка.

Из коричневого в черное, во тьму. Что теперь делать с журналом? Я начала бояться, что меня обвинят в воровстве… Что они сделают дальше? Ничего хорошего. До сих пор я знала только одну главную, и Марта казалась еще человечной.

Быстро-быстро думай о чем-нибудь другом, о шитье.

— Эй, Роза, — тихонько сказала я. — Спасибо тебе за сегодняшний совет насчет лацканов.

— Пожалуйста.

— Где ты научилась шить?

— Я? К нам во дворец приходила одна леди, чтобы давать уроки, вот у нее и научилась. Когда я была маленькой, то мечтала стать хозяйкой салона модной одежды. Или книжного магазина. Или владелицей зоопарка. Желания быстро менялись.

Я повернулась на матрасе. Нет, не может Роза быть хозяйкой салона модной одежды, это моя мечта! И как глупо с ее стороны притворяться, будто жила в настоящем дворце!

— Элла, — спустя несколько минут прошептала Роза.

— Что?

— Спокойной ночи.

— И тебе.

Спокойной ночи. Эти слова не для Биркенау.

Пауза.

— Элла, рассказать тебе сказку на ночь?

— Нет.

Еще пауза.

— Элла…

— Ну, что еще? — Я повернулась на комковатом соломенном матрасе.

— Я рада, что встретила тебя здесь, — раздался голос Розы в темноте. — Хлеб — это хорошо, но друзья лучше.

Спать я не могла. Это не были угрызения совести из-за кражи… то есть заимствования. И это не был голод. Я не могла уснуть, потому что Роза храпела. Не раскатисто, как мой дед в соседней комнате. Это было тихое сопение, которое было бы даже милым, если бы она не лежала рядом.

Как на моем месте поступила бы Марта?

Ткнула бы ее под ребра.

— Мм, щекотно, — пробормотала Роза, не просыпаясь.

Я лежала без сна, запрещая себе думать о чем-либо, кроме будущей вышивки на жакете.

Свисток, как всегда, раздался в половину пятого. Мы соскочили с коек и помчались на перекличку. Этот свисток раздавался дважды в день, утром и вечером, всех полосатых пересчитывали, чтобы убедиться, что никто не сбежал ночью. Хотя побег на волю был фантастикой. У охранников были списки. Имен в этих списках не было, имена есть только у людей, у нас же были номера. Они были на нашивке над левым карманом робы у каждого полосатого.

Кроме номеров на робе имелся винкель — пришитый рядом с номером треугольный кусочек ткани. Винкели различались по цвету, и каждый цвет говорил, почему Они решили, что ты недостоин больше жить в нормальном мире.

У большинства капо винкели были зелеными. Это означало, что до попадания в Биркенау они были уголовниками. Значок Розы был красным, и он говорил, что она — политический враг. Это казалось безумием. Какую политическую угрозу могла представлять эта глупенькая фантазерка? Еще Они терпеть не могли любителей читать книги. Так же как и людей моей веры. За то, что ты поклоняешься «неправильному» богу, тебе полагалось носить шестиугольную желтую звезду. Она напоминала те звездочки, что мы получали в школе за хорошую работу, но эта звезда означала, что ты занимаешь самую нижнюю ступеньку лагерной лестницы. Желтые звезды были у большинства полосатых, и с такими обращались хуже всего. Мы были людьми только наполовину. Меньше чем людьми. Расходным материалом.

Я ненавидела свою звезду. Я ненавидела винкели и списки. Ненавидела, что одни люди запирают других людей и вешают на них ярлык: ты другой. И как только ярлык наклеен, другие могут обращаться с тобой как с вещью. Это так глупо. Я не винкель или номер. Я Элла!

Поначалу такая практика не казалась трагедией. Все начиналось с мелочей. Нас просто последними включали в состав школьных спортивных команд (потому что ваш народ не пригоден для работы в команде). Занижали оценки на экзаменах (ты и такие, как ты, списываете друг у друга, поэтому у вашего брата такие высокие оценки). Потом учителя перестали замечать меня в классе, когда я тянула руку, чтобы ответить (Кто-нибудь знает ответ? Кто-нибудь? Кто-нибудь?).

И вскоре мелочи превратились в вещи посерьезнее.

Однажды на уроке учитель заставил одного мальчика выйти к доске и перед всем классом измерил ему голову.

— Посмотрите на цвет его кожи! — Учитель усмехнулся. — И измерения черепа тоже подтверждают: он принадлежит к неправильной расе. Низшей!

Я ерзала за партой, но боялась возразить, потому что после него к доске могли вызвать меня.

Однажды утром на школьном собрании директор объявил, что правила приема учеников изменились. «Ученики, которых я сейчас назову, должны встать и немедленно покинуть школу…»

У него был список. В списке было мое имя. Еще никогда в жизни я не была так сильно смущена, как в ту минуту, когда покидала школу, чувствуя на себе сотни взглядов. Когда я пришла домой и обо всем рассказала, дедушка пригрозил оторвать нашему директору голову и спустить ее в унитаз. Бабушка его от этого отговорила. Все закончилось тем, что меня перевели в другую школу для детей из списков.

Дальше было хуже. Мирные митинги разгоняли. Сжигали религиозные книги. Грузовики с решетками на окнах по одному забирали наших соседей по ночам.

«Не обращай внимания на эту ерунду, — говорила мне бабушка. — Они нас просто запугивают, но мы им не поддадимся, правда? Нет ничего плохого в том, кто мы есть».

Но если в нас нет ничего плохого, то почему мы оказались в лагере?

Попадание твоего номера в список было равнозначно приговору: жить тебе или умереть. Это зависело от того, в какой список тебя занесли. Здесь, в Биркенау, важнее всего было попасть в список тех, кого отправляют на работу. Если ты не работаешь, ты умираешь. Все очень просто.

Даже если любишь свою работу, вставать на нее одинаково тяжело, по какую бы сторону колючей проволоки ты ни находился. Особенно трудно подниматься на перекличку в предрассветных сумерках. В этот час плац кажется самым унылым местом на всей земле. Полосатые выстраивались в ряды по пять человек в каждом, чтобы капо начали проверку. Если кто-то опаздывал, проверку начинали заново. Если кто-то отсутствовал — тоже. Так же если кто-то падал от голода, усталости или холода (или всего сразу). Позевывающие надзирательницы собирались вместе, кутаясь в свои черные плащи. В то первое утро, когда на проверку мы пришли вместе с Розой, мне показалось, что среди надзирательниц я заметила Карлу, но уверена в этом не была. Женщина, которую я приняла за Карлу, стояла вдалеке и курила, с ней рядом стоял большой черный пес.

Роза стояла рядом со мной. И, когда поблизости не было никого из капо, она шепнула:

— Я умею вышивать. Хочешь, вышью веточки плюща на лацканах зеленого жакета, который ты делаешь.

— Правда? — переспросила я, осторожно оглядываясь по сторонам. — А ты сможешь?

Роза показала мне язык. Это было так неожиданно, что я едва не рассмеялась, это могло бы стоить мне жизни. Смеяться во время проверки не разрешалось, как и разговаривать, но речь шла об одежде, поэтому я не могла сдержаться.

— Извини, я имела в виду спасибо, — прошептала я. — Плющ — это замечательно. Моя бабушка как-то вышивала белые атласные листья плюща на свадебном платье. Эти листья символизируют супружество, потому что они цепко и прочно прижимаются друг к другу.

— А еще плющ ядовит, — добавила Роза, и глаза у нее хитро блеснули.

Я собиралась положить… позаимствованный мной журнал на место. Но в тот день примерочная все время была занята, заказчицы финальный раз примеряли свои готовые вечерние платья для субботнего концерта. В какой-то момент дверь примерочной распахнулась, и я смогла заглянуть внутрь. Невзрачной и немолодой женщине Марта показывала платья, сшитые девушкой-жирафом, которую я встретила в свой самый первый день в мастерской. Жирафа звали Шона. Заказчицу я не знала, однако, судя по травянисто-зеленому креповому платью, надзирательницей она не была. Марта же прислуживала ей, как богине.

— Кто это? — спросила я некрасивую женщину Лягушку, которую на самом деле звали Франсин. Лягушка Франсин была мастерицей в пошиве громоздких простых вещей.

— Ты не знаешь, кто это? — удивилась Франсин. — Милая, это причина, по которой мы здесь. Это Мадам Г.

— Кто?

— Жена коменданта лагеря! И страстная любительница моды. Сначала у нее были всего две портнихи, работающие на чердаке ее дома, — он находится рядом с лагерем. Потом она открыла эту мастерскую, чтобы офицерские жены и надзирательницы тоже могли красиво одеваться. Они завидовали ее модным нарядам. А этот мальчик ее сын.

Я снова заглянула в дверь и увидела в примерочной маленького мальчика. Рот раскрылся от удивления. Здесь вы не увидите детей. Никогда. На мальчике были хорошо отглаженные шортики и рубашка, волосы разделены пробором и аккуратно причесаны. Обувь начищена до блеска.

Мальчик прищурился и посмотрел на нас. Франсин изобразила гримасу и жестом показала, как висельная петля затягивается вокруг шеи. Мальчик испуганно отпрянул и уткнулся в юбки своей матери.

— Однажды их всех повесят за то, что сделали они с нами, — прошептала Франсин. — Отца, мать, всю гнусную семейку.

— Он всего лишь ребенок, — возразила я.

— Как и ты, дорогая. Как и все те дети, которые вылетели отсюда дымом через трубу крематория. Пуф!

Когда я впервые услышала о том, что здесь людей «отправляют в трубу», то думала, что те просто прочищают ее от сажи, как трубочисты. И как бы мне хотелось верить в это, дыма было слишком много; слишком много пепла. И слишком много людей, которые исчезали, едва успев оказаться здесь.

Не думай об этом. Думай о платье.

Я еще раз взглянула на нарядную Мадам Г., самую важную заказчицу в нашей маленькой лагерной вселенной. Взглянула, стараясь запомнить ее лицо, цвет волос и глаз, ее фигуру. И тут же решила для себя, что когда-нибудь буду шить для нее. Портнихе нужен внушительный список престижных заказчиков. В противном случае придется одевать любого, кто войдет в твою мастерскую.

Дверь примерочной плотно закрыта. Слишком рискованно пытаться вернуть журнал на место сейчас. И я подумала, не оставить ли его мне у себя? Почему нет? Потому что Роза знает? Это было мне безразлично.

Я вспомнила, как Франсин просила оставить для нее обрезки бумаги. Дождавшись, когда стоящая в дальнем углу мастерской фигура отвернется, я аккуратно вырвала из журнала страничку с рекламными объявлениями. Люди продавали вещи, о существовании которых я уже начала забывать. Духи. Туалетное мыло. Туфли на высоком каблуке. Я вспомнила, как бабушка водила меня в магазин перед началом учебного года. На ногах у нее были туфли с небольшими, слегка потертыми с боков, каблуками. Я была в своих скучных школьных туфлях, но это не помешало мне разглядывать выставленные в витрине вечерние туфельки, покрытые пайетками и усыпанные стразами.

«Красотой сыт не будешь», — пробормотала, глядя на них, бабушка. Что бы это ни значило.

Ходили невероятные слухи о каком-то магазине в Биркенау. Они называли его универмагом. Говорили, что это просто земля изобилия. В бараке за колючей проволокой в это было сложно поверить. Но однажды жираф Шона пришла в мастерскую, с ног до головы увешанная пакетами.

— Там есть все, — сказала она, убедившись, что Марта ее не слышит. — Все на свете!

Пока Марта отчитывала какую-то портниху и не видела, я протянула под столом Франсин вырванную из журнала страницу.

— Тебе все еще нужна бумага?

Франсин взяла ее и возвела глаза к потолку, словно говоря с сарказмом «Большое спасибо!». Я надеялась, что ей будет не важно, что на странице напечатаны только рекламные объявления.

На самом деле неблагодарная Франсин даже не взглянула на страницу. Разорвала лист на четыре части, поднялась и, торжествующе размахивая бумагой, направилась в туалет. Когда она вернулась, бумаги у нее в руках уже не было.

Вот и вся щедрость.

Желтый

Одно воспоминание: Роза спрыгивает с наших нар, крича: «Жить, жить, жить!» Она вскидывает руки над головой и кружится, кружится, пока и у нас от этого зрелища не начинает кружиться голова.

— Я так люблю движение! Я люблю дышать! Я люблю хлеб! Я готова расцеловать весь мир и за любого выйти замуж!

Балка задумчиво жует вечерний паек.

— Она совсем с катушек слетела, это точно.

Весенняя грязь превратилась в сухую летнюю пыль.

Это было пекло.

Я всегда ненавидела последние дни летнего семестра в школе. Мы сидели, склонившись над партой, закатав рукава школьного платья, одежда липла к потным спинам, а солнце заглядывало в окно, словно смеясь. А затем наступала свобода — последний школьный звонок! И тогда — скорее на улицу, из куч книг в толпу, слушать веселый перезвон велосипедов и замирать от счастья, зная, что впереди недели и недели свободы!

Каждое утро, проснувшись, мы строились по пять человек в ряд на перекличку. В разгар лета жарко было даже на рассвете.

Мы плавились в наших тонких робах, бритые головы были покрыты только хлопковым треугольным платком. Среди нас медленно прохаживались надзирательницы. Как во́роны, высматривающие на земле насекомых. Они закончили перекличку, проверили, на месте ли винкель и все ли мы работоспособны. Как вороны, они искали среди нас, насекомых, лакомый кусочек — того, кого можно наказать. И набрасывались на него стаей. Я видела женщину, забитую до полусмерти за то, что она смочила свои курчавые волосы слюной, чтобы выглядеть более опрятно.

Однажды мимо нас прошла Карла со своей собакой по кличке Пиппа. Собака тяжело дышала и рвалась вперед. Карла резко дернула поводок, и Пиппа, моментально успокоившись, пошла рядом со своей хозяйкой.

Карла не обратила на меня никакого внимания. Для нее я была еще одной полосатой. И только накануне в примерочной она хвасталась своим загаром. Я сшила для нее лимонно-желтый сарафан, который Марта снова приписала себе. Карла знала, что Марта лжет, я уверена.

— Как думаешь, Марта сможет сшить мне купальник?

— Уверена, Марта сможет, — ответила я скромно.

К этому времени мне уже разрешалось находиться в примерочной наедине с заказчицами. Натирать полы и убираться меня больше не заставляли. Шила, пока у меня не сводило пальцы и не начинало двоиться в глазах. Так усердно работать мне не доводилось еще никогда. Раньше в моих планах было учиться портновскому искусству дома у бабушки, потом накопить денег и получить дополнительное образование в торговом колледже. После этого начать свое дело в мире модной одежды — с самых низов и подняться до владения собственным салоном.

Конечно, мое пребывание здесь не входило в планы, но это не значит, что я не могу продолжать учиться. Неожиданно полезной оказалась Марта, она поделилась со мной многими портновскими секретами:

— Я же сама у самых лучших мастеров училась.

И все же Карла хотела, чтобы я шила для нее новую одежду, а не Марта.

Однажды, раздевшись из-за жары до белья, Карла, развалившись в примерочной, листала последний номер «Мира моды», ворча себе под нос:

— Мне нужно поработать над своим загаром, а для этого нужны шорты. Я смотрела в универмаге, но там меня ничто не впечатлило. Вот взгляни… — Она жестом подозвала меня к себе так, будто я была нормальным человеком, а не полосатой. Я наклонилась над гладким плечом Карлы, пахнущим мылом, и мы вдвоем стали рассматривать фотографии сияющих от счастья девушек, позирующих в купальниках и парео на берегу моря. — Как ты думаешь, в шортах я была бы похожа вот на ту, которая справа?

— Да, только еще красивее, — ответила я.

— В шортах я стану звездой бассейна.

— В Биркенау есть бассейн? — выпалила я раньше, чем успела подумать.

— Не для твоего народа, — раздраженно ответила Карла. — Только для настоящих людей.

Она вытащила из кармана своего френча серебряный портсигар и эффектно со щелчком раскрыла его, как звезда казино. В портсигаре лежало пять сигарет. Я смотрела на них, все еще оглушенная ее небрежными словами: «Не для твоего народа».

Как она могла? КАК ПОСМЕЛА? Я стою рядом с ней, дышу тем же воздухом, потею от той же жары, и при этом она не считает меня настоящим человеком? Только потому, что она ходит в приличной одежде, а я в полосатом мешке с прорезями для рук? А если поменяться одеждой, что тогда?

Мое раздражение утихло. Даже обменявшись одеждой, мы с Карлой не сравняемся. Карла была человеком, я — больше нет.

Еще задолго до войны полные ненависти люди у власти составили списки тех, кого они хотели стереть с лица земли. Сначала это были люди, которые думали иначе. Потом люди с физическими или ментальными расстройствами. Люди другой религии. Люди другого народа.

Стоило попасть в список, и ты больше не человек. Ты станешь номером, если захочешь жить. И в зависимости от того, в каком он окажется списке, тебя ждет либо скорая смерть, либо отправка в Биркенау, что в принципе одно и то же.

Карла тряхнула портсигаром, очевидно, предлагая сигарету.

Как поступила бы Роза?

Отвергла бы безумную щедрость Карлы.

Как поступила бы Марта?

Постаралась остаться в живых.

Я взяла все пять сигарет.

* * *

Карла прошла мимо нас по плацу. Мой ряд облегченно выдохнул. Большинство надзирательниц во время нудной, бесконечной проверки предпочитали стоять в стороне, в тенечке, предоставляя считать заключенных своим помощницам — капо. Ведь до тех пор, пока числа в списках не сойдутся, проходило иногда несколько часов. А мы все это время жарились на солнце, как яичница на сковородке.

Каждый день рядом со мной стояла Роза. По ее взгляду было понятно, что мыслями она далеко. Мои мысли тоже были не здесь: я мечтала о ведерке лимонного мороженого. Целой ванне лимонного мороженого. Эти мечты помогали мне отвлечься от всего, что творится вокруг меня, и ничего не слышать, не видеть, не чувствовать запахов. Только так можно было продержаться здесь.

Однажды, когда мы бежали после проверки в свою мастерскую, я вдруг увидела, что голова Розы не покрыта. Ходить в разной, как у нее, обуви, было делом рискованным. Ходить с непокрытой головой — просто безумием.

Я остановила ее и схватила за руку:

— Твой платок! Ты его потеряла! Роза, когда же ты перестанешь терять все подряд?

Честно говоря, Роза была безнадежна. Она уже потеряла ложку. Нам всем выдали по миске и ложке, без них есть невозможно. И Розе пришлось пить суп прямо из миски, и ее это не волновало. «Экономия на мытье посуды», — шутила она, как будто здесь можно было вообще что-нибудь помыть.

— Наверное, в твоем дворце все ложки были серебряными? — поддела я ее.

— Конечно, — закивала Роза. — Армии слуг постоянно приходилось их полировать. Даже особые вилочки были для ананасов, предмет гордости домоправительницы. Люблю ананасы. Они снаружи такие колючие, но внутри… ярко-желтая мякоть и сок… Напиток богов.

Я облизнула свои потрескавшиеся губы. Никогда в жизни не пробовала ананасовый сок.

— Но где твой платок? Его кто-то украл?

— Нет! Там, на проверке, была одна женщина. Ты не видела? Она стояла перед нами.

— Никого я не… Погоди, та, что упала в обморок? — Я вспомнила возню, которая началась после того, как женщина впереди села на корточки и пережидала дурноту. — Пожилая женщина?

— Я отдала ей свой платок.

— Ты с ума сошла? С тобой солнечный удар случился, что ли? Потому что если нет, то скоро будет. Зачем ты отдала его?

— Он был ей нужен.

— Как и тебе! Марта убьет тебя, если ты не будешь одета, как положено. Что это вообще за женщина?

Роза изящно повела своим маленьким беличьим плечиком и ответила:

— Не знаю. Она просто кто-то. Никто. Она выглядела такой печальной и одинокой. И взгляд у нее был… потерянный, понимаешь? Она дрожала, когда я повязывала ей платок. Даже не могла произнести «спасибо».

— Так неблагодарно.

Роза покачала головой:

— Скорее всего, она забыла, что к ней могут хорошо относиться, что есть еще то, за что благодарят. И она не пожилая. Она могла бы быть моей матерью или твоей. Послушай, Элла, разве тебе не хотелось бы, чтобы кто-то где-то заботился о твоих близких?

Эти слова заставили меня замолчать.

Ту женщину мы больше не видели.

Мне очень нравилось прятаться от мира в мастерской. Внутри нее был свой маленький мир, сжавшийся до размеров тысячи строчек. Я склонилась над работой так, что почувствовала, как на спине выпирают позвонки — я так похудела, что чувствовала, как они трутся о грубую мешковину полосатой робы. Иголку воткнуть, иголку вытащить, нитку протянуть. А дальше следующий стежок, и еще один, и еще. Так я и надеялась дожить до конца войны. Тогда я открою свое ателье модной одежды и больше никогда не увижу безобразных вещей.

Однажды мы открыли окна в мастерской, один раз, в начале лета, в надежде впустить свежий воздух. У нас потели ладони, куски ткани бугрились, швейные машинки к полудню раскалялись так, что за них невозможно было взяться. На мундире стоящей в дальнем углу надзирательницы темнели пятна пота.

Лягушка Франсин подошла к окнам. Они были так высоко, что никто не мог ни выглянуть в них из мастерской, ни заглянуть снаружи. Деревянные оконные рамы покоробились от жары. Подтянувшись, Франсин ударила ладонью нижний край рамы, и она открылась. Остальные долго сопротивлялись, но наконец поддались, и в окнах показалось чистое небо.

Все девушки, как по команде, повернулись к окнам, закрыли глаза и открыли рты.

— Так и подмывает выбежать на улицу и расстегнуть все пуговки, какие только можно, — пробормотала Роза.

Открыв окна, мы ждали прохлады, но она не приходила. Вместо нее повалила пыль. После долгой засухи вся грязь в Биркенау высохла, потрескалась и превратилась в желто-коричневый порошок, который поднимался вихрями от любого, даже самого слабенького, ветерка. И очень скоро все подоконники у нас покрылись слоем этой пыли.

— Лучше закрой их обратно, — сказала я Франсин, — ткани могут испачкаться. Ты же сама понимаешь.

— Да мне наплевать на эти тряпки. Я хочу дышать.

И она выпрямилась во весь рост, но все еще не доставала и сердито посмотрела на меня. Я тоже посмотрела на нее в ответ, сжимая кулаки.

Не знаю, право, чем бы это закончилось, если бы не внезапный собачий лай с улицы и выстрелы. Франсин вздрогнула и быстро закрыла окна.

Я ненавидела момент, когда нужно было сдавать инструменты. «Булавки!» — приказывала Марта, и мы сворачивали работу, чтобы выйти за дверь мастерской и влиться в стада зебр, снующих по унылым улицам Биркенау.

Улицы были прямыми линиями, вдоль которых до самого горизонта тянулись ряды бараков — блоки. Там, где заканчивались бараки, начиналась колючая проволока. У блоков сидели… лежали от истощения полосатые. Некоторые походили на привидения, их тела напоминали догорающие угольки.

После работы я потянула Розу сквозь толпу занимать лучшее место в очереди за супом. Если встать слишком близко к началу очереди, получишь только соленую водичку. Окажешься слишком близко к концу — получишь горелые поскребки со дна кастрюли или еще хуже — ничего. Так что лучше стоять в середине. Здесь даже может попасться немного картофельной шелухи.

Моя бабушка варит такой густой суп, что в нем стоит ложка. Однажды дедушка даже взял нарочно нож и вилку и притворился, что будет резать суп на кусочки.

Мне хотелось надеяться, что дедушка освоился с походами в магазин и следит за тем, чтобы бабушка нормально питалась. Прошлой весной она чувствовала себя не очень хорошо. Может быть, сейчас ей лучше. А долго сидеть без дела она не может. Значит, вскоре ей надоест неумелая стряпня деда, она улизнет из постели прямо на кухню. Шлепнет там дедушку пару раз половником, назовет старым дураком и примется за работу. «Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на болезни», — любит повторять она.

А летом у нас вообще не было ужина. Но порции настолько мизерные, что одной больше, одной меньше — какая разница? Большая! Это было мучительно. Есть хотелось так, что я едва сдерживалась, чтобы не начать жевать ткань, чтобы хоть что-то положить в рот.

В тот день, когда нам не дали ужина, у меня чудовищно разболелась голова, потому что приходилось слишком долго щуриться. Я вручную прошивала крохотные складочки на нижнем белье для одной из офицерских жен. Роза обожгла руку об утюг, и смазать ожог было нечем, поэтому она тоже была подавлена. Лучше бы она плакала или жаловалась, но она продолжала притворяться, что с ней все в порядке.

По крайней мере, у нее появился новый платок — он обошелся ей в две сигареты Клары, ими я заплатила ей за веточки плюща, вышитые на лацканах шелкового зеленого жакета. Свои сокровища я хранила в маленьком тряпичном мешочке под платьем. Там они будут в безопасности, пока надзирательницы не станут обыскивать нас.

В тот день мы закончили работу и уже приготовились покинуть мастерскую, как на пороге вдруг появилась надзирательница и крикнула:

— Сидеть! Никто не выходит!

— Но мы опоздаем на ужин, — рискнула возразить я. За моей спиной забормотали, поддерживая меня, остальные.

— Значит, останетесь без ужина! — прикрикнула на нас Марта. — Сказано сидеть — значит, сидите. Эй, принцесса, отойди от окна!

Роза стояла на цыпочках, пытаясь выглянуть наружу. Ее лицо побледнело.

— Они… Они высадили из поезда людей и гонят их по платформе, — сказала она. — И людей больше, чем обычно.

Я вздрогнула. Мне очень не хотелось вспоминать о платформе, к которой прибывали поезда со всего нашего континента. О платформе, на которой заканчивалась прежняя, нормальная жизнь. Само слово «платформа» теперь ассоциировалось у меня с собачьим лаем, криками охранников и чемоданами. Здесь мужчин отделяли от женщин, матерей разлучали с детьми, здесь когда-то и меня саму швыряло из стороны в сторону в толпе, словно упавший в грязную реку листок.

Прямо на платформе нас распределили направо или налево. На работу или в трубу. Жизнь или смерть.

— Вот именно, — сказала Марта. — Там хаос. Я не хочу, чтобы кто-то из моих работниц случайно… попал не туда…

Надзирательница кивнула и покинула мастерскую, закрыв, а затем и заперев за собой входную дверь.

И тут мы услышали глухое бух, бух, бух — шаги. Сотни, тысячи ног шаркают по пыльной, сухой земле.

По слухам, их было десять тысяч человек. Десять тысяч человек в день и билет в одну сторону.

Мне сложно было представить такое количество людей. Это больше населения моего родного города. Целый город привозили в Биркенау каждый день, зачастую до позднего вечера.

Немногие из прибывших оставались в лагере. Остальные… Не хотелось думать о том, что происходило с остальными, пока я не в их числе. Нельзя допустить, чтобы то же самое случилось со мной! И я шила так быстро, словно каждый стежок все крепче связывал меня с жизнью.

Проблема была в том, что сам Биркенау трещал по швам. Теперь на каждом матрасе спали уже трое, а иногда и четверо. Вдвоем под одним одеялом. А днем стало не хватать работы на всех. Но поезда продолжали прибывать. Жутко кричали паровозные гудки, они напоминали мне о моем собственном путешествии через невидимые пейзажи до Биркенау. Дни и ночи тряски по путям. Ожидание. Неопределенность.

По вечерам в бараки загоняли новеньких полосатых — испуганных, плачущих. Они прибывали сюда из разных уголков Европы, бормотали на разных языках, ломано объясняя нам, насколько далеко распространилась война от своего центра, которым была наша суровая родина. Как-то мы их понимали.

Было ясно, что Они объявили войну всему миру, но до сих пор оставались страны, продолжавшие давать Им отпор. Страны, которые, как мы надеялись, станут нашими освободителями. Кто одерживал верх? Ответ на этот вопрос зависел от того, кому вы его задаете. Надзиратели хвастались новыми завоеваниями. А по слухам, страны-освободители не отставали.

И в то же время каждый новенький получал свой номер и свой винкель — красный или зеленый треугольник, желтую звезду, как у меня; их в нашем лагере была целая галактика.

Я слушала разговоры новоприбывших о местах, которых не видела. Мой город был в нескольких сотнях километров к северо-востоку отсюда. А новые заключенные говорили о городах, пахнущих жгучим перцем и другими пряностями, или южных островах под ослепительным солнцем. Были полосатые и с самого запада, из страны на краю океана. Это были землячки нашего Жирафа Шоны — очень гордые и такие элегантные даже в полосатых робах. Я хотела бы шить красивые платья для них после войны. Совсем другими были полосатые с востока — коренастые, вроде Франсин, и хорошие работницы.

Несмотря на разную национальную принадлежность и родину, они были схожи в одном — каждый был для местных ценнейшим кладезем информации.

«Откуда ты? Как дела на фронте? Когда придут освободители?»

Еще я любила расспрашивать об изменениях в моде. Какие юбки сейчас носят — длинные или короткие? Прямые или плиссированные? А рукава какие — плоские или фонариком? А потом я до бесконечности придумывала у себя в голове новые фасоны платьев, когда Роза на целый вечер уходила куда-то с грузной женщиной, которую привезли с их общей родины, из страны полей, лесов, музыки и красоты. Во всяком случае, так говорила Роза. Но с ней никогда нельзя быть уверенным, правда это или фантазия.

* * *

Лагерь стал напоминать переполненный муравейник, а новенькие продолжали прибывать. Может, я и трусиха, но слышать тем жарким, летним вечером это жуткое бух, бух, бух под окном нашей мастерской было невыносимо.

Все застыли в напряжении, ожидая, пока толпа пройдет мимо наших окон.

У меня дрожали пальцы. Судорогой свело ноги. Сжимало сердце.

Бух, бух, бух! И журчание голосов. И детский плач, услышав который Шона вскочила на ноги. Прекрасная, изящная Шона — сплошные ноги и ресницы, Жираф. К тому времени, когда ее арестовали, потому что ее имя было занесено в список, она всего лишь год успела побыть замужем. Ее муж и их маленький ребенок тоже были в том списке. Иногда мы слышали, как Шона тихонько напевает колыбельные своей швейной машине. Однажды надзирательница в дальнем углу комнаты тоже узнала мелодию и принялась мурлыкать ее себе под нос. Но быстро опомнилась, подошла к Шоне и ударила ее по голове, чтобы та заткнулась. Теперь на ресницах Шоны дрожали слезы.

— Мой малыш, — всхлипнула она. — Мой чудесный малыш…

— Кто это сказал? — резко обернулась Марта.

Шона всхлипнула.

— А вы слышали историю о королеве и лимонном пироге?.. — выпалила Роза.

Смешная, забавная фраза, идеально подходящая для ситуации. Она подействовала, как вылитое на голову ведро холодной воды.

Все повернулись к Розе, она уселась на краешке стола и смотрела на нас своими блестящими беличьими глазами.

Ждала.

— Продолжай, — кивнула ей Марта.

Я уже знала об этом удивительном таланте Розы — в тот самый момент, когда ты впадаешь в отчаяние и ненавидишь весь мир, она вдруг начинает рассказывать какую-нибудь историю. Например, о девушке, которая нахмурилась, а тут ветер вдруг возьми и переменись, и она так навсегда и осталась с перекошенным лицом. Или о великане, который так громко крикнул, что свалилась луна с неба.

Это началось однажды после отбоя, в нашем бараке. Мы лежали на нарах втроем — к нам с Розой подселили еще одну заключенную, и мы с Розой оказались лежащими вплотную. Подруга тяжело вздохнула.

— Я так скучаю по книгам. Иногда мама читала мне, когда не была занята. Я и сама читала под одеялом с фонариком. Истории под одеялом кажутся еще более захватывающими. А ты? Какая твоя любимая книга?

Этот вопрос застал меня врасплох:

— У нас не было книг. Дедушка покупал газеты — в основном из-за кроссвордов и комиксов. А бабушка модные журналы.

— У тебя не было книг?! — Роза резко села на нарах и приложилась головой о потолочную балку, заставив подпрыгнуть сидевших на ней крыс. — Как ты живешь без чтения?

— Пока замечательно, — засмеялась я. — Эти истории в книгах — всего лишь чья-то выдумка.

— Выдумка? Я думаю, что книги — это чья-то правда. — Она помолчала немного. — Нет, ты серьезно? У вас не было книг? Ох, Элла, ты просто не представляешь, что теряешь! Книги — это еда, питье… это жизнь. То есть ты не слышала даже историю о девушке, которая соткала себе платье из звездного света?

— Платье из звездного света? Но как такое возможно?

— Хорошо, — сказала Роза. — Слушай. Давным-давно…

С этого все и началось. С тех пор я не засыпала, пока Роза не закончит очередную историю триумфальным: «Конец».

Запас историй Розы не иссякал. Она сплетала их буквально из ничего, как прядет свою нить шелкопряд или девушка из сказки превращает солому в золото.

* * *

«А я когда-нибудь рассказывала вам уже о?..» — так обычно начинала свои истории Роза, и за этим следовал сумасшедший каскад небылиц. Например, о жизни самой Розы в графском дворце, где на завтрак подают варенные всмятку яйца на подставочках из чистого золота. В историях Розы люди танцевали до утра при свете сотен канделябров и спали в огромных, как лодки, кроватях, укрываясь шелковыми пуховыми одеялами. Стены дворца были сделаны из книг, а шпили башен задевали луну.

— …и по парку бродят единороги, а рядом стоят фонтаны, бьющие шипучим лимонадом, да? — ехидно перебивала я.

— Какая же ты глупая, — говорила Роза в ответ.

Тем летним вечером Роза рассказывала свою историю все три часа, что мы были заперты в мастерской.

Снаружи доносилась тяжелая поступь сотен ног — бух, бух, бух! — а мы затерялись в мире, где королевы сами пекут пироги, и лимонные деревья разговаривают. Я даже не помню, что еще происходило в той истории. Там были великаны, которые охотились за королевой, а она убегала с перепачканными мукой руками. Еще я помню, что лимонные пироги на вкус как солнечный свет и слезы, и в них спрятаны кольца королевы, которые искали, но никак не могли найти великаны. А еще в той сказке была принцесса, которая спряталась на дереве, и великаны сначала не могли ее найти, но потом все-таки унюхали и утащили ее в свое унылое логово без деревьев и травы.

— Совсем как здесь, — пробормотала Франсин.

Но история не была грустной. В какой-то момент Франсин расхохоталась до слез: «Прекрати! А то я сейчас описаюсь!» В другой раз даже Марта улыбнулась, прикрыв рот ладонью. И я впервые поняла, что она такой же человек, как и все мы. Даже надзирательница в дальнем конце комнаты слушала нас и иногда ухмылялась.

А потом неожиданно Роза объявила:

— Конец.

— Нет, нет, нет! — запротестовали все.

— Тсс, — сказала Шона. — Слушайте.

Тишина.

Надзирательница подошла к входной двери и приоткрыла ее.

— Все чисто! — крикнула она. — Все на выход! Живо! Пошли!

Мы побежали на плац, лавируя среди вещей, брошенных проходившими здесь людьми. Грязный носовой платок. Канареечного цвета перо из чьей-то шляпы. Успевший слегка запылиться крохотный ботиночек с детской ноги.

Той ночью, когда мы стояли по пять в ряд, не было ни звезд, ни луны, ни неба. Биркенау был похоронен в дыму. Я чувствовала на языке привкус пепла, и мне впервые за долгое время совершенно не хотелось есть.

— Роза… — позвала я в темноте. Наш барак в ту ночь был переполнен, в нем совершенно нечем было дышать. Солома, на которой мы лежали, казалась по-особому горячей и жесткой. — Роза, ты не спишь?

— Нет, — шепнула она в ответ. — А ты?

— Тссс! — шикнула лежавшая рядом с нами костлявая женщина.

Мы с Розой придвинулись еще ближе, чтобы разговаривать еще тише.

— Это была хорошая история, — шепнула я. — Из тебя вышла бы хорошая писательница.

— Моя мама, — ответила Роза, — действительно хорошо пишет. Можно даже сказать, что она знаменита. Поэтому нашу семью и арестовали, она не боялась публиковать книги, в которых писала правду, а не то, что Они хотят слышать.

Я хотела спросить про арест, но не успела, потому что Роза моментально продолжила:

— Я была бы счастлива уметь писать хотя бы вполовину так же хорошо, как она. Что насчет тебя?

— Меня? Писать? Это смешно. Я шью.

— Да нет, что начет твоей мамы.

— О, знаешь, мне нечего сказать о ней.

— Не может быть, — возразила Роза.

Я на самом деле мало что могла вспомнить о своей матери.

— Когда я была еще совсем маленькой, моя мама устроилась на большую швейную фабрику. Никто не говорил мне о моем отце, но я думаю, что он был каким-то небольшим начальником там. Я никогда его не знала. Женаты они не были. Кстати, представляешь, на той фабрике были машины, которые могли за раз кроить сразу двадцать сложенных вдвое слоев шерстяной ткани?

— Твоя мама, Элла… — напомнила Роза.

— Меня вырастила бабушка. Швейную фабрику перевели в другой город, и все, кто работал на ней, тоже должны были переехать или лишиться работы. Сначала мама приезжала навестить нас каждые пару недель. Затем каждые пару месяцев. Потом просто стала присылать деньги. А когда началась война, фабрика начала шить военное обмундирование, и работникам перестали платить зарплату. Ну а дальше… Дальше ты все знаешь, — пожала я в темноте плечами.

Я действительно немногое знала об этом.

В темноте меня обняла пара тонких рук.

— Ты чего? — не поняла я.

— Ничего, — еще крепче обняла меня Роза. — Просто проверяю, как далеко могу вытянуть руки.

Позднее той же ночью одна женщина, лежавшая на нижнем ярусе, начала плакать — сначала тихо, затем все громче, все истеричнее.

— Почему я, почему я, почему я? — причитала она. — Что я такого сделала, чтобы оказаться здесь?

— Замолчи! — крикнула Балка из своего огороженного угла в конце барака.

— Не хочу я молчать! — закричала женщина. — Я хочу домой! К мужу и детям! Почему Они пришли за нами? Что мы такого сделали?

— Заткнись, я сказала! — прогремела Балка.

Но женщину было уже не остановить. Она визжала, визжала и визжала так, что, казалось, сейчас лопнут барабанные перепонки. Роза в темноте нашла мою руку и сжала ее.

Балка не выдержала. Скинула женщину на пол и встряхнула.

— Ты здесь ни при чем! Это Они. Им нужно кого-то ненавидеть. Убивать. Для Них мы все преступницы.

— Только не я! — возмущенно воскликнула Роза.

— И не я! — хрипло хихикнула бандитского вида девушка, двумя пролетами дальше. Винкель у нее был зеленым, и всем хорошо было известно, что список ее правонарушений был длиннее, чем рулон туалетной бумаги.

— Мне приходилось воровать яблоки, — раздался скрипучий голос снизу. — Они были кислыми, как уксус, от них сразу желудок сводило, но мы все равно каждую осень крали их.

— Идиотки! — Балка сложила руки на груди. — Я не о том. Если кто-то из вас стащил тюбик губной помады из магазина, или пенсию старухи, или даже пришил свою мамашу… не важно. Что бы мы ни творили раньше, это не важно. Мы с вами здесь не за реальные преступления.

В бараке повисла мертвая тишина. Не слышно было даже хруста соломы.

Балка любила внимательную аудиторию:

— Разве вы до сих пор еще не заметили, что Им безразлично, кто мы такие и что сделали? Мы здесь просто потому, что существуем. Для Них мы не люди. Вот ты, Роза-мимоза со своими благородными манерами, этикетом и прочей ерундой, ты думаешь, Они согласились бы выпить с тобой чаю? Это все равно что Они стали бы спрашивать у крысы, какой вилкой есть рыбу!

— Как грубо, — сказала Роза, хотя было непонятно, относилось ли это к языку Балки или к трапезе с крысой.

— Грубо? — буквально выплюнула это слово Балка. — Грубой будет наша смерть!

— Но Они же не всех нас хотят убить, — рискнула заметить я.

— Только до тех пор, пока мы им полезны, портняжка. А что с тобой будет, когда им надоест играть в переодевания? Думаешь, тебя отпустят? О, люблю этот момент. Ты вылетишь в трубу, как все остальные.

— Заткнись! — крикнула я, затыкая свои уши ладонями. — Заткнись, заткнись, заткнись, не говори о трубах!

В следующую секунду Балка уже тащила меня вниз, и я пересчитывала своим позвоночником все деревянные перекладины. Едва я успела коснуться ногами пола, как Балка уже врезала мне кулаком по лицу и заорала:

— Я здесь главная, и это только мне решать, кто здесь должен заткнуться, ясно?

Затем отпустила. Я рухнула на пол мешком. Балка посмотрела на меня и вздохнула.

Похоже, что, ударив меня, она моментально остыла, вся злость вытекла из нее словно желтая жижа из стоявшего в углу барака туалетного ведра.

Я дрожала, когда Балка помогла мне встать и забраться обратно на полку. Она повернулась к женщине, из-за которой все началось:

— Вы все, вбейте это в свои пустые головы: больные, которые сослали нас сюда, настолько переполнены ненавистью, что им все равно, на кого ее выплескивать. Если бы не другая национальность, другая религия или еще что, они придумали бы новые критерии. Сейчас они изрыгают это на нас. В следующий раз это будут нищие, потом…

— Я хочу домой! — заныла несчастная женщина и снова зарыдала.

— А я хочу убить каждую тварь в этой дыре голыми руками, — вспыхнула Балка. У нее были большие руки, с обеденную тарелку каждая. — Но лучшее, что мы можем сделать, — это жить. Ты слушаешь меня? Единственный способ победить Их — это не умереть. Так что заткнись и думай о том, как тебе выжить, несчастная корова. И дай нам поспать.

Я постепенно начинала забывать о том, что где-то существует другой мир, в котором люди ездят на поездах не в лагерь за колючей проволокой, а в города с красивыми магазинами или к морю. Где можно ходить в приличной одежде и спать в своей кровати, ужинать со своей семьей. Жить нормальной жизнью.

Роза говорила, что книги — это жизнь. Но я знала кое-что получше. Работа — это жизнь. И что бы ни приказывала мне сделать Марта, я всегда отвечала: «Я могу это сделать».

Каким бы сжатым ни был срок или какой бы привередливой ни была заказчица, я никогда не подводила Марту. За это я стала получать лучшие заказы. И время от времени лишний кусок хлеба или несколько сигарет. А иногда даже скупую похвалу: «Хорошая работа».

Я многому училась — иногда просто глядя на то, что делают другие портнихи, иногда помогая им шить. Кстати, все они оказались намного дружелюбнее, чем мне показалось вначале. Охотно делились со мной секретами мастерства.

Со временем я узнала их истории. Реальные истории их жизни до Биркенау.

Франсин, например, работала на большом заводе, и привычка к тяжелому физическому труду чувствовалась в ней до сих пор. Для Франсин было одно удовольствие сидеть в тихой мастерской и шить разные вещи каждую неделю. Вот только отсутствие туалетной бумаги в местной уборной Франсин очень огорчало, и она постоянно клянчила у меня бумажные обрезки.

Шона была когда-то одной из лучших мастериц в салоне одежды для новобрачных и рассказывала нам всевозможные истории о привередливых невестах и их чудовищных мамашах. «Угодить обеим сразу просто немыслимо, — жаловалась Шона. — Угодишь невесте — мамаша от злости готова лопнуть, угодишь мамаше — невеста беситься начинает».

Я заметила, что Шона часто прикасается к тому месту на своем безымянном пальце, где было обручальное кольцо. Они забрали все драгоценности, когда мы приехали. У меня был только маленький золотой кулон, который подарил мне дедушка на мой последний день рождения. Там были выгравированы мое имя и дата рождения. Интересно, увижу ли я его когда-нибудь снова?

— Ты сама себе шила свадебное платье? — спросила я у Шоны.

— Сама, — улыбнулась Шона. — Оно было повседневным, из золотистого, как карамель, крепа. А когда забеременела и у меня вырос живот, я это платье распорола и сделала из него ползунки для малыша.

Она была готова заплакать.

К середине лета у меня одной была своя швейная машина, на которой разрешалось работать только мне. Мне даже доверили булавки! А когда Марта была занята в примерочной, я становилась вместо нее старшей в мастерской. И остальные портнихи должны были мне подчиняться. Я сделала так, чтобы Розу перевели на вышивание, и теперь ей больше не приходилось целыми днями прибираться и гладить. Правда, Роза не оценила это повышение.

— Ну же, — сказала я ей. — Мы с тобой теперь почти элита. Ты лучшая вышивальщица в нашей мастерской, поэтому заслужила повышение. Кстати, те одуванчики, которые ты вчера вышила на ночной рубашке, замечательные!

— Мне нравятся, — кивнула Роза. — Если не считать того случая, когда меня отправили рвать одуванчики и крапиву для супа. Я обожгла все ладони, они огнем горели. На лугу возле нашего замка их было много. Еще лютики. Знаешь этот фокус, когда нужно подержать лютик под подбородком, чтобы узнать, любит человек масло или нет?

— Что? Нет. Зачем держать под подбородком какие-то лютики? Все любят масло. Бабушка делает пудинг из хлеба и масла. Со свежим молоком, с… Стоп, все. Не отвлекай меня. Карла просила вышить ромашки на воротнике новой летней блузки. Если удачно получится, она даст мне сигарет. На них я куплю тебе пару приличной обуви вместо этого безобразия.

Роза посмотрела вниз, на атласную туфельку и тяжелый рабочий башмак.

— А я уже к ним привыкла, — сказала она. — Туфелька позволяет мне чувствовать себя элегантной леди, а башмак напоминает мне о том, что нужно, не останавливаясь, шагать вперед. Кстати, есть одна история…

— Как у тебя получается все превращать в истории?

— А как у тебя получается брать от надзирательницы подарки?

— Она заказчица. — Я поправила ее, но сама смутилась. Все же на примерки Карла обычно приходила в мундире и с хлыстом. Иногда приводила с собой Пиппу. Привязывала ее поводок к ножке кресла, и Пиппа лежала там, настороженно следя за каждым моим движением своими желтыми глазами и скаля зубы. Лагерные собаки были натренированы набрасываться на полосатых.

— Прекрати, Роза! Не нужно так на меня смотреть. Карла неплохо к нам относится, правда, на свой, довольно глупый лад. Ну, знаешь, как хавронья, которая нечаянно может своих поросят раздавить, когда в грязи валяется.

Роза улыбнулась и взяла меня под руку. Этот разговор мы вели, стоя в очереди за кружкой темной водицы, которая называлась вечерним кофе.

— Скажи, ты всех людей с животными сравниваешь? — спросила Роза. — Я гляжу, у тебя уже целый зоопарк собрался. Карла — свинья, Франсин лягушка, Шона жираф, Марта акула.

— Только не говори им, что я так их называю.

— Конечно, не скажу! Ну а я? Каким зверьком ты меня видишь?

— Не важно.

— Каким?

— Белкой.

— Белкой?! — взвизгнула Роза. — Вот какой ты меня видишь? Капризной и пугливой?

— Белки очень милые! У них красивые пушистые хвосты. И они забавно склоняют голову набок, когда смотрят на тебя. Мне нравятся белки. Кем бы тебе хотелось быть? Лебедем, наверное? Под стать графине, которая живет во дворце, где к завтраку подают яйца всмятку на золотых подставочках. Угадала?

— Лебедь, между прочим, и очень сильно клюнуть может, — рассмеялась Роза и «клюнула» меня в бок своим локтем.

Я вскрикнула и захохотала:

— Прекрати, дуреха! Щекотно же!

Невероятно, но на какое-то мгновение я вдруг почувствовала себя счастливой. А ведь мне следовало бы думать совершенно о других вещах — о том, как в мастерской укрепить свое положение и вернуться домой.

Стоявшие в очереди за коричневой бурдой женщины смотрели на нас, как на сумасшедших. Мы с Розой перестали смеяться. Поняли, как дико здесь это выглядит.

— А что за зверь ты? — спросила меня Роза.

— Мм… не знаю. Никакой. Или глупый какой-нибудь. А, ерунда!

А в голове у меня тем временем мелькало: «Змея? Пиранья? Паук? Скорпион?» — и ничего более приличного.

— Зато я, кажется, знаю, что ты за зверь, — сказала Роза и взглянула на меня, по-беличьи склонив набок голову.

Что за зверь, спрашивать я не стала.

День за днем шитье, шитье, шитье. Ночные разговоры, а потом спать и видеть сны.

Сны о доме. О накрытом к завтраку столе с чистой льняной скатертью. Свежий тост, густо намазанный чудесным желтым маслом. Яйца с ярко-оранжевыми желтками. Горячий чай из чайника в желтый горошек.

Но я всегда просыпалась раньше, чем успевала съесть что-нибудь.

Посыльная прибежала в наш первый блок после вечерней проверки. Эта маленькая юная девушка в полосатой робе была похожа на птицу. На скворца, возможно. Она переговорила с Балкой. Балка выкрикнула мой номер. Я спустилась вниз со своей верхней полки, стараясь сдержать страх. Такой вызов не сулил ничего хорошего.

— До скорого, — спокойно попрощалась со мной Роза с таким видом, словно я собралась в лавку за бутылкой молока.

Я вышла из барака вместе со Скворцом, и мы пошли, точнее, побежали вперед. Сначала по главной улице, вдоль протянувшихся с обеих сторон бараков. Затем через мощеный двор к большому каменному строению с застекленными окнами, за которыми виднелись полоски ткани — неужели занавески?

Возле входной двери мы остановились, и Скворец показала мне, приложив к губам палец: «Первой иди».

«Сама иди», — беззвучно ответила я.

Скворец вздохнула и толкнула дверь. Я на секунду задержалась на пороге, хотя никакого выбора у меня, разумеется, не было. Если честно, я в этот момент едва не описалась (что было бы достижением, потому что я все лето так сильно потела, что на поход в туалет у меня в организме воды уже не хватало).

Внутри коридор с рядом закрытых дверей. И запах лимонного дезинфектора. И гомон голосов. Возле одной из дверей — пара сапог. Скворец вела меня дальше по коридору.

Она постучала в дверь, на которой не было ни таблички, ни номера, и исчезла. Исчезла так быстро, словно в самом деле была юркой маленькой птичкой. Сердце колотилось в груди.

Дверь открылась.

— Не стой на пороге, заходи быстрее и закрой за собой дверь. Вытри обувь. Садись. Ну, что скажешь? Не дворец, конечно, но жить можно.

Я была в общежитии для надзирательниц. В комнате Карлы.

Карла очень свежо выглядела в сшитом мной желтом сарафане. Она встала в балетную позу, демонстрируя мне свои туфельки, и спросила:

— Симпатичные туфли, правда? Одна из наших девочек приглядела их в универмаге, и я сразу поняла, что они то, что мне надо. К счастью, и размер как раз мой оказался.

Одна из девочек — это другая надзирательница.

Карла нервно рассмеялась:

— Ты не волнуйся, все в порядке. Тебе ничто здесь не угрожает, если мы будем разговаривать вполголоса и последим за тем, чтобы тебя никто не увидел. Садись в кресло, если хочешь, только сначала дай я подушку с него сниму. Или на мою кровать. Вот на эту, та кровать Гражины. Она сейчас на службе. Ты наверняка знаешь ее, волосы курчавые, как у пугала. Это оттого, что она слишком много в бассейне плавает. Я говорила ей, что так она станет слишком мускулистой, но она не слушает.

Я помнила Гражину. Видела ее в действии. Гражина всегда ходила с изрядно потертой от постоянного употребления деревянной дубинкой. Я, конечно, не стала говорить Карле, но у нее и прозвище было Костолом в честь кровожадного великана-людоеда из одной истории, которую нам рассказывала Роза.

Карла села на кровать, и под ее весом скрипнули пружины. Я опустилась в кресло.

— Оно должно тебе понравиться, — сказала Карла, поглаживая рукой лоскутное, в коричневых и бежевых тонах, покрывало на кровати. — Оно сшито из обрезков ткани, оставшихся от платьев, и все они разные.

Оно напоминало мешанину из нелюбимых дедушкиных галстуков, которые он никогда не надевал. На кровати у бабушки тоже лоскутное покрывало, но намного красивее, чем у Карлы, с веселенькими цветочками и полосками. То покрывало можно назвать своеобразной хроникой нашей жизни. «Ты помнишь платье из этой ткани? Оно было на мне, когда мы отправились к реке на пикник и ели кремовый торт с посыпкой из мускатного ореха? — могла, например, сказать мне бабушка. Или: А помнишь, откуда этот лоскуток? От старого дедушкиного пиджака, в котором он ходил на работу. Он еще пуговицы на нем всегда не на те петли застегивал. А помнишь?.. А помнишь?..»

Карла наклонилась вперед, и пружины снова заскрипели. Теперь я могла рассмотреть даже маленькие катышки пудры на ее щеках.

— Что с тобой? Ты в порядке?

Я кивнула, а затем чуть не свалилась с кресла, когда Карла вдруг сунула мне под нос свой кулак.

— Вот понюхай! Эти духи называются «Синий вечер». Вот флакон от них, посмотри. — Она упруго вскочила, подбежала к комоду, заваленному открытками и фотографиями, и взяла с него граненый флакон синего стекла с блестящей металлической пробкой. — Я где-то читала, что сейчас придумали новый самый модный способ душиться. Нужно распылить духи в воздухе, а затем пройти сквозь это облако. Давай, протяни руку, попробуй!

Я осторожно протянула вперед свою руку.

— Боже, какая ты худая! — воскликнула Карла. — Мне нужно будет сесть на диету, а то я слишком округлилась.

На мою кожу упали холодные капли «Синего вечера». Они пахли изысканными нарядами и мягкими меховыми накидками. Холодным шампанским в подернутых инеем бокалах. Высокими каблуками и сверкающими шелками. А потом на смену первому, довольно резкому запаху пришел более тонкий аромат, послевкусие. Оно напомнило мне медленно опускающиеся в воздухе цветочные лепестки, а еще сказочное место, которое Роза в своих историях называла прекрасным и сияющим Городом Света. После войны мы вдвоем — я и Роза — каждый день будем пользоваться духами, чтобы отбить въевшийся в нас вонючий запах Биркенау. Только душиться мы будем какими-нибудь другими духами, а не «Синим вечером». Его запах в тесной комнатке Карлы был таким густым, таким плотным, что его хотелось вытошнить так, как кошки выплевывают застрявший у них в горле комочек шерсти.

— Ну… ты еще не догадалась? — требовательно спросила Карла.

Догадалась о чем?

Она вышла на середину комнаты, покрутилась пару раз на месте, а затем восторженно защебетала:

— Сегодня же мой день рождения! Я даже прическу специально для этого сделала. Кстати, парикмахерский салон здесь просто отменный! Мне сегодня исполнилось девятнадцать, я теперь почти женщина средних лет. Вот смотри, я получила ко дню рождения открытки — эта от папы с мамой и моего младшего брата Пауля, эта от моего старого учителя физкультуры — ух, смотри, какой дракон! — а эта от Франка, парня из нашей деревни. Правда, я люблю его совсем не так сильно, как он меня. А вот эта открытка от тетушки Ферн и дядюшки О?са, у них ферма недалеко от нашей. Они мне еще торт прислали. Хочешь кусочек? Я хочу. Ты шоколад любишь? Этот торт весь шоколадный — и бисквит шоколадный, и кремовая шоколадная начинка внутри, и даже сверху глазурь тоже шоколадная. Между прочим, у меня и свечки есть.

Карла достала маленькие свечки, воткнула их в торт, зажгла, затем сложила трубочкой свои накрашенные красной помадой губы и задула огоньки.

— Ну вот! Я желание загадала!

«Молодец!» — подумала я. У меня тоже было несколько заветных желаний. Я хотела вернуться домой. Хотела стать самым знаменитым в мире дизайнером модной одежды. Но больше всего мне сейчас хотелось, чтобы Карла прекратила болтать, взяла нож и разрезала торт.

Это мое последнее желание исполнилось на удивление быстро, и Карла протянула мне тарелку с большим коричневым куском торта, из которого сочился крем.

— Это ничего, если мы будем есть торт пальцами? — спросила она. — Мы с тобой только вдвоем, и поэтому не пойдем вилочки для торта искать, правда? Ха-ха.

Я откусила маленький кусочек. Сахар! Потрясающе! Восхитительно!

— Я и другие подарки получила, — заметила Карла с полным ртом. — Не смущайся, не смущайся. Я и не ожидала, что ты мне что-нибудь подаришь. Так вот, я получила новый набор — гребень и щетку для волос от папы и мамы. Я говорила им, что этого добра у нас в универмаге тонны, но они все-таки прислали его мне. Да, и еще одну вещь, я знаю, что она тебе понравится. Угадай, что именно? «Мир моды»! Все выпуски за последние три месяца плюс бумажные выкройки для летнего пляжного костюма и купальника, и еще всякая всячина…

Карла разложила журналы на кровати и принялась листать страницу за страницей, комментируя наряды со своим тяжелым деревенским акцентом:

«Божественно… Боже, ужас какой!.. О, вот это мне нравится… Разве можно показаться в таком на людях, если ты еще в своем уме?..»

Меня начинало слегка мутить. Сахар… духи… надоедливый голос Карлы. Нужно держаться. Нельзя испортить это лоскутное покрывало.

— Вот это ты могла бы для меня сшить, — указала Карла своим липким пальцем на одну из картинок в журнале. — Как ты думаешь, это не слишком броско? Слишком вызывающе? Я думаю, что, поскольку скоро осень, это очень хорошо будет смотреться с маленькой вязаной кофточкой, которую я видела в универмаге. Знаешь, я и не подозревала, что ваш народ умеет так хорошо шить. Кстати, после войны я открою салон модной одежды. Буду придумывать фасоны платьев, а ты будешь их шить.

Я едва не подавилась от такого предложения, а Карла плавно, без пауз, перетекла к новому своему монологу, взяв на этот раз фотографию с комода:

— Вот взгляни, это я и Руди, один из псов с нашей фермы. Красавец, правда? К сожалению, я не могла взять его с собой. Но это ничего, теперь у меня есть Пиппа. Собака — лучший друг девушки, верно? А здесь мы с Руди на поле возле нашей фермы. Видишь, оно все желтое до самого горизонта от лютиков и ромашек. Скажи, ты когда-нибудь гадала на ромашках? Ну, это когда отрываешь лепесток за лепестком и «любит — не любит…».

Она была так близко ко мне, что я видела крошечные комочки туши на ее ресницах. Почему-то мне вспомнилась Пиппа, которая наверняка предпочитает обрывать не лепестки с ромашек, а головы с плеч.

Я поставила свою пустую тарелку на стол, и, заметив это, Карла сказала:

— Ты что, уже уходишь? Так скоро? Вот возьми, я положила кусок торта тебе с собой. Я одна весь его съесть могу, меня не остановишь. Пусть в платье потом влезать не буду, но съем, и с другими девочками не поделюсь. Они ведь мне даже не подруги, даже Гражина. У них нет вкуса, и за модой они не следят — о чем с ними разговаривать? Ну, ты меня понимаешь. Я знаю, что понимаешь…

Я подошла к двери.

— Да, поторопись, пока тебя никто не увидел, — заволновалась вдруг Карла. — Давай!

За весь этот вечер сама я так и не сказала ни слова.

Вернувшись в барак, я залезла на свои нары, примостилась рядом с Розой, развернула салфетку с куском торта, и мы с ней вдвоем уставились на это чудо.

— Не верится, что этот торт и Биркенау могут существовать в одно время и в одном месте. Невероятно! — сказала Роза.

— Да, это безумие, — согласилась я. — Что заставило Карлу позвать меня на свой день рождения? Это такая шутка? Она угостила меня тортом!

— Она пытается подружиться с тобой. Это, конечно, нарушение с ее стороны, но она, судя по всему, ужасно одинока.

— Одинока? Ты не слышала, как она распиналась о своих подарках и о том, что может достать в универмаге все, что только пожелает, и как остальные надзирательницы не понимают ее.

— Именно. Ей одиноко.

— Ну пожалей ее еще! Главное, что она угостила нас тортом. Давай разделим. Только не на всех в бараке, — поспешно уточнила я, помня о ненормальной, граничащей с безумием, щедрости Розы.

Роза потрогала торт, затем лизнула свой палец кончиком языка и прошептала, прикрыв глаза:

— Ах, как же я соскучилась по сладкому!

Я завороженно наблюдала за тем, как Роза пробует торт. Она улыбнулась, открыла глаза и откусила кусочек от краешка торта.

На нижней губе Розы осталось пятнышко шоколадного крема, и мне очень захотелось слизнуть его.

От такой роскоши, как торт, мы давно отвыкли, и вскоре наши желудки напомнили нам об этом, их скрутило. Но это того стоило.

На следующий день я выстирала салфетку из-под торта под краном в нашей мастерской, а Роза тщательно выгладила ее. Вечером, спеша на проверку, я заметила Карлу и хотела вернуть ей салфетку. Подошла достаточно близко к ней, чтобы заговорить, но тут на меня залаяла Пиппа, а сама Карла прошла мимо меня, как мимо пустого места, — голова поднята, рука помахивает зажатым в ней хлыстом. Я для Карлы вновь превратилась в безликую, полосатую, слишком незначительную, чтобы замечать.

Спустя несколько дней Марта вышла на середину мастерской и захлопала в ладоши, чтобы привлечь к себе наше внимание. Если она оторвала нас от работы, значит, случилось на самом деле что-то очень важное.

Я взглянула на Розу. Она улыбнулась, стоя за гладильной доской, на которой осторожно отпаривала полосу вышитого муслина. Я улыбнулась ей в ответ. Тут Роза сделала страшное лицо, мимикой показывая, что прожгла вышивку. Я широко раскрыла глаза от ужаса, а Роза снова улыбнулась. Шутка.

— Важное объявление! — громко сказала Марта. — Я только что встречалась с женой коменданта нашего лагеря. Лично. В ее доме.

По мастерской поползли удивленные шепотки. Комендант со своей семьей жил на вилле неподалеку от лагеря, но за его пределами. Иногда к нему в дом посылали на работу полосатых, и попасть на такое легкое задание считалось среди заключенных большой удачей.

Марта немного помолчала, наслаждаясь тем, что мы сгораем от любопытства.

— Как вам известно, Мадам любит отбирать лучшие платья, которые поступают в Биркенау, — продолжила она. — Наша задача подгонять и улучшать их для ее гардероба. Но вскоре, как я поняла, Биркенау должен посетить с инспекцией какое-то очень высокопоставленное лицо. Специально к его приезду Мадам хочет сшить новое платье. Ни одно из тех платьев, что я показала Мадам, ей не понравилось, поэтому она приказала сшить для нее наряд в нашей мастерской. Это должно быть вечернее платье, подходящее для женщины ее положения…

Дальше я уже ничего не слышала. Я уже мысленно набрасывала это платье — летнее, вечернее… достаточно скромное, не легкомысленное. Мадам — женщина немолодая, к тому же мать. Желтый ей подойдет. Зрелый желтый. Это будет атласное свободное платье цвета старого золота или соломы…

— Элла!

— Простите? — моргнула я. — Да?

— Ты что, меня не слышишь? — нахмурилась Марта. — Я сказала, чтобы ты забрала у Франсин тот желтый пижамный комплект, чтобы освободить ее для работы над вечерним платьем Мадам.

— Еще чего! — взорвалась я. — Я собираюсь сшить это платье! Франсин очень хорошая портниха, когда вам нужно сшить что-нибудь простенькое и повседневное, но… не обижайся, Франсин…

— Очень тронута, — хмуро пробурчала в ответ Франсин.

— Еще раз прости, но я мысленно уже представила себе это платье, — торопливо продолжила я. — Это будет поразительно красивое платье. Рукав три четверти, слегка приподнятые плечи, стрелки под бюстом, широкий пояс-шарф вот здесь на бедрах, а от него атласная юбка, свободно спадающая до самого пола…

Сама не знаю, как у меня хватило храбрости на такое. Возможно, я просто вспомнила одно из любимых высказываний моей бабушки: «Скромные всегда с носом остаются».

Мы с Франсин стояли теперь друг перед другом словно боксеры, готовые начать бой за титул чемпиона. Только ставка в нашем поединке была, пожалуй, выше, чем какой-то кубок. Марта внимательно наблюдала за нами, и глаза у нее возбужденно горели. Внезапно я догадалась, что она просто решила меня проверить, посмотреть, как далеко я готова зайти.

И по этому пути я была готова идти бесконечно.

Стану ли я портить работу Франсин? Да. Постараюсь ли прибрать к своим рукам и не отдавать ей лучшую швейную машину и другие инструменты? Да. Буду ли вредить ей?.. Возможно. Если придется.

— Хорошо, — жестко улыбнулась Марта, слегка приподняв свою верхнюю губу. — Тогда посмотрим, на что способны вы обе.

— Вы не пожалеете, если выберете мое платье, — заверила ее я. — Работу над ним я готова начать прямо сейчас, немедленно. Мне нужны будут размеры Мадам, манекен и пять метров желтого атласа, желтого, особого оттенка, который я укажу…

Мне показалось, что в этот момент Роза хмыкнула, и позднее, когда мы с ней уже стояли в очереди за супом, я спросила о том, что ее так развеселило.

— Просто увидела тебя в своем репертуаре, — усмехнулась она. — Марта приказала тебе сделать платье, и оно тут же возникло в твоем воображении. Ты прирожденный дизайнер, знаешь это?

— Ах, Роза, ты, конечно, можешь смеяться надо мной сколько тебе угодно, но платье действительно будет потрясающим. И я уже знаю, как оно будет украшено. Подсолнух! Представь вот здесь, на лифе, вышитый шелком подсолнух, такой большой, что его лепестки проходят через плечо и спускаются вдоль швов на рукаве. Шелк должен быть разных оттенков, тогда подсолнух будет казаться написанным масляными красками. А вместо семян будут бусинки — сотни стеклянных бусин…

— Чт… минутку, мадемуазель кутюрье! Надеюсь, ты шутишь?

— Как ты думаешь, мне удастся найти шелк нужного оттенка? Сможешь оформить бусинами?

— Мне нет дела ни до шелка, ни до бусин, ни до всего этого проклятого платья. Франсин первой назначили, оставь это ей.

Эти слова заставили меня замолчать. То волшебное платье в моем воображении перестало парить, сдулось, как воздушный шарик, из которого выпустили воздух, и осело на землю.

— Почему я не могу сшить его? Кто знает, какую награду я получу за него? Может быть, мне удастся выторговать за него новые, более удобные спальные места в нашем барачном блоке или даже по целому одеялу на каждую полосатую? Что скажешь?

— А любит ли кошка сливки? Это не главное, Элла. Подумай, для кого ты собираешься шить это платье.

— Знаю! Для жены коменданта. Ей мы обязаны нашей мастерской. Мадам отличается хорошим вкусом, она здесь законодательница мод. Когда офицерские жены увидят на ней мое платье, они немедленно выстроятся в очередь за такими же.

Роза отошла от меня:

— Ты что действительно ничего не понимаешь, так? Не видишь, что происходит?

— Успех меня ждет, вот что происходит. И не пытайся меня отговорить. Мне поручили сшить это платье, и я его сошью. Все. Конец истории.

— У историй нет конца, — упрямая, как осел, сказала Роза. — Всегда начинается новая история и что-то происходит дальше.

— Дальше? — резко перебила я ее. — Вот что будет дальше. Ты перестанешь совать свой нос в мои дела! Мне нет дела до того, что я шью платье для жены коменданта! Меня волнует только то, что я его сделаю, нравится тебе это или нет.

— Мне это не нравится.

— Это мне совершенно ясно.

— А мне ясно, что ты забыла о том, где мы и что здесь творится. И по чьей милости творится!

— Будто ты так уж хорошо понимаешь все это, витая в своих облаках!

— Знаешь, что я вижу, Элла? Я вижу, что не только ты — все мы балансируем на очень тонкой грани между желанием выжить и необходимостью сотрудничать с нашими тюремщиками.

— Что? — У меня от неожиданности даже челюсть отвисла. — Ты хочешь сказать, что я с ними заодно? Это чудовищно! Ты просто завидуешь, потому не можешь без моего участия даже пару нормальной обуви себе найти, не то что платья для других шить! Что бы ты без меня делала? Без меня тебе негде было бы достать лишнего куска хлеба!

Я была невероятно зла. Раньше мы с Розой никогда так не ссорились, но это она виновата, она довела меня.

Тут Роза неожиданно сменила тактику.

— Послушай, Элла, — сказала она. — Если это все из-за лишнего куска хлеба, просто забери себе мою часть. Мне не нужно. Тогда ты не упустишь ничего, чем можно поживиться за счет работы в мастерской.

Господи, она становилась просто невыносимой! И ничего не понимала. Мне хотелось выбежать отсюда, но это бы означало потерю замечательного места в очереди.

* * *

Лето в Биркенау означает нестерпимую жару днем и удушливые от дыма ночи. Местные полосатые угасали на глазах, становились иссохшими и плоскими, как бумажные куклы. Я тоже прожарилась, изголодалась, меня тошнило от постоянного привкуса пепла во рту, но при этом я мысленно уносилась высоко над этой голой, покрытой толстым слоем пыли землей, с легкостью пролетала сквозь колючую проволоку и ограждения из оголенных проводов, по которым был пропущен электрический ток. Я не чувствовала ужасных лагерных запахов, меня не смогли бы догнать выпущенные охранниками пули. Все это не имело для меня никакого значения, потому что — нравилось Розе или нет — я делала Платье.

Самым удивительным стало то, что Марта позволила мне отправиться за покупками в универмаг! В знак примирения я выбрала себе в помощницы Розу. Но подруга то ли продолжала дуться на меня, то ли еще что, застонала, когда я сказала ей об этом.

— Я ненавижу таскаться по магазинам.

— Но, Роза, ты должна пойти со мной. Я прошу тебя, пожалуйста, — не отставала я. — Послушай, мне очень неприятно, что ты на меня рассердилась. Пойдем посмотрим на это место. Это же страна изобилия!

— У меня здесь работы в изобилии, — съязвила Роза.

— Пойдем, — продолжала я уговаривать ее. — Марта дала мне список покупок длиной в километр, я одна этого не унесу.

— Шону попроси.

— Она заболела…

Шона действительно почти каждый день чувствовала себя плохо. Из грациозного жирафа она превратилась в нарцисс, умирающий от жажды. Мне казалось, что Шона чахнет не только от тоски по своему мужу и ребенку, но на самом деле серьезно больна.

— И потом, — продолжила я. — Как ты можешь ненавидеть ходить по магазинам?

— Ты не представляешь, по скольким показам мод меня таскала мама!

— Показам мод?

— Дважды в год, на показе коллекций каждого нового сезона. Пойми меня правильно — модели там демонстрировались просто сногсшибательные. Я прямо проглотила бы каждое платье, будь у меня возможность вернуться туда хоть на несколько секунд!

— Одежду нельзя есть.

— Ах, если бы эти платья были съедобными! Мода Города Света — это действительно деликатес. Мне было тошно не от самих показов, а от публики, которая на них собиралась. Так много воздушных поцелуйчиков, так много до’хогушенька моя, так много напудренных лиц и длинных когтей на пальцах… Гадость!

— Когда у меня будет свой салон, я буду брать двойную цену с таких неприятных и высокомерных посетителей.

— Ах да, знаменитый модный салон Эллы!

— Я сделаю это. Я буду возить заказчиков на машине для закупки лучших тканей…

— Ладно, соглашусь быть твоим шофером, если ты разрешишь мне носить форменную фуражку. — Роза взяла меня под руку. — Прошу садиться, мадам, желаю вам приятной поездки…

— Так ты пойдешь со мной в универмаг?

Роза еще немного поломалась и согласилась.

* * *

— О, — разочарованно сказала я. — Честно говоря, я ждала чего-то более…

— Более шикарного? — подколола меня Роза. — Вращающихся дверей, огромных зеркальных витрин, кадок с пальмами?

— Что-то вроде того.

Так называемая страна изобилия оказалась на деле обнесенным оградой островом, состоящим из примерно тридцати больших бараков, вытянувшихся вдоль северной окраины Биркенау неподалеку от рощицы засыхающих от жары берез.

Мы проскользнули за ворота, не зная, чего ждать.

Нет, Шона не шутила, когда рассказывала нам о том, что в универмаге есть буквально все. В первом строении, куда мы заглянули, было тесно от посетителей. Позже я узнала, что этот барак называется магазинчиком. Здесь вперемежку толпились надзиратели и полосатые, выбирали товары или сновали туда-сюда со свертками в руках.

Заведовала магазинчиком миссис Смит. Она явно была из элиты. Ходили слухи, что раньше она была хозяйкой борделя. Роза спросила меня, что это такое. Я притворилась, будто не знаю сама, потому что мне не хотелось рассказывать ей, что это такое. Из лучших побуждений.

Миссис Смит выглядела совершенно не так, как обычная полосатая. На ней был темный, хорошо сшитый элегантный костюм из хлопчатобумажной ткани и простые, но крепкие туфли на каблуках. Жиденькие волосики миссис Смит выглядели так, словно их только что вымыли с шампунем и уложили, а ее ногти были накрашены. Мне миссис Смит представилась чем-то средним между ястребом и змеей. Ядовитой змеей.

Увидев нас с Розой, она поджала губы, и мне на секунду показалось, что сейчас появится раздвоенный кончик змеиного языка.

— А, девочки из мастерской Марты. Заходите.

Тепла в этом приглашении миссис Смит было не больше, чем в айсберге, а ее речь оказалась грубоватой, совершенно не сравнимой с речью Розы.

— Магазинчик в данный момент переполнен, как вы видите, — сказала миссис Змея. — Десять тысяч единиц каждый день. Такой объем поступлений. Чтобы рассортировать его, требуется масса времени, поэтому мои девочки постоянно заняты. Так что я могу дать вам только одну из них в сопровождающие. И даже не думайте. Воровство не прощается.

Миссис Змея постукивала своими наманикюренными коготками по выстроившимся в ряд на столе хрустальным флакончикам с духами. Среди них был и любимый Карлой «Синий вечер». Во внешнем, нормальном мире этот флакончик стоил бы больше, чем моя бабушка и дедушка вдвоем зарабатывают за год. И мне так хотелось понюхать каждый флакон…

Миссис Змея подозвала к себе низенькую кругленькую девушку в белой блузке и черной юбке.

— Отведи этих двоих в большой магазин. И захвати, когда пойдешь назад, стопку ночных рубашек. Сейчас, летом, на них очень большой спрос.

Наша провожатая оказалась такой бледной, будто сто лет уже не была на солнце, и носила очки с толстыми линзами. Плечи у нее были очень круглыми, а ладони широкими, как белые лопаты. Когда же я увидела, как она начала копаться в груде вещей, зарываясь в них, мне стало совершенно ясно, с каким зверьком ее можно сравнить. С кротом. Маленьким, мягоньким кротом под землей.

— Они заключенные, но при этом не обязаны носить на себе полосатые робы, — шепнула я Розе. — Скажи, разве тебе самой до боли не хочется вырваться отсюда и переодеться в нормальную одежду?

Избегая смотреть нам в глаза, Крот вывела нас из магазинчика в большой магазин — так назывались двадцать девять больших, вместительных бараков, забитых под завязку самыми разными предметами. Чемоданы, обувь, очки, мыло… детские коляски, игрушки, одеяла, парфюмерия…

На глаза мне попался огромный ящик, до верха заполненный гребенками и расческами, на некоторых из них виднелись застрявшие между зубьями волоски прежних хозяев. От этой картины защипало мой собственный, бритый наголо череп.

Между бараками сновали полосатые с тележками, на которых громоздились новые чемоданы и узлы, перехваченные и привязанные к тележкам прочными веревками. На открытых сортировочных площадках между бараками мелькали сурового вида женщины в белых блузках и черных юбках. Всего же в этой, самой странной в мире подсобке, трудилось, наверное, несколько тысяч заключенных.

— Ты можешь себе представить, что можешь иметь буквально все, что только захочешь? — спросила я у Розы. — Это же сокровищница.

— Ты хотела сказать, пещера людоеда, — презрительно фыркнула она. — Краденое и спрятанное.

— Ты могла бы подобрать здесь себе что-нибудь поприличнее на ноги, — сказала я. — Я имею в виду, одинаковую пару обуви.

Роза повела плечами. Мы последовали за Кротом дальше.

Каждый барак большого магазина был похож на наш блок, только длиннее, шире и выше, хотя его крышу поддерживали точно такие же, как у нас, деревянные стропила. Крот завела меня и Розу внутрь одного из таких бараков, и я невольно поморщилась от волны вони. Конечно, сиренью Биркенау никогда не благоухал, но этот запах оказался слишком крепким даже по лагерным меркам. Сырость. Плесень. Пот. Немытые ноги. Утрата и заброшенность. Мне стало плохо. Совсем не так я представляла себе это.

Посередине барака тянулся проход, такой узкий, что в нем едва могли разминуться, не столкнувшись, двое встречных.

Все остальное пространство было плотно забито грудами чемоданов и бугристыми холмами слежавшихся тряпок. Эти горы уходили к стенам барака и терялись в их тени, а своими вершинами достигали стропил под крышей. То тут, то там глаз выхватывал какую-нибудь деталь — высунувшийся наружу рукав, брючину, бретельку бюстгальтера, грязный рваный носок.

— Одежда, — произнесла Роза таким тоном, каким обычно разговаривают в храме или в картинной галерее, когда речь заходит о сексе. — Горы одежды!

— Да, — вздохнула Крот, оглядываясь вокруг. — Десять тысяч чемоданов каждый день. Это слишком много. Мы уже просто не справляемся. Ведь каждый нужно открыть, рассортировать содержимое. Одежда, ценные вещи, продукты. Еда успевает портиться, сколько ее пропадает!

— А откуда все это берется? — выпалила я, не подумав. Мне захотелось забрать слова обратно. Не задавай вопросов, на которые не хочешь получить ответ, Элла.

Крот посмотрела на меня как на сумасшедшую.

Роза тоже взглянула на меня и быстро спросила:

— А что вы делаете со всеми этими вещами, когда рассортируете их?

— Вещи, которые не годятся для Биркенау, проходят дезинфекцию, упаковываются и отправляются назад, в города. Там их раздают пострадавшим от бомбардировок или продают в комиссионных магазинах как подержанные товары, — ровным, лишенным интонаций голосом ответила Крот. — Но сначала каждое платье или пиджак проверяют — нет ли в нем спрятанных ценностей и денег. Люди часто прячут деньги и драгоценности в поясе, швах, лацканах, плечиках, везде. Потом все содержимое чемоданов отправляется в эти кучи, а надсмотрщики и капо следят за тем, чтобы никто из нас ничего не забрал себе. Вчера здесь пристрелили одну девушку, взяла украшение. Она сказала, что это обручальное кольцо ее матери…

Ее голос на секунду умолк, а затем Крот продолжила свой рассказ о том, как происходит сортировка вещей в большом магазине:

— Нужно удалить с вещей все написанные на них имена и метки. Новые владельцы не должны знать, кто носил эти вещи до них. Все фирменные этикетки и именные ярлыки портных также необходимо аккуратно срезать, чтобы сжечь в печи. Разумеется, этикетки самых известных кутюрье и торговых домов мы оставляем на месте. Именно эти дизайнерские вещи и поступают в вашу швейную мастерскую, девочки.

Меня гипнотизировала работа девушек, вытаскивавших из общей кучи отдельные предметы одежды. Их руки двигались в привычном размеренном темпе и напоминали лапки гигантских пауков. Щелк! И ножницы отре?зали то, что нужно было отрезать. Звяк! И на поднос упали монеты. Хрустели бумажные банкноты. Блестели золотые украшения. Медленно, постепенно мой мозг начал устанавливать связь между одеждой от прославленных модельеров, которую мы переделываем в нашей мастерской, и чемоданами, разбросанными по сортировочным площадкам универмага.

Каждый день десять тысяч чемоданов. Десять тысяч человек ежедневно. Все прибывающие никогда не возвращаются.

Мое сердце учащенно забилось, а внимание переключилось на отдельные, мелкие детали. Я рассмотрела мягкие ворсинки на детском джемпере. Пятна пота на старой рубахе. Пожелтевшие, потрескавшиеся от времени пуговицы, штопаные жилеты.

Попадались, конечно, и более красивые детали — атласные бретельки бра или блестящие юбки. Мой взгляд привлекла блестящая шелковая пижама, отороченная лебяжьим пухом. К этой пижаме лентой были привязаны стебельки лаванды — для приятного запаха.

Красивые вещи, как эта пижама, складывают отдельно, вместе с украшенными стразами туфлями на высоком каблуке или серебряными портсигарами. Здесь же можно было увидеть ночные рубашки и бальные платья, купальники и вечерние костюмы, туфли для гольфа и теннисные шорты.

Куда, эти люди думали, их везут?

Как будто кто-нибудь может заранее представить себе такое место, как Биркенау.

Мысль формировалась в моей голове: кто-то должен выбраться отсюда, чтобы рассказать всему миру о том, что здесь происходит. Тем людям, что еще на свободе, но их имена уже занесены в списки, должны знать, что их ждет на этом конце железнодорожной ветки. И кто-то должен сказать моей бабушке: «ТОЛЬКО НЕ САДИСЬ В ПОЕЗД».

— Элла.

Это была Роза. Она взяла меня за руку, и я вышла из своего транса и поспешила вслед за ней и за Кротом, чувствуя на языке горький привкус желчи.

— Как ты думаешь… — начала я, пока мы быстро шли вперед. — К нам попадают вещи отсюда? Мне бы не хотелось знать, что кто-то роется в моем школьном ранце и читает мою домашнюю работу. А рыться в одежде… У меня был очень красивый джемпер, бабушка связала мне его на день рождения. Неужели его сейчас носит кто-то другой? Если так, то этот человек наверняка постоянно думает о том, кто носил этот джемпер раньше, нет?

Роза не ответила.

Я никогда не спрашивала Розу, было ли у нее время собрать свои вещи. Я несколько раз пыталась поговорить с ней о том, как ее арестовывали, но она в ответ лишь пожимала плечами и отделывалась сказками о великанах-людоедах, заточивших ее в темницу. А потом деревянный дракон схватил Розу и с грохотом сбросил с неба прямо на железнодорожную платформу в Биркенау.

Мы продолжали кружить возле поднимавшихся под самую крышу завалов.

Я слышала, что людям дают несколько минут или часов, чтобы упаковать свои вещи перед поездом. Им повезло. Меня забрали прямо с улицы, когда я шла домой вдоль сточной канавы. Я была в списке, а значит, мне нельзя было идти по тротуару. Я шла, размахивая школьным ранцем и мечтая о новом номере «Мира моды». Затем рядом со мной затормозил фургон с решетками на окнах, из него выскочили полицейские, схватили меня и потащили внутрь. Я кричала, звала на помощь. Но люди на улице делали вид, что ничего не происходит. Меня втолкнули в фургон, и его дверцы захлопнулись, символизируя мой совсем не сказочный переход из одного мира в другой.

Интересно, что бы я взяла с собой, если бы у меня был только один чемодан на целую жизнь? Одежду, конечно, мыло, швейный набор. Еду. Столько еды, сколько бы влезло!

— Книги, — выдохнула Роза, увидев россыпь книг в твердых переплетах.

Каким идиотом нужно быть, чтобы класть в свой чемодан книги, когда можно положить больше одежды и еды? Таким, как Роза, которая словно завороженная шагнула к книжной горе.

— Это нельзя брать, — схватила ее за руку Крот. — Вам позволено выбрать только что-то для работы.

Я вытащила список, который дала мне Марта. Крот быстро пробежала по нему глазами и сказала:

— Нам туда…

* * *

В другом бараке, бродя среди отрезов и рулонов ткани, я нашла именно то, что мне было нужно. Я знала, что этот плотный, блестящий, словно солнечные лучи на раскаленном пшеничном поле, атлас как нельзя лучше подойдет для платья Мадам. Мне достался не целый рулон, а несколько небольших отрезов. Я, волнуясь, развернула, разгладила их, чтобы посмотреть размер, выдернула несколько торчащих ниток по краям. Это были остатки очень большого платья — волшебного бального платья — распоротого для переделки. Кто носил это платье раньше?.. Я не стала зацикливаться на этом.

— Что думаешь, Роза? Роза?

Ее нигде не было.

Я запаниковала. На какой-то страшный миг воображение нарисовало мне Розу, погребенную под горами одежды. В нескольких грудах мне даже привиделась торчащая из-под тряпья рука Розы, но это оказывался то пустой рукав, то брючина…

А потом я ее увидела.

Роза стояла, завороженно глядя на книгу.

Она не читала ее. Ее читал надзиратель.

Это был молодой парень, над его верхней губой пробивался пушок. Он отнял руку от кобуры с пистолетом и стал водить по строчкам коротким пальцем. Книга была раскрыта примерно на середине. Роза следила глазами за этим пальцем так, словно тот был унизан золотыми и бриллиантовыми кольцами. Мне книга не показалась заслуживающей внимания.

Я шепотом позвала Розу. Она не услышала.

Поначалу охранник не замечал стоявшую рядом с ним Розу, а когда увидел, то раздраженно наморщил лоб, но ничего не сделал, просто смотрел на нее.

— Хорошая книга? — вежливо спросила Роза, словно разговаривала с милым парнем в городской библиотеке.

— Эта? — поморгал глазами охранник. — Да. Хорошая. В самом деле, очень хорошая книга.

— Не оторваться?

— Эм, да.

— Я тоже так думаю, — кивнула Роза. — Правда, я могу оказаться предвзятой, потому что ее написала моя мама.

Охранник удивленно выкатил глаза — я даже испугалась, как бы они у него не лопнули от натуги, — а затем быстро и густо покраснел от самого воротничка до корней волос. Он посмотрел на Розу, затем на имя на корешке книги. Дальше, не говоря ни слова, он захлопнул книгу, подошел к горящей печи и швырнул книгу в огонь. Бумажные страницы моментально начали чернеть и сворачиваться, превращаясь в пепел. Он вытер руки о свой мундир с таким видом, словно на них осталась грязь. Думаю, что, если бы он мог промыть свои глаза и прополоскать мозги, он бы так и сделал.

Я подошла к застывшей, словно каменное изваяние, Розе и потянула ее за собой к выходу из барака.

— Поторапливайтесь! — сказала Крот, и мы поплелись следом за ней.

Много удивительного встретилось нам на пути. Мы прошли через комнату, полную очков — тысячи стеклышек блестели, уставившись в пустоту. Была еще гора самой разнообразной обуви — коричневые рабочие башмаки, футбольные бутсы, летние сандалии, танцевальные туфли на плоской подошве без каблуков. Новые туфли, старые ботинки, тусклые, яркие. Большие и маленькие. Детские туфли.

А мои?

Если ты не прекратишь думать об этом, твое сердце разобьется.

Это просто одежда.

От правды теперь уже было не спрятаться, не скрыться. Бесполезно отводить взгляд в сторону. Бесполезно прикидываться. Универмаг не был сокровищницей. Не был местом, куда приятно прийти за покупками. Это было жуткое кладбище вещей и жизней их хозяев. Все мы прибывали сюда во что-то одетыми. Все мы что-то приносили сюда. И все это отнимали. Конечно. Так мы были более уязвимыми. Заберите у человека вещи, и останется просто тело, которое можно избить, заморить голодом, поработить… или что-то похуже.

А одежду и багаж потом можно сортировать, дезинфицировать и снова использовать. Ужасающая экономия.

Роза была права. Это логово людоеда. Точнее, современных людоедов, одетых в костюмы и серые мундиры. Вместо сказочного замка они построили фабрику, которая делает людей призраками и превращает их имущество в звонкую монету.

Но только не со мной. Это может случиться, но только не со мной. Пусть у меня нет больше моего ранца или шерстяного джемпера с вишней, я все равно остаюсь Эллой. И я не стану призраком, вылетевшим в трубу крематория сизым облачком дыма.

Когда мы уже уходили, Роза споткнулась о маленький коричневый чемоданчик. Он раскрылся, и из него ручьем потекли на пол фотографии. Роза поскользнулась на них и упала на спину, окруженная морем снимков. Отдых на пляже. Мама в обнимку с ребенком. Чья-то свадьба. Первый день в школе.

Глаза незнакомцев смотрели на нас с пола и словно спрашивали: «Где это мы? Почему мы больше не стоим на каминной полке или не лежим в отделении бумажника?» Пока я помогала Розе подняться на ноги, мы поняли, что истоптали чьи-то лица.

— Простите, — шепнула Роза так, словно они были живыми людьми. Впрочем, когда-то действительно были.

Я ухватила Розу за рукав полосатой робы, глядя ей прямо в глаза.

— Мы с тобой не можем исчезнуть, превратившись в ничто. Мы по-прежнему настоящие, даже если Они забрали нашу одежду, и туфли, и книги. И мы должны как можно дольше оставаться живыми, все, как сказала Балка. Понимаешь меня?

Роза не отвела взгляда.

— Мы будем жить, — сказала она.

Я приказала себе больше не думать о магазине. Не думать о пыли, жажде или мухах. Смотреть вниз на свое шитье, а не вверх на трубы.

Чтобы меня не мучили кошмары, я с головой погружалась в мир желтого шелка и искусных швов. Я шила платье своей мечты.

Где-то там, снаружи, гудели поезда и лаяли собаки, оттуда долетала вонь из отхожих мест и еще более жуткие запахи. Но я не замечала всего этого, захваченная работой. Щелкали лезвия ножниц, сверкала игла, тускло мерцали булавки, и бежала бесконечная строчка нити.

С помощью накладок я придала манекену точные очертания фигуры Мадам. То же самое сделала со своим манекеном Франсин, работавшая в противоположном от меня конце мастерской. Меня это совершенно не интересовало. Ни ее манекен, ни ткань, которую она выбрала для своей работы, — какой-то дешевый шифон цвета детского поноса.

Роза любовно отглаживала мой шелк. Она так и осталась на глажке, и это был ее выбор. Я уже договорилась с Мартой, чтобы та перевела ее на вышивание. Но Розу, кажется, устраивало и гладить.

Однажды Марта отвела меня в сторону:

— Кажется, ты не понимаешь, что Роза не такая, как мы. Мы пытаемся приспособиться, чтобы выжить. Она продолжает думать, что может оставаться собой.

Мне хотелось сказать что-нибудь в защиту Розы, но ничего не пришло на ум.

— Она и пяти минут без тебя не проживет, — добавила Марта. — Ты сможешь выбраться отсюда, если сохранишь голову на плечах. А Роза… в ней бы я не была уверена.

К этому времени всем в мастерской уже был известен нетривиальный талант Розы к вышиванию. Ее тонкие пальцы могли превратить мотки шелковых ниток в лебедей, звезды или цветы. А еще она любила вышивать насекомых, которые никогда не появлялись здесь, в Биркенау, — божьих коровок, пчел и бабочек. Она вышила замечательных желтых утят на детском платьице, которое Шона делала для дочери одного высокопоставленного офицера. Утята выглядели так натурально, что, казалось, сейчас сойдут с платьица и направятся к ближайшему водоему. Только в Биркенау не было воды, не было для полосатых.

Наши губы трескались от жажды, а то, что капало из кранов, пить было опасно для жизни.

Когда Шона увидела тех утят, она просто уткнулась лицом в маленькое платьице и зарыдала.

— Тсс! — сказала я ей. — Марта в соседней комнате, с заказчицей. Нельзя, чтобы она тебя услышала.

— Я скучаю по моему малышу, — всхлипнула Шона.

— Конечно, скучаешь, — сказала Франсин. — Все мы по кому-то скучаем, правда, девочки? А теперь утри лицо и вернись к работе.

— Осторожнее! — предупредила нас Роза.

Дверь примерочной открылась. Я видела лежащие на дверной ручке пальцы Марты, она еще разговаривала с посетителем:

— Детское платьице? С утятами? Да, господин, сейчас принесу его вам… Да, они очень быстро растут в этом возрасте… Только-только учится говорить, вот как?..

Роза закрыла собой Шону.

— Давай платье, быстро, — сердито прошептала я Шоне. — Ты же знаешь, что будет, если тебя увидят! Выгонят, может быть, навсегда.

— Отдай ей платье, — сказала Франсин.

— Отдай, Шона, — упрашивала Роза.

Рыдания Шоны становились все громче и громче. Я не могла ни сдержать, ни успокоить ее.

Что сделала бы Марта?

Дала бы Шоне пощечину.

И я ударила Шону по щеке. Сильно.

Такое часто можно увидеть в фильмах, когда герой впадает в истерику. Я никогда не понимала, как пощечина может помочь в такой ситуации, особенно в Биркенау, где пощечины и подзатыльники — это часть повседневной жизни. Но, к моему удивлению, Шона глубоко, судорожно вдохнула, выдохнула… и затихла.

Когда Марта вернулась в мастерскую, там было так тихо, что можно было услышать упавшую на пол булавку — если бы это было разрешено. Шона к этому времени окончательно успокоилась и старательно подрубала занавески для кого-то из местных офицеров. Как мы позднее узнали, детское платьице с утятами очень понравилось маленькой девочке.

Но не только утят умела вышивать Роза, она работала над подсолнухом для моего творения. Она вы?резала из шелка контур подсолнуха, затем укрепила его слоем подкладочной ткани и слоем гладкого полотна. Наметила белыми нитками линии, по которым должны будут идти лепестки и листья цветка. Потом распутала моток шелковых ниток, который выдала ей Марта, и начала вышивать. Я любила наблюдать за ее работой — она с головой уходила в вышивание.

— Люблю вышивать, — сказала она позже тем же вечером, когда мы свернулись калачиком на своих нарах. — Когда я вышиваю, мне в голову приходят лучшие сюжеты для историй. Моя мама говорила, что свои книги она готовит на кухне, когда печет. Драмы, как кислинка в лимонных кексах, а комедии, как пряная и жгучая выпечка!

— А я думала, что вы живете во дворце, где есть и своя повариха, и целая армия слуг…

— Совершенно верно. Когда мама заходила на кухню, наша повариха всякий раз начинала клокотать, словно извергающийся вулкан. Она гремела кастрюлями и ворчала, что это непорядок, когда люди суют нос не в свое дело. Но мама не обращала на это внимания. Закончив печь, она легко отвлекалась на что-нибудь другое и уходила, оставляя после себя немытую посуду.

— Чтобы ты вымыла?

— Нет, конечно! Я за всю свою жизнь ни одной тарелки не вымыла до тех пор, пока не пришлось ополаскивать здесь свою миску после водички, которая зовется супом. Нет, моей работой было слушать мамины истории, вылизывая котелок, в котором она замешивала тесто для кекса, а потом пробовать то, что у нее получилось.

— Моя бабушка часто придумывает фасоны в ванне, лежит, пока вода не остынет. Туалет в той же комнате, так что нам с дедушкой приходится подолгу терпеть, когда на бабушку находит вдохновение. — Вздохнула. — Вот бы сейчас принять ванну.

— О да, — живо откликнулась Роза. — Сама ванна большая, массивная, а над ней высокая шапка пузырьков душистой пены, пены так много, что она выплескивается через край. Залезть в горячую воду с хорошей книжкой и множеством пушистых полотенец.

— Ты читаешь в ванне?

— А ты нет?

— Читать ты любишь больше, чем шить, вышивать?

— Мне обязательно нужно что-то выбрать? — уточнила Роза, подумав.

— Придется, если ты придешь работать в мой салон после войны.

— О, так это приглашение в это чудное место?

— Да! — Я поерзала от радости при мысли об этом. — Разве это будет не чудесно? Да, я знаю, мне еще многому нужно учиться, но… Возможно, ко мне придут работать и другие девочки из нашей мастерской. Шона очень хорошая швея, и Ежик тоже…

— Кто?

— Ну, ты знаешь ее, девушка, которая никогда не улыбается, зато подрубает ткань так искусно, что и шва не разглядишь.

— А, ты имеешь в виду Бриджит? Она не может улыбаться.

— Почему?

— Обычное дело. Она дала клятву королеве Ледяных Великанов, что будет улыбаться не чаще, чем один раз в день.

— Что?

— Шучу. Она стесняется своих зубов, — вздохнула Роза. — Надзирательница выбила ей несколько штук.

— Ой! Ну, ладно, все равно нужно будет спросить, хочет ли она получить работу после того, как мы все отсюда выберемся.

— А ты уже знаешь, где будет находиться твой легендарный салон модной одежды? — спросила Роза.

— В каком-нибудь шикарном месте. На красивой улице — не слишком тихой, не слишком шумной. Дом с огромными витринами, в которых выставлены образцы нарядов, дверь с колокольчиком, который звонит всякий раз, когда заходит новый посетитель…

— Толстые ковры на полу, вазы с цветами на каждом углу и тяжелые бархатные занавески перед входом в примерочные кабинки? — подхватила Роза.

— Именно!

— Ну, что ж, звучит неплохо, — поддразнила меня Роза.

Я даже перестала делать то, чем занималась в тот момент — давить вшей, которые жили в складках и швах наших полосатых роб.

— Неплохо? — переспросила я. — Это будет… лучшая вещь на свете!

— Лучше хлеба с маргарином?

— Как хлеб с маргарином. Серьезно, мы будем в деловых костюмах, из-под которых выглядывают белоснежные блузы с рюшами. И наши волосы будут уложены по последней моде…

— Стилистом, который работает в соседнем доме…

— В соседнем доме?

— Разумеется.

— А я думала, что рядом с нами будет шляпный магазин.

— Будет, чуть подальше, — охотно согласилась Роза. — Через две двери книжная лавка. И пекарня на другой стороне улицы. Хозяйка делает замечательные булочки с глазурью и эклеры с шоколадным кремом.

— О, господи, — простонал голос откуда-то снизу. — Кто говорит о шоколаде на ночь?

— Тсс! — зашикали на нее со всех сторон. — Балка услышит!

— Балка слышит все! — прогремел голос капо из закутка. — Если у кого-то в этом блоке есть шоколад, он через три секунды должен лежать у меня на столе.

Не обращая внимания на эти разговоры, Роза продолжила шепотом:

— Место, которое я себе представила, идеально подойдет нам. Заказчики будут либо приходить пешком, либо подъезжать на автомобилях. Улица достаточно тихая, сильного движения нет. Напротив — тенистый парк с фонтаном, где в жару будут плескаться дети. А еще киоск с мороженым и волшебная яблоня, которая весной засыпает все дорожки, словно снегом, лепестками своих цветков…

Мороженое для меня было слишком болезненной темой, чтобы вспоминать о нем. Я любила кремово-желтую ваниль с льдистыми крошками по краям рожка, то, как оно тает во рту…

— Когда ты рассказываешь, все это становится реальным, — сказала я. — Ты просто сказочница!

— Может быть, это место реально, — ответила Роза. — И я даже знаю, где оно. Может, оно действительно существует.

— Где? Неподалеку?

— Ха! Отсюда это место далеко, как луна от солнца. Это самое великолепное место на всем белом свете. Это столица искусства, моды…

— И шоколада…

— И шоколада, конечно. Место, где так много ярких фонарей, что его называют Городом Света. Вот где будет находиться наше ателье, на фасаде будет написано золотыми буквами: «Роза и Элла».

— Нет, «Элла и Роза», — спокойно поправила я.

* * *

Взлеты всегда сменяются падениями. На следующий день я готова была рвать и метать.

— В чем дело? — спросила Роза.

— Не понятно? Платье — настоящая катастрофа! Когда я сделала туаль, мне показалось, что с платьем все в порядке. Тогда я сделала выкройку из настоящей ткани, сметала платье и поняла, что все сделано совершенно не так, как надо. У меня получилась худшая вещь, которую я когда-либо шила.

В нашем случае туаль — это пробная модель будущего платья из дешевой ткани. Такая модель позволяет увидеть, каким получается платье, и внести все необходимые поправки. Моя туаль выглядела отлично, поэтому я уверенно принялась кроить желтый атлас. Катастрофа.

— Франсин выиграет, и Марта переведет меня шить наволочки. И то, если повезет, — простонала я.

— А что в том платье не так? — спросила Роза.

— Все не так.

— А, это многое объясняет.

— Хоть ты не смейся.

— Тогда скажи, что нужно изменить. Размер?

— Нет, платье в точности по фигуре Мадам.

— Отделка?

— Нет, с отделкой все отлично. Не считая того, что она не захочет носить это платье.

— Цвет?

— Да как ты можешь такое говорить? — взорвалась я. — Цвет изумительный. Прекрати критиковать. Учитывая условия, в которых приходится работать, — это просто чудо, что мне удалось его сшить. И Марта не помогает, а только спрашивает, когда будет готово.

— Значит, платье вышло хорошим?

(Почему она так улыбается?)

— Недостаточно.

— Конечно, потому что следующее будет лучше. Так это работает — ты набираешься опыта и совершенствуешь свое мастерство.

— Но почему я не могу сшить идеальное платье прямо сейчас, когда это для меня важнее всего на свете, Роза? Ведь если я не дизайнер модной одежды, то кто я? Ничто!

Роза обняла меня за плечи и прижала к себе.

— Ты хороший друг, — шепнула она мне на ухо, а затем поцеловала в щеку. То место, куда меня поцеловала Роза, покалывало на протяжении еще нескольких часов.

Роза закончила вышивать подсолнух раньше, чем я сражаться со своим платьем. У подсолнуха были яркие, вышитые гладью лепестки и сделанные из узелков семена — настолько не отличимые от настоящих, что так и хотелось вылущить их и съесть.

— Я знаю, ты собиралась поместить вышивку на плече, — сказала она. — Но я думаю, что он лучше будет смотреться на бедре, там, где ткань собирается в складки.

— Нет, он должен быть на плече… — Я приложила подсолнух к плечу. Затем перенесла его на бедро. Неприятно было признавать, но Роза оказалась права. На плече цветок смотрелся дешево, безвкусно, зато на бедре выглядел просто превосходно.

— Мило? — спросила Роза, внимательно наблюдая за мной.

— Мило? — едва не поперхнулась я. — Замечательно! Это лучшая вышивка, которую я видела.

Зачем она прячет такой талант? В тот момент мне захотелось встряхнуть ее или…

Сильно забилось сердце, и я прикусила губу.

…или поцеловать ее?

Затем работа над платьем зашла в тупик. Моя швейная машина стала ужасно плохо работать.

Я склонилась над своим платьем, когда почувствовала внезапное странное оживление и подняла голову. В мастерскую вошел мужчина. Настоящий мужчина, человек противоположного пола.

Его появление буквально наэлектризовало воздух. Я заметила, как Бриджит провела ладонью по своей голове, как будто у нее еще были волосы вместо ежика. Франсин пощипала себя за щеки, чтобы они слегка порозовели. Даже Марта выглядела взволнованной — гормонам не важно, начальница ты или нет.

В Биркенау Они обычно держали полосатых мужчин и женщин отдельно друг от друга. Единственными мужчинами, которых мы видели по эту сторону колючей проволоки, были надзиратели и офицеры. А перед нами был мужчина-заключенный. Живое напоминание о наших отцах, сыновьях, братьях, мужьях и возлюбленных. Нет, у меня никакого возлюбленного не было. Бабушка с ума бы сошла при одной мысли о том, что какой-нибудь парень может пригласить меня на свидание. «Ты еще слишком маленькая, чтобы думать о таких вещах», — сказала бы она. И вообще бабушка советовала мне держаться от мужчин подальше, «особенно от таких, при виде которых у тебя подкашиваются ноги».

Это был молодой мужчина, может быть, всего на несколько лет старше меня. Сложно сказать, в Биркенау все полосатые выглядят стариками. Свою серо-голубую робу этот парень умудрялся носить так, что она сидела на нем как мундир и оставалась на удивление чистой. В грубых от постоянной работы руках он держал ящик с инструментами. Я думаю, что окажись этот парень в одной из сказочных историй Розы, он был бы младшим сыном — бедным, но удачливым, в конце заполучившим все.

У него было симпатичное лицо. Яркие глаза. Из-под шапочки выбивались светлые волосы, напоминающие шерсть золотистого ретривера. Я улыбнулась, подумав о том, как быстро нашлось этому парню место в моем, как любит выражаться Роза, зоопарке. Он Пес. Хороший Пес, не имеющий ничего общего с собаками надзирателей. Такие вытаскивают из-под кровати палку или старый носок и ждут, что хозяин с ними поиграет.

Но у меня нет времени на игры.

— Что он здесь делает? — спросила я у Розы, как раз проходившей мимо, чтобы взглянуть, как идут у меня дела.

— Пришел ремонтировать машины, — ответила Роза. — Только не говори, что тебе он тоже понравился.

— Ха-ха. Мне нужно работать. Франсин почти закончила подгонять рукава к своему платью цвета детской неожиданности…

И я уткнулась в свой желтый атлас, но спустя какое-то время почувствовала рядом чье-то присутствие.

— Что-то сломалось? — спросил Пес, опуская свой ящик с инструментами.

Мои ноги, кажется, не подкосились. Потому что я сидела.

— Моя машина в порядке, — ответила я, отодвигаясь дальше от него.

— Точно? Дайте мне посмотреть…

— Только не испачкайте атлас машинным маслом!

Я подняла лапку и убрала ткань, пропуская его к машине.

— Вам повезло, что она до сих пор работает. — Пес покачал головой.

— Правда?

— Ужасное напряжение. Пружины слишком тугие. Шпульки заржавели. Машину нужно каждую неделю смазывать. Или каждый день, если за ней много шьют. Это проблема всех здешних машин.

Я покраснела от страха. Моя машина грозит сломаться? О нет, только не сейчас!

— Вы наладить ее сможете?

— Постараюсь. — Он наклонился ниже, делая вид, что копается в пружине, уменьшая ее натяжение, и чуть слышно прошептал мне на ухо: — Я могу сделать так, что она никогда больше не заработает. И не будет больше у этих свиней новых модненьких платьиц. Пусть хоть голыми ходят, нам до этого нет дела, верно?

— С-саботаж?

Он прикоснулся двумя пальцами к козырьку своей фуражки, словно отдавая честь, и прошептал:

— Секундное дело, мэм.

Я оглянулась на стоящую в дальнем конце мастерской надзирательницу. Та стояла, прислонившись спиной к стене, и читала журнал.

— Я Хенрик, а ты? — прошептал Пес.

Как меня зовут? С каких пор противоположный пол интересует, как меня зовут? И с каких пор вообще кого-либо интересует мое имя, а не номер?

— Не важно. И перестань чинить мою машину. То есть прекрати ломать ее. Я хочу, чтобы она работала.

Хенрик удивленно поднял бровь.

Я в ответ тоже подняла свою бровь и сказала:

— Я портниха и должна закончить это платье. Это будет лучшее платье, которое я когда-либо шила.

— Прошу прощения, я думал вы рабыня, как все мы, — насмешливо поклонился мне Хенрик. — Но теперь я вижу, что вы шьете красивые платья для убийц!

— Я не рабыня!

— О, неужели, Они платят вам? И вы можете покинуть лагерь, когда захотите?

— Нет.

— Ну тогда вы… рабыня.

Я покачала головой:

— Это Они называют нас рабами. А внутри я… это я, Элла. И я шью.

Усмешка сползла с лица Хенрика.

— Молодец, — сказал он тихо. — Это другой разговор. Серьезно. Они могут лишить нас свободы, но нашего духа Им не сломить, верно?

Марта уже присматривалась к нам, готовая вмешаться при любом намеке на проблему. Хенрик быстро сделал вид, что исправляет неисправность в механизме моей машины, хотя ее там не было. Перед тем как уйти, он пожал мою руку:

— Держись, Элла. Есть сведения, что война скоро закончится… Мы даем отпор. Хорошие парни с каждым днем приближаются к нам.

Мое сердце радостно подпрыгнуло в груди.

— Мы побеждаем? Откуда тебе это известно? Ты получаешь известия? А передать что-нибудь из Биркенау на волю ты можешь? Мне хотелось бы дать знать моей бабушке, что со мной все в порядке, — лавиной хлынули из меня вопросы.

— Есть предложение получше. Почему бы тебе ей самой об этом не сказать?

— Что, нас так скоро освободят?

— Не совсем, — наклонился ближе ко мне Хенрик. — Просто скажу, что можно придумать способ, как тебе самой освободиться.

— Побег?

Хенрик со стуком закрыл свой ящик и шепнул, приложив к своим губам палец:

— Еще увидимся, Элла.

Я проводила его взглядом, пока он пробирался к выходу между нашими столами. Счастливый! Может ходить повсюду, словно нормальный человек. Я подумала, что у Хенрика, должно быть, есть очень влиятельные покровители среди привилегированных заключенных, которые помогли ему получить такую работу. Если они ему доверяют, значит ли это, что и я могу доверять Хенрику? Или это, напротив, означает, что я не должна ему верить?

— Что, и ты тоже? — сказала Шона, проходя мимо, и шутливо ткнула меня под ребра.

— Что я?

— Глаз положила на этого механика? — Она ущипнула меня за щеку и поспешила прочь, не дожидаясь, пока на нее накричит Марта.

Я вернулась к работе над своим платьем и только тут обнаружила, что Хенрик сделал именно то, чего я просила его не делать.

Моя швейная машина перестала работать.

* * *

Марта приказала мне отнести платье Франсин Мадам Г., жене коменданта.

— Но я тоже закончила свое платье, оно готово, — сказала я. Платье действительно было готово, хотя это стоило мне огромных трудов, поскольку дошивать его пришлось вручную. Но я довела дело до конца, несмотря на поломку, которую устроил Хенрик. Я аккуратно обметала швы на подоле платья и вырезе под горлом. Работа настолько увлекла меня, что я совершенно не думала о том, для кого шью это платье.

— Закрой рот и делай, что тебе приказано, — ответила мне Марта с той кривой гримасой, которая заменяла ей улыбку. Она забрала у меня платье с подсолнухом и ушла, а спустя короткое время вернулась и вручила мне большую плоскую картонную коробку.

Все остальные швеи откровенно завидовали тому, что мне позволено будет сегодня выйти за пределы Биркенау, за пределы этой его части. Мое сердце забилось быстрее, когда я вспомнила разговор с Хенриком о побеге. Нет, это, разумеется, было невозможно. На мне полосатая роба, а за ворота лагеря я выйду в сопровождении надзирательницы.

В назначенное время появилась надзирательница, и ею оказалась Карла.

— Приятный денек для прогулки, — сказала она мне и подмигнула: — К ноге, Пиппа! Рядом!

Это Пиппа заметила группу полосатых и натянула поводок, сгорая от желания броситься на них.

Я сама шла рядом с Карлой, словно ее собака. Я не была на поводке, но разницы между нами не было. Ведущая из основного лагеря Биркенау дорога просматривалась часовыми, стоявшими на сторожевых вышках, с которых грозно торчали пулеметные стволы.

На иглах колючей проволоки блестели солнечные зайчики. Повсюду вокруг были надзиратели и капо, они охраняли толпы полосатых, которые таскали огромные каменные глыбы или рыли рвы под палящим солнцем. Я и сама сейчас была бы среди них, если бы только Они не выкрикнули мой номер, чтобы направить к начальнице мастерской по пошиву верхней одежды. Все работницы походили на одетые в полосатые мешки скелеты. Когда-то они были женщинами.

Дорога, по которой мы шли, тянулась пыльной лентой, разбитой колесами грузовиков и тысячами прошагавших по ней ног. Мои руки невыносимо болели, потому что мне приказано было нести плоскую коробку ровно, не наклоняя вбок. Я очень боялась выронить ее. Хотя я бы с большим удовольствием случайно обронила пышное платье Франсин в пыль, чтобы Мадам Г. точно понравилось мое.

Оказаться за пределами лагеря было приятно. Воздух здесь был свежее, и проклятая колючая проволока не попадалась на глаза на каждом шагу, хотя все равно пахло бензином, пеплом и дымом. По обе стороны от дороги тянулись сжатые поля, на которых осталась только засохшая пожелтевшая стерня[3]. Вдали показалась коричневая полоска, с каждой секундой она приближалась, и вскоре стало видно, что это состав везет в Биркенау очередную порцию новеньких. Паровоз свистнул. Пиппа коротко залаяла в ответ.

Самым странным для меня было видеть вокруг мужчин. Я настолько привыкла к тому, что в Биркенау меня окружают только женщины, что сейчас завороженно смотрела на полосатых. Выглядели они такими же уставшими, исхудавшими и оборванными, как и женщины. На секунду мне показалось, что в толпе промелькнул дружелюбный Пес Хенрик. Я присмотрелась внимательнее и поняла, что это не он, а совсем другой парень. Мне вспомнилось, как Хенрик торопливо говорил мне про побег. Мысленно я представила себе, как скидываю с ног дурацкие деревянные башмаки и босиком бегу в поля… Свобода!

Выпущенные Карлой пули настигнут меня раньше, чем Пиппа со своими клыками. Бах, бах, бах мне в спину.

— Лучше держаться дальше от толпы, — сказала Карла, но кому именно сказала — мне или Пиппе, — я толком не поняла. — Летом от людей так воняет! А полчища новичков все прибывают на станцию и прибывают, так что не остается никакой надежды на то, чтобы съездить к морю, отдохнуть немного от этого пекла. Десять тысяч штук ежедневно! О чем они там думают? Что мы машины?

«Штук?» — подумала я, быстро моргая. По моим векам катились капельки пота, но мне нечем было смахнуть их — обеими руками приходилось держать в нужном положении чертову коробку.

— И Пиппе нужно больше гулять, так, моя хорошая? Гулять, гулять. Ну, кто у нас самая славная в мире собака? А? Кто?

Я остановилась и ждала, пока Карла наиграется с собакой. Я увидела у себя в ногах маленького мертвого крота — впервые за несколько месяцев я увидела существо (мертвое, к сожалению), которое не было собакой, крысой, вошью или клопом. Мне сразу вспомнились бабушкины домашние тапочки на кротовьем меху — мягком, местами потертом от времени.

Подошла Пиппа, понюхала мертвого крота и отвернулась. Карла натянула поводок.

По пыльной дороге мы шагали достаточно долго и пришли к кованым железным воротам. Они были очень красивыми, с изящными завитушками, как из сказки. Подбежал дежурный полосатый, распахнул перед нами ворота, и Карла прошла в них, даже не взглянув на вахтера. Пиппа слегка задержалась, чтобы сделать прямо в воротах небольшую лужицу.

Следом за Карлой я прошла по мощеной дорожке, спотыкаясь почти на каждом булыжнике брусчатки, потому что во все глаза смотрела на эту страну чудес. Цветы на каждом шагу. Не только отпечатанные на ткани или вышитые на шелке — еще и живые! Они росли вдоль дорожки на лужайке, покрытой ярко-зеленой травой. По ту сторону колючей проволоки в Биркенау давно была съедена последняя травинка.

На краю лужайки две черепахи лениво жевали кожуру каких-то овощей. Я завороженно смотрела на них. Лужайку поливал полосатый со шлангом в руках. Несколько капель воды попали на меня, и я вспомнила, как летним полднем дедушка мог высунуться из окна и полить водой из лейки двор, на котором я играла со своими подружками. Мы так визжали! Но сейчас не до визга. Мне пришлось посторониться и пропустить маленького мальчика на трехколесном велосипеде — того самого, что я видела в примерочной с Мадам Г. Он оставил темные следы на траве.

— Живее, — ворчливо поторопила меня Карла.

Я поспешила следом за ней к дому, слегка притормозив, чтобы вдохнуть аромат роз, которые цвели прямо у крыльца.

Пиппе было приказано сидеть и оставаться снаружи.

Затем тень. Вестибюль. Настоящий вестибюль настоящего дома. Здесь пахло мастикой для мебели, жареной рыбой и еще не выветрившимся одуряющим запахом свежевыпеченного хлеба. Дальше — больше. Настоящие ковры на полу, яркие.

Где-то в глубине дома открылась дверь. Послышались шлепающие шаги. Не собака, а только начинающий ходить ребенок. Настоящий, шумно топающий ребенок. Потом голос, окликнувший кого-то по имени. Очевидно, ребенка, очевидно, потому что его неуверенные шаги стали удаляться, а затем стихли.

Открылась другая дверь. В ее проеме, словно в окрашенной белой, блестящей краской картинной раме, стояла девочка. Она была года на два младше меня, в чистом желтом платье из хлопчатобумажной ткани. В каштановых волосах девочки красовался бант, в руке она держала книгу и смотрела на коробку.

— Мама в гостиной, — сказала она Карле. Меня она не замечала. Сказала и пошла дальше в легких летних сандалиях.

Мы подошли к еще одной двери. Карла постучала.

— Войдите! — сказали изнутри. Когда дверь открылась, я увидела гостиную, выдержанную в мягких пастельных тонах — ванильных и лимонно-желтых. Там была книжная полка…

— Книжная полка? — не выдержав, перебила мой рассказ Роза. — А какие книги на ней стояли?

— Кто рассказывает эту историю? — осадила ее я.

Роза сделала вид, что надулась.

— Если уж на то пошло, то твой рассказ скорее очерк, путевые заметки, а не история, потому что ты просто перечисляешь факты, — сказала она. — И ничего не выдумываешь. А насчет книг… У нас во дворце была целая комната, целиком заполненная книгами, и больше ничем. Все четыре стены были увешаны книжными полками от пола и до потолка. И еще была стремянка на колесиках, чтобы от полки к полке переезжать и наверх забираться. Вот это были путешествия, Элла, не то что твое. От истории к ботанике, от географии к волшебным сказкам и фантастическим романам…

— И все это в твоем воображаемом дворце, — фыркнула я. — А теперь замолчи, дальше я не расскажу.

— Да заткнись уже наконец, — хохотнула Балка. Она пристроилась под нами, на нижних нарах — жевала добытый на местном «черном рынке» хлеб и запивала его таким же «левым» спиртным. — Нам всем интересно узнать о доме, в котором живет комендант.

— И о мальчике! — хрипло прозвучал чей-то голос. Кто это был, не скажу, не знаю, не видно было. — Сколько ему лет? Моему было три, когда Они забрали нас…

Собираться для того, чтобы послушать истории, стало в нашем бараке традицией несколько недель назад, когда Роза начала вслух рассказывать свои сказки. Вначале на ее голос начали собираться полосатые с соседних нар, они тянулись к ней, как подсолнухи к свету. Известность Розы стремительно росла, и вскоре послушать ее собирались обитательницы всего барака. Слухи о Розе дошли и до Балки — от ее внимания вообще не ускользало ничего. Балке рассказы Розы понравились, и вскоре она уже начала требовать, чтобы это продолжалось каждый вечер.

— Я не уверена, что смогу придумывать истории, которые придутся вам по нраву, — осторожно заметила как-то Роза, помня о том, что сама Балка славится грубыми, непристойными куплетами. Именно их она голосила, когда была в настроении, и знала этих деревенских припевок больше, чем кто-либо в Биркенау.

— Ты продолжай рассказывать то же самое, что до этого, — ответила ей Балка. — Про дятлов, волков, про меч, который может камни рубить. Хотелось бы мне самой иметь такой ножичек!

А сегодня настала моя очередь рассказывать, ведь я побывала за воротами Биркенау, и потому меня встречали в бараке, словно путешественницу, возвратившуюся из далеких неведомых земель. А вечером Роза и Балка буквально приказали мне подробно поведать о том, где я была и что видела. При нашей лагерной жизни драгоценной будет каждая, даже самая малая деталь того, что происходит на воле.

— У коменданта пятеро детей, вместе с грудничком, — рассказывала я, и весь барак слушал, жадно ловя каждое мое слово. — Я это знаю потому, что в гостиной стояла колыбель, накрытая кружевной накидкой с лентами и байковым одеяльцем.

— У моего мальчика тоже было байковое одеяльце! — простонала безутешная мать. — Я так любила уткнуться в него носом, чтобы почувствовать запах теплой детской кожи и талька…

— На диване я заметила игрушки для детей постарше, — тяжело сглотнув, продолжила я. — Машинки и куклу…

— Тебе разрешили сесть? — спросила Балка. — Ох, бедная моя задница, как она истосковалась по мягким подушкам!

Разумеется, сесть на диван мне никто не позволил. Мне не разрешили даже войти в эту элегантно обставленную комнату. Карла оставила меня в вестибюле вместе с тяжелой картонкой, в которой лежало платье. Я разглядывала узор из цветов на обоях и фотографию коменданта на стене. Фотография висела криво. Если не знать, что это комендант лагеря, его можно было принять за обычного человека в обычном гражданском костюме. Уверенное, спокойное, даже, пожалуй, красивое лицо, освещенное вспышкой в ателье фотографа. Я вдруг задумалась над тем, как выглядел мой собственный отец. Человек, которого я никогда не видела. Интересно, что с ним сделала война, если он до сих пор жив? Когда я вернусь домой, то, возможно, смогу отыскать его. И мать тоже. И тогда у меня снова будет семья. Семья — это важно.

Комендант на фотографии выглядел как хороший семьянин.

— Как вы, моя дорогая? — донесся из гостиной женский голос. Это была Мадам Г., жена коменданта. Судя по этим словам, она уже знакома с Карлой. — Вам не стало немного лучше после нашего с вами вчерашнего разговора? Я понимаю, как вам тяжело, понимаю. Вы тоскуете по своей ферме, по своей семье, так ведь? Ничего. Продолжайте исполнять свой долг и будете вознаграждены за это.

Любопытно. Выходит, надзирательницы ходят поговорить с Мадам Г., словно со своей матерью? После этого они стали разговаривать тише, и я уже ничего не могла разобрать, но вскоре Карла сказала громко:

— Платье здесь. Его сшила заключенная, которую я вам рекомендовала.

Я оцепенела. Все это время прикидывалась моей подругой, а на самом деле продвигала работу Франсин?

В этот момент мой рассказ на секунду перебила Балка. Она назвала Карлу таким словом, которое мне бабушка даже мысленно произносить запрещает, не то что вслух. Уместное слово.

— О, это еще не все, погодите… — сказала я своим слушательницам.

Мадам Г. вышла в вестибюль. На ней было красивое летнее платье из муслина кукурузно-желтого цвета. Превозмогая ужасную усталость, я пошла следом за Мадам и Карлой — два лестничных пролета вверх, а затем по коридору, к дальней комнате на мансарде. В этой комнате был голый деревянный пол, стоял стол, стул и зеркальный двустворчатый шкаф. На столе примостилась корзинка с вышиванием. Окно было закрыто, и воздух здесь был спертым. На подоконнике лежала мертвая бабочка с бледными сложенными крылышками.

Двери шкафа были раскрыты, и было видно, что внутри умещается целый парад мод. Платья всех цветов на атласных вешалках. Короткие, длинные, узкие, пышные — всех фасонов. Некоторые были переделаны в нашей мастерской.

Некоторые могли попасть сюда прямо из Домов моды знаменитых кутюрье Города Света. Некоторые висели сбоку, на стенке. Летние платья, легкие костюмы, ночные рубашки, пеньюары…

Между прочим, при близком рассмотрении Мадам оказалась вовсе не утонченной аристократкой, какой я себе ее представляла. Нарядами она старалась больше отвлекать от недостатков, чем подчеркивать преимущества фигуры. Когда она сняла свое платье, под ним оказалось практичное нижнее белье и резиновый пояс-корсет. Он охватывал круглый живот, над ним виднелась жировая складка.

Я поставила коробку на стол, развязала и сняла крышку.

Небрежным движением руки Мадам отогнала меня, ей хотелось увидеть, что скрывается под слоями пергаментной оберточной бумаги. Карла стояла возле двери и наблюдала за нами, скрестив руки. Я ожидала увидеть разочарование на лице Мадам, когда она взглянет на уродливое творение Франсин, но вместо этого глаза у нее загорелись.

— Восхитительно! — прошептала она.

Карла ухмыльнулась. Выходит, ей с самого начала было известно, что в коробке лежит мое платье с подсолнухом!

— Марта тебя надула? — спросила одна из моих слушательниц.

— А что тут странного? — холодно сказала Балка.

Марта на самом деле меня обманула. Мадам вытащила мое желтое платье с подсолнухом, развернула и начала покачивать им в воздухе, держа его перед собой на вытянутых руках.

— Живее, живее, — скомандовала она мне, насмотревшись. — Помоги мне надеть его.

Платье сидело на ней как влитое. Если и требовалось что-то поправить, то по мелочи. Марта позволяла мне иметь при себе булавки, и я моментально внесла необходимые поправки — точнее, пыталась это сделать, потому что Мадам все крутилась и крутилась перед зеркалом, открывая рот, как золотая рыбка. Как одна из тех толстых рыб, нарезающих круги в пруду.

Интересно, едят ли золотых рыбок? Я была достаточно голодна для этого.

Мадам долго, с восторгом рассматривала вышитый подсолнух, а я сияла от гордости за Розу.

— Платье превосходное, — сказала наконец Мадам. — Сидит на мне великолепно, отличная работа. Карла, передай женщине, которая сшила это платье, что я очень довольна. И хочу, чтобы она впредь шила для меня.

Я кашлянула, и Карла кивнула мне, мол, скажи ей.

— Прошу прощения, Мадам, я сшила его, — чуть слышно пролепетала я.

И только теперь Мадам обернулась, чтобы впервые по-настоящему взглянуть на меня.

— Ты? Но ты же совсем девчонка!

— Мне уже шестнадцать, — быстро солгала я.

— Если честно, я никогда не думала, что среди вашего народа встречаются такие одаренные, — сказала Мадам, вновь повернувшись к зеркалу. — Это большая удача, что мне в голову пришло открыть здесь швейную мастерскую, правда? По крайней мере, ваши таланты не пропадут понапрасну. Ну а после войны ты, я думаю, будешь работать в каком-нибудь очень хорошем модном салоне, а я стану там заказывать свои платья. Что скажешь на это?

Она говорила так, словно нет в Биркенау никаких списков, никаких труб, и дожди из пепла здесь никогда не идут.

— Ну? — спросила меня Роза, когда я возвратилась в наш барачный блок. — Каково это чувствовать себя самым выдающимся модельером всех времен и народов?

И тут, к ее — и всеобщему, и даже моему собственному — удивлению, я разрыдалась. Это была странная радость.

— Тебе повезло, — сказала Марта, и от нее это прозвучало как скрытая угроза. — В конечном итоге я решила, что твое платье более приемлемо для Мадам. Ты многому научилась, работая у меня. Ну, еще бы, ведь я сама училась у лучших мастеров.

Это было на следующий день после моего триумфа в доме коменданта, я тщетно пыталась не хвастаться своим успехом в мастерской. Пыталась, но не вышло.

Марта разговаривала со мной, скрестив руки так, что торчали ее острые локти. Возможно, мне только казалось, что она впечатлена моим успехом.

— Мадам говорит, что ты можешь сшить для нее еще несколько вещей.

— Сошью, — быстро согласилась я. — Она не будет разочарована. У меня всегда много идей…

— За идею хлеба не купишь. Иди работать. Я достала для тебя новую машину в универмаге, старая же сломалась…

— Спасибо. Тогда я начну прямо сейчас.

— Давай, трудяга, — кивнула Марта с той гримасой, которая заменяла ей улыбку.

* * *

Я села на свое место как во сне. Думала рассказать Розе обо всем. Она бы порадовалась, что вышила тот подсолнух. Мы можем получить неплохую награду, может, целых шесть сигарет, это миллион возможных обменов. Мы могли бы вместе работать над новыми проектами — мой дизайн, ее…

Тут я взглянула на новую швейную машину и застыла.

— Помочь настроить? — спросила сидевшая через проход от меня Шона, зажав булавку в зубах. — Элла! Я спрашиваю, нужна помощь?

Она вытащила изо рта булавку и воткнула ее в отрезок хлопчатобумажной ткани цвета заварного крема и согнулась в приступе кашля.

Я отрицательно покачала головой. Мысленно я даже отвечала Шоне, но произнести не могла. Слова были слишком страшными.

Нет, спасибо. Я очень хорошо знаю, как управляться с этой машиной. Я справлюсь. Я делала это миллион раз, потому что это швейная машина моей бабушки.

Швейная машина стояла на моем столе и блестела золотыми узорами на покрытых угольно-черной эмалью боках. Табличка, на которой было выгравировано имя моей бабушки, исчезла — скрутили.

Бабушка всегда следит за тем, чтобы на ее машине не было ни пятнышка грязи, ни пылинки. Я подняла прижимную лапку и увидела под ней идеально чистую, никелированную пластину.

С нитками бабушка тоже обращается очень аккуратно. Я подняла крышку отделения для ниток и увидела там ровные ряды маленьких стальных катушек с ровно намотанными на них нитками — зелеными, желтыми, красными, серыми, белыми и розовыми.

Я внимательно осмотрела бок машины. Все, как я помнила с детства, — едва заметные царапины на эмали, оставленные бабушкиным обручальным кольцом. Они появляются, когда она регулирует машину.

Я сидела и смотрела на нее, словно парализованная, не в силах шевельнуть ни рукой, ни ногой.

Я пыталась убедить себя в том, что здесь какая-то ошибка. Ее не могло быть здесь, в Биркенау. Только не Бетти, бабушка любит ее так сильно, что дала имя. Нет, Бетти стоит сейчас в рабочей комнате бабушки, дома. Стоит на столе, на котором всегда стояла, сколько я себя помню. Сам стол у окна с занавесками в ромашку, а рядом с ним бабушкин стул с лежащей на нем, изжеванной поролоновой подушкой.

Роза подошла ко мне и спросила шепотом:

— Что с тобой? Ты выглядишь больной.

Я на нее даже не взглянула. Я представляла себе бабушку, идущую по улице к вокзалу в своих туфлях на широком низком каблуке, она клонилась влево, чтобы уравновесить тяжесть швейной машины, которую несет в правой руке. «В дорогу нужно брать еду, теплую одежду и самые необходимые вещи», — любит повторять она. Конечно, Бетти была необходима, ведь с ее помощью бабушка зарабатывает на хлеб.

До чего же невыносимо было думать о том, как бабушка прибыла в Биркенау, где ее под грубые окрики и тычки охранников вместе с остальными погнали в раздевалки. Я хорошо знала, что Они делают с новенькими. Раздеться догола. «Аккуратно сложить одежду! — орут охранники. — Вы получите ее назад, как пройдете санобработку!»

Потом стоять, сгорая от стыда вместе с тысячами обнаженных незнакомцев, и дрожать от страха и смущения.

И не важно, толстый ты или худой, молодой, старый или беременный, — стоять и ждать, пока одетые в полосатые робы обреют наголо твою голову тупой бритвой. И в следующие двери, и опять «Живо! Живо!», и…

…таким, как я, признанным годными к работе, после этого положен холодный душ, полосатая роба и кусок ткани на голову вместо косынки. И еще пара дурацких деревянных башмаков, которые — случайно или по злому умыслу, не знаю — всегда оказываются разного (и совершенно не твоего) размера, или пара разномастных туфель, наугад выхваченных из горы обуви, оставленной здесь пассажирами предыдущих составов. И снова «Живо, живо, живо!» — в карантинный блок, где можно сгрудиться и плакать и ждать свой шанс получить работу. Получить работу — значит выжить.

Мне выпало работать. Жить.

А что выпало бабушке?..

— Все в порядке, — солгала я Розе. Она быстро пожала мне руку и исчезла, метнувшись назад к своему столу для глажки.

А я все сидела и смотрела на машину. Это Бетти… Или все-таки нет… Бабушка была здесь… Или нет…

В мои мысли ввинтился голос Марты, капнул, как лимонный сок на открытую рану.

— Какие-то проблемы, Элла?

— Нет, никаких проблем. Приступаю к работе. Немедленно.

Я протолкнула ткань под прижимную лапку и принялась строчить. Слушая знакомое жужжание машины, я мысленно переносилась в комнату бабушки и вновь была маленькой девочкой, подбирающей с ковра упавшие на него булавки.

«Чтобы найти булавки, веди по полу тыльной стороной ладони, — учила меня бабушка. — Так тебе не будет больно, когда ты найдешь булавку и она уколет тебя». — «А я не истеку кровью от булавочного укола?» — спросила я ее. «Не пори чушь», — отвечала она.

С высоты своего тогдашнего маленького роста я видела распухшие бабушкины ноги, потертые домашние тапочки на кротовьем меху и подол ее ситцевого платья в цветочек. Детские воспоминания, зыбкие, как сон…

После работы мы заняли очередь за вечерней водичкой под названием суп. Роза упорно хотела узнать, что со мной, продолжала расспрашивать меня с той же настойчивостью, с какой ищет зимой белка припрятанный с осени орех. В итоге я сдалась и тихо, чтобы не подслушал никто, рассказала ей обо всем. Роза выслушала меня, не перебивая.

— Ужаснее всего то, что я даже не могу с полной уверенностью сказать, Бетти это или нет, — все так же тихо сказала я в конце своей печальной повести. — А мне обязательно нужно это знать! Эта швейная машина для моей бабушки самая любимая и ценная вещь на свете. Роза, я начинаю забывать, как выглядят дедушка и бабушка.

С нами поравнялась надзирательница, и мы замолчали. Надзирательница прошла мимо и скрылась с глаз.

— На самом деле ты ничего не забыла, — прошептала Роза. — Все наши воспоминания всегда хранятся где-то в нас, я точно знаю. Я много раз представляла, как хожу по всем комнатам нашего замка, и каждое дерево в саду видела тоже. Представляла, как гляжу на корешки книг в библиотеке, но их так много, что я не могу вспомнить все их названия. А потом мне представляется, что я слышу, как возвращается домой мой папа. Он служил в армии — офицером, конечно же. От папы всегда пахло лошадьми, а возле его сапог для верховой езды постоянно крутились наши собаки. Настоящие собаки, виляющие хвостами, дружелюбные, не то что чудовища, что у Них на службе. Только не могу вспомнить, какого цвета у папы глаза, темно-карие или светло-карие? Думаю, все-таки темно- карие…

Тем временем подошла наша очередь, и повариха плеснула в наши оловянные миски так называемого супа. Я посмотрела на грязно-серую водичку, в которой плавал одинокий кусочек картофельной шелухи. Смотреть в миску было легче, чем беспрестанно шарить глазами вокруг, надеясь и боясь найти под случайным платком морщинистое бабушкино лицо.

— Ты собираешься есть этот суп или стараешься навсегда запомнить его? — поддразнила меня Роза.

— А что, если их арестовали — и бабушку, и дедушку? — спросила я, бесцельно болтая ложкой в тепловатой жидкости.

— Ты просто должна надеяться на то, что они целы и невредимы, Элла.

— А что, если это мы с тобой живы и едим этот суп, а они?..

— Тсс, молчи. Не говори. Надейся.

Надеяться?

Я пыталась понять, каково это. Надеяться — это значит признать, что Роза была права, что Бетти — это не Бетти, а бабушка с дедушкой по-прежнему живут в своем доме, на свободе.

Надеяться.

Впервые со времени вечерней проверки я подняла голову и посмотрела вверх. Среди столбов дыма, высоко поднимавшихся в озаренное оранжевым светом небо, мелькали маленькие желтые звездочки-точечки.

Неужели это же самое небо расстилается над тем городком, где прошла моя прежняя жизнь? А что сейчас делает бабушка? Ходит по дому, задергивая занавески и зажигая лампы? Или сидит за кухонным столом и ждет, когда я влечу в дверь и крикну: «Привет! Я дома!»

Как долго она будет меня ждать?

Пока я не вернусь, конечно.

Красный

Вслед за алым закатом наступила ночь, а по ночам становится темно даже летом. Спрятавшись от всех на крытых соломой нарах, я была рада тому, что стала как бы невидимкой и никто не увидит, что я рыдаю, словно маленький ребенок. Роза, конечно, услышала, обняла меня своими костлявыми ручками-палочками и поцеловала мою стриженую макушку. Носового платка у меня не было, поэтому пришлось вытереть глаза и нос прямо рукавом, словно какая-нибудь грязная нищенка.

— Сон приснился, — пояснила я Розе, продолжая всхлипывать и шмыгать носом.

— Что ты вернулась домой?

Такие сны меня порой посещали. Снилось, что я проснулась дома, в своей кровати, и слышу, как звенит посудой на кухне дедушка — моет тарелки. Такие сны были хуже любого кошмара, потому что после них приходилось просыпаться и понимать, что ты по-прежнему в огороженном колючей проволокой Биркенау.

— Нет, мне приснилось, что я снова в доме Мадам, в той самой примерочной комнате на мансарде. Мадам стоит в моем платье, а по нему расплывается большое красное пятно. Это кровь, настоящая, липкая темно-красная кровь. Я смотрю в зеркало и вижу себя — кучку обтянутых кожей костей в жуткой полосатой робе и в этих уродливых, уродливых башмаках! Ты знаешь, ведь мы не выглядели отвратительными до того, как попали сюда. Это Они сделали нас такими!

Они заставляют нас жить, как крыс, в канализации, а потом удивляются, что мы воняем! Почему Им достаются торты и мягкие подушки?

— Я знаю, знаю, — ворковала Роза, продолжая обнимать меня. — Это нечестно, дорогая.

— Нечестно? — задыхаясь от гнева, переспросила я и, наверное, резко села бы, но вспомнила про низкую потолочную балку. — Это абсолютное зло! Я ненавижу быть уродиной! Почему мы с тобой не можем красиво одеваться, есть шоколад и жить в шикарном доме? Мадам дрыхнет на мягком матрасе и кружевных подушечках! Карла жрет пирожные и читает журналы мод, а мы?.. Мы здесь…

В темноте я услышала шуршание соломы и чьи-то приглушенные всхлипывания. Почувствовала, как что-то поползло по шее. Вошь. Эти мелкие твари любили забиваться в царапины на нашей коже и кишели в швах наших полосатых роб. Пили нашу кровь, пока их от нее не раздувало. Я шлепнула себя по шее, превратив вошь в крохотное кровавое пятнышко.

— Мы не обязаны здесь находиться, — сказала Роза. — В любое время мы можем убежать в придуманную историю.

— Не надо больше историй, — поежилась я. — Не сегодня. Прости, Роза, я виновата. Очень виновата. Заставила тебя вышивать тот подсолнух, хотя ты знала, что это неправильно. Ты всегда знала, что мы творим свои чудеса не для тех людей. Наши таланты не должны служить им. Они этого не заслуживают.

— Красота всегда остается красотой, — сказала она.

— Красивые вещи не для… кусков дерьма! Что? Почему ты смеешься?

— Извини, ничего не могу с собой поделать, — сдавленным голосом фыркнула Роза. — Просто представила себе Мадам в образе огромной какашки в роскошном платье, которая болтается, взяв коменданта под руку. Омерзительное и потешное зрелище! И все-таки я сделаю из тебя писательницу!

— Рада, что тебя что-то еще может смешить, — мрачно процедила я.

Роза захихикала еще сильнее. И так заразительно, что я тоже засмеялась. Безуспешно мы пытались справиться со своим смехом, который разбирает и сводит с ума. Уже начали болеть ребра, но мы все продолжали смеяться. Ясно, что ничего смешного в этом не было, и счастливее мы от этого не станем. В конце концов, мы крепко обнялись и лежали, пока бессмысленная тряска не прекратилась.

А когда мы наконец успокоились, Роза длинно, глубоко вдохнула и шепнула мне:

— Бедная моя. Знаешь, я приготовила тебе подарок.

Она нащупала в темноте мою руку и вложила мне в ладонь что-то мягкое.

— Что это? — шепнула я в ответ.

— Лента. Утром ее рассмотришь. Красивая вещица, специально для тебя.

— Роза, но это же… шелк, я на ощупь чувствую. Сколько же ты заплатила за эту ленту? Ты же никогда не умела добывать сигареты для обмена.

— Можешь гордиться мной, Элла. — По тону Розы я поняла, что она улыбается. — Я украла эту ленту в универмаге.

— Украла?

— Тсс! Не так громко, услышат!

— Хмм… подожди-ка, кажется, я помню, как одна юная симпатичная особа говорила мне, что воровать нехорошо?

— Забудь, — ответила Роза. — Спрячь ленту и помни, что скоро настанет время, когда у нас будет сколько хочешь лент. И мы с тобой поедем в Город Света и там привяжем эту твою ленточку на ветку дерева, на счастье. Давай будем надеяться, что так все и будет.

Надеяться. Опять это слово.

* * *

В Биркенау ты никогда не можешь сказать, что видела хороший сон. Такие сны здесь разве что мертвым снятся. Вот и сегодня я на несколько часов погрузилась в тяжелое забытье без сновидений, а едва проснувшись, схватилась за ленту.

В центре барачного блока замигала, оживая, электрическая лампочка, затем раздался резкий свисток Балки и ее традиционный крик:

— Подъем! Поднимайтесь, ленивые кобылы! На выход! Встречайте новый день в этом раю!

Теперь, в ярком свете, я увидела, что лента, которую дала мне Роза, — красная. Я спрятала ее в потайной кармашек на внутренней стороне своей робы. Затем спустилась с нар, задержалась, чтобы вытащить ленту и еще раз полюбоваться на нее. Снова спрятала.

После подъема мы, как всегда, бегом отправлялись в туалетный блок — сражаться за место на унитазе и возле умывальника. Оттуда — на плац, на проверку. Дома я, встав с постели, умывалась теплой водой, потом надевала на себя чистое платье и, перед тем как уйти в школу, чинно садилась завтракать вместе с бабушкой и дедушкой. Теперь же я превратилась в испуганное животное, которое не имеет даже такой роскоши, как полотенце, чтобы вытереть лицо.

После туалета мы выбегали на утреннюю проверку и выстраивались колоннами по пять человек в ряд. Здесь нас были тысячи и тысячи — все в полосатых робах, все изможденные и оборванные, и все, как один, безымянные — только номер да цветной винкель на груди. Я не смогла удержаться. Я хорошо понимала, что совершаю глупость, которая дорого может мне обойтись, но все-таки осторожно вытащила из потайного кармашка красную ленту и завязала бантом у себя на шее. Завязала и впервые после прибытия в Биркенау почувствовала себя живой. Теперь это была я, а не просто еще одна из толпы.

Впрочем, поскольку я была всего лишь глупой, но не совсем сумасшедшей, я подтянула верхний край своего полосатого платья, чтобы прикрыть, спрятать ленточку.

Я повернула голову, нашла взглядом Розу и подмигнула ей. Она подмигнула мне в ответ. То, что я сделала с лентой, она не видела. А тем временем над крышами барачных блоков и колючей проволокой изгородей разгорался красивейший рассвет, окрашенный в нежные розовые тона. Он подкрасил плывущие по небу облака, обещавшие сегодня желанную прохладу, а может быть, даже долгожданный освежающий дождь.

Я почти не обращала внимания на проверку, которая по своему обыкновению тянулась и тянулась до бесконечности. Как всегда, перекличку вели и считали нас по головам капо, а надзирательницы стояли в стороне — зевали, жаловались на то, что ужасно устали и как трудно каждый день вставать в такую рань. Затем одна из надзирательниц отделилась от их черной стаи и решила для разминки пройтись вдоль нашего строя. Как и все остальные, я сразу подобралась и приняла нужную стойку — подбородок поднят, глаза опущены книзу. Сторожевые овчарки тоже присутствовали на проверке, сидели рядом со своими хозяйками, голодные и злые.

Я вдруг почувствовала пробившийся сквозь привычную вонь Биркенау аромат духов. Тяжелый, приторно-сладкий. Такими духами могла бы пользоваться женщина, собирающаяся в прокуренный ночной клуб, но никак не надзирательница концлагеря, идущая на проверку в пять часов утра.

Духи «Синий вечер». Карла.

Она остановилась передо мной, и у меня защипало в носу, таким сильным был этот запах. Я неподвижно уставилась взглядом на блестящие пуговицы ее мундира.

И тут я вспомнила о ленте, и у меня екнуло сердце. Бантик. Но ведь он завязан так низко, чтобы со стороны не увидеть, да? Не должна она его заметить, не должна. Кроме того, это же Карла. Может быть, она специально подошла ко мне, чтобы поздравить с успехом, который имело мое платье у Мадам? Или собирается передать мне новый заказ от комендантши.

Все правильно, пора готовиться к осени. К светлым волосам Мадам очень подойдет что-нибудь цвета красной ржавчины.

Так я пыталась успокоить себя, скрипнула кожаная перчатка Карлы. Она протянула руку и оттянула вниз верхний край моего похожего на полосатый мешок платья.

— Что это? — вкрадчиво спросила она. — Отвечай! Что это?

— Лента.

— Лента. Да, я это вижу. Я хочу знать, зачем ты ее надела?

Я моргнула. Пришло время просить прощения. Унизиться. Снять ленту и склонить голову в знак поражения.

Но алая лента вселила в меня ужасную уверенность.

— Я хотела выглядеть мило.

— Что-что? — Карла наклонилась так близко ко мне, что я подумала, не задохнуться бы мне от ее духов. — Я не поняла, что ты сказала.

Неужели весь мир замолчал? Неужели вся лагерная вселенная ждала моего ответа.

— Я сказала, что хотела выглядеть мило, — повторила я, гордо задрав подбородок.

Хлесть!

Первый удар настолько удивил меня, что я даже не поняла, что произошло. Это было похоже на тот случай, когда я сидела на переднем ряду в автобусе, а в ветровое стекло на полной скорости врезался голубь. Только на этот раз ветровым стеклом была моя голова, а голубем плеть Карлы, и она в отличие от того голубя не стала кровавой лужей, и перья не взметнулись.

В ушах у меня зазвенело, и я пошатнулась. Пиппа коротко гавкнула и подняла переднюю лапу.

— Мило? — издевательским тоном переспросила Карла. — Мило, как обезьяна с подведенными тушью глазами? Как крыса с намалеванным помадой ртом?

Хлесть! Второй удар. Мозги колыхнулись внутри черепа, как студень в кастрюле. Потекла кровь. Я потрогала свою разбитую губу — кончики моих пальцев стали красными. Инстинкт самосохранения говорил: ДАЙ СДАЧИ, но все, что я могла сделать, это оставаться на месте и не двигаться.

Хлесть! Третий удар. Теперь Пиппа начала сердито рычать.

С неба упали первые капли дождя.

— Прошу вас! Не надо, пожалуйста! — раздался крик. — Это моя вина! Это моя лента! Это я дала ее ей!

«Заткнись, Роза, опусти голову и держись подальше от этого», — подумала я.

Хлесть! Карла повернулась и ударила Розу так сильно, что Роза не удержалась на ногах, повалилась на свою соседку, та на следующую, и мне показалось, что весь ряд сейчас упадет, как домино. Роза упала в пыль. На ее платье расплывались первые капли дождя. Помочь Розе подняться никто не решался — все боялись Карлы. Я сдвинулась, чтобы помочь, но та отрицательно покачала головой.

— Как трогательно, — буквально выплюнула последнее слово Карла. — Солгать, чтобы выгородить подругу.

Она замахнулась ногой, собираясь ударить Розу сапогом. Я не выдержала.

— Оставьте ее! — крикнула я Карле. — Она ничего не сделала! Лента на мне!

Глядя мне прямо в глаза, Карла пнула Розу в живот. Затем подняла хлыст. Я ничего не могла с собой поделать, я съежилась от страха. Поскольку размахивать развернутым хлыстом в таком скоплении полосатых было неудобно, Карла ударила меня в лицо рукоятью, затем кулаками, а когда я упала на землю, ногами.

Роза несколько раз порывалась вмешаться, но тогда доставалось и ей.

Я прижала колени к груди, прикрыла руками голову, стараясь стать как можно меньше.

Мне хотелось крикнуть: «Это же я! Элла! Девушка, с которой ты постоянно болтаешь. Которую угощаешь тортом. Которая шьет для тебя замечательные наряды…»

Дождь хлынул сильнее, смешиваясь с кровью. Пыль превращалась в грязь.

Наступила тишина. Тяжелое дыхание Карлы.

Я рискнула приоткрыть глаза и увидела, что лицо Карлы перекосилось, словно брошенный в огонь лист бумаги. Глаза сузились до крошечных стеклянных бусин. Дождевая вода текла по ее щекам — жалкая пародия на слезы.

— Ты грязная свинья! Собачье отродье! — Она кричала. Из ее рта летели капельки слюны. — Ты паразит, мразь, грязь на моих сапогах!

Превозмогая боль, я повернулась, чтобы взглянуть на Розу. Она все еще лежала на земле, окруженная лесом полосатых юбок, из-под которых торчали костлявые ноги. Роза протянула мне навстречу руку. Я протянула к ней свою.

— Ты на самом деле думаешь, что можешь быть такой же милой, как я? — взвизгнула Карла. — Что я упаду так низко, что мне сможет понравиться такая, как ты? Чтобы стать красивой, мне не нужна ни ты, ни твое дурацкое шитье, я и без тебя найду здесь любую одежду. А ты ничтожество! Недочеловек! Мне плевать на тебя! Хоть сдохни!

Охваченная этой последней вспышкой ярости, Карла подняла ногу и со всей силы обрушила свой сапог на мою протянутую к Розе руку…

* * *

— Элла! Элла! Вставай, Элла!

Бабушка трясет меня. Я проспала школу? Опоздала на экзамен? Самый важный в моей жизни экзамен, а у меня все вылетело из головы, и нет ни минуты на подготовку. Я даже никак не могу найти класс, в котором проходит этот экзамен, — глаза опухли и не открываются…

— Элла!

Кому-то хочется, чтобы я встала, и меня поднимают на ноги две пары рук. Два незнакомца. Я пытаюсь приоткрыть глаза и вижу полоски. Пахнет кровью.

— Элла! Вставай, поднимайся! Как ты, в порядке?

Я буду в порядке, только пусть сначала мир прекратит бешено кружиться.

— В порядке, — невнятно отвечаю, с трудом шевеля разбитыми губами. — А ты?

— Нормально, — шепчет мне в ответ Роза и пытается хихикнуть, оценив, насколько далеко наше с ней состояние от нормального. Ее смех сразу гаснет, потому что у Розы тоже разбиты губы. Я тоже пытаюсь издать смешок, но у меня из носа выдувается кровавый пузырь.

Когда проверка наконец закончилась, мы с Розой, пошатываясь, поплелись в мастерскую, смешавшись с остальной стаей полосатых. Я по-прежнему ничего не видела вокруг и шаталась из стороны в сторону, поэтому Розе пришлось вести меня. Нет, меня здесь, в Биркенау, несколько раз били и до этого, но так — никогда. Обида и ярость были настолько сильны, что эти душевные муки почти заглушали во мне физическую боль.

Оказавшись в мастерской, мы сразу же направились к раковине. Надзирательница подошла ближе, взглянула на нас с Розой, все поняла и, брезгливо поморщившись, вернулась на свое привычное место. К счастью, Марты в мастерской еще не было.

— На шитье не накапай, — сказала Роза, и это лишь отчасти можно было считать шуткой, потому что за мной по полу действительно тянулась цепочка кровавых пятен.

Сбежались все, кто был в мастерской, окружили нас, забросали вопросами. Что случилось? Кто это был? Все в порядке?

Я открыла кран, сплюнула в раковину под струю бегущей воды и сказала:

— Я в порядке. Роза тоже. Ты ведь в порядке, не так ли, Роза?

— Обо мне не беспокойся, давай тебя в порядок приводить.

Бриджит, которая Ежик, передала нам влажную тряпицу, которой Роза осторожно промокнула мое лицо. И вот тут меня начало трясти. Я попыталась оттолкнуть тряпицу и согнулась от боли в руке, которую топтала своим сапогом Карла.

— Смотри, — ужаснулась Франсин. — Она сломана.

— Не глупи, — осекла ее Роза. — Это ушиб. Или растяжение. Ничего серьезного.

Я прижала руку к груди и захныкала, как раненое животное.

— Прости, Элла, но руку нужно промыть и перебинтовать.

И Роза сделала это, причем быстро и так ловко, что я даже вскрикнуть не успела. Бинтов у нас не было, поэтому я развязала здоровой рукой свою красную ленту и передала ее Розе. Ни разу Роза не отругала меня за то, что я повязала ленту. Ни разу не напомнила, что избили нас обеих по моей вине. Красной лентой она туго забинтовала мои пальцы, приложив к ним с обеих сторон по квадратному куску картона. От боли меня шатало.

Красную ленту мы прикрыли сверху куском старого ситца.

Может, в других местах первую помощь в подобном случае оказывают более качественно, но в Биркенау и такую обработку раны можно считать счастьем. Несмотря на пульсирующую боль в пальцах, мне нравилось касаться ими красной ленты, знать, что она по-прежнему со мной, хотя и укрытая от посторонних глаз.

— Марта в любой момент может появиться. Она не должна увидеть, как сильно ранена Элла, — сказала Шона. — Помните Роду?

Все кивнули. Они помнили. Я — нет.

— Это та женщина, что работала здесь до меня? — спросила я.

— Она была изумительной закройщицей, просто фантастической. Ткань словно сама струилась под ее ножницами. Таких, как она, больше не найти.

— Что произошло?

— Глупая ошибка. Она порезала себе палец. Порез воспалился. Началось заражение крови. Марта могла бы дать ей лекарство, но сказала, что Рода того не стоит. И тогда Рода пошла в госпиталь…

Раздались испуганные шепотки и переглядывания. Госпиталь здесь считался последним прибежищем, на самый-самый крайний случай.

— Почему Марта не захотела, чтобы она вернулась потом, после госпиталя? — спросила я.

— Место Роды было уже занято, — пожала плечами Франсин.

— Мной.

— Тобой. А госпиталь, куда попала Рода, был переполнен, и нужно было освободить место для новых пациентов. Это стало ее концом. — Франсин показала пальцами, как падает с неба пепел. — Так что, как правильно сказала Шона, постарайся, если сможешь, держать раненую руку так, чтобы Марта ее не увидела.

А тут, как по сигналу, из примерочной появилась Марта. Она акулой заскользила между рабочих столов, за которыми сидели маленькие беззащитные рыбешки.

— В чем дело? Почему ты не работаешь, Элла? Или думаешь, что если Мадам похвалила твое платье, то тебе можно устроить выходной? Ух, ну и вид! Разве я могу послать тебя в примерочную с таким лицом? Что там у тебя?

— Ничего.

— Лжешь, ты что-то прячешь от меня.

— Ничего. Это просто моя рука.

— А что не так с твоей рукой?

— Ничего особенного.

— Покажи мне. Сейчас же! Боже мой, идиотка! Как ты позволила этому произойти?

— Перелома нет. Просто ушиб.

— Ушиб или перелом, ты в любом случае теперь для меня бесполезна, — закричала Марта. — Или ты всерьез думаешь, что сможешь шить одной рукой?

Мое и без того красное лицо покраснело еще сильнее.

— Нет, но это через пару дней, может быть.

— Через пару дней? Тебе крупно повезет, если ты вообще когда-нибудь снова сможешь взять в руки иглу…

— Просто ей нужно залечить свою руку, вот и все, — вмешалась в разговор Роза. — А пока она может наблюдать за работой, руководить, набрасывать фасоны здоровой рукой.

— Это швейная мастерская, а не курорт для художников, — не раздумывая, ответила Марта. — Она уволена. Точнее, вы обе уволены.

Я не могла поверить своим ушам.

— Роза вышила подсолнух на платье Мадам, — робко возразила я. — Она здесь лучшая вышивальщица.

— В Биркенау найдутся сотни женщин, которые умеют цветочки вышивать, — повела плечами Марта. — Точно так же, как найдутся сотни закройщиц и портных. Кроме того, каждый день сюда прибывают новенькие. Я могу выбрать из них.

— Среди них не найдется никого лучше меня.

— Найдутся получше тебя с такой рукой.

— Да ладно, Марта, — вступила Франсин. — Нашим заказчицам нравятся работы Эллы. Мадам без ума была от ее платья с подсолнухом, верно?

Я мысленно поклялась, что теперь буду боготворить Франсин вечно. И, может, отдавать ей часть заработанных сигарет и хлеба. И туалетной бумагой снабжать.

— Элла лучшая, — поддержала Шона между двумя приступами кашля.

Бриджит, как всегда молча, кивнула головой, присоединяясь к ним.

— Кроме того, — продолжила Франсин, — разве все мы в этой мастерской не одна семья? Нам нужно держаться вместе.

Но Марта не была одной из нас.

— Наши семьи мертвы, а сама я никогда не стала бы главной в этой мастерской, если бы проявляла мягкость, — ответила она. — А теперь убирайтесь отсюда, вы обе… или мне попросить надзирательницу вышвырнуть вас?

Она была серьезна! Она собиралась выставить нас за дверь!

Я попыталась покачать головой, но это оказалось слишком болезненно.

— После всего, что я для вас сделала?.. — с трудом ворочая языком, спросила я.

— Именно. За все, что ты сделала для меня. Именно поэтому я тебя здесь и держала — делать то, что я от тебя требую. А теперь ты ничего для меня сделать не можешь и потому уволена. Дверь сама найдешь или тебе показать?

На лице Марты не отражалось никаких чувств. Ни тени сожаления не промелькнуло в ее глазах.

Нас с Розой вышвыривали отсюда, как ту женщину-кролика, вместе с которой я сюда пришла несколько месяцев назад. Выбрасывали на съедение волкам. Лишившись убежища, каким была для нас мастерская, мы с Розой станем такими же слабыми и уязвимыми, как все остальные полосатые. Будем отданы на произвол надзирательниц, будем страдать от непогоды и умирать от непосильной работы. У нас от здешних пайков едва хватало сил, чтобы держать в руках иголку с ниткой. Тяжелая работа при таком скудном питании вскоре убьет нас — если, конечно, надзирательницы не сделают этого еще раньше.

Как бы поступила Марта?

Глупый вопрос, она это уже сделала.

Выставила нас вон.

Мы с Розой стояли, побитые и жалкие, на пороге швейной мастерской. Я невольно вздрогнула, когда за нашими спинами с грохотом захлопнулась дверь. Воздух на улице был влажным, тяжелым. Мимо нас прошла группа работниц, тащивших на плечах какие-то доски. Следом показались полосатые, катившие тачки с цементом — по двое на каждую тачку. Все держали свои головы опущенными, смотрели только себе под ноги и никуда больше. «Живее, живее!» — покрикивали надзирательницы.

— Что нам делать? — шепотом спросила Роза. — Если мы не получим работу, то… ты знаешь.

И она бросила быстрый взгляд на торчащие в небо кирпичные трубы крематориев. Летними ночами из этих труб вырывалось в небо и лизало звезды гудящее красно-оранжевое пламя.

Я попыталась выпрямиться. Это простое движение чуть не свело меня с ума от боли.

— Может быть, отвести тебя в госпиталь? — испугалась Роза.

— Нет! Ты разве не слышала, что сказала Шона? Они в госпитале никого не лечат, это просто зал ожидания… перед концом.

Я старательно избегала смотреть на трубы. А еще пыталась не думать о том, что не попади Рода в госпиталь, то в швейной мастерской не освободилось бы место для меня самой.

Я сделала глубокий вдох, чувствуя железный привкус крови во рту. Раненая рука болела так, словно ее жгли на костре, но даже через эту боль я продолжала ощущать под пальцами красную атласную ленту.

— Знаешь что, Роза? Моя бабушка говорит: «Если не светит солнце, используй дождь на всю катушку!»

— А дождь действительно идет, — сказала Роза, стирая со своего лица капли.

— Все это напоминает одну из твоих сказок, в середине которой герои попадают в трудную, ужасную ситуацию, из которой, казалось бы, невозможно выбраться, однако в конце концов они это делают и выходят победителями.

— Будь мы с тобой сейчас в сказке, я позвала бы орла, чтобы он подхватил нас и унес отсюда прямо в Город Света. Там мы опустились бы возле фонтана, умылись из него, а затем укатили на роскошном автомобиле прямиком в кондитерскую лавку.

— Запаздывает твой орел, — вздохнула я, услышав лай собак. — Так что давай спасаться сами. Бежим к себе в барак и спрячемся на своих нарах до самой вечерней проверки, а после нее попробуем уговорить Балку, чтобы она как можно скорее нашла для нас новую работу.

— И желательно такую, где нет шансов вновь столкнуться нос к носу с Карлой, — добавила Роза.

— Или столкнуться, когда у одной из нас в руке будет большая чугунная сковородка, — мрачно уточнила я.

Я вдруг вспомнила тот случай, когда бабушка встала посреди ночи в полной уверенности, что в дом забрались воры. Она взяла в одну руку тяжелую сковороду, а в другой руке держала старую хоккейную клюшку. Ужасающе. Она так была разочарована, когда поняла, что это просто бродячая кошка залезла к нам в дом через открытое окно.

— Знаешь, Элла, я никогда не говорила тебе, что ты за зверь, — улыбнулась Роза.

— Скажи сейчас, — осторожно сказала я.

— Лиса.

— Лиса?

— А почему нет? Лиса очень привязана к своему маленькому семейству, она очень живучая и может приспособиться к любой обстановке. У лис острые зубы для охоты на дичь и защиты от врагов, но при этом они такие мягкие, теплые, их так приятно обнимать. Правда, фермеры лис не любят, но нельзя же иметь все и сразу, верно?

Что ж, быть похожей на лису не так уж плохо. Я здоровой рукой взяла Розу за руку, и мы с ней сразу стали похожи на пожилую супружескую пару.

— Ну что, приступим, моя дорогая?

— Приступим, — кивнула она.

И мы, рука в руке, шагнули в грязь, чтобы начать наш общий путь к спасению.

Серый

Мы с Розой стояли вместе и смотрели на чудовищный инструмент для пыток, который назывался гладильным катком. Это была машина с крутящимися ручками, металлическими шестеренками и деревянными валиками. Мы смотрели на нее с ужасом и удивлением. Воздух вокруг нас был густо наполнен горячим паром. Заворчала стоявшая позади нас огромная женщина, наша новая начальница. Она возвышалась в тумане, словно вставшая на задние лапы медведица, которая раздумывает, то ли сплющить и сожрать нас с Розой, то ли плюнуть на нас и оставить в живых.

— За работу! — указала она кивком головы на машину.

Это было первое слово, которое мы услышали от нее за все время. Глаза у Медведицы были маленькими, прозрачными и пустыми, лишенными признаков мысли.

Роза закатала рукава, обнажив свои мускулы, которые были у нее не больше пчелиного жала. Взялась за ручку, торчащую с одного бока машины. Медведица невнятно зарычала. Я схватила своей здоровой рукой сложенную простыню и, как смогла, принялась заталкивать ее между прокатными валиками. Роза налегла на ручку. Тяжелые валики едва шелохнулись. Ручка дернулась. Роза проворно отскочила в сторону, а машина вдруг ожила и затянула в себя простыню, потащив и меня вместе с ней. Я поспешно выпустила простыню из руки и, к счастью, успела сделать это прежде, чем жуткий механизм уволок бы меня следом за простыней, чтобы прокатить между своими валиками.

Да, не случайно эту чудовищную машину назвали гладильным катком. Но лично с меня одной изуродованной руки было вполне достаточно. Больше не нужно, спасибо.

Медведица взревела. Простыня застряла, до половины зажеванная валиками катка, и только смялась еще сильнее, чем раньше.

— Мы справимся! — сказала я, смахивая пот со своего лица. — Нам только нужно попрактиковаться немного. Мы никогда до этого на катке не работали.

— Не работали! Они никогда раньше катка и в глаза не видели! — взвизгнула женщина, словно тень, следовавшая повсюду за Медведицей. Сказав это, она вдруг задергалась и захохотала, как гиена. От ее смеха я готова была сойти с ума. — Они не знают, как работает каток! Все оказалось не так легко и приятно, как вы ожидали, да? Это вам не пуговицы пришивать, ха-ха-ха!

Роза повернулась к Гиене и подняла бровь. Гиена заткнулась и замолчала.

Медведица посмотрела на меня, на каток, на Розу, подумала немного и коротко приказала:

— Вон!

— Нет, погодите, — поспешно возразила я. — Знаете, мы очень быстро всему научимся, мы способные. Вы просто покажите нам, как надо делать.

— Вон!

Гиена захихикала.

Первый день в прачечной Биркенау был нами провален.

— Моя бабушка всегда говорит, что, если ты хочешь увильнуть от работы, сделай вид, что совершенно с ней не справляешься, — сказала я Розе, которая выглядела очень бледной и угрюмой. — Вот почему дедушка никогда не звал нас с бабушкой помогать ему чистить забитые опавшими листьями дренажные канавы или водосточные трубы. А все потому, что мы в самый первый раз так помогли ему, что второго раза он бы не выдержал.

— Ну, сегодня нам и прикидываться не пришлось, — хмыкнула Роза.

У них это называлось моечным цехом. Нет, не для полосатых, разумеется, была устроена эта прачечная, а только для стирки грязного белья и обмундирования охранников и офицеров. Что такое моечный цех? Это несколько низеньких серых зданий с каменными полами, в которых имелись канавки для стока воды, построенных вокруг мощенного булыжником двора. Никаких стиральных машин здесь не было — зачем тратить электричество, если у вас имеется неограниченное количество полосатых, которые вручную сделают любую, самую грязную и трудную работу?

В моечном цеху работало около тридцати женщин, которые терли на стиральных досках серые гимнастерки, жамкали серо-зеленые брюки в чанах, полоскали под кранами серые панталоны.

— Тщательнее косынки трите, тщательнее! — завывала Гиена.

Медведица тычками в спину гнала нас с Розой к выходу. Я сделала еще одну попытку зацепиться за возможность работать под крышей, а не на открытом воздухе, и сказала:

— Послушайте, мы знаем, что здесь у вас одежду не только стирают, но и чинят, штопают. В две смены причем, дневную и ночную. Мы с Розой профессиональные швеи и прекрасно можем справиться с подобного рода работой. Я, например, шила для Мадам Г.

Медведица остановилась возле огромной плетеной корзины, что-то вытащила из нее и швырнула в меня. Мне по лицу шлепнули мокрые, холодные панталоны. Гиена засмеялась. Я отлепила от себя мокрые панталоны и крепко ухватила их здоровой рукой. Я была почти готова швырнуть их обратно в Медведицу.

Роза быстро вмешалась:

— Вы хотите, чтобы мы развесили белье? Чудесно. Сегодня хороший свежий денек, вы тоже так считаете? Нам потребуются только прищепки… и еще, будьте так любезны, покажите нам, где нам найти веревки для сушки белья… Изумительно.

Аристократическая речь и вежливость Розы ввели нашу новую начальницу в ступор. Медведица молча пожевала губами, затем ткнула ногой корзину и что-то невнятно хрюкнула, глядя на Гиену, которая сказала нам:

— Пойдемте, я покажу вам площадку для сушки белья. Она так и называется — для сушки, — даже если на улице дождь льет как из ведра. А вот здесь прищепки. Полно прищепок, цепляйте их, куда хотите. Вот смотрите! — Тут Гиена прицепила себе две прищепки к мочкам ушей, еще одну на нос и снова рассмеялась.

Я не знала, смеяться мне или плакать. И можно ли быть слишком сумасшедшим в таком безумном месте, как Биркенау?

Поначалу новая работа тяжелой мне не показалась. Самые большие бельевые корзины были на колесиках. Нам с Розой нужно было выкатывать их на площадку для сушки, развешивать белье, крепить его прищепками, а затем стоять, помирая от скуки, и ждать, пока оно высохнет. У меня все получалось неуклюже, потому что я до сих пор не могла шевелить пальцами поврежденной руки, поэтому Розе приходилось помогать мне. Не раз и не два мокрое белье падало у нас на землю, и тогда мы отряхивали его, как могли, и все равно вешали на веревку.

Наши руки ломило от усталости, ушибы и царапины плохо заживали, но все это пустяки. Благодаря щедрой взятке, которую мы дали Балке, она пристроила нас на работу в моечный цех буквально на следующий день после того, как Марта выгнала нас из своей швейной мастерской. Работа в моечном цеху, по стандартам Биркенау, считалась довольно легкой, хотя и намного уступала «элитным» местам в универмаге, на кухне или в швейной мастерской.

Но самое главное, мы с Розой были живы и нам по-прежнему светило солнце.

* * *

В просветах между хлопающими на ветру простынями мы могли видеть то, что происходит за колючей проволокой Биркенау, где фермеры, свободные люди, убирали урожай. Лето почти закончилось, а за опустевшими, сжатыми полями показалась цепочка клубов дыма.

— Поезд идет, — сказала я. — Сейчас их стало меньше приходить, чем раньше, верно?

Роза посмотрела на небо:

— Я вижу дракона, фею, кубок, а если слегка прищуриться, то эти клубы напоминают корону.

— Или пирог… с мясом.

— Или пирог… — со вздохом согласилась Роза.

С площадки для просушки белья мы могли разглядеть даже крыши далеких домов и магазинов. Внешний мир никуда не исчез, он продолжал существовать! И было приятно надеяться на то, что где-то за много-много километров отсюда моя бабушка и дедушка смотрят из окна и думают обо мне.

Вместо того чтобы мучиться мыслями о попавшей в здешнюю швейную мастерскую машине по имени Бетти, мне нравилось представлять, как бабушка и дедушка сидят за столом в нашей кухне и едят. У наших кухонных стульев очень забавные сиденья. Когда на них садишься, они издают странный, шипящий и довольно неприличный звук. Мы все об этом знаем, но тем не менее дедушка каждый раз с притворным испугом восклицает: «Это не я!»

Когда поспевает чайник, на столе появляются толстые ломти хлеба и вазочка с медом, вареные яйца и маленькие, очень соленые бараньи колбаски. Потом торт. Я никак не могла решить, какой торт съесть первым после окончания войны и возвращения домой. И надеюсь, что кондитерская лавка с самыми разными тортами непременно будет рядом с моим модным салоном, который я открою в Городе Света.

Роза сказала, что такая лавка там будет. И уверенно предсказала, что там мы будем покупать пирожные с глазурью. Много пирожных. Я, конечно, понимала, что Роза все это выдумывает, но она так убедительно рассказывала про те пирожные, что я буквально видела их как наяву.

Открывавшийся с площадки для сушки белья вид и мысли о еде заставили меня затосковать о свободе. Роза если и тосковала о ней, то не так сильно, как я. Розе было легче — она в любой момент могла сбежать из Биркенау в удивительную сказочную страну, которая постоянно находилась у нее в голове. Она часами рассказывала мне выдуманные истории о своей жизни в графском дворце, о своей матери, которая то пишет замечательные книги, то танцует со всякими герцогами и маркизами, а ее отец дерется рано поутру на дуэлях, а после полудня уже воюет на танке. И обо всем этом Роза сочиняла так убедительно, что я невольно начинала верить ей, хотя и знала, что все это выдумки.

Однако самую удивительную, потрясающую историю я услышала тем летом не от Розы, и, что самое невероятное, эта фантастическая история оказалась чистой правдой. А героиней ее была… кто бы вы думали? Марта!

Истории, которые рассказывала Роза, работавших в моечном цеху женщин нисколько не увлекали. До того как попасть в Биркенау, все они были заняты на тяжелой работе где-то в крупных промышленных прачечных, на заводах, фабриках или на судоверфях. Из таких же работниц, кстати, была и наша блоковая, Балка. Эти женщины легко бросались ужасными ругательствами (я таких слов даже мысленно произносить никогда не решалась) и сплетали их в замысловатые длинные конструкции — образные, выразительные и совершенно неприличные.

— Какой кладезь для писателя их разговоры, — сказала мне Роза. — И как жаль, что у меня нет карандаша и бумаги, чтобы записывать их.

Пойманному в Биркенау с письменными принадлежностями автоматически выносится смертный приговор, без исключений.

Прачек не интересовали все эти великаны-людоеды, принцессы, сокровища, магия.

Они любили слухи и сплетни в основном о наших лагерных надзирательницах, причем чем грязнее, чем скандальнее сплетня, там интереснее. Их приходилось выслушивать и нам с Розой, поэтому очень скоро мы узнали, кто в кого влюблен, кто с кем дружит и кто кого ненавидит. Были в курсе, кто из надзирательниц вскоре получит повышение, какая надзирательница беременна и от кого. Мне это все казалось ужасным. Но однажды в разговорах всплыло имя Марты.

И это стало интересным.

— Ты имеешь в виду Марту из швейной мастерской? — спросила я. — С таким острым носом, что об него можно ногти обтачивать?

Главная среди нас сплетница, чахлая девица, которую я про себя называла Землеройкой, сердито стрельнула в мою сторону глазами — не встревай, мол. В ответ я пристально, не мигая посмотрела на нее. Такой уверенный, с оттенком презрения взгляд я освоила здесь, в моечном цеху, а за образец взяла манеру, которую подсмотрела у Марты. Человеком Землеройка была неприятным — скользкая, пронырливая и злобная. Она несомненно заслуживала хорошей трепки, только мне казалось, что, если я попытаюсь ударить ее, моя рука соскользнет.

— Может, и ее, — ответила Землеройка. — А тебе-то что?

— Я работала у нее, поэтому и интересуюсь. Я была лучшим модельером Марты.

— Ты не похожа на модельера.

— Да? Странно. На мне же лучшее мое платье, и прическу я только что в парикмахерском салоне сделала, и ем до отвала три… нет, четыре раза в день.

Несмотря на то что сама Землеройка выглядела точно так же, как я, она невольно хихикнула, взглянув на мою полосатую робу и покрытую короткой щетиной голову.

— Да, я слышала, что ты шила платья для Мадам Г. А потом тебя избили…

— Марта выставила нас из своей мастерской совершенно ни за что, потому мы здесь и оказались.

— Все правильно. Так Марта и должна была сделать, коль скоро она главная шишка в пошивочном цеху, — фыркнула Землеройка.

— Все правильно сделала? — задохнулась я от негодования. — Она использует всех для того, чтобы самой пробиваться вперед. Заставляет работать, а потом приписывает удачи других себе. Заботится только о себе!

— Да? Расскажи это ее сестре.

— Какой еще сестре?

Землеройка радостно улыбнулась и с удовольствием начала пересказывать неизвестную мне до сих пор сплетню про Марту.

— У нее есть сестра, Лила. Она на пару лет старше Марты. Учительница. Замужем, двое детей, совсем маленьких, и еще третий в животе, на подходе. Говорят, что Лила попала в список тех, кого должны были отправить в трудовой исправительный лагерь, а все мы знаем, что это значит.

— Либо будешь вкалывать, пока не сдохнешь, либо сразу получишь билет в один конец на небо, ха-ха-ха! — пояснила Гиена и залилась своим лающим смехом.

— Верно, — кивнула Землеройка. — Марта тогда и говорит Лиле: «Ты своих детей оставить не можешь, я вместо тебя пойду в лагерь». А работала Марта тогда в каком-то хорошем модном ателье, так я слышала. Марта приехала сюда и сумела подняться до главной шишки в здешней швейной мастерской — кто же станет осуждать ее за это? Молодец, что тут еще скажешь! А вся эта история — чистая правда, мне ее рассказала двоюродная сестра, которая знает одну девушку, что работает у миссис Смит в универмаге, так что это, можно сказать, сведения почти из первых уст. Каждому слову можно верить.

Марта добровольно заняла место своей сестры? Пожертвовала своей карьерой и даже свободой в обмен на сомнительное удовольствие оказаться в Биркенау? Что ж, это заставляло меня теперь совсем по-новому подходить к вопросу: «А как поступила бы Марта?»

Над этой историей я размышляла долго, целую вечность. Люди не состоят из одной характеристики, как чистый шелк или шерсть. Люди сотканы из самых разных нитей, которые сплетаются в сложные узоры — и клетчатые, и абстрактные.

Я не могла понять, каким образом такая акула, как Марта, могла на самом деле оказаться самоотверженной и жертвенной. Или почему Карла так легко могла переключиться с почти дружеских отношений на дикую жестокость.

— До сих пор не могу понять, почему Карла так со мной поступила, — пожаловалась я позднее Розе, вытащив из потайного кармашка красную ленту и заставляя ее скользить по моим, все еще не желающим слушаться пальцам.

— Карла, конечно, заколдована, а заклятие на нее наложил очень могущественный волшебник, который живет в своем похожем на гнездо орла логове далеко-далеко отсюда…

И началась новая история.

А если искать причины поведения Карлы не в сказке, а в реальной жизни? В принципе причин тому могло быть множество, причем самых разных. Например, Карла поступила так потому, что устала. Или из-за жестокости своего характера. Из-за ревности. Или просто потому, что ей позволено так поступать. Впрочем, ни одно из этих объяснений (ни вместе, ни по отдельности) не оправдывают ее.

Спустя примерно неделю после нашего перевода в моечный цех Карла вновь появилась на горизонте. Увидев ее, я спряталась за развешенными на веревке рубашками и стала наблюдать. Она остановилась возле стены, чтобы, укрывшись за ней, прикурить сигарету. Я испугалась, подумав, что она может искать меня, чтобы добавить больше синяков в уже имеющуюся у меня коллекцию. Но Карла ни разу даже не взглянула в мою сторону.

Мне хотелось убежать и спрятаться, притаиться, словно лиса, но я не могла, не находила в себе сил сдвинуться с места.

Карла всего пару раз затянулась, затем затушила сигарету о стену, бросила на землю и ушла. Я подождала, пока она скроется из виду, проскользнула сквозь ряды развешенного на просушку белья, чтобы поднять с земли почти целую сигарету. Это же настоящее сокровище!

На следующий день Карла вернулась, в этот раз со своей подругой-надзирательницей.

Они вдвоем постояли возле стены, покурили, поболтали, словно нормальные служащие или продавщицы, выскочившие на улицу на перекур. И вновь Карла бросала на землю свои окурки, и вновь это были почти целые сигареты. Что за игру она ведет? Случайно она бросала драгоценные окурки рядом с тем местом, где я теперь работала, или нет? Если нет, то нужно ли считать это попыткой Карлы загладить свою вину передо мной за то, что по ее милости я повредила руку и лишилась возможности работать в швейной мастерской. Карла что, хочет восстановить между нами отношения, которые она принимала за дружбу? Или просто надеется на то, что, когда моя рука поправится, меня примут назад в мастерскую и я, забыв прошлые обиды, снова буду шить для нее модные наряды?

Через несколько дней у меня был накоплен изрядный табачный капитал. Все собранные с земли сигареты я аккуратно прятала в свой потайной кармашек под платьем — пусть лежат там, пока не понадобятся.

Я хотела рассказать Розе.

— Угадай, что сегодня было, — начала я в тот день, когда Карла впервые закурила возле стены нашего моечного цеха.

— Тсс, — ответила Роза. — Дочитаю до конца главы…

Мы стояли под веревкой с развешенным на ней бельем, никаких книг здесь не было. Я ждала. Наконец Роза выдохнула и сказала:

— Поначалу было трудно пытаться все вспомнить.

— Что вспомнить?

— Сборник сказок, которые в детстве читала мне на ночь мама.

— Счастливая, — с завистью сказала я. Мои развлечения перед сном ограничивались тем, что я слушала, как смеются в соседней комнате бабушка и дедушка над шутками, которые передают по радио.

— Я была счастливой, это верно, — взяла меня за руку Роза. — Только сама этого в то время не понимала, думала, что так будет всегда. А когда Они пришли арестовывать моих родителей, мама сказала, что найдет меня после войны. Как ты думаешь, она действительно меня найдет?

Мне было очень странно видеть Розу такой неуверенной в себе.

— Разумеется. Нужно просто надеяться, помнишь? Алая лента — вот что тебе поможет.

Боюсь, что у меня это прозвучало далеко не так убедительно, как в свое время у Розы.

— Я хочу, чтобы ты оставила ленту у себя как повязку, — сказала Роза.

— Нет, мне нужно тренировать руку. Держать ее все время перевязанной нельзя.

— Но и спешить тоже нельзя. Постепенно, медленно. Только тогда твоя рука полностью восстановится. Ты вновь сможешь шить, я уверена.

Сама я уверена в этом не была. Зная о том, какими опухшими и неподвижными остаются мои пальцы, я опасалась, что моя карьера портнихи закончена.

У Розы появился приятель. Это было столь же невероятно, как и подарки, которые я получала от надзирательницы.

Этим приятелем был садовник. Сад в лагере? Просто одна эта мысль уже кажется достаточно фантастической, как сказка. Если бы Роза однажды сказала мне, что подружилась не с садовником, а, например, с драконом, я удивилась бы не больше. Однако оказалось, что посреди выжженной солнцем пустыни Биркенау на самом деле есть клочок возделанной земли и он действительно называется садом.

Этот сад пропалывал и поливал один полосатый — такой древний, что ему было, наверное, не меньше полусотни лет.

Мне он напоминал черепаху — медлительную, морщинистую и скучную. Ноги у него были такими кривыми, что между ними легко можно было засунуть бельевую корзину, а спина такой гнутой, что на нее встала бы еще одна корзина.

Эту седую развалину Роза очаровала сразу же, как только подошла и начала восхищаться тем, что ему удается выращивать прекрасные овощи в таких неблагоприятных условиях, как пропитанный пеплом воздух Биркенау. Совершенно очевидно, что местные надзирательницы очень любили свежие овощи и фрукты. Я полагаю, они им были очень нужны как противоядие после огромного количества пирожных и сладкого вина.

Главной гордостью и радостью Черепахи был довольно чахлый и низенький розовый куст. Однажды Розе была оказана великая честь — ей позволили наклониться и понюхать, как пахнут маленькие, распустившиеся на этом кустике, красные цветочки. Между собой они почти не разговаривали, если не считать комплиментов Розы и сопения садовника. Увидев ее, Черепаха всегда вежливо приподнимал козырек своей полосатой кепки, словно Роза действительно была настоящей графиней, а он служил у нее садовником.

— Наш старший садовник, — вспоминала Роза, — поспорил со своим коллегой из другого поместья, кому из них удастся первым вырастить на следующий год зеленый горошек. Видела бы ты, какой счет мы потом получили за электричество, ушедшее на обогрев наших теплиц!

Я Розу не перебивала, и сказки ее пропускала мимо ушей, лишь смотрела во все глаза на спелые овощи и мечтала о том, чтобы съесть их все.

Лето закончилось, о его смерти нам сообщили катавшиеся с шелестом между барачными блоками пожелтевшие березовые листочки. Роскошных красок осени в Биркенау мы не видели, здесь все было серым — низкое хмурое небо над головой, серое тоскливое настроение, серое, сохнущее на веревках белье. А потом пришли дожди, они лили, почти не переставая, день за днем, день за днем.

Когда дождь впервые застал нас с Розой во время работы, мы начали снимать белье с веревок, чтобы унести его назад, под крышу. Проходившая мимо надзирательница увидела нас и крикнула, замахав на нас руками:

— Вы что делаете, идиотки? Оставьте его сохнуть!

— Н-но дождь?

— А вы что, думаете, что для вас всегда солнце светить будет? Чтобы вы грелись на нем весь день? — кричала она.

— Нелогично оставлять белье сохнуть под дождем, — негромко заметила я, обращаясь к Розе, а она мечтательно ответила, витая, как всегда, в облаках:

— Эх, были бы у нас маленькие мышки с зонтиками, мы бы их тогда усадили вдоль всей веревки.

Со сказочной логикой Розы я спорить не стала, с логикой надзирательницы тоже, поэтому мы повесили назад снятое белье и стали наблюдать за тем, как оно мокнет под дождем. Уже похолодало, поэтому среди белья было много плотных шерстяных панталон, которые полагались по уставу нашим надзирательницам. Тяжелые сами по себе, эти панталоны, намокнув, становились просто неподъемными. Кроме того, на веревке висели сейчас шерстяные нательные рубашки, уродливые теплые кальсоны и трусы — все, как на подбор, унылого, серого цвета. Но мы с Розой и на эту серость с радостью согласились бы, потому что нам, как и всем полосатым, вообще не полагалось никакого нижнего белья. Хочу заметить, что по нормальному белью и одежде я тосковала, пожалуй, так же сильно, как по плотно набитому желудку.

Дождь продолжался, и мы с Розой попытались хоть как-то укрыться от него, прижавшись к стене. Другая надзирательница увидела это и крикнула, чтобы мы прекратили там околачиваться. Нам ничего не оставалось кроме как выйти под дождь и стоять, отогревая дыханием пальцы.

— Зато помоемся, — стуча зубами от холода, заметила Роза. Она стала серой, как белье на веревках, лишь на щеках у нее проступили красные пятна лихорадки.

К тому времени, когда Гиена выглянула из дверей и позвала нас внутрь, мы с Розой успели продрогнуть до костей. Я пыталась согреть Розу, обняв ее и крепко прижав к себе.

— Я слышу, как бьется твое сердце, — сказала она.

Роза придумала способ отвлечь меня от безрадостных мыслей и поднять мое настроение. Она заставила меня думать о платьях.

Однажды утром, преодолев неожиданный приступ кашля, она сказала:

— Расскажи мне, какое платье, по-твоему, больше всего подойдет для этого места?

— Что ты имеешь в виду? Платье, в котором стоило бы возиться со стираным бельем?

— Нет. Платье, которое подошло бы к здешнему пейзажу и к тем чувствам, которые ты испытываешь.

Эта идея показалась мне странной. Чем-то вроде сказочных историй, которые бесконечно рассказывала Роза. Но она заставила фантазию заработать. Я вытащила красную ленту из своего потайного кармашка, начала перебирать в своей здоровой руке и мысленно представлять себе это платье, а затем заговорила, пытаясь описать как можно точнее.

— Оно… подожди, я внимательнее присмотрюсь… да, из мягкой серой ткани, смеси шерсти и шелка. Воротничок свободный, круглый, высокий, под горло. Юбка длинная, рукава тоже длинные, с кружевами от запястья и почти до пола. Фурнитура — тяжелые металлические кнопки на подоле, которые будут оттягивать все платье книзу. На груди, как туман, тонкое кружево с серебряными стразами. А на плечах… на плечах облачко из перьев марабу.

— О, ты так красочно рассказываешь, Элла! — восхищенно воскликнула Роза. — Я это платье как будто увидела. Ты его обязательно сошьешь, когда мы откроем свой салон. А потом устроим показ своей коллекции осень — зима, и зрители будут замирать от восторга, сидя на своих креслах вдоль подиума. Заказов на наши модели поступит столько, что части покупателей мы будем вынуждены просто отказать… Прошу прощения, миледи. Мои извинения, ваше высочество. На сегодня прием заказов закончен!

Она сделала реверанс в своем полосатом мешке и разных туфлях. Я не смогла удержаться от смеха.

Затем я выглянула на улицу, где шел дождь, поливая свободную землю по ту сторону колючей проволоки.

— Ты думаешь, эта война когда-нибудь закончится? И у нас с тобой действительно будет свой модный салон?

— Не теряй надежды, Элла, — ответила Роза и нежно поцеловала мою красную ленту. — И помни, что никогда не знаешь, когда случится что-то хорошее…

Спустя всего полчаса так и вышло — неожиданно случилось хорошее, как и предсказала Роза.

Уперев бельевую корзину в свое жалкое костлявое подобие бедра, я тащила ее в гладильню. Проходила вдоль стены моечного цеха, когда вдруг — бац! — и в мою корзину, на стопку влажных рубашек, прямо с неба свалилось большое кольцо колбасы.

Я посмотрела по сторонам. Никого. Услышала щелчок закрываемого окна и посмотрела наверх. Мелькнула в одном из верхних окон моечного цеха чья-то тень или мне показалось? Этот кто-то… случайно выронил колбасу или кинул ее специально мне? Впрочем, как бы то ни было, колбаса оказалась у меня, и я быстро прикрыла ее влажной одеждой, а затем поспешила догнать Розу, которая успела уйти вперед.

Она рассмеялась, когда я рассказала ей о том, что случилось.

— Что? Колбаса с неба свалилась? И прямо в корзину с бельем? Сочиняешь!

— Это ты обычно сочиняешь, — ответила я. — Но если эта колбаса действительно прилетела из твоих историй, не забудь, пожалуйста, вообразить на гарнир жареной картошки и горошка.

Так называемый суп и кофе в Биркенау всегда были жиже некуда, но с осени дела стали обстоять еще хуже. Вместо подкрашенной воды с кусочками картофельной шелухи нам стали давать пустую воду, мутную от каких-то непонятных крупинок. Так что если раньше мы жили впроголодь, то теперь начали умирать от голода. Но и это еще не все. Наши надзирательницы с каждым днем становились все злее. Значило ли это, что Они проигрывают войну?

Половину колбасы мы съели сразу же. Более того, у нас к ней появилось еще кое-что благодаря Черепахе. Я не поверила своим глазам, когда садовник шаркающей походкой забрел к нам на площадку для сушки белья, взял Розу за рукав и открыл перед ней свою похожую на клешню руку, в которой оказалось три бесцветных шампиньона.

— Грибы! — восхищенно вздохнула Роза, склонившись над ними. — Я уже успела забыть о том, что они существуют!

Черепаха что-то невнятно хрюкнул и протянул ей грибы.

— Это… мне? — По привычке Роза оглянулась, проверяя, нет ли где-нибудь ненужных свидетелей. Нет, ни надзирательниц, ни капо поблизости не было. — Правда?

Черепаха потрогал пальцем кончик своего носа, улыбнулся беззубым ртом и пошаркал прочь.

Мы долго, целую минуту, наверное, смотрели на эти грибы.

— Ну? — не выдержала я наконец. — Мы есть их будем или что?

— А как вам их приготовить, моя дорогая? — шутливо спросила меня Роза, прижимая к себе грибы так, словно это были крошечные малыши. — В сметанном соусе и подать на поджаренном хлебе? Или запечь с олениной и сухариками?

— Просто сырыми. Я же знаю, что если мы пойдем в барак жарить их на печке, то ты разломаешь их на крошечные кусочки, чтобы на всех хватило.

— Нет, на всех их точно не хватит. Но раз ты думаешь, что мы должны поделиться…

— Нет!

И мы съели грибы сырыми, наслаждаясь каждым крохотным откушенным кусочком и чувствуя себя при этом двумя пирующими королевами.

Спустя два дня я шла вдоль веревки, снимая влажное белье, и тут, посреди висящих в ряд серых надзирательских носков, увидела прикрепленный прищепкой бумажный пакет. Я тут же сняла его и спрятала, чтобы открыть позднее. При этом я молилась о том, чтобы меня никто не видел, — так оно, к счастью, и было. А когда увидела, что лежит в нем, онемела от удивления и впервые в жизни произнесла несколько забористых слов, услышанных от здешних прачек.

Шоколад!

Серо-коричневый, не самого высокого, по причине военного времени, качества, но шоколад! Дрожащими пальцами я отломила маленький квадратик и положила себе на язык.

Только лишившись чего-то, вы по-настоящему понимаете, насколько дорога эта вещь. И шоколад — одно из таких чудес. Квадратик таял во рту, это была настоящая пища богов.

Вместе с этим волшебным кусочком таял, исчезал опостылевший лагерь, и вместо Биркенау я вновь почувствовала себя в родном городе. Представила, что возвращаюсь из школы домой по знакомым улицам.

Мы — я и стайка школьных подружек — забегаем в ларек, где помимо газет, журналов и табака торгуют сладостями. Именно их, не раздумывая ни секунды, покупают мои подруги, а я пересчитываю свои карманные деньги и разрываюсь между желанием купить шоколадку или стать обладательницей последнего выпуска журнала мод. Денег у меня хватает только на что-нибудь одно. Я смотрю на шоколадку и прикидываю, что не так уж сложно в принципе смахнуть эту плиточку к себе в рукав так, чтобы этого не заметила похожая на нервного хомячка продавщица.

Кстати, когда я сняла пакет с шоколадкой с бельевой веревки, это было воровством или нет? Да плевать.

Что сделала бы на моем месте Роза?

Стала бы спрашивать о том, кто, как я думаю, повесил на веревку этот пакет, а потом разломала бы шоколадку на маленькие кусочки, чтобы поделиться со всеми-всеми. Вот как она поступила бы.

Фольга от шоколада пошла в дело — мы сделали из нее стельки для Розы, потому что ее ноги так замерзали, что становились синевато-серыми. Часть шоколада я отдала Балке, чтобы та разрешила Розе по вечерам сидеть возле печки. Я надеялась, что так Роза перестанет постоянно дрожать от озноба. Оставшийся шоколад мы с ней разделили поровну и съели, смакуя каждый кусочек.

Роза говорила, что в сказках все, как правило, случается трижды. Герою предстоит выполнить три задания, или разгадать три загадки, или, например, три брата отправляются на поиски приключений и так далее.

Я успела получить третий подарок, прежде чем открылась тайна моего загадочного покровителя. Подарок оказался несъедобным. Это была открытка.

Такие глянцевые открытки продавали во многих магазинчиках нашего городка — яркие, красивые прямоугольники с цветочками, поздравлениями с днем рождения или признаниями в любви. Конверт с открыткой был спрятан в чьих-то серых панталонах, а на конверте стояло мое имя — «Элла». На открытке были изображены две птички и красное сердечко между ними. На обратной стороне карандашом было написано: «Увидимся завтра утром».

Весь вечер мы с Розой обсуждали эту открытку. Для меня она стала самым волнующим событием за долгое время. Еще бы, ведь у меня вдруг появился друг! (Или поклонник?)

— Это фея-крестная, — возразила Роза.

Она, как всегда, собиралась превратить все в сказку.

Наконец настало утро — серое, промозглое, с моросящим дождиком. Роза разбудила меня громким чиханием, за которым последовал долгий приступ кашля. Проверка в тот день прошла быстро — всего за два часа, моментально по меркам Биркенау. Слава богу, никто не помешал ее закончить, умерев прямо в строю. Нас распустили, и мы поспешили на площадку для сушки белья.

Там никого не было.

Я разочарованно вздохнула, взяла из корзины стопку влажного белья и начала вешать его на веревку. Сражаясь с непослушной пижамной парой, я вдруг почувствовала у себя за спиной чье-то присутствие. И тут же чья-то рука прикрыла мне рот, и тихий голос шепнул прямо в ухо:

— Тсс.

Когда я обернулась, мой загадочный посетитель уже вынырнул из-за развешенного белья, и я узнала его. Это был похожий на преданного пса парень по имени Хенрик.

* * *

— Наконец я тебя отыскал! — сказал Хенрик, раздвигая висевшие перед ним носки и кальсоны. Он был выше и шире, чем я помнила, но так же дружелюбен до невозможности.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я. — И зачем сломал мою швейную машину?

— Это вся благодарность, которую я заслужил?

— Я тогда шила платье, и мне пришлось заканчивать его вручную, вредитель.

— Ладно, запомню, как трепетно ты относишься к своему шитью, — рассмеялся Хенрик. — Слушай, ты что, совсем не рада меня видеть? Может, тебе и мои подарки не понравились?

— Так это был ты?

— А ты на кого подумала?

— Не знаю…

Не знаю. Карла? Садовник? Фея-крестная?

— Пожалуйста, — ехидно сказал Хенрик.

— Что? А, спасибо большое. Огромное спасибо.

— Эй, а что с твоей рукой? Тебя из-за этого больше нет в швейной мастерской?

— В общем, да.

Честно скажу, я не знала, как мне вести себя с Хенриком. Он был совершенно не таким, как зубрилы из школы, но и на хулиганов, которых я иногда встречала на улице, возвращаясь домой, тоже не походил.

— Кто ты? — спросила я.

— Хенрик. Я же тебе говорил.

— Имя твое мне известно, но, кроме него, я о тебе ничего не знаю.

— А, ты хочешь, вероятно, чтобы я пришел к вам домой и попросил у твоего отца разрешения встречаться с тобой? Ну, дай подумать, что бы я ему сказал?..

— Ничего. Я вообще не знаю, кем был мой отец.

— Извини, Элла, — перестал строить из себя клоуна Хенрик. — Я не знал, не хотел…

— Расскажи мне лучше про себя. — Я на всякий случай нырнула под большую шерстяную нижнюю рубашку, чтобы прикрыться от моросящего дождика.

— Хорошо, краткая биография. В прошлом году я окончил школу. Устроился на работу механиком в гараж, жил понемногу. Потом началась война. Поскольку мы с тобой одного рода-племени, — он постучал пальцем по желтой звезде на своей полосатой куртке, — очень скоро оказался в списке и попал сюда. Но все у меня здесь сложилось не так плохо. Совсем неплохо. Я капо, я имею доступ в самые разные блоки лагеря. Могу передавать новости и сообщения…

— И колбасу для незнакомок…

— Не только колбасу. И ты, между прочим, не незнакомка. Мы же друзья, нет?

Я подумала о красном сердечке на той глянцевой открытке с птичками и не знала, что сказать.

Мы тем временем дошли до конца бельевой веревки, и перед нами открылся вид на пустые, чернеющие по ту сторону колючей проволоки, поля.

Я чувствовала присутствие Хенрика, он стоял у меня за спиной, прикрывая собой от холодного ветра. Это было приятно.

— Даже в такой хмурый день на свободе хорошо, правда? — тихо сказал он.

— Да, если можешь забыть о сторожевых вышках, минном поле, собаках и колючей проволоке в три ряда.

— Верно, — тихо сказал Хенрик, а затем, еще тише: — А что, если сможешь?

— Что смогу?

— Забыть колючку. Заграждения. Что, если ты сможешь стать свободной?

— Ты хочешь сказать?..

— Побег, моя милая модельерша. Побег!

В ту первую нашу встречу Хенрик сказал не так уж много, лишь раздразнил мое воображение. Он указал на покидающий Биркенау поезд, который медленно набирал скорость, удаляясь во внешний мир.

— Поезда приходят сюда полными, но и назад пустыми не отправляются, — заметил он.

— Людей увозят отсюда?

— Не людей… другое. Увозят вещи, отобранные у новеньких. Загружают тысячи ящиков и тюков награбленного добра.

— Вещи из универмага? — У меня в голове сразу же мелькнула картинка: горы очков, обуви и чемоданов до самого потолка склада. «Пещера сокровищ».

— Верно. У меня есть друзья из так называемой «рабочей команды белых кепок» — это заключенные, которые дезинфицируют и упаковывают вещи для отправки. Можно попробовать организовать побег через них…

Побег! Свобода! Дом!

В ту ночь я спряталась под тощим одеялом вдвоем с Розой. Дрожа от волнения, я рассказала ей про Хенрика, хотя про то, что он предложил мне бежать, говорить не стала.

Не знаю, почему промолчала. Может, эта мысль была сокровенной, чтобы ею делиться. А может быть, слишком опасной. Так что чем меньше людей будут о ней знать, тем лучше, верно? Если Землеройка что-нибудь пронюхает — будет знать весь лагерь. Я решила, что лучше ничего не говорить Розе о побеге.

Роза сказала, что это было очень благородно со стороны Хенрика — поделиться с нами едой. Потом она в очередной — уже тысячный раз за этот вечер — чихнула и полезла в свой рукав за тряпкой, которая служила ей носовым платком.

— Я знаю историю про носовой платок, который превращал сопли в рыбок, — сказала она. Голос, который вылетал из ее воспаленного, разодранного кашлем горла, звучал прерывисто и скрипуче, словно его терли как твердый сыр на терке.

— Лучше в золото, — предложила я. — Мы на него откроем после войны свой модный салон.

— Думаю, это могут быть золотые рыбки. Кстати, Элла, хочешь послушать о том, что случилось однажды зимой во время эпидемии гриппа, когда все пруды с рыбками замерзли?..

И она начала придумывать новую историю, уходя в свою сказочную страну. Для Розы это был своего рода способ сбежать на свободу.

Кашель, насморк, чихание — Роза была очень сильно простужена, и, чтобы понять это, совершенно не нужно быть врачом. Простуда — это всегда плохо, но хуже всего был кашель, который мучил Розу и то, что ее все время знобило, даже когда она сама была горячей, как печка. Здесь мы все так голодали, что любая болезнь могла быстро стать смертельной.

Ни лекарств, ни врачей в Биркенау не было. То есть врачи были, но они боролись не за жизнь своих пациентов, а совсем наоборот.

Я пошла в моечный цех, нашла Медведицу и попросила ее найти нам с Розой какую-нибудь работу под крышей, чтобы не быть на ветру и под дождем. Если все оставить, как есть, мы не переживем зиму.

И без того маленькие глазки Медведицы сделались еще меньше — очевидно, она размышляла над моими словами.

— Что, боитесь растаять, как сахарные? — высунулась Гиена, словно не замечая воды, которая струйками стекала у меня по лицу с промокшей насквозь головной повязки.

— Ты когда-нибудь представляла, каково это, тонуть? — ласково спросила я ее.

Гиена спряталась за спину Медведицы.

Медведи бывают сонными, бывают сердитыми, но всегда при этом остаются тугодумами. Вот и Медведице потребовалось время, чтобы связать мою просьбу о переводе нас с Розой под крышу с пригоршней сигарет, которые я ей показала. Когда же до нее наконец дошло, она забрала сигареты и коротко проворчала:

— Ладно.

Это должно было означать, что наша сделка состоялась.

Затем я отправилась к Черепахе. Он копался на своем клочке земли, медленно, как всегда, окучивал что-то. Я спросила, не может ли он дать немного свежей зелени для Розы. Конечно, это было совершенно незаконно — попадись я с этой зеленью, меня немедленно пристрелили бы на месте и садовника заодно. Но мне на это было плевать. Чтобы побороть простуду, Розе необходимы были витамины. Черепаха походил по своему огороду и сорвал мне несколько капустных листьев. Целый кочан он мне дать, разумеется, не мог, с ним меня сразу же застукали бы надзирательницы. Я поблагодарила Черепаху, он кивнул в ответ, а затем прокашлялся и впервые за две недели нашего знакомства заговорил. Голос у него был призрачным.

— Если… Когда Они придут за мной, присмотри за моей розой, сможешь?

Я посмотрела на торчащий среди овощной грядки приземистый маленький розовый куст — жалкий, скорее в шипах, чем в цветках. Когда было тепло, Черепаха каждый день собирал с него тлю — по одной, вручную. Сейчас по утрам стало подмораживать, поэтому он укутал нижнюю часть стеблей соломой, чтобы тот пережил зиму.

Я не люблю садоводство. Честно, мне кажется, что цветы на ткани выглядят лучше живых в вазах. Но он так трогательно относился к своему клочку земли, так любовно возделывал его, несмотря на постоянно идущие в Биркенау дожди из пепла. Мне вдруг вспомнился дедушка, ужасно не любивший расставаться с тем, что он хорошо знал и любил.

Он никогда не стал бы просто еще одним номером в полосатой робе. Безликим, безымянным. У него были свои привычки, от которых он никогда не отказывался, — например, делать для меня бумажные кораблики из пустых пачек табака, или обязательно прогудеть несколько нот, извещая о том, что это он пришел домой, или размахивать своей тросточкой так, что она звонко ударялась о мостовую на каждом втором шаге. Только на втором. Они же не могли занести его в список, правда? Мой дедушка никогда не делал ничего хуже, чем надоедать своей болтовней о результатах скачек.

— Я буду за ней присматривать, — кивнула я Черепахе. — Обещаю.

У него блеснули в глазах слезы. Потом он повернулся и шаркающей походкой отправился прочь.

* * *

Спустя два дня садовника выдернули из строя во время проверки. Его номер был внесен в худший список «лишних людей». Нас при этом не было — мужской плац находился далеко от женского, в другой части лагеря. Я не видела, как это случилось, и узнала о садовнике от Землеройки с ее широкой сетью разносчиков слухов и сплетен. Но даже по рассказам я легко могла представить, как тяжело, по-черепашьи шаркая, он выходит из строя, подгоняемый прикладами винтовок.

Когда я рассказала Розе о том, что стряслось с садовником, она выбежала из прачечной и бросилась прямиком к крошечному садику и там яростно принялась обрывать все до последней розочки с куста и раздирать их, разбрасывая по ветру маленькие розоватые лепестки.

— Я Их ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! Они не заслуживают никакой красоты! — Она кричала. Такой Розу я еще не видела. Если бы ее не душил кашель, она, наверное, вырвала бы розовый куст вместе с корнем.

Я поспешила увести ее прочь, не дожидаясь, когда здесь появятся надзирательницы, а позже, лежа на крытых жесткой соломой нарах, я вдруг поняла, что имел в виду Черепаха, когда сказал: «Присмотри за моей розой». Он говорил не о цветке, а о Розе рядом со мной. Она очень тихо лежала. Я приложила руку к ее груди, чтобы почувствовать сердцебиение, но почувствовала только ребра. В панике я наклонилась ближе, и моей щеки коснулось слабое дыхание. Роза спала в мире, полном шипов.

Я вздохнула, когда поняла, каким романтичным был этот образ. Волшебные сказки Розы были заразительны.

* * *

Работать под крышей теплее, и это очень важно. Но в тесных комнатах стояла невыносимая жара. А сама работа была ужасно тяжелой.

«Как скоро мы сможем бежать отсюда?» — это была единственная мысль, крутившаяся у меня в голове, когда я погружала свои голые руки в лохань с горячей, как кипяток, водой. «Как скоро мы сможем бежать отсюда?» — когда терла на стиральной доске вонючие носки и пропотевшие нижние рубахи. «Как скоро мы сможем бежать отсюда?» — когда полоскала в ледяной воде белье, смывая с него едкое, щиплющее кожу мыло.

Остальные прачки были грубыми, примитивными и задиристыми. Они могли, например, нарочно заехать мне или Розе по голой ноге своей тележкой с тяжелой кипой мокрого белья. Могли украсть у нас кусок мыла и начать гонять его по полу как хоккейную шайбу. Я молчала и старалась внешне оставаться спокойной, хотя внутри все клокотало. А потом одна из них, широкоплечая, похожая на быка женщина «случайно» толкнула меня, и из моей миски вылилась вся вода, которая здесь считается супом. Бык была одним из ветеранов Биркенау, об этом говорил короткий номер на ее полосатом платье. За несколько проведенных в лагере лет она здесь так освоилась, настолько обнаглела, что даже выкуривала сигареты, которые ей удавалось выпросить, а не меняла на что-то. Знала, что, если ей что-нибудь понадобится, она отберет силой.

Это был уже не первый случай, когда она приставала ко мне.

Бык толкнула меня, и я почувствовала, как суп стекает по платью и по ноге.

— Посмотри, что ты сделала! — рявкнула я.

— А нечего у меня под ногами путаться! — проревела Бык.

— Ха-ха-ха-ха-ха! — захихикала Гиена.

Медведица стояла и молча смотрела на нас.

— Я тебе дорогу не загораживала! — прикрикнула я на Быка. — Ты нарочно меня толкнула.

— Ладно, будем считать это случайностью, — примирительно сказала Роза. — Я поделюсь с тобой своей баландой, Элла.

— Она нарочно! — завелась я. — Пусть теперь за это свой суп мне отдает!

Бык наморщила нос, удивленно мотнула головой, пристукнула по полу своей ногой-копытом, протянула руку и выбила у Розы ее миску с супом.

— Ха-ха-ха-ха-ха! — громче прежнего загоготала Гиена.

— А теперь ты с кем баланду делить будешь? — криво ухмыльнулась Бык, глядя на меня.

Спустя несколько секунд она уже стонала на полу. Мной овладела такая ярость, что я изо всей силы ударила обидчицу по лицу своей оловянной миской и тут же боднула головой в живот, а когда Бык повалилась, пнула ее несколько раз в живот. Победа так легко далась мне потому, что Бык, судя по всему, никак не ожидала от меня такого, и надзирательниц поблизости не было, чтобы остановить драку. Я оглянулась по сторонам, стиснув кулаки и словно спрашивая, есть ли еще у кого-нибудь ко мне вопросы.

Вопросов не было. Все как-то сдулись и начали потихоньку расходиться. Гиена перестала хихикать, заткнулась наконец. Я взяла со стола миску Быка и выпила из нее суп — весь, до последней капли.

Роза смотрела на меня с таким ужасом, что мне пришлось перед ней извиниться, хотя никакой вины я за собой не чувствовала. Ни малейшей. Мне упоительно было ощущать себя победительницей. Позднее, когда я мяла, терла, выкручивала белье, мне не раз представлялось, что не чьи-то кальсоны у меня в руках, а горло Гиены, и это его я мну и выкручиваю…

Между прочим, после того случая никто к нам с Розой больше не пытался приставать.

— Чтобы выжить, мы должны делать все, что в наших силах, — объяснила я Розе, пытаясь оправдать свое нападение на Быка. — Нельзя показывать людям свою слабость.

— Я знаю, — вздохнула Роза. — Когда меня кто-то задирает, это нравится мне ничуть не больше, чем тебе. Но… как сильно тебе нужно ожесточиться, чтобы стать похожей на Них?

— Что? Ты хочешь сравнить меня с надзирательницами? У меня с Ними нет и не может быть ничего общего! Они добровольно подписались на эту… работу. А меня просто выдернули из жизни, когда я возвращалась домой из школы! Они спят на мягких постелях, получают хорошую еду, берут все, что захотят, в универмаге, а я? Я радуюсь, если мне в баланде морковкин хвостик попадется или картофельная кожура. У них есть хлысты и злющие собаки, и автоматы, и газовые камеры, и…

— Я не имела в виду, что ты такая же, как они, — перебила меня Роза. — Просто вспомнила сейчас одну историю про мышей, которые раздобыли ружья и научились, как пользоваться ими против кошек…

— Ружья! — воскликнул Хенрик во время нашей следующей встречи. — Если бы мы смогли получить больше ружей, наши шансы против надзирателей были бы выше.

Мы с Хенриком стояли близко друг к другу на улице, защищаясь от ледяного зимнего ветра. Я следила за красными лентами огня, поднимавшимися в небо над трубами крематория. Я перестала делать вид, что их не существует. Когда надзирательницы за малейшую провинность угрожают газом, глупо притворяться, будто в мире, где ты живешь, людей не травят и не сжигают. Тысячами. Или десятками тысяч. А может, сотнями.

Хенрик уловил мое настроение и обнял меня за костлявые плечи. Я сказала, что надеюсь на то, что война скоро закончится.

— Надежда! — презрительно фыркнул он. — Не надежда нам нужна, Элла, а действие, которое докажет, что мы не беззащитные жертвы, что мы не хотим покорно ждать своей смерти, словно овцы, которых гонят на бойню! Вскоре кое-что произойдет… вот увидишь. Восстание! Мы против Них! Слава и свобода!

* * *

Я поделилась этим разговором с Розой.

— Слава и свобода, слышишь, Роза? Восстание!

Роза шмыгнула носом — что это, насморк или знак неодобрения?

— Героизм — это прекрасно, — сказала она, — но лишь до тех пор, пока тебе кишки не выпустят наружу. Что толку во флагах или громких словах, когда ты труп, пусть даже и красивый?

— Хенрик ничего не боится. Он храбрый.

— Разве храбрость и отчаянность выстоят против автоматов?

— Лучше, чем ничего, — резко ответила я. — Лучше, чем сказочки о том, как мы будем жить после войны, сказочки, которым никогда не сбыться, если мы не выживем здесь и не спасемся из этого ада!

— Ты права, — тихо сказала Роза, дрожа от озноба. У нее не было сил спорить.

Когда началось восстание, мы обе были по локоть в мыльной пене и грязном белье. Раздался громовой удар, от которого зашатался весь Биркенау. Мы замерли у своих лоханей.

— Что это? — спрашивали все друг у друга, но ответа, разумеется, никто не знал. Медведица потопала к выходу узнать, что там такое. Тут послышалась стрельба, палили из автоматов и пистолетов. Заливались лаем, сходили с ума собаки. Мое сердце колотилось в груди, словно мчащий на всех парах поезд. Неужели это то самое? Неужели настал момент славы и свободы, о котором говорил Хенрик? Я почему-то ждала, что он ворвется к нам в моечный цех с каким-то развевающимся у него за спиной флагом и серебряные трубы заиграют торжественный марш. Во всяком случае, в кино это бы так и было.

А в реальности?

А в реальности это было восстание узников из рабочих команд, которые устроили нападение на газовые камеры, и восстание это не было успешным. Землеройка рассказала нам всем, что кто-то тайно доставил в Биркенау взрывчатку, ее заложили в газовые камеры и взорвали. Затем полосатые бросились на охранников. Надзиратели начали стрелять в полосатых. К вечеру все было кончено. Восстание подавлено, бунтари убиты, и вновь заработали, задымили все, кроме одной, трубы Биркенау, и с неба посыпался густой сизый пепел.

От волнения за Хенрика у меня все сжималось внутри. Неужели слова Розы о красивом трупе окажутся пророческими?

Но вскоре у меня отлегло от сердца. Я получила тайно пронесенную в моечный цех записку.

«Наше время скоро придет. Стирай белье и жди. Х.»

Но вряд ли время, о котором говорил Хенрик, могло наступить так скоро, чтобы до него смогла дожить Роза. Я заметила, как она достает мокрое белье из своей лохани. Подхватила деревянными щипцами для белья одну рубашку, и… не смогла поднять ее. Роза выпустила рубашку, ухватила щипцами носок, но даже его не сумела поднять. Я бросилась к ней, но она уже лежала на полу. Рядом с ней мокрый носок.

— Эй, Роза… Роза, это я, Элла.

Я наклонилась над кроватью и поправила упавшие ей на лоб жиденькие прядки волос.

— Тсс, лежи тихо, не разговаривай, — пробормотала я.

— Элла, — прохрипела Роза, и это было все, на что у нее хватило сил. Она посмотрела по сторонам, и ее глаза расширились от ужаса.

— Я очень, очень сожалею, Роза, но мне пришлось поместить тебя сюда. Ты не помнишь? Ничего не помнишь? Ты несколько часов была без сознания, потом начала метаться в бреду и лихорадке. Два дня я прятала тебя у нас в бараке, но потом Балка стала бояться, что твоя болезнь может оказаться заразной. Я ничего не могла сделать. Да, ты в госпитале.

Роза ахнула и тут же закашлялась, затряслась всем телом. Я крепко обняла ее — прикрытый полосатым платьем скелет.

Это было ужасно, чувствовать себя совершенно беспомощной, но еще труднее было скрывать ужас, который вселял в меня саму госпиталь. Как здесь может кто-нибудь выжить, не говоря уж о том, чтобы вылечиться? Это была самая отвратительная пародия на медицинскую помощь, какую только можно было себе представить, даже обладая таким же буйным воображением, как у Розы.

Здесь вперемежку с еще живыми пациентами лежали трупы — не поймешь, то ли еще больница, то ли уже морг. Все они, и мертвые, и живые, были тесно, как тухлые селедки в бочке, втиснуты на расположенные в несколько этажей нары, сколоченные из гнилых досок. Ни туалета для ходячих, ни медицинских уток для лежачих больных здесь не было. Вдоль нар прохаживались медсестры — полосатые с белыми повязками на рукаве. Они проверяли, кто из пациентов еще дышит, а кого можно уже уносить отсюда, чтобы освободить место для нового больного. Вид у этих медсестер был такой, будто они не спали лет сто.

Я старалась не смотреть под ноги, я очень не хотела видеть, на чем поскальзываются мои деревянные башмаки. Дышала я через рот, чтобы не различать оттенки вони, пропитавшей воздух госпиталя.

Ах, Роза, нет для тебя сада.

— Я принесла тебе завтрак.

Никаких признаков еды во всем госпитальном блоке я не заметила. Большинство пациентов находились в таком состоянии, что не смогли бы покормить себя сами, даже если бы местный персонал расщедрился настолько, что стал раздавать еду и ее было бы достаточно, чтобы поддержать жизнь.

Единственной медсестрой, которая находилась поблизости от нас, оказалась похожая на утку женщина, шагавшая вразвалочку между нарами в грязном халате, наброшенном поверх полосатого платья. Ее основной задачей, как я поняла, было записывать номера пациентов. Номера Розы в этом списке пока не было.

Я уже умоляла эту медсестру Утку дать Розе что-нибудь жаропонижающее. Она посмотрела на меня пустыми глазами и спросила: «А что я ей могу дать?»

— Здесь ты останешься всего на день-два, — уверяла я Розу. — До тех пор пока тебе не станет лучше и Балка разрешит тебе вернуться в барак. Между прочим, Медведица сказала, что, когда поправишься, снова сможешь вернуться в моечный цех, она не против. А теперь поешь давай, хоть немного. Смотри, что я тебе принесла — хлеб с маргарином и вот что!

И я с гордостью вытащила засохшее морщинистое яблоко — королевский подарок от Хенрика.

Роза уставилась на яблоко так, словно совершенно забыла о том, что такие чудеса существуют на свете, а не в сказке. Затем слабо улыбнулась и сказала:

— А я рассказывала тебе о том, как?..

— Никаких сказок, дурочка! Молчи! Силы береги!

Роза взяла яблоко в руку, понюхала его.

— Оно напоминает мне о дереве, — прошептала она. — В Городе Света есть парк… а в нем яблоня. Она там всего одна, и весной цветки с ее веток повсюду рассыпают свои белые лепестки. — Она пошевелила пальцами, и я, словно наяву, увидела, как они падают, эти лепестки. — Если что-то случится…

— Ничего не случится! — перебила я ее.

— Если что-то случится и нас разлучат, — слабым голосом продолжила Роза, — мы с тобой встретимся там, в парке, под этим деревом. Встретимся в тот самый день, когда впервые увидели друг друга в швейной мастерской.

Я не понимала, о чем она.

— Мы пойдем вместе, Роза, ты и я.

Она кивнула, но вновь захлебнулась от кашля. Когда приступ прошел, лицо Розы блестело от пота.

Я понятия не имела, как она вычислила день, в который мы с ней впервые встретились. Это произошло, когда нас обеих направили в швейную мастерскую, но какой был тогда день? Для меня последней датой календаря, которую я помнила, остался тот день, когда меня схватили по пути из школы домой. Но Роза настойчиво требовала, чтобы я запомнила день, когда мы с ней встретимся в том парке, у того дерева.

— Ты ведь не забудешь? Ты придешь туда? — тяжело прохрипела она.

— Мы обе будем там.

— Конечно, будем. Но если до этого разлучимся, иди к дереву и жди меня. Помни, мы с тобой привяжем к ветке этого дерева красную ленту в знак того, что снова встретились. Обещай, что мы увидимся у дерева, Элла. В тот самый день. Обещай…

— Я обещаю.

Роза обмякла у меня на руках. Глаза ее закрылись. Я потрогала ее щеки — горячие, как огонь! А каким серым выглядит в скудном свете больничных ламп лицо моей милой, моей маленькой Белочки!

— Мне нужно идти, Роза. Постарайся поесть.

— Постараюсь, — шепотом ответила она. — Только сейчас я совсем не голодна. Завтра утром мне, наверное, станет лучше.

— Набирайся сил.

Роза слабо кивнула мне и отвернулась в сторону.

Мне хотелось выть, швырять все вокруг и в ярости броситься бежать к барьеру из колючей проволоки. Но вместо этого я должна была подумать о том, где мне достать лекарство в мире, где одна таблетка аспирина дороже слитка золота.

* * *

— Снова ты!

Это был не такой теплый прием, как я втайне надеялась. Впрочем, слова «Марта» и «тепло» совершенно не сочетаются.

Я стояла на пороге швейной мастерской, до боли мне знакомой, но не такой оживленной сейчас, как прежде. Франсин, Шона, Бриджит и остальные швеи приветливо улыбнулись, приветствуя меня, беззвучно зашептали, шевеля одними губами: «Привет, Элла, как ты?», «Как Роза?» Я же старалась не смотреть на Бетти, швейную машину моей бабушки, но не могла не видеть, что она здесь, стоит на моем бывшем столе, и на ней что-то шьет новенькая портниха в полосатой робе. На прежнем рабочем месте Розы, за гладильным столом, тоже была новая женщина. Быстро Марта нашла нам замену.

Мои пальцы заныли от желания вновь работать с тканью. К этому времени моя рука почти полностью восстановилась, и я уже не проливала даже ложку с супом, неся ее ко рту. Немного попрактиковаться, и я, наверное, вновь смогу шить на Бетти.

— Привет, Марта, послушайте…

— Ответ — «нет»!

— Но вы даже не узнали еще, о чем я хочу вас попросить!

— И все же ответ остается прежним: «нет»!

Ах, знали бы вы, как мне хотелось схватить Марту за ее длинный, тонкий, похожий на ломтик сыра нос и свернуть его в сторону, пока не сломается, но я сумела сдержать свой порыв. После той короткой записки, где было сказано «Стирай белье и жди», у меня никаких контактов с Хенриком не было, поэтому самые большие свои надежды я могла сейчас связывать только с Мартой. Что ж, придется прикинуться смиренной и униженно продолжать клянчить. В одной руке у меня была спрятана свернутая в тугой комочек алая лента. Я держалась за нее для храбрости.

— Пожалуйста, послушайте. Это не для меня, для Розы. Она заболела.

— Заболела? Пусть тогда отправляется в госпиталь.

— Она уже там.

Эти слова заставили Марту на время замолчать, вот какой эффект в Биркенау производило одно только произнесенное вслух слово «госпиталь». Обычно туда отправляли только в самых безнадежных случаях, умирать.

— В таком случае я ничего не могу сделать, — сказала наконец Марта.

— Конечно, можете, если только захотите! Вы же элита. Вы почти каждый день посылаете в универмаг Шону. Я тоже видела это место и знаю, что там наверняка найдется что-нибудь, чтобы вылечить Розу от воспаления. Витамины, на крайний случай… или еда посущественнее той водички, которой нас всех здесь кормят.

— И что, если я могу помочь? Почему я должна это делать?

Я посмотрела Марте прямо в глаза и выпалила:

— Потому что вы человек, как и все мы. Я знаю о вашей сестре Лиле, знаю, что вы спасли ее, заменив собой в одном из списков.

— Заткнись! — сверкнула глазами Марта. — Заткнись! Ты ничего не знаешь!

Она схватила меня за руку и затащила в пустую примерочную, закрыв за нами дверь. Отшвырнула меня к стене, о которую я приложилась спиной так, что задрожали кисточки на прикрывавшем лампу абажуре. Из кармана Марты выскочила жестяная коробочка, из нее по полу рассыпались булавки, но никто из нас даже не сделал попытки собрать их.

— Никогда не упоминай больше о моей сестре, ты поняла? — злобно прошипела Марта.

— Но вы совершили хороший поступок…

— Хороший? Все закончилось тем, что я оказалась здесь. Что в этом хорошего? Что еще ты обо мне слышала?

— Ничего. Только то, что вы пожертвовали собой, чтобы спасти сестру.

Марта цепко ухватила меня за платье и продолжила:

— Значит, ты не знаешь о том, как я пришла в салон модной одежды, в котором тогда работала, — один из лучших в стране, чтоб ты знала, — и попросила дать мне аванс в счет моей зарплаты. Дать ровно столько денег, чтобы я могла увезти свою семью в безопасное место. И люди, которые знали меня пять — целых пять! — лет… Люди, которые видели, как я работаю, стирая в кровь свои пальцы по шесть, а то и семь дней в неделю, в том числе по ночам, сверхурочно, с того самого дня, как поступила к ним тринадцатилетней ученицей… Они посмотрели на меня и сказали: «Мы не можем этого сделать». Я отлично понимаю, о чем они тогда думали. О том, что я сама должна быть «с гнильцой», если моя семья рискует быть высланной.

— Но это же…

— Заткнись!

Марта выпустила меня из рук и заходила по комнате кругами, словно акула.

— На следующий день, — низким, напряженным голосом сказала она, — я получила извещение о том, что меня уволили из салона. Уволили за то, что где-то, когда-то моей родней был человек не того народа. И я действительно вызвалась занять место своей сестры в так называемом трудовом лагере. Я была сильнее сестры. Более пригодной для работы. Это Их, похоже, устроило. Дальше — Биркенау. А спустя две недели Они все равно внесли мою сестру в список. И не только Лилу, но и ее детей, включая еще не успевшего родиться младенца, ее мужа, наших родителей, наших тетушек, дядей, кузенов, родственников по линии мужа, и всех — всех! — превратили в дым и пепел. Вот сколько добра принесла моя жертва! Я одна осталась в живых, а они все умерли, так что не смей говорить мне больше о хороших поступках. Если ты знаешь, что хорошо лично для тебя, то последуй моему примеру, занимайся собой и никогда не пытайся делать ничего хорошего ни родственникам, ни друзьям. Нужно заботиться только о себе, о том, чтобы выжить самой.

— Мы все хотим выжить.

— Хотеть мало. Нужно делать все для того, чтобы это случилось. И вот что я тебе скажу, школьница: лично я собираюсь выйти отсюда на своих двоих, а не вылететь через трубу крематория, и других задач у меня нет. И дела нет ни до кого, поняла?

Наконец Марта перестала кружить по комнате и остановилась, тяжело дыша. Наступил самый подходящий момент, чтобы разбить лампу о ее голову, но мне удалось сдержаться.

— Дерьмово они с вами поступили, — заметила я, потирая свою больную руку.

— Тут уж ты права.

— Почему тогда вы сами так же поступаете с другими?

— Ты так ничего и не поняла? Мир так устроен, школьница, мир. И нет на свете ничего бесчеловечнее самих людей!

— Так не должно быть…

— Но так есть. И не думай, что бездушные эгоисты — это только правители и политики, нет. Все люди такие. И разве это место не лучшее тому доказательство? — Она повела руками, словно желая охватить весь Биркенау.

Что сделала бы на моем месте Роза? Сказала бы что-нибудь примиряющее скорее всего.

— И все же у вас есть выбор, Марта. Вы могли бы стать другой. Ведь даже маленький добрый поступок дорогого стоит.

— Доброта? Не смеши меня! Нет больше такой вещи на свете! Убивай, или тебя саму убьют — вот как устроен этот мир, вот на чем он стоит.

Спорить с этим было трудно, но я должна была попытаться. Ради Розы должна была.

— Но в природе человека заложено еще стремление помогать другим. И готовность пожертвовать собой.

— В самом деле? Однако я не собираюсь жертвовать своим драгоценным временем, помогая тебе. Убирайся.

Мы долго смотрели друг на друга глазами, полными ненависти, потом я сказала, пожав плечами и перейдя на «ты», потому что ловить мне здесь было уже нечего:

— Знаешь, Марта, а ведь мне тебя жаль.

— Что?

— То, что слышала.

— Тебе меня… жаль? Да я здесь важная шишка! А ты кто такая? Грязное белье стираешь на мойке. И ты смеешь жалеть меня?

Я презрительно отвернулась в сторону.

— Нет, повернись сюда! Я с тобой разговариваю!

Оборачиваться я не стала. Вышла на улицу и с такой силой хлопнула дверью, что в примерочной, судя по звуку разбившегося стекла, со стола свалилась лампа. Сначала этот звук обрадовал меня, но почти сразу я перенаправила свой гнев с Марты на себя. А на что я, собственно, рассчитывала? Как собиралась уговорить Марту, когда во мне самой уверенности ни в чем нет?

Ожидать, что Марта согласится помочь, было безумием, это так, однако попытаться все же стоило. А вот то, что я собиралась сделать дальше, уже не безумием было, а чистым самоубийством. С Мартой я ничего не добилась, как с Хенриком связаться — не знала, так что теперь оставался лишь один человек, к которому я могла обратиться за помощью. Только один.

Низко опустив голову, я пробиралась среди бараков — с виду еще один полосатый, пугливо спешащий куда-то, словно крыса. Я добралась до нужного мне строения, вошла, крадучись прошагала по коридору, постучала в ту самую дверь. Постучала тихо, словно ударившаяся о стекло бабочка. Мне не ответили. Я постучала чуть громче. Дверь открылась.

Перед моим приходом Карла, судя по всему, сидела на своей кровати и перебирала письма, об этом говорили разбросанные по лоскутному покрывалу фотографии и исписанные листы бумаги. На прикроватном столике дымилась кружка с какао, на комоде лежала наполовину пустая пачка печенья. Рядом стояла фотография самой Карлы, на которой она гуляла по лугу со своим пастушьим псом Руди. Соседки Карлы, Гражины по прозвищу Костолом, в комнате, к счастью, не было.

От Карлы пахло шампунем и духами «Синий вечер». Сначала я думала, что Карла захлопнет дверь у меня перед носом или закричит, чтобы поднять тревогу, и тогда другие надзирательницы, узнав о том, что я здесь, разорвут меня на клочки, как раздирают загнанную лису охотничьи собаки.

Но вместо этого Карла потерла покрасневшие глаза и сказала, глядя в пол:

— Зайди внутрь.

При виде семейных фотографий Карлы у меня закололо сердце и тугой ком подкатил к горлу. Мне так хотелось самой иметь фотографии бабушки и дедушки и любые снимки из той, прежней моей жизни. К сожалению, мне стоило все бо?льших усилий представлять, будто я снова нахожусь в рабочей комнате бабушки и наблюдаю за тем, как ее обутая в домашний тапок нога ходит вверх и вниз, качая педаль швейной машины Бетти… а ее украшенные кольцами пальцы направляют ткань под иглу… и слегка потрескивает стул, когда она наклоняется вперед, чтобы отрезать нитку.

Я должна попасть домой, и чем скорее, тем лучше.

— Дела в последнее время идут совсем плохо, — пробормотала Карла. — Ты слышала, наверное, что недавно заключенные взбунтовались, убили нескольких охранников и взорвали… нужные строения. Это ужасно, это страшно. Я не знаю, сколько еще будет все это продолжаться…

Я стояла прямо перед ней, в полосатом платье, покрытом пятнами мыльной воды, с покрасневшими от бесконечной стирки чужих панталон руками, с выпирающими от недоедания костями. А Карла думает о том, как ей самой страшно.

Она скользнула взглядом по моему лицу, затем перевела его на мою руку, ту самую, которую она размозжила своим сапогом.

— Это… Мне жаль, что ты больше не шьешь, — сказала Карла. — Ты действительно была здесь лучшей портнихой. После войны ты должна открыть свое ателье, как и сказала Мадам. А я буду твоей заказчицей. За деньги, само собой!

Карла рассмеялась, и ее смех казался натужным, наигранным.

— Мне нужны лекарства и витамины, — сказала я, и смех тут же оборвался.

— Что с тобой? Ты заболела?

— Это не для меня. Для моей подруги.

— А, для нее? — прищурила свои поросячьи глазки Карла. Она понимала, кого я имею в виду. Понимала и, по-видимому, осуждала меня.

Я утвердительно кивнула.

Карла резко повернулась и принялась поправлять свои фотографии на комоде. Я ждала. Чего именно? То ли помощи ждала, то ли новых побоев — сама не знала.

— Смысла нет, — сказала она наконец.

— В чем?

— Нет смысла тратить лекарства на больных заключенных. Вы обязаны сами следить за своим здоровьем. Осталось, кстати говоря, недолго. Полгода, может, даже меньше, и война закончится. Ты тогда замолвишь за меня словечко, а? — взглянула на меня Карла сквозь ресницы. — Скажешь всем, что я никогда ни к кому не относилась жестоко, что ненавидела это место так же сильно, как ты? После войны мы забудем обо всем так, словно ничего этого никогда и не было. Разъедемся по домам. Первым делом я хочу повести Пиппу гулять на луг. Весной стану собирать полевые цветы и ходить по магазинам…

Карла перешла к кровати, села, принялась, не глядя, перелистывать страницы раскрытого у нее на подушке журнала «Мир моды».

Я с трудом могла говорить, мешал подкативший к горлу жаркий тугой комок. Во мне полыхал гнев. Неужели эта девушка с поросячьими мозгами действительно не помнит, как жестоко она обошлась со мной и с другими бесчисленными заключенными? Мои руки непроизвольно сжались в кулаки, ногти глубоко впились в ладони. Но я сдержалась снова.

— Вы должны помочь мне, Карла, — умоляюще сказала я. — После того как я сшила для вас столько прекрасных вещей…

Спокойное настроение Карлы моментально сменилось вспышкой ярости:

— Я ничего тебе не должна! Я надзирательница, а ты… ты даже не человек. Ты не имеешь права находиться в одной комнате со мной, дышать тем же воздухом, что и я. Посмотри на себя — ты же жалкая букашка, разносчица заразы. Тебя следует раздавить. Ты омерзительна! Проваливай вон! Вон отсюда, я сказала!

* * *

Пока я бежала в моечный цех, воздух наполнился запахом дыма и сизыми хлопьями. Возле административных блоков охранники вытряхивали из ящиков и жгли на костре бумаги. Уничтожали следы деятельности лагеря. Что это может значить для полосатых, которые все еще живы?

Найти время, чтобы сбегать в госпиталь, было сложно. Моечный цех был перегружен работой. Сточные желоба тоже переполнились и впервые оказались полезными мои дурацкие деревянные башмаки — подошва у них была достаточно высокой, чтобы их не заливала струящаяся по всему полу вода и они не промокали. Раньше я использовала башмаки только вместо подушки. Еще раз пригрозила прибить своим башмаком Землеройку, когда та попыталась украсть мой паек хлеба. Землеройка тогда не на шутку перепугалась и не пыталась что-то украсть у меня.

Когда же я добралась наконец до Розы, то с радостью заметила, что она выглядит намного лучше. Полностью пришла в себя и даже не лежала, а полусидела на нарах.

— Привет! А ты даже порозовела слегка, — сказала я. — Наверное, то яблоко оказалось волшебным, да?

Роза потянулась ко мне навстречу, чтобы поцеловать.

— Восхитительное яблоко было, просто восхитительное.

— Роза?..

— Что?

— Ты ведь его не съела, так? — вздохнула я.

— Ну… нет. Тут была девушка, ей раздавило обе ноги. Несчастный случай в каменоломне. Я отдала его ей. Она до войны была манекенщицей, и где? В Городе Света, в Париже — можешь себе представить? Слышала бы ты ее рассказы о роскошных платьях, о каблуках, высоких, как… небоскребы! Она говорила, что все манекенщицы сидят на одном только шампанском и сигаретах, чтобы сохранять фигуру.

— Ну, на этой диете фигуру тоже не испортишь, — проворчала я. Роза стала такой тощей, что у нее под кожей каждую косточку рассмотреть можно было. Я наклонилась ближе к ней и сказала: — А у меня есть для тебя подарок!

— А что за подарок? — расцвела на секунду Роза. — Слон?

— Слон? Зачем мне приводить тебе слона?

— Чтобы мы поехали на нем кататься! Значит, не слон… — Роза сделала вид, что задумалась. — Тогда знаю, пони.

— Нет.

— Жаль. Велосипед?

— Нет.

— Так что же ты мне принесла? Воздушный шар? Птичью клетку? А может быть… книгу? Скажи, это книга? Настоящая книга, которую можно трогать и читать?

— Не угадала. Кое-что лучше. — И я вытащила из своего потайного кармана бумажный сверточек: — Смотри!

Роза приподнялась, опираясь на локоть. Осторожно потрогала пальцем сокровища, которые я принесла ей завернутыми в листы старого выпуска «Мира моды». Там были разноцветные шарики витаминов, горсточка таблеток аспирина, два кубика сахара и полпачки печенья.

По поскучневшему лицу Розы я поняла, что книге она все-таки обрадовалась бы больше.

— Где ты все это взяла? — спросила она.

— Фея-крестная принесла, — ехидно ответила я.

— Правда?

— Нет, конечно! Походила, поспрашивала. И получила в виде одолжения.

— Они словно самоцветы в шкатулке с драгоценностями. — Роза снова завернула все в бумагу и сказала, возвращая мне пакет: — Забери. Тебе они нужнее. Ты работаешь, а я здесь валяюсь. Нет смысла меня подкармливать.

Внезапно рассердившись, я громко зашипела в ответ:

— Слушай, если я тебе что-то даю, это не просто так, для забавы. Это не игра и не сказка, понимаешь? Это нужно для того, чтобы мы могли выжить. Ты хочешь выжить?

Мой гнев ошеломил Розу. Она хотела ответить, но ей помешал приступ кашля. Когда его спазмы утихли, Роза взяла меня за руку и прохрипела:

— Разумеется, я хочу! Элла, мне невыносимо думать о том, что в один миг пропадут, растают без следа все мысли, что теснятся в моей голове. Да, я хочу жить и мечтать даже в таком месте, как это. И я не забыла про наш план. Когда закончится война, мы с тобой обязательно откроем салон модной одежды.

— Верь в это, — сказала я, подавляя гнев, загоняя его вниз, в свой пустой желудок. — Платья, книги и пирожные в Городе Света, алая лента на яблоне… все это будет. И никогда больше не будет колючей проволоки, проверок, списков, надзирательниц… дымящих труб. Можешь себе такое представить?

— Ты просишь меня что-то вообразить? Смешно!

— Ладно, не вредничай. Лучше сделай так, чтобы все это стало явью. Обещай мне, что будешь поправляться.

Я крепко обняла Розу, которая продолжала дрожать.

— Я обещаю, — тихо прошептала она.

— Ты говорила мне, что нужно надеяться. Теперь надежда больше нужна тебе, чем мне. — Я вынула из своего потайного кармашка красную ленту и вложила ее в руку Розы.

— Она такая теплая, — пробормотала Роза. — И она твоя. Она нужна тебе, возьми ее назад…

— Ерунда. Теперь она твоя. Это ты привяжешь ее к яблоне, когда мы с тобой приедем вместе в Город Света.

Показалась медсестра Утка, она явно собиралась прогнать меня за то, что я так долго здесь засиделась.

Я быстро поцеловала Розу и шепнула ей:

— Прости, мне нужно бежать назад на мойку… Впрочем, ты сама все знаешь.

Она улыбнулась, уже уплывая куда-то в сон:

— Спокойной ночи, Элла.

— Спокойной ночи, Роза.

Вы хотите знать, откуда у меня взялся тот волшебный пакет с лекарствами, сахаром и печеньем? Я получила его от Карлы, моей странной то ли подруги, то ли врага. Его доставила Балке одна из полосатых, к пакету была приложена записка с требованием отдать мне пакет целиком, не вскрывая и ничего из него не растаскивая. Эта записка очень разозлила Балку. Честно говоря, ее очень многое злило, почти все. Впрочем, мне на чувства Балки было совершенно наплевать, самым главным стало то, что теперь я смогу помочь Розе, отдав ей лекарства и сахар. Сразу признаюсь, что один кубик сахара я все-таки съела сама, не удержалась. Чтобы как-то оправдать свой поступок, я убедила себя в том, что, если Роза съест сразу весь этот сахар, у нее могут испортиться зубы. А еще я не отдала ей оказавшееся в пакете кольцо, даже ничего не сказала о нем Розе.

Это кольцо не было старинным. И гладким обручальным, как буквально вросшее в безымянный бабушкин палец, оно тоже не было. Не было и тем дешевым колечком, которое можно выиграть в тире на ярмарке, со стеклянным «бриллиантом» в тонкой серебристой мельхиоровой оправе. Нет, кольцо было золотым, с вправленным в него сверкающим камнем.

Когда меня никто не видел, я надела кольцо себе на палец, покрутила рукой туда-сюда.

И поняла, что мир становится не таким серым, когда его освещает бриллиант. Ну, или красивая стекляшка, сверкающая, как бриллиант. Для меня это не имело значения. Теперь вместо красной ленты у меня появилось кольцо, светящееся в темноте. Кольцо, ставшее для меня новым символом надежды. Если я когда-нибудь выберусь отсюда, если война наконец закончится и я попаду в Город Света, то смогу продать его, и на эти деньги начну создавать салон своей мечты. Пусть даже «бриллиант» окажется стекляшкой, само кольцо все равно золотое, что-нибудь за него все равно дадут!

Почему именно Карла оказалась такой щедрой и отзывчивой из всех людей? Странно. Ведь она была надзирательницей, одной из Них, но тем не менее прислала мне и кольцо, и лекарства, а Марта, такая же заключенная, как и я, повернулась ко мне спиной. Что-то не укладывалось у меня в голове. По ту сторону колючей проволоки, в реальном мире, казалось бы, легче можно было понять, кто друг тебе, а кто враг. Хотя и там, конечно, люди далеко не всегда показывают себя такими, какие они на самом деле. В том мире тоже можно смеяться, шутить, о чем-то договариваться с людьми, считать их своими друзьями, и при этом ошибаться, не догадываться, кто на самом деле стоит рядом с тобой. Но как круто все меняется, когда люди попадают в Биркенау и становятся безымянными полосатыми!

Оставшись без своей прежней, повседневной одежды, они лишаются возможности скрывать за ней свое истинное «я». За колючей проволокой каждый становится тем, кто он есть на самом деле, — это относится и ко мне самой. Без подходящей одежды не сыграть роль, которую ты для себя придумал. Мы не можем здесь надеть на себя красивое платье и сказать: «Смотрите, какая я богатая и красивая». И платье с высоким воротничком-стоечкой надеть не можем, чтобы выдать себя за скромную школьную учительницу. Нет здесь значков, блях, шляп, униформ. Нет масок. Есть просто мы, и каждый из нас такой, как он есть. И, оставшись без бутафории, которая окружает нас в реальном, внешнем мире, без костюмов, без масок, мы должны… не знаю… держаться за то, что помогает нам оставаться людьми, помогает не превратиться в животное.

Но как оставаться человеком, когда тебя окружают акулы, быки и змеи? Всякая мелочь вроде мышей и бабочек здесь не задерживается, мигом вылетает в трубу. Вот и моя дорогая Белочка балансирует сейчас на самом краю. Ну а я? Я какая? Хорошая или плохая? Лисица, которая стремится прокормить свою семью, или лиса, убивающая кур на ферме?

Этот вопрос мучил меня не меньше, чем голод или ползающие по мне вши. Если я хорошая, то должна была отдать Розе весь сахар. Если плохая, съела бы его весь сама.

И какая, в сущности, разница, какая я внутри, если внешне остаюсь бесправной полосатой, которую можно морить голодом, забить до смерти или просто пристрелить?

Меня передернуло. Нет, слишком легко заблудиться в дебрях таких мыслей, нужно выбираться. Я спрятала кольцо в свой потайной кармашек и переключила внимание на грязные носки, которые нужно было отстирать.

Я продолжала работать в ночную смену, когда меня неожиданно отыскал Хенрик. Он был похож на пса, которому только что удалось выследить дичь.

— Элла! Слава богу, я уже думал, что не найду тебя!

— Хенрик, тебе нельзя здесь находиться.

— Тсс, у нас очень мало времени. Слушай… начинается!

— Что? Когда? Прямо сейчас?

— Завтра утром, сразу после проверки. После неудавшегося восстания все пришло в хаос, но наши связи сохранились, сроки установлены, гражданская одежда подготовлена… все на месте.

— Хенрик, это чудесно! Мне просто не верится! Погоди, я скажу Розе…

Он схватил меня за руку, грубо. Я не люблю, когда люди так делают.

— Ты никому ничего не должна говорить, дурочка. Мы не можем рисковать.

— Но при чем тут Роза? Она же с нами.

— Нет, Элла, не с нами. Место есть только для двоих, для нас с тобой, понимаешь?

— Но Роза такая маленькая, ей не нужно много места. А здесь ей будет очень одиноко, тем более что сейчас она в госпитале.

— В госпитале? А что с ней?

— Воспаление легких, я думаю. Здесь это не лечат. Здесь вообще ничего не лечат.

— Значит, она кашляет?

— Да… немного, но…

— Это слишком опасно, Элла. Мы должны будем несколько часов прятаться и сидеть в полной тишине. Стоит один раз кашлянуть, и нас могут обнаружить. И потом, даже если Роза сможет все это время просидеть тихо, ее не удастся выдать за нормальную девушку, когда мы вновь покажемся на людях. Первый встречный догадается, что такой бледной и тощей может быть только девушка, сбежавшая с этой фабрики смерти!

— Но если одеть ее нормально, шляпку на голову, макияж погуще…

— Прости, Элла, — покачал головой Хенрик. — Поверь, я бы с радостью помог ей бежать, любому помог бы, но не могу. Нужно продолжать борьбу. Те взрывы были только началом. У охранников слишком много автоматов и пулеметов, это так. Значит, нашим необходима помощь извне. Сейчас нам нужно думать о том, как выбраться отсюда, а оказавшись на свободе, мы сразу отправимся за подмогой к одной из армий-освободительниц. А затем возвратимся сюда в сопровождении танковой колонны, и над нами будут лететь наши самолеты, бомбардировщики и штурмовики. И тогда Они задрожат от страха и начнут метаться, как крысы, пытаясь спасти свои жалкие жизни! А мы их…!

Стоя в пару моечного цеха, Хенрик изобразил, как он стреляет по охранникам из автомата.

Ах, какая это была сладостная, сладостная картина! Я сама с наслаждением скосила бы Их всех из автомата и бомбу на Биркенау сбросила. Такую бомбу, чтобы — бах, трах, тарарах! — и не осталось бы здесь ничего!

— Это твой шанс, Элла, — сказал Хенрик. — Но если ты не хочешь…

Договаривать ему было незачем.

— Хорошо, — скрепя сердце согласилась я. — Я сделаю, как ты скажешь.

Я сказала, и сразу же мое сердце запело, взвилось от восторга, а в голове застучало: «Я убираюсь отсюда! Я еду домой!»

Хенрик схватил мою руку и поцеловал ее.

— Я знал, что ты меня не подведешь, — сказал он. — Я сообщу тебе, где и когда мы встречаемся. Мы с тобой станем частью революции, ты и я. Мне нужно, чтобы рядом со мной была ты, мой маленький отважный солдатик! И помни, мы прокричим: «Жизнь!»

В бледном свете ламп моечного цеха Хенрик выглядел таким благородным и таким воодушевленным! Готовым к действиям и любым приключениям. Хенрик был моим шансом на то, чтобы выбраться отсюда и снова начать жить.

— Но ты клянешься, что мы вернемся за Розой? — спросила я. — Что ей нужно всего лишь продержаться, пока мы не придем и не освободим здесь всех?

— Сердцем своим клянусь, — ответил Хенрик, глядя мне прямо в глаза. — Жизнью своей.

Спать в ту ночь я не могла. Представляла, что я на свободе, что иду по полю под звездным небом — не пригибаясь, не скрываясь, не таясь. На мне нормальная одежда, и я вновь человек, а не полосатая.

Мы будем пить чистую воду. Есть настоящий хлеб. Возможно, даже спать в кроватях. Представлять все это было так волнующе, так восхитительно! И мы с Хенриком расскажем всему миру о том, что творится в Биркенау, и все поднимутся на борьбу, и Хенрик сядет в свой танк и поедет спасать Розу и всех остальных, а я буду стоять у него за спиной и размахивать каким-нибудь флагом. Увидев нас, Роза выбежит нам навстречу, тоже размахивая флагом. Впрочем, нет, не флагом. Красной лентой.

«Роза слишком слаба, чтобы бегать», — мрачно напомнил мне мой внутренний голос.

Но мое воображение не желало его слушать, оно рисовало мне, как Роза впрыгивает на танк, и мы несемся на нем через поля к сияющему вдали, как бриллиант, Городу Света. Каким-то образом мы прямо на ходу оказываемся в удивительных, роскошных платьях. Спрыгиваем с танка и привязываем красную ленту к ветке яблони, растущей в парке Города Света…

«Роза не продержится столько времени без тебя», — сказал внутренний голос.

«Это продлится недолго, — возразила я ему. — Всего несколько недель, и освободители уже будут здесь».

Я все ворочалась и ворочалась на соломенной подстилке, за что получила пару пинков от женщин, спавших со мной на одних нарах. Правильно ли я поступаю, оставляя здесь Розу? Конечно, правильно. Было бы глупо погибать здесь вдвоем, ждать. Настроение Карлы вновь переменится, и тогда меня внесут в список, или я заболею, или… Да мало ли что может произойти! План Хенрика — лучшее, что можно придумать в такой ситуации. Нужно действовать, активно звать на помощь освободителей. А Роза… она настолько жертвенная натура, что первой стала бы меня уговаривать бежать с Хенриком, если бы знала. Я абсолютно уверена в этом.

Но внутренний голос не успокаивался, не унимался, и, что страшнее всего, я понимала, что он прав. Розе нужна не только надежда, чтобы дожить до нашего возвращения, ей уход нужен. Помощь.

«Ну, хорошо, — сказала я ему. — Я оставлю Розе не только надежду. Роза не единственная, кто способен к самопожертвованию. Я куплю ей шанс продержаться до нашего возвращения».

Когда в четыре тридцать утра раздался свисток и начали кричать капо, я уже была готова — насторожившаяся, сгорающая от нетерпения, полная решимости. Пользуясь суматохой, всегда царившей перед построением на утреннюю проверку, я, лавируя между барачными блоками, рванула в госпиталь. Пришло время попрощаться с Розой и объяснить ей, куда и почему я исчезаю.

Дверь госпиталя оказалась заперта.

Свистки становились громче. Времени у меня не было.

Я постучала в находившееся рядом с дверью окно, и в нем появилось лицо. Это была медсестра Утка. Я указала ей на дверь. Лицо Утки осталось тупым, без проблеска мысли. Я жестами показала, что мне нужно войти. Никакой реакции.

Я вытащила из-под своей головной повязки пару помятых сигарет.

— Они будут твоими, если ты позволишь мне повидать Розу, — тихо сказала я.

Лицо Утки исчезло, затем появилось вновь, теперь уже в другом окне. Утка изо всех сил налегла на раму, и окно слегка приоткрылось — на щелочку, не больше. Я подошла ближе. Мое дыхание слетало с губ облачками морозного пара.

— Дверь заперта, — покачала головой Утка.

— Я знаю! Так отопри ее!

— Не могу.

Я быстро оглянулась по сторонам. Времени у меня совсем не осталось. Окно было слишком маленьким, чтобы забраться через него внутрь, я никогда в такую дырку не пролезу.

— Тогда скажи ей, чтобы она сюда подошла. Позовешь?

— Не выйдет.

— Ну а хотя бы передать ей на словах ты можешь? Скажи Розе… — А что, собственно, я могу ей сказать? Что я покидаю ее после стольких месяцев, которые мы провели вместе? Что я собираюсь бежать из лагеря? Слишком велика опасность, что Утка раньше времени разболтает об этом повсюду. — Передай ей, что я была здесь, — слабым голосом сказала я. — Передай, что я приду, и… Впрочем, нет… ладно! Вот…

Еще раз оглянувшись по сторонам, я полезла под свое платье и осторожно вытащила из потайного кармашка квадратный конвертик, сложенный из вырванного листа «Мира моды». На одной стороне этого листа была реклама духов «Синий вечер», на другой — фотография пальто из серой шерсти. Утка внимательно следила за тем, как я разворачиваю бумагу. Блеснуло золото и стекло. Мое кольцо. Моя мечта о модном салоне. Моя надежда.

— Вот, возьми, это все, что у меня есть. Найди лекарства для Розы, купи ей витамины, еды, одеяло. Все, что сможешь. Присматривай за ней до тех пор, пока я не вернусь, слышишь? Обещай мне, что ты…

В щелку просунулась бледная рука, схватила кольцо и снова спряталась внутрь. И окно захлопнулось.

Проверка всегда длится целую вечность, но сегодня мне казалось, что она вообще не закончится никогда. Неужели все действительно случится, как задумано, и я смогу сбежать отсюда? У Розы есть кольцо, и с ней все будет в порядке. С Розой все будет в порядке, а мы, как обещал Хенрик, очень скоро сюда вернемся на танках — бум! — и весь проклятый Биркенау пылает, а я танцую на его развалинах.

Как только вновь раздались свистки и группы заключенных поспешили на работу, я тоже бросилась бегом к назначенному месту встречи. Рядом со мной бежал Хенрик, мой верный Пес.

— Следуй за мной, в нескольких шагах позади, — тихо сказал он. — И не смотри по сторонам, смотри вниз.

Хенрик заметил, что я колеблюсь, остановился и сказал, положив мне на плечи свои ладони:

— Посмотри на меня, Элла. Посмотри на меня! Ты все делаешь правильно, не сомневайся. Вместе мы с тобой сможем все.

— Вместе, — эхом откликнулась я.

Хенрик отпустил меня, повернулся и побежал дальше.

Мне было очень трудно бежать по Биркенау вслед за Хенриком, делая вид, что при этом не происходит ничего из ряда вон выходящего. Я ждала, что на нас набросятся собаки или охранники или все вместе.

И все это время я думала о Розе, о том, сколько еды и лекарств можно будет купить ей на то золотое кольцо. Наверняка достаточно, чтобы она продержалась до тех пор, пока я не вернусь сюда с армией славных освободителей! Но тут меня вдруг посетила ужасная мысль — а что, если Утка просто присвоит кольцо и ничего для Розы не сделает? Как же глупо было с моей стороны отдать ей мое сокровище! Конечно, Утка его придержит. Представляю, как смеялась бы надо мной Марта, узнай она о том, что я сделала! Она всегда твердила мне, что быть мягким глупо. И так оно и есть. Дура, дура, дура!

Мы забежали в какую-то темную хибару, где Хенрик заранее спрятал гражданскую одежду.

— Вот, переодевайся. Скорее, — сказал он. — Мы должны быть готовы к следующему этапу операции. И не смущайся, — добавил он, усмехнувшись. — Я на тебя не смотрю.

Я покраснела. До сих пор я еще никогда не оставалась в темноте наедине с мужчиной. И вообще одна я практически никогда не оставалась после того, как попала в Биркенау. Здесь вокруг постоянно были люди — женщины на работе, женщины на проверке, надзирательницы, капо… и Роза. Рядом всегда была Роза.

Хенрик повернулся спиной и начал застегивать кардиган, накинутый поверх рубашки. Я быстро сняла полосатое платье и принялась переодеваться в нормальную одежду. Низкого качества. Тонкая шерстяная юбка, хлопчатобумажная блузка и потертый джемпер. Туфли тоже оказались слишком тесными, на очень низких плоских каблуках. Такие туфли даже моя бабушка назвала бы безвкусным старьем. Но все равно мне эти туфли показались прекрасными. И одежда тоже.

— Я снова чувствую себя человеком, — прошептала я.

— Для меня ты всегда была человеком, — улыбнулся стоявший в тени Хенрик. — С той самой секунды, когда впервые сказала мне: «Я Элла, и я шью». А теперь ты выглядишь просто потрясающе. Именно такую девушку я всегда хотел видеть рядом с собой…

Снаружи послышались шаги, и Хенрик наклонился ближе, теперь я чувствовала у себя на щеке его горячее дыхание. Вдали прогудел паровоз. Железный конь, который унесет меня к свободе.

Еще несколько тревожных минут, а затем снаружи раздался условный сигнал. Пора. Размышлять больше некогда, нужно начинать действовать. Прощай, Биркенау. Прощай, Роза, — надеюсь, что ненадолго.

Здравствуй, Элла-снова-во-внешнем-мире! Здравствуй, жизнь!

Мы выбрались из Биркенау, избежав столкновения с охранниками, их псами и автоматами, проскочили за колючую проволоку и минное поле. Мы прятались среди ящиков и тюков одежды, загруженных в вагон из универмага, затем выскочили на станции, купили билеты на деньги, которые были у Хенрика, и там же пересели на нормальный пассажирский поезд. Ехали на своих местах, как нормальные люди.

Каждая минута, каждый новый километр приближали нас к свободе и к концу войны. Потом мы присоединились к армии освободителей. Пели победные песни, нас наградили медалями за храбрость, и мы стали героями. Вскоре мы возвратились в Биркенау и отыскали Розу. И все мы были счастливы.

Вот так все выглядело бы в фильме о нашем побеге.

В реальной жизни я все испортила. Совершенно. Все.

До конца жизни буду помнить лицо Хенрика, когда я сказала ему, что остаюсь. Он не верил. Не верил в такое предательство.

— Как же так? — хрипло спросил он. — Ты… просто сдашься? А как же слава, отвага, героизм?

Мне было мучительно тошно говорить ему о своем решении, потому что больше всего на свете мне хотелось покинуть Биркенау с его вонючим воздухом, охранниками и полосатыми. Больше всего на свете мне хотелось вдохнуть полной грудью воздух свободы и прыгать от радости.

Хенрик взял меня за плечи, сильно тряхнул и сказал:

— Ты же сгниешь здесь, Элла, которая шьет, как ты этого не понимаешь? Ты думаешь, будто шьешь здесь одежду, но на самом деле Биркенау — это фабрика, которая производит только страдания и смерть. Прошу тебя, передумай. Ты даже не представляешь, что значит для меня иметь в этой вонючей дыре такую подругу, как ты. Ты должна бежать вместе со мной. Моя семья… все… их больше нет. И никто не ждет меня там, по ту сторону колючей проволоки. И мне там не о ком позаботиться, кроме как о тебе.

Он плакал, на самом деле плакал, и я плакала тоже. Я обняла Хенрика и даже позволила ему поцеловать меня. Но не ушла с ним. Просто не могла.

Мне хотелось надеяться, что побег удался. Во всяком случае, Хенрика не повесили перед строем во время проверки, как обычно поступали с полосатыми, пытавшимися бежать. И окровавленный серый кардиган с дырками от пуль никто не принес в лагерь, чтобы пустить его на ветошь. Откуда я знала про кардиган? Ходила в барак для ветоши, спрашивала.

* * *

Я осталась здесь ради Розы.

На протяжении всего долгого рабочего дня в моечном цеху у меня тряслись руки. Я слышала паровозный гудок и надеялась, что он возвещает об удавшемся побеге Хенрика. Еще я слышала лай собак и крики людей. Но громче всего, перекрывая все эти шумы, стучало сердце в моей груди, переполненное какой-то дикой радостью от того, что я осталась. Пусть я вновь была полосатой, пусть я по-прежнему находилась за колючей проволокой, но все это перестало иметь для меня значение.

Никто не знал о том, что я готовилась к побегу, поэтому все думали, что я радуюсь без причины. Но причина для радости у меня была, была. Я мысленно предвкушала нашу новую встречу с Розой. Ждала, что посветлеет ее лицо, когда я прибегу в госпиталь после вечерней проверки. Скоро, скоро… Нужно всего лишь поработать и подождать еще двенадцать часов.

В лохани болтались чьи-то панталоны, а я… мысленно выбирала цвет ковров, которыми застелю пол в своем модном салоне. Нижние рубахи бултыхались в мыльной пене… а я мысленно развешивала в моем салоне портьеры, протирала хрустальные абажуры на лампах и заправляла нить в свою воображаемую швейную машину. Солнце опускалось в серый туман, а я… мысленно покупала сладкие булочки с глазурью в кондитерской лавке, той самой, что рядом с моим салоном. Срывала цветки, распустившиеся на яблоне в парке напротив. Выпроваживала последних заказчиков, потому что пора было закрывать салон.

Потом проверка. Дольше, чем обычно. Крики. Лай собак. Подсчет по головам. Пересчет.

И наконец свисток об окончании. Теперь я могла бежать к Розе. И я побежала, смешавшись с сотнями полосатых, спешащих рядом со мной в острых холодных лучах прожекторов, направленных на нас со сторожевых вышек.

Я бежала, а потом резко остановилась.

Все правильно, это был госпиталь, но почему дверь открыта настежь? И распахнуты окна?

Я осторожно вошла внутрь. Все нары были пусты, повсюду валялся какой-то мусор. Летели брызги грязной воды — это две похожие на ходячие скелеты женщины в полосатых платьях мыли швабрами пол. Точнее, просто размазывали грязь и распихивали ее по дальним темным углам.

— Что здесь произошло? — едва ворочая языком, спросила я.

Ближайшая ко мне женщина взглянула в мою сторону и опустила голову, а затем ответила тусклым, лишенным выражения голосом:

— Что произошло? Всех их занесли в список.

— В список? Но никто ничего про это не говорил! И скольких Они забрали?

Прежде чем ответить, женщина шлепнула свою швабру в ведро с темно-серой от грязи водой.

— Ты что, не расслышала? Всех. И больных, и медсестер к ним за компанию. Весь госпиталь зачистили. Всех, кто здесь был, увели.

Это не могло быть правдой!

Я прошагала вперед по жидкой, липкой грязи, дошла до нар, на которых еще совсем недавно лежала Роза. Ее протертое до дыр одеяло было сброшено с соломы на пол. На соломе лежала лишь скомканная головная повязка Розы.

— Увели? — слабо пискнула я моментально севшим голосом. — Куда увели?

Женщина шлепнула по полу мокрой шваброй и повернула голову к окну, за которым из высоких труб вырывалось пламя, странным закатом окрашивая давно почерневшее небо. Как там сказал Хенрик? Биркенау — это фабрика, которая производит только страдания и смерть. Страдание мне, а смерть…

У меня внезапно подогнулись ноги. Нет, это неправда, это не должно быть правдой! Они не могли просто так взять и занести в список всех больных и медсестер. Это было… было… совершенно обычным делом для Биркенау. Осталось только верить. Надеяться. Надеяться! Роза всегда надеялась.

И тут я опустила глаза вниз и увидела, что сама Роза потеряла надежду, потому что там, на полу, в жидкой грязи лежал брошенный намокший комочек.

Алая лента.

Белый

Ветер, облака и земля остались прежними. Птицы больше не пели. Все листья опали. Березы Биркенау стояли голые и холодные, как я сама под моим полосатым платьем.

Под утро следующего дня я видела сон, в котором Роза умерла. Из него меня вырвал долетевший откуда-то издалека голос:

— Подъем! Подъем! На проверку!

Чушь. Какая еще проверка? Как мир может до сих пор вращаться?

— Отвали, — проворчала я, когда кто-то потряс меня за плечо.

— Балка убьет тебя, если ты не встанешь!

— Ну и пусть.

— Ладно, оставь ее, — произнес другой голос. — Она со вчерашнего вечера сама не своя.

«Да, оставьте меня», — подумала я.

Они ушли, и я свернулась в комочек, как ежик, и, наверное, вновь задремала, потому что на этот раз мне приснилось, что Роза жива. Ее рука была в моей руке. «Вставай, лежебока», — бормотала она мне на ухо.

— Дай поспать… — ответила я.

«Потом будешь спать, а сейчас поднимайся. Давай, вставай, я тебе помогу. Свесь ноги с нар… вот так. Теперь прыгай вниз. И башмаки свои не забудь».

— Так темно же еще совсем, Роза. Ну почему нам нельзя еще немного поваляться, а?

«Потом, потом, глупышка. А сейчас беги. Держи меня за руку… Живее, живее, свистки уже заливаются».

— Роза, я скучала по тебе. Думала, что тебя больше нет…

«Здесь я. И всегда буду».

— Я тебя не бросила. Я не могла бежать без тебя.

«Я знаю, дорогая, я знаю. Давай, давай, беги».

И она потянула меня за собой. В морозном утреннем воздухе повсюду метались заключенные, похожие на стадо тупых безмозглых зебр. Так вдвоем с Розой мы и прибежали на плац, на проверку.

— Трубы дымят, — прошептала я.

«А ты на них не смотри, — прошептала мне в ответ Роза. — Просто думай о себе. О том, что ты жива. Дышишь. Думаешь. Чувствуешь».

Холода спустя три часа я уже не чувствовала, чувствовала только руку Розы в моей ладони. Повернулась, чтобы рассказать ей про свой сон, в котором она умерла, и осталась одна. Розы не было. Моя рука была пуста. Впрочем, нет, не пуста. В своей ладони я сжимала красную ленту.

«Не уходи, не уходи, не уходи», — мысленно кричала я.

Слишком поздно. Роза уже ушла. Где-то в морозном воздухе растаяло ее последнее дыхание. Если я вдохну его, пойму, что это оно?

Прозвучал свисток, оставив меня стоять одну в угрюмом полумраке зимнего утра. С неба падали мягкие хлопья серого пепла. Много в Биркенау разных ужасных вещей — и смерть, и унижения, но только сейчас я поняла, что худшая из них — одиночество.

* * *

Я должна была поставить остальных в известность. Должна была вслух объявить о смерти Розы, объяснить, почему ей больше не потребуется место на нарах. Объяснить, почему она никогда больше не выйдет на работу.

— Ей повезло, что она умерла так быстро, — сказала на это Балка. — Нам всем хуже, мы медленно подыхаем, врастяжку. Но ты не сдавайся, — поспешно добавила она. — Ждать теперь совсем недолго осталось, наверное, только эту зиму осталось пережить.

Легко сказать. Сама Балка продержалась здесь не один ледниковый период.

В моечном цеху единственной реакцией на мое сообщение о смерти Розы стал нервный смех Гиены.

У меня невольно зашевелились пальцы.

«Не надо, не трогай ее», — сказала Роза.

«Даже самую малость?»

«Даже самую малость. Ты же знаешь, что жестокость — это не выход».

Я вздохнула. Нос Гиены остался целым.

Какое-то время я просто работала. А что мне еще оставалось делать? Медведица снова послала меня развешивать белье на улице. На улице, так на улице. Мне было плевать. Каждым морозным утром я выносила на площадку для сушки новую партию мокрого белья. За ночь бельевые веревки покрывались слоем инея и провисали, становясь похожими на чудовищные нити гигантской паутины. Утром я развешивала белье, вечером снимала и уносила под крышу, в комнату для глажки.

Роза временами пыталась меня расшевелить, но я ничего не чувствовала. Была ли я еще жива? Однажды мне показалось, что Роза коснулась моей щеки своими губами, но это оказался всего лишь свисающий с веревки носок.

Несколько раз я видела пробегавшую мимо веревок с замерзшим бельем Карлу. Почуяв меня, Пиппа заскулила, и Карла резко дернула поводок. Она меня видела, я знаю, что видела, но ничего не сказала. Просто посмотрела.

Ночью я с открытыми глазами лежала на своих нарах. Слез не было. Печали не было. Не было гнева. Я больше ничего не чувствовала, все внутри у меня умерло.

Затем однажды наступило снежное утро. Все окна изнутри покрылись слоем инея, а на улице все стало белым. Единственным ярким пятном на этом фоне была моя маленькая алая лента. Я осторожно погладила ее и внезапно поняла, что мне нужно делать. Расправив плечи, я покинула моечный цех, везя нагруженную бельевую корзину на колесиках.

— Следите за ней, — сказала Гиена и хихикнула. — У нее тот самый взгляд.

— Думаешь, побежит сейчас на проволоку бросаться? — пискнула Землеройка.

Проволока в ограде была под высоким напряжением. Сила тока в ней была смертельной. Отчаявшиеся полосатые довольно часто бросались на эту проволоку, выбирая быстрый электрический способ покончить с собой.

Нет, я не нарушила чистый снежный покров перед проволокой отпечатками своих башмаков. Я не собиралась сводить счеты с жизнью. Напротив, я лихорадочно раздумывала над тем, как начать ее, мою жизнь, заново.

— Мне нужна ткань, — сказала я, придя тем вечером в свой барак. — Метра два, не больше. Я собираюсь сшить платье.

— У тебя уже есть платье, — проворчала Балка.

— Не тюремное, нет. Совсем другое. Я собираюсь сшить Освободительное платье.

* * *

Разумеется, это было невозможно. В Биркенау невозможно достать клочок ткани размером с носовой платок, как же раздобыть ткани на целое платье? Добавьте к этому такие редкостные, драгоценные вещи, как иголка, нитки, булавки, застежки, ножницы. На то, чтобы собрать здесь все эти сокровища, даже сказочному герою потребуются годы.

У меня времени на то, чтобы совершить этот подвиг, было гораздо меньше — только до тех пор, пока Биркенау не опустеет.

Именно, опустеет. Сейчас сюда доносился далекий грохот орудий, Биркенау был обречен. Нет, его, конечно, еще не ликвидируют ни сегодня, ни завтра, однако этот день уже близко. Признаки можно было заметить повсюду. Взвинченные, суетящиеся надзирательницы. Дымящие днем и ночью трубы. Увеличившееся количество отправляемых на поезде из универмага тюков и узлов.

Поездами начали вывозить из Биркенау и часть заключенных. Ходили слухи, что их отправляют в другие лагеря, расположенные дальше от армий-освободительниц. Упивавшиеся на протяжении многих лет своим правом безнаказанно убивать кого угодно теперь были охвачены паникой. Судя по всему, Они отчаянно пытались уничтожить все следы, сделать так, будто Биркенау и ему подобных мест никогда не существовало на свете. Конец приближался, поэтому Они принялись спешно избавляться от ходячих скелетов в полосатых робах. Мне вспомнилась одна моя школьная подруга из того, настоящего мира. Так вот, чувствуя, что проигрывает партию в шахматы, она обычно смахивала все фигуры с доски на пол и заявляла: «Теперь уже никто не узнает, кто выиграл, а кто проиграл!»

Когда же придет мое время покинуть Биркенау, я твердо была намерена сделать это одетой не как полосатая, а как нормальный, приличный человек. Так у меня родилась идея сшить себе Освободительное платье, причем оно должно быть не украденным в универмаге, а сшитым собственными руками.

* * *

Все нужно делать по порядку. Прежде всего — добыть ткань.

У меня все еще сохранилась убогая одежонка, которую раздобыл для меня Хенрик, готовясь к нашему с ним побегу. Носить ее спрятанной под полосатым платьем было рискованно — надзирательницы жестоко наказывали нас за любую попытку каким-то способом утеплиться. Поэтому я обменяла поношенный джемпер на полпачки сигарет. Именно. На целых полпачки. Так я сразу сделалась богачкой. Юбка и блузка такой ценности не представляли, за них мне дали еще несколько сигарет и немного хлеба. Обладая таким солидным капиталом, я уже могла искать подходы к универмагу.

Балка знала одну девушку, которая, в свою очередь, знала еще одну девушку, которая знала кого-то, кто работал в универмаге. Потратив часть моего драгоценного запаса сигарет, Балка сумела договориться о том, чтобы для меня украли пару метров ткани. Что и говорить, риск был велик, и я очень переживала из-за того, что в мою затею оказались вовлеченными совершенно посторонние люди. На охранников мои опасения само собой не распространялись. В конце концов, им за это платят.

Несколько дней прошли в томительном ожидании, и вот наконец мне принесли пакет. Балка позволила мне открыть его в своем собственном закутке, в дальнем углу барака. Как же я волновалась!

А потом сердце у меня упало, провалилось до самых подошв моих дурацких деревянных башмаков.

Это была самая уродливая ткань, какую я когда-либо видела в своей жизни.

Балка посмотрела на нее и со смехом прокомментировала в своей обычной грубой манере:

— Ну и ну! Как будто кого-то стошнило на эту тряпку! Смотри, вон те оранжевые квадратики — это, наверное, кусочки морковки!

Я чувствовала себя так, словно меня саму сейчас стошнит. Возможно, платье из ткани с таким пестрым безвкусным узором еще могло как-то подойти немолодой женщине, особенно если она постарается все время держаться в тени. Но не для такого тощего долговязого подростка, как я.

— Не важно, — сказала я, немного подумав. — Ткань неплохого качества, по длине ее должно хватить, сидеть будет хорошо.

— С нетерпением жду, когда смогу увидеть это на тебе, — хмыкнула Балка.

До ножниц можно было добраться только хитростью. Насколько я знала, в моечном цеху ножниц было всего две пары, и обе в комнате для починки белья, откуда их никогда не выносили. И без присмотра не оставляли никогда, ни на минуту. Пока я раздумывала над тем, как мне справиться с этой проблемой, мне на помощь пришли непредвиденные обстоятельства. Заболела Медведица, и временной начальницей моечного цеха стала Гиена. Я подошла к ней и сказала, что хотела бы на несколько дней поменяться местами с одной из работниц, занятых на починке белья. Как и следовало ожидать, Гиена разразилась своим лающим хохотом и ответила:

— Хорошая попытка! Без шансов, ни за что. Этого не будет!

— Позволь объяснить. — Я не собиралась сдаваться. — Мне нужны ножницы из комнаты для починки. А для этого я должна там работать. И ты можешь мне разрешить. Иначе я найду способ украсть ножницы и всажу их тебе в сердце, когда ты будешь спать.

Гиена открыла свою пасть, собираясь снова захохотать, но потом подумала… и закрыла ее.

Я получила направление на работу в комнату для починки белья.

Эта комната совершенно не походила на ателье модной одежды. Днем здесь работало около тридцати женщин, за которыми следила надзирательница.

Следующие тридцать заключенных заступали в ночную смену и работали уже без присмотра. Я, разумеется, выбрала ночную смену, когда вожжи были чуть-чуть ослаблены. От других я слышала, что на починке работают нормальные женщины, с которыми можно иметь дело. Между прочим, они старались как могли пакостить Им — крали для себя и для обмена иголки и пряжу или нарочно штопали серое суконное обмундирование яркими нитками совершенно неуместного цвета. Короче говоря, все это как нельзя лучше подходило для моего плана.

Я нашла местечко, где можно было разложить ткань.

— Что ты делаешь? — спросила меня крупная, похожая на медлительную улитку, женщина, наполовину скрытая горой требующих штопки дырявых носков. До того как попасть в Биркенау, она, несомненно, была очень полной, а теперь вся была в складках обвисшей кожи. Почему-то с этими складками она выглядела еще ужаснее, чем обтянутые кожей скелеты, которых я видела здесь каждый день.

— Мне нужно немного свободного места на полу, — коротко пояснила я. — Если вам не трудно, переставьте свою ногу немного в сторону, пожалуйста.

Улитка медленно перетащила на новое место свою обутую в деревянный башмак ногу. Я разложила свою ткань прямо на деревянном полу и сходила за ножницами.

— Что ты делаешь? — спросила Улитка.

— Платье.

— Да?

— А как же ты без выкройки-то? — тоненьким голоском пропищала другая похожая на мышку женщина, чинившая за соседним столом порванную рубашку.

— Бумагу не достала, — ответила я, оглядывая свой кусок ткани и прикидывая, как мне лучше раскроить его. Решив для себя этот вопрос, я открыла ножницы.

— А что за платье? — пискнула Мышка.

— Освободительное платье. Надену его, когда буду выходить отсюда, конечно.

— Ты собираешься надеть его? Серьезно? — уставились на меня Мышка и Улитка.

— А вы, как я понимаю, на меня донести собираетесь? — спросила я, опуская ножницы.

Мышка взглянула на Улитку. Улитка посмотрела на Мышку.

— Тебе пригодится сантиметр, вот, возьми, — робко сказала Мышка, передавая его мне.

— И поторопись, — добавила Улитка, хотя, судя по ее виду, сама она никогда в жизни не спешила. — А я тем временем присмотрю за носками, которые ты должна заштопать.

— Хорошо. Спасибо, — ответила я. Кто бы мог подумать, что даже в этом мире Биркенау еще случаются приятные сюрпризы? Я вновь взялась за ножницы.

С булавками проблем не было, они валялись здесь по всему полу, я даже накололась пару раз, пока елозила на коленях, раскраивая ткань. Марта была бы вне себя от злости, обнаружив такое. В моей голове до сих пор эхом звучал ее крик: «Булавки!» С нитками тоже все было просто, я могла их вытаскивать из оставшихся обрезков ткани. Оставалось лишь раздобыть иголку. Улитка пихнула Мышку своей обутой в деревянный башмак ногой. Мышка резко дернулась.

— Дай ей иголку, — сказала Улитка.

Мышка передала мне иголку, глядя на меня с таким восхищением, словно я на ее глазах совершала революцию, в которой ей, Мышке, тоже очень хотелось принять хотя бы небольшое участие.

— Ты действительно собираешься сшить себе платье? — робко спросила она.

Я утвердительно кивнула.

— Надзирательницы тебя пристрелят, если пронюхают, — заметила Улитка.

— Знаю, — вновь кивнула я.

Булавки, нитки и иголка отправились в мой потайной кармашек под платьем. Раскроенные куски будущего платья я положила на нары, под свой соломенный матрас, надеясь с помощью своего, пусть цыплячьего, веса слегка разгладить их. Шить платье я решила понемногу, используя то короткое свободное время, которое выпадает перед отбоем, когда в бараке гасят свет.

Дома у бабушки над ее рабочим столом висит вырванный из какого-то женского журнала лист, прикрепленный к обоям булавками. Это советы о том, как следует выглядеть, когда садишься за шитье. Когда бабушка впервые прочитала их, она едва не умерла от смеха. Приступая к работе над своим Освободительным платьем, я вспомнила тот листок и те советы.

«Садясь за шитье, старайся выглядеть как можно привлекательнее. Надень чистое платье».

Чистое платье? Неплохо бы. Но я не могла постирать заменявший мне платье полосатый мешок, старалась лишь почаще мочить его в воде, работая в моечном цеху — может, хоть так он станет немного чище? Ну а насчет привлекательности…

Поскольку я была острижена наголо, выполнить следующий совет никакой возможности у меня не было: «Приведите свои волосы в порядок, напудрите лицо, нанесите на губы помаду». Если за пудру сойдет моя шелушащаяся, бледная от недостатка витаминов кожа, то это сделано. А губная помада? Тюбик губной помады стоил в Биркенау две пачки сигарет. Такой тюбик зачастую покупали вскладчину, и каждая совладелица имела право слегка тронуть помадой свои губы, после чего тюбик шел дальше по рукам.

Вообще-то полосатые после этого выглядели ужасно — представьте себе скелет с накрашенными губами! А еще капельку помады женщины растирали у себя на щеках, чтобы выглядеть на проверке более здоровыми, пригодными к работе и не попасть в список. И, наконец, само обладание помадой означало для несчастных то, что они хотя бы отчасти могли вновь ощутить себя нормальными женщинами.

Собственно говоря, по той же самой причине мне так необходимо было иметь платье — чтобы вновь почувствовать себя живым человеком.

В конце автор тех потрясающих советов объяснял, зачем необходимо так тщательно прихорашиваться, собираясь сесть за шитье. Оказывается, для того чтобы не оказаться застигнутой врасплох, если во время работы кто-нибудь неожиданно заглянет к вам в гости или, как это там… «раньше времени возвратится домой с работы ваш муж». Ну, неожиданного возвращения мужа с работы мне опасаться было нечего, хотя другие, гораздо более опасные посетители появиться могли, конечно.

— Вы не попросите кого-нибудь последить за тем, не появятся ли надзирательницы? — спросила я Балку перед тем, как в первый раз приняться за шитье платья.

— На стреме постоять, что ли? — фыркнула Балка. — А меня ты не боишься?

Я замерла, сразу превратившись из хитрой лисицы в испуганную мышку.

— Да я шучу! — громко расхохоталась Балка и хлопнула меня ладонью по спине так, что у меня все кости затряслись. — Видела бы ты сейчас свое лицо! А теперь слушай сюда, маленькая швея, и теперь уже без шуток. Опасаться ты должна не только этих тупых надзирательниц. Среди полосатых тоже всегда может найтись змеюка, которая настучит на тебя, со зла или за пару сигарет. И запомни, если тебя застукают, я тебе ничем помочь не смогу. Не хочу, чтобы меня…

И она жестом нарисовала в воздухе висельную петлю.

* * *

До чего волнующе было снова взять в руки иголку — впервые после того, как Карла раздавила своим сапогом мою руку. К восторгу примешивался страх — а что, если я не справлюсь с шитьем?

Для начала я размяла пальцы, пошевелила ими. Была даже на грани того, чтобы вообще отказаться от своей затеи, но тут мне на помощь пришло одно давно забытое правило моей бабушки: «Каждый стежок приближает к окончанию работы», и этот ее совет оказался для меня намного ценнее, чем вся журнальная заметка о том, как нужно готовиться, собираясь сесть за шитье.

Когда я впервые после долгого перерыва вдевала нитку в иголку, у меня слегка тряслись руки и сводило пальцы, но я принялась за боковой шов юбки. Воткнуть иглу. Протянуть нитку. Следом за первым стежком — второй, третий и дальше без счета. Оказалось, что я по-прежнему могу шить, мои навыки не исчезли, и вскоре я вошла в привычный рабочий ритм. Я шила и чувствовала себя почти счастливой.

Забившись в угол на верхнем ярусе нар, сгорбившись, чтобы сделаться незаметнее, я шила и шила, стежок за стежком, шов за швом. Впрочем, спрятаться я пыталась напрасно, женщины стайками кружили рядом с моими нарами, некоторые даже залезали, словно голодные обезьяны, наверх, посмотреть на то, как я шью. И чем больше сшитые вместе куски ткани начинали походить на платье, тем больше полосатых собиралось посмотреть на меня. С одной стороны, их внимание согревало меня, с другой — заставляло нервничать. Разумеется, я никого не прогоняла, потому что хорошо понимала, как приятно им увидеть простую сценку из прошлой, нормальной жизни — сидящую за шитьем девочку.

Я знала, что должна каким-то образом успокаивать своих зрительниц, не давать им слишком возбуждаться, а самое главное, не позволять трогать руками платье. И тогда я набрала в грудь воздуха и, по примеру Розы, начала:

— Я никогда не рассказывала вам о бедной портнихе, сшившей себе волшебное платье, которое могло перенести ее в Город Света?..

Честно скажу, это получилась не самая увлекательная история на свете, даже не самая хорошая. Роза была несравнимо лучше в этом.

Не только в историях, все на свете было гораздо лучше, пока была жива Роза. Я очень, очень сильно тосковала по ней.

* * *

Прошел ряд вечеров, и однажды Балка крикнула, подойдя снизу к моей полке на нарах:

— Ну, готово платье?

— Еще нет.

На следующий вечер:

— Ну, готово?

— Почти.

И наконец:

— Долго ты еще будешь шить свое чертово платье?

— Оно готово, — ответила я. — Только не жди чего-то сверхъестественного. Фасончик, сразу скажу, так себе.

— Да и расцветочка тоже дерьмовая, — хмыкнула Балка. — Но все равно слезай и покажи нам тут, что у тебя получилось.

Я стряхнула с себя прилипшие соломинки от матраса, сняла полосатый мешок, надела через голову сшитое платье и медленно сползла со своей верхней полки вниз. Громко щелкая своими дурацкими деревянными башмаками, я прошагала, словно манекенщица, по узкому проходу между двумя рядами нар, а затем элегантно прошлась вокруг стоявшей в центре барака печки. Полосатые робко приветствовали мой показ мод. Затем Балка свистнула в свой свисток и громко скомандовала:

— Все в порядке, гасим свет!

Я сняла платье и спрятала его под свой матрас, чтобы разгладить его, а заодно и надежнее припрятать. Я молодец!

Придя следующим вечером с проверки, я заглянула под свой матрас. Освободительного платья на месте не было. Украдено.

Узнав об этом, Балка поклялась, что выпустит воровке кишки и повесит ее на них, так что пусть лучше вернет украденное платье по-хорошему. Как и следовало ожидать, никто не признался. Я сто раз, наверное, заглянула под свой матрас, надеясь, что Освободительное платье каким-то чудесным образом вновь окажется на месте. Но мы были в Биркенау, а не в волшебной сказке, и здесь чудес не бывает. Лишившись платья, я чувствовала себя так, словно и не будет никакого освобождения.

Ни свободы, ни возвращения домой, ни бабушки, ни дедушки, ни надежды.

— Ты можешь сшить другое, — сказала мне Балка.

— Ничего не выйдет, — покачала я головой. — Бессмысленно. Я сломлена. Ни сигарет, ни хлеба, ничего на обмен у меня нет.

В любом случае это была глупая затея — попытаться стать чем-то бо?льшим, чем твой лагерный номер или винкель. Биркенау — это Биркенау, и этого ничем не изменишь.

«Выше нос! — шепнул мне той ночью призрачный голос Розы. — Тьма всегда сгущается перед рассветом».

Голос был прав. На следующий день в четыре тридцать утра темень на улице стояла непроглядная — ужасное начало очередного ужасного дня. Часть больших лагерных фонарей не горели — перебои с электричеством? — поэтому полосатые то и дело натыкались друг на друга, спеша на плац. Воздух был морозным, казалось, что с каждым вдохом ты наполняешь свои легкие острыми осколками стекла.

У бабушки на кухне имеется отдельный шкафчик для ее любимой хрустальной посуды. Там стоят граненые бокалы для вина, лафитники, крюшонница и даже блюдо для сладостей — конфетница с вытравленными на ней белыми голубями. «Это посуда только для особых случаев», — говорила мне бабушка. Если я когда-нибудь вернусь домой и этот хрусталь окажется нетронутым, выставлю его на стол, и мы устроим пир. И не будет иметь значения то, что в бокалах налита простая вода, а в конфетнице лежат кусочки хлеба. Все равно это будет тот самый особый случай, потому что все мы живы и снова все вместе.

Но я бы совсем не была против настоящего пира. Бабушкин коронный номер на праздники — это торт, покрытый белой глазурью и посыпанный сахарной крошкой, такой же, что посыпает нас здесь, на утренней проверке. Я открыла рот, чтобы поймать несколько крупинок. Они были холодными, но совершенно не сладкими — просто снежинки.

Когда прозвучал свисток, я попыталась двинуться с места, но не смогла. Мои башмаки примерзли к земле. Я принялась скрести иней и лед пальцами, и скребла до тех пор, пока не содрала кожу до крови, но башмаки отлипли. К этому времени ноги у меня настолько замерзли, что перестали чувствовать холод, а в голове появилась мысль: «Разве плохо было бы просто остаться стоять на этом месте, превратившись во что-нибудь вроде ледяной скульптуры?»

«Растирай ноги, — прозвучал голос Розы в моей голове. — Получишь обморожение».

«Возможно, уже поздно», — мысленно ответила я ей.

«Ты должна надеяться, что не поздно».

«Надеяться? Легко тебе говорить — надеяться! Ты уже знаешь, чем для тебя все закончилось, а я торчу здесь и жду когда».

Роза вздохнула или мне показалось?

«Ты не знаешь, что будет дальше, Элла. В каждой истории есть следующая глава».

«Да, и тьма сгущается перед рассветом, и…»

— Элла!

Я вынырнула из забытья. Со мной заговорил кто-то настоящий.

— Что?

— Ты Элла? Элла, которая шьет?

— Я…

— Это для тебя. — Странная посланница сунула мне в руки пакет и немедленно испарилась.

Мне очень хотелось открыть пакет немедленно, но сделать это было совершенно невозможно. Даже просто заглянуть в него было нельзя. Ну почему именно сегодня такая толчея в моечном цеху? И столько работы — тонны, тонны белья, которое нужно выстирать.

Почему надзирательницы так сильно озабочены тем, чтобы их рубашки были выглажены, а носки заштопаны? Они же знают, что их конец близок. Знают, что пушки освободителей гремят все ближе. И нам известно, что Они сейчас составляют списки заключенных, которые должны будут покинуть Биркенау, и тех, кто останется здесь.

Слухи распространялись по лагерю быстрее эпидемии и рождали новые слухи.

«Лучше уйти отсюда, — говорили одни полосатые — Почему? Потому что Они собираются сжечь это место дотла вместе с теми, кто останется, а потом пепел вместо удобрений разбросать по полям».

«Нет, лучше оставаться здесь и прятаться, — возражали другие. — Сидеть и дожидаться освободителей».

«Не дождемся, Они раньше перестреляют нас всех».

«Они перестреляют нас в любом случае…»

Когда закончился наконец этот бесконечный день, была сложена последняя выглаженная простыня и свернута в клубок последняя пара заштопанных носков, я смогла наконец взглянуть на то, что спрятано в моем загадочном пакете.

— Отрез роскошной розовой шерстяной ткани, два метра.

— Одна пара портновских ножниц, серебристых и блестящих.

— Один портновский сантиметр, одна игла и одна катушка ниток. Розовых.

— Маленький бумажный пакетик, в котором что-то шуршало. На пакетике, в овальной рамочке, от руки написано: «Булавки!»

— Пять пуговиц, увидев которые я заплакала от радости. Пять тонких круглых пуговиц, обтянутых розовой тканью, и на каждой пуговице вышита буковка: Э, Р, Ф, Ш, Б.

Вышивка на пуговицах была сделана тонюсенькими цепными стежками, почти такими же аккуратными, какими были стежки Розы. Вначале я подумала, что из этих букв можно составить какое-то слово, но потом поняла, что это инициалы, первые буквы имен девушек из швейной мастерской, сделавших мне этот волшебный подарок, плюс Р — это Роза, и Э — это я, Элла. Остальные три пуговки — это Ф — Франсин. Ш — Шона и Б?.. Ну да, это же Бриджит. Ежик. Бриджит, которая никогда не улыбается, потому что Они выбили ей зубы. Буквы М — Марта — здесь не было.

До чего приятно было узнать, что все девочки по-прежнему живы! Зажав в кулаке розовые пуговки, я испытывала дикую радость — каким бы смертельно опасным и жестоким ни был Биркенау, он все равно не смог до конца убить в людях любовь и доброту.

«А я тебе что говорила?» — шепнула мне на ухо Роза.

Не знаю уж, каким образом, но слух о моем Освободительном платье распространился по лагерю и достиг даже швейной мастерской Марты. Мои подруги узнали даже о том, что первое платье, которое я попыталась сшить, украдено.

Я прижала к груди присланные мне сокровища и прикинула, что еще успею сшить второе платье до того, как закончится война. Однако шить нужно было быстрее, чем раньше. В Биркенау было беспокойно, творился какой-то хаос, и от этого лагерь становился еще опаснее.

— Он очень розовый, — прокомментировала Балка новый материал. — Цвет для изнеженных гламурных кукол.

— А моя бабушка говорит, что розовый оживляет, — покачала я головой, не отрываясь от работы. — И вообще это веселый цвет, радостный. Когда у моей бабушки случается плохое настроение, она надевает розовые панталоны и сразу начинает гораздо лучше себя чувствовать.

— Розовые панталоны?.. От такого я бы тоже не отказалась…

Я ниже пригнула голову, чтобы скрыть улыбку. Балка не говорила бы так восторженно, если бы увидела висящие на бельевой веревке бабушкины панталоны — громадные, мешковатые, похожие на сдувшийся воздушный шар. Но розовые, это правда.

Лучше всего, на мой взгляд, было то, что розовый цвет — великолепное противоядие от войны, он совершенно с ней не сочетается. Вы никогда не увидите диктаторов, выступающих на розовой сцене. И розовые флаги никогда не поднимают над захваченными городами. Ни тайная полиция, ни армии завоевателей, ни садисты-охранники не носят розовую униформу. Они предпочитают другие, более мрачные, зловещие цвета. На самом деле, розовую униформу носят только парикмахеры и мастера в салонах красоты. Но сложно заподозрить их в стремлении захватить мир и устроить геноцид.

Наутро после того, как я закончила шить второе, замечательное Освободительное платье, я сказала об этом Балке, пробегая мимо нее на проверку, и услышала в ответ:

— Покажешь его мне. Сегодня вечером.

В моечном цеху я, как могла, привела себя в порядок — умылась и даже едва начавшие отрастать на голове волосы вымыла. Стоя на вечерней проверке, я представляла себе, как хорошо было бы нанести на кожу пару капель духов, каких-нибудь свежих, легких, с ароматом зеленого яблока, например. Точно не «Синий вечер». Вообразив себя надушившейся, я мысленно влезла в туфли на высоченных каблуках и застегнула у себя на шее невидимое жемчужное ожерелье.

Потом представила, что умываю с душистым мылом лицо, цепляю кольца-серьги и прочие блестящие украшения, а затем наконец надеваю розовое платье. Это мое платье, и только мое. Оно показывает меня такой, какая я есть, а я, поверьте, не настолько тщеславна, чтобы претендовать на роль кинозвезды или знаменитой манекенщицы. Я — это просто я. Так что, возвращаясь в свой барак, я была твердо настроена на то, чтобы надеть платье, быстренько показаться в нем всем желающим, а потом попробовать уговорить Балку, чтобы она спрятала его в своем закутке, оттуда его не посмеют украсть. Короче говоря, на большое количество зрителей я не рассчитывала и аншлага на своем показе не ждала.

Однако оказалось, что наш барак набит полосатыми под завязку. Здесь собрались сотни зрителей и смотрели на меня, а я очень неловко чувствовала себя под их взглядами.

Пришедшие из других бараков женщины вперемежку с обитательницами нашего барака выстроились в две тесные шеренги в проходе. Сидели на верхних ярусах нар. Жались возле дверей.

— Это она? — хмыкнул кто-то, когда я вошла в барак. — А я-то ожидала увидеть шикарный показ мод, как в кино.

Я повернулась, хотела сбежать за дверь, но Балка преградила мне дорогу и грозным тоном сказала:

— Мы хотим видеть твое платье. Немедленно.

Никакого закутка, в котором можно было бы переодеться, здесь не было, поэтому мне пришлось раздеваться прямо посреди барака. Странно, но сейчас я не смущалась так сильно, как в тот раз, когда нас только привезли в Биркенау и мы из нормальных цивилизованных людей превратились в толпу обнаженных, дрожащих от страха и стыда, букашек. Теперь же, даже раздевшись при всех, я продолжала чувствовать себя человеком в полном смысле этого слова, то есть существом, у которого помимо обнаженного тела есть еще разум и сердце.

И тело следовало одеть в специально сшитое для него платье.

— Ох, какая красота! — услышала я, как только надетое через голову платье скользнуло вниз по моим тощим костлявым бокам и расправилось.

Подключились новые голоса.

— Отлично сидит…

— Не слишком облегающее…

— Посмотрите, как юбка колышется!..

— Пояс какой…

— Такое розовое!

Зеркал в бараке не было, и о том, как я выгляжу, мне приходилось судить только по этим восклицаниям. Но если бы меня спросили, как я себя чувствую в своем новом платье, я ответила бы одним только словом: «Волшебно!» Я прошлась, как по подиуму, по проходу барака, внимательно следя за тем, чтобы не налететь на кого-нибудь. В своем воображении я плыла сейчас по Городу Света, и заветная яблоня осыпала меня своими белыми лепестками. Дойдя до дальней стены барака, я остановилась, развернулась. И остановилась.

Молчание. Гробовая тишина.

Она смутила меня и встревожила. Неужели они не понимают, сколько работы было вложено в это платье и в каких условиях оно шилось?

И неужели они не понимают, что это не простое, а совершенно особенное платье с пятью вышитыми пуговками, спускающимися вниз от горла прямо к моему сердцу?

А потом я увидела обращенные ко мне лица. Все они были мокрыми от слез.

Тогда я двинулась назад, на этот раз еще медленнее. Навстречу мне тянулись тонкие, исхудавшие руки. Тянулись, чтобы хоть кончиками пальцев, хоть на мгновение прикоснуться к розовому платью.

В тишине я услышала чей-то шепот:

— Вы еще помните, что на свете есть цвета, такие же, как этот?

Когда я заканчивала свое дефиле, тишина кончилась, превратилась в громкий шум, в котором смешались приветственные возгласы, смех, плач, сумбурные воспоминания о платьях, оставшихся где-то в далеком прошлом. Меня переполняла такая радость, что я едва не пропустила шум возле двери барака. Сюда кто-то направлялся!

— Надзирательницы! Быстрее! Тише! — раздался предупреждающий крик.

Я оказалась в ловушке, теребила пальцами пряжку пояса и пуговки в отчаянной попытке снять с себя платье раньше, чем его заметят надзирательницы. Полосатые окружили меня плотной стеной, закрывая своими спинами, пряча жертву от хищника в центре своей стаи.

Но в барак вошел не хищный зверь, не лев. И не надзирательница с хлыстом и палкой. В дверях барака я увидела знакомые лица трех своих подруг, которые стали пробираться ко мне.

— Ты здесь, Элла? Мы не слишком опоздали?

— Франсин? Шона? Это вы?

— Верно, дорогая, и по-прежнему такие же уродливые, как всегда, — со смехом ответила Франсин.

Шона просто улыбнулась и помахала мне рукой. Она выглядела такой слабой, что едва стояла на ногах. Я заметила, что Франсин поддерживает ее за локоть.

— А помнишь?.. — начала Франсин, выталкивая вперед третью девушку.

— Еще бы! — перебила я ее, трогая пуговку с буквой «Б» на своем платье. — Б. это значит Бриджит.

Бриджит Ежик робко улыбнулась и тут же прикрыла ладошкой свой беззубый рот, а мне вдруг до боли захотелось снова вернуться в швейную мастерскую. Теперь я гораздо больше времени и внимания уделяла бы этим чудесным женщинам, вместо того чтобы горбатиться за швейной машиной, придумывая новый фасон для платья.

Но еще сильнее мне хотелось снова вернуться в то время, когда рядом со мной была Роза. Пусть при этом мне снова довелось бы испытать голод и холод, жару и унижения. Ради этой встречи я охотно пошла бы на все.

Разумеется, я должна была бы тысячу, миллион раз поблагодарить своих подруг, и раскланяться перед ними, и бесконечно повторять, как я благодарна им за все, что они для меня сделали, но переполнявшие меня чувства оказались настолько сильны, что я просто заплакала.

— До нас дошел слух, что твое предыдущее платье украли, — пояснила Франсин, — и тогда мы решили помочь тебе. Собрали все, что нужно. Слава богу, Марта ничего не заметила.

Шона глубоко вздохнула, и я поняла, что даже говорить ей теперь трудно. Как она умудрялась, став такой худющей, такой больной, не утратить прежний, постоянно горевший у нее в глазах, яркий живой огонек? Правда, свою былую элегантность Шона все же утратила, и видеть это было бесконечно печально и ужасно.

— Наконец-то ты сшила платье для себя, а не для Них, — слабым голосом сказала Шона.

— Давно пора. Пусть Они привыкают теперь делать все своими руками, — кивнула Франсин.

— Чертовски верно сказано, — одобрительно хмыкнула Балка.

— А платье на самом деле получилось отличное, — спокойно заметила Франсин. — Розовый — очень радостный цвет, правда? Ну а сегодня утром одна маленькая птичка принесла нам на своем хвостике весть о том, что вечером ты будешь показывать свое платье…

— Ну, не такой уж маленькой была та птичка, — возразила Балка, расправляя свои плечи и становясь в позу культуриста.

— Да, верно… мощная была птичка, не спорю. Мы просто не могли не прийти, чтобы посмотреть, что у тебя получилось. Ты ведь, насколько я знаю, сшила это платье к освобождению?

Я молча кивнула.

Освобождение… Это слово разлетелось по всему бараку со скоростью лесного пожара.

— К нему самому, чтоб ни дна Им, ни покрышки! — весело гаркнула Балка, чудесным образом разряжая скопившееся в нас напряжение.

Да, пришла пора прощаться с Биркенау, теперь это стало ясно всем. Оставалось лишь гадать — скоро ли?

— На выход! На выход! Все на выход!

Это кричала надзирательница, настежь распахнувшая двери моечного цеха. Поскольку оторопевшие прачки застыли на месте, подняв руки, с которых капала мыльная пена, надзирательница принялась подгонять их рукоятью своего хлыста. Только теперь они задвигались.

Я наблюдала за этой сценой с площадки для сушки белья, спрятавшись за развешенными рубахами и кальсонами. Вот и наступил момент, о котором мы говорили несколько последних недель, когда спорили, выведут нас или оставят?

Колонны заключенных уже шагали прочь через железные, украшенные коваными завитушками ворота Биркенау. Мы видели, как эти колонны удалялись на запад, в противоположную сторону от приближавшихся тяжелых орудийных раскатов. Теперь, значит, и наша очередь пришла. Если выводят моечный цех, значит, и сами надзирательницы тоже покидают лагерь. Они же не могут остаться здесь без нас, работниц, стирающих им, бедняжкам, грязные носки.

— Все бегом на плац! — кричала надзирательница. — Живо, живо!

Я осторожно выглянула из-за белья, чтобы перехватить кого-нибудь из девушек, бежавших в конце группы. К моему неудовольствию, это оказалась Землеройка. «Давай сюда!» — махнула я ей.

Землеройка нырнула под ряды висящих на морозе рубах и кальсон и подбежала ко мне, причем не одна, а вместе с Гиеной и еще парой других прачек.

— Мы должны бежать на проверку, — пропищала Землеройка. — Или ты полагаешь, что нам лучше спрятаться?

— Сама решай, что тебе делать, меня это не касается, — ответила я. — Но по-любому нам всем нужно разжиться едой и теплой одеждой вместо этих мешков.

— А где мы все это возьмем? — фыркнула Землеройка. — Или, может, у тебя волшебная палочка есть?

В ответ я молча указала пальцем на развешенное вокруг нас белье.

Не могу сказать, что было таким уж большим удовольствием натянуть на себя уже ношенные Ими панталоны, но все же это было лучше, чем подыхать от холода. Кроме теплых шерстяных панталон я прихватила носки. Другие девушки, последовав моему примеру, тоже принялись срочно утепляться.

Но я на этом останавливаться не собиралась. Розовое платье уже было на мне — я не рисковала оставлять его в бараке без присмотра. Теперь мне предстояло обзавестись еще несколькими слоями одежды.

— Кто хочет пойти со мной за покупками? — спросила я.

— Ты что, с ума сошла? — взвизгнула Гиена. — Или не слышала, что сказала надзирательница — всем срочно бежать на проверку!

— И охранников, которые снуют повсюду, ты тоже не видела? — проскрипела Землеройка. — Они же расстреливают заключенных налево и направо просто так, ради забавы.

Знала я все это, знала. И об охранниках, вышедших на охоту за крупной дичью, тоже.

— Решайте сами, — сказала я. — Я иду в универмаг, с вами или без вас. Они украли все наши вещи, когда привезли нас сюда, так? Почему мы не можем забрать назад хотя бы часть украденного?

В течение месяцев — лет — поезда увозили награбленное из универмага. Даже теперь, когда прежний порядок рухнул, мародерство продолжалось. По пути к универмагу нас едва не сбили два грузовика, доверху набитые какими-то запертыми ящиками. С деньгами, возможно, или золотом. Мне вспомнилось «бриллиантовое» кольцо, которое прислала мне Карла. На чьем, интересно, пальце красуется оно сейчас? Наверняка я знала только то, что не на моем.

Между прочим, это кольцо я в любой момент могла бы обменять на пару вполне приличной обуви.

В магазинчике все еще толпились люди. Мне показалось, что я услышала звук бьющегося стекла. В воздухе висел крепкий, приторный запах… Возможно, это были духи «Синий вечер».

Большой магазин выглядел так, словно в его бараках только что сыграли в регби две команды разгневанных великанов. Повсюду были разбросаны обувь и одежда. Я пробралась внутрь одного из бараков и принялась рыться в грудах одежды.

Здесь уже суетились другие падальщики. Они пытались отогнать меня, но я отвоевала себе место. Вскоре нашла себе шерстяное пальто и джемпер. Пальто оказалось довольно модным, с большими высокими подкладными плечиками. Оно не подходило к найденной мной шапке и шарфу, но это не имело значения. Еще мне повезло отыскать пару стареньких теплых перчаток. С обувью все оказалось сложнее. Было неприятно примерять на босую ногу ношеные туфли, но выбора у меня не было. Я нашла пару подходящих мне по размеру ботинок на фланелевой теплой подкладке и пару шерстяных носков.

Это был мой самый дикий поход по магазинам, как пародия на новогоднюю распродажу.

— Быстрее, быстрее, — поторапливала я других девушек из моечного цеха. — Я уже чувствую запах дыма!

Мы собрались возле двери склада. Гиена тыкала пальцем и смеялась над тем, какими неуклюжими мы стали выглядеть. Словно разноцветные снеговики. Но она себя не видела. А мы видели, и поэтому тоже принялись смеяться. От смеха я захотела писать, и оказалось, что сделать это теперь будет непросто из-за миллиона слоев одежды.

* * *

После того как мы прибежали на плац, над универмагом взметнулось пламя — это одновременно загорелись все склады с одеждой. Если Они не могли извлечь выгоды из награбленного, никто не сможет. Глядя на высоко поднимавшееся на фоне темнеющего неба пламя, я вдруг окончательно осознала, что это все. Что я действительно покидаю Биркенау.

— Эй, ты же остаешься, верно? — ткнули меня кулаком под ребра. Это была Балка в сопровождении двух своих подружек, которые буквально висли на ней.

Я замерла. Балка, когда хотела, могла быть дружелюбной, однако при этом она оставалась капо, а я была обмотана ворованными вещами.

— Мы… Мы… позаимствовали тут кое-что из одежды… — пролепетала я.

— Шутишь. Я и сама собираюсь прибарахлиться, пока весь этот чертов универмаг не сгорел дотла. Мы с девочками решили остаться здесь, в Биркенау. Надзирательницы мечутся туда-сюда, как трусливые кролики. Если нас не пристрелят и не взорвут, то освобождение — это вопрос нескольких дней, и только. А вот их, — она указала кивком головы на плац, где строились на проверку полосатые, — погонят стадом как можно дальше от освободителей. Этот поход закончится для всех смертью в снегу — их либо пристрелят, либо бросят замерзать. Им живые свидетели не нужны. Так что пойдем в барак, спрячешься вместе с нами. Подождем немного, а потом выйдем отсюда за ворота уже свободными людьми.

Соблазнительное это было предложение. Я верила словам Балки насчет того, что Им живые свидетели не нужны. А еще мне не хотелось покидать это место просто потому, что здесь до сих пор оставался призрак Розы. И все же, все же…

— Нет, — покачала я головой. — Я ухожу. Постараюсь выжить и добраться до дома. Найду мою бабушку…

— Да-да, и явишься к ней в своем Освободительном платье! Ладно, удачи тебе, модистка! Откроешь после войны свой салон, я стану первой твоей заказчицей, договорились? Себя приодену и своих тоже, верно, дорогуши?

Она потрепала одну из своих подружек по щечке, а затем пошла прочь и утащила их за собой. А я побежала на проверку.

Холодными звездочками падали снежинки. Наверное, смотреть на этот снегопад было бы очень красиво, стоя у окна в теплом халате и домашних тапочках, вместе с бабушкой, дедушкой и Розой.

Еще бы миску горячей рисовой каши, добавить в нее для полного счастья большую ложку варенья, размешать…

«Я ухожу, Роза, — мелькнула мысль в моей голове. — Я действительно ухожу».

Проверка тянулась бесконечно долго. Надзирательницы были встревожены и озабочены, это было ясно по тому, что они не пристрелили на месте каждого не в тюремной одежде. Мы были рады своим слоям одежды. В темноте я скорее чувствовала, чем видела, как дрожат и падают одна за другой полосатые — в основном это были женщины, одетые лишь в тонкие робы, без пальто, без носков на ногах. Иногда с помощью соседок им удавалось вновь подняться на ноги, но чаще всего, упав, они больше уже не двигались. Смотреть на это было невыносимо, и я пыталась следить только за падающими на кончик моего носа снежинками. Вокруг было шумно — заливались лаем собаки, рычали своими моторами мотоциклы. Надзирательницы кричали.

Каждой полосатой выдали по маленькому куску хлеба. Пронзительно завыли свистки. Вот оно! Вначале медленно, а затем все быстрее, мы двинулись вперед!

Мы бежали шеренгами по пять в ряд, колоннами по пятьсот человек. Вперед, вперед, по главной улице Биркенау. По одну сторону рядом со мной бежала Землеройка, по другую Гиена. Другие девушки из моечного цеха — чуть дальше, у меня за спиной. Вскоре мы добрались до главных ворот лагеря с металлической аркой, на которой было написано: «Труд делает свободным». Пробегая сквозь эту арку, я подумала: «Неужели все это на самом деле происходит, не во сне?» Мы покидали Биркенау, место — на долгое время заменившее нам мир.

Покидая его, я чувствовала, что разрываются последние нити, связывавшие меня с Розой. Теперь осталась лишь одна, последняя — алая лента, которую я запихнула в перчатку и уютно уложила в чашечке своей ладони.

У ворот стоял мужчина в безукоризненно чистой, отглаженной униформе и наблюдал за тем, как мы покидаем лагерь. Снежинки падали на его мундир, на приколотые к нему значки и медали. Увидев его, я сбилась с шага. Я видела его на фотографиях в доме Мадам, когда летом была у нее в доме. У ворот стоял муж Мадам, комендант лагеря. Видел ли он пробегавших мимо него людей или только полосы.

Мы пробежали мимо.

Мы бежали все дальше — серые призраки на фоне белого сказочного пейзажа. Бежали по странной местности с изгородями и домами — настоящими домами, окна которых были закрыты, а занавески задернуты.

Мы бежали все дальше. Тот, кто больше не мог бежать, опускался на обочину или падал под ноги тех, кто бежал следом. «Я больше не могу, просто не могу, не могу», — стонала рядом со мной Землеройка. Я же мысленно повторяла свою мантру: «Я смогу сделать это, и я сделаю».

Мы бежали все дальше. Взошло солнце, и небо слегка посветлело. Снег продолжал идти. Холод пробирался даже сквозь многочисленные слои одежды. Согревала меня только зажатая в руке алая лента.

Мы бежали все дальше. В какой-то момент Гиена хрипло выдохнула: «Все, пора бай-бай» — и повалилась вперед, потянув меня за собой. Я подхватила ее, и мы выпрямились раньше, чем нас настиг хлыст надзирательницы.

— Давай, шевелись, — сказала я. — Нужно идти.

— Сейчас, только погоди минутку, — вздохнула Гиена. Лицо у нее было белым, словно высеченным из льда.

— Останавливаться нельзя. Мы все должны двигаться вперед.

Я закинула себе на плечо руку Гиены и дальше буквально потащила ее.

— Кончай издеваться над нами, — сказала Землеройка. — Ты всегда думаешь, что лучше других знаешь, что надо делать. Мне вот тоже надо отдохнуть. Меня больше ноги не держат.

— Должны держать, — отрезала я. — Давай руку, и вперед.

Подскочили еще две девушки из моечного цеха, без лишних слов подхватили Гиену и поволокли ее с собой.

И мы побежали дальше.

Больше всего страдали те, кто не позаботился об обуви. Люди, которые легкомысленно считают одежду и обувь не главными вещами, просто никогда не ходили босиком по снегу. Километр за километром. Я так была рада своим новым ботинкам. Когда открою свой салон, обязательно, кроме модной одежды, буду создавать теплые вещи. Много зимних шерстяных вещей.

Так я заставляла себя идти вперед — мыслями о том, что каждый новый шаг приближает меня к моему модному салону. Тем более что двигались мы на запад от Биркенау, а значит, в сторону Города Света, до которого оставалась примерно тысяча километров. Хотелось надеяться, что не весь этот путь придется преодолеть бегом.

Нужно добавить, что время от времени нам все же приходилось останавливаться, чтобы сойти на обочину или в придорожную канаву и пропустить большие автомобили, мчавшиеся мимо нас с зажженными фарами. Одна машина не стала дожидаться, когда мы ее пропустим, и врезалась прямо в колонну полосатых. Я успела нырнуть в одну сторону, девушки из моечного цеха отпрянули в другую. Машина прошла между нами, и я увидела на заднем сиденье офицера в высокой фуражке, закутанную в меха женщину рядом с ним и нескольких ребятишек — их детей, очевидно. Все они выглядели смертельно испуганными. Что ж, это хорошо. А женщину я сразу же узнала, Мадам Г., обладательница моего красивого платья с вышитым на нем подсолнухом.

Интересно, она захватила его с собой или оставила в Биркенау? И где сейчас находится та волшебная, сделанная руками Розы вышивка?

Следом за машиной Мадам проехало несколько грузовиков, набитых ящиками и чемоданами. Промчавшись мимо, эта автоколонна окатила всех нас ледяной жидкой грязью. В этом хаосе я потеряла всех своих знакомых по моечному цеху. Землеройка, Гиена и остальные теперь среди сотен полосатых фигур с одинаково сгорбленными плечами и снежными шапками на головах.

Дальше я бежала одна.

Вечером, когда совсем стемнело и не стало видно, куда бежать, Они загнали нас на голое поле и приказали ложиться спать. Прямо на промерзшую землю. То же самое повторилось на следующий день — бежать, бежать, бежать, спотыкаться и снова бежать. Лица у всех полосатых стали застывшими, безжизненными — только облачка пара изо рта да пара глаз, пристально смотрящих в спину того, кто бежит перед тобой. Весь остальной мир сделался размытым, словно перестал существовать. Если одна из полосатых останавливалась или падала и немедленно не поднималась на ноги, надзирательницы пристреливали ее. Если одна из нас вдруг срывалась и пробовала убежать в поле или укрыться в деревне, через которую мы проходили, надзирательницы пристреливали ее.

В некоторых деревнях жители бросали нам куски хлеба, в других — посыпали нас битым стеклом.

«Каждый шаг приближает меня к моему модному салону» — эту мантру я мысленно твердила, не переставая.

В сжатом кулаке у меня была алая лента. А пока была лента — была и надежда. Я могла пережить это. Я могла преодолеть все. Я смогу сделать это, и я сделаю. Плакать нельзя — слезы замерзнут на лице и превратятся в ледышки. И я бежала, бежала, бежала, думая о том, как будет выглядеть мой будущий салон модной одежды. Километр за километром я придумывала, как мне украсить его, какую мебель поставить в примерочные комнаты, как оформить демонстрационный зал, офисы, мастерские.

На бегу я мысленно покупала ткани и фурнитуру. Нанимала на работу вышивальщиц бисером и мастериц по работе с перьями, вышивальщиц гладью и отделочниц. Приветствовала своих заказчиц, набрасывала новые фасоны платьев, драпировала манекены и копила состояние.

Но на каком-то очередном километре пути я устала настолько, что больше не могла даже мечтать о салоне.

На вторую ночь некоторые женщины просто ложились на землю, позволяя снегу укрыть их. Снежные могилы. Группа, в которой бежала я, остановилась возле полуразрушенного коровника. Я направилась прямиком внутрь, вместе со мной туда же ринулось еще несколько человек. Внутри коровника был деревянный, покрытый инеем пол и… ничего больше. И все же, сбившись в кучу, мы могли надеяться пережить эту ночь.

Я сняла одну перчатку, чтобы залезть под все слои своей одежды и выудить спрятанную под ними горбушку хлеба. Секунды не прошло, как моя перчатка исчезла.

— Это моя перчатка! Верни немедленно! — набросилась я на воровку. Она обернулась, и я увидела ее перекошенное от злобы акулье лицо.

— Марта!

Воровка отпрянула, тяжело дыша и по-прежнему не отдавая мне перчатку.

— Ты? Элла? Ты все еще жива?

— Не надейся, жива. Не с твоей помощью.

Марта горько хохотнула, и ее смех моментально сменился лающим кашлем.

— Я же говорила тебе, что ты живучая.

— А где остальные? Франсин… Шона…

— Откуда мне знать? — равнодушно ответила Марта. — Они меня тормозили.

Услышав это, я ощетинилась:

— Они были хорошими подругами. Сделали мне подарок — ткань и все необходимое, чтобы я могла сшить себе платье.

— Ага, знаменитое Освободительное платье, — ехидно отозвалась Марта. — Они считали себя такими хитрыми, проворачивая это за моей спиной. Конечно, я с самого начала все знала. Ну, и как тебе сейчас нравится освобождение?

— Отдай мою перчатку. — Я вскипела от злости.

— Дай мне немного хлеба!

— Как ты меня учила? «Думай о себе, и больше ни о ком!» Я, мне, мое — правильно? Ты смеялась над Розой, когда она делилась своим хлебом, а теперь меня просишь, чтобы я поделилась моим с тобой?

Марта как-то мигом сдулась и больше не походила на акулу. Не походила даже на портниху, набиравшуюся опыта в лучших модных салонах и весь день грозно кричавшую: «Булавки!»

— Не поминай старое, — сказала она. — Я с голода умираю, а у тебя хлеб есть. Как поступила бы сейчас твоя драгоценная Роза?

Что сделала бы Роза?

Роза начала бы рассказывать историю о необитаемых островах с белым-белым песком, или о финских парных банях, или о булькающих горячих источниках. С помощью одних только слов вызвала в воображении теплые одеяла и горячее питье.

Роза, мне так тебя не хватает.

Я отломила Марте немного хлеба, и она жадно проглотила его. Даже в темноте я чувствовала на себе ее алчный взгляд. Перчатку она так и не отдала. Я спрятала оставшуюся голой руку под пальто.

— А одеждой ты можешь со мной поделиться? — жалобно хныкала Марта. — У тебя ее много, а я выскочила только в том, что успела на ходу из мастерской прихватить.

На Марте кроме платья был надет элегантный кардиган ручной вязки, а поверх него пальто без рукавов — недошитое. Я же хорошо помнила, с каким боем далась мне моя одежда в универмаге, и никакого желания делиться с Мартой не испытывала.

Ночью Марта принялась кашлять еще сильнее, казалось, ее легкие разорвутся в клочья. Я не выдержала, сняла свой шарф и отдала ей.

В бледном свете утра я увидела, как ужасно она выглядит. Ее кончик носа почернел, на щеках тоже появились темные пятна от обморожения. На ногах у Марты были туфли, легкие кожаные мужские полуботинки, примотанные к ноге веревкой. Носков на Марте не было, поэтому ноги у нее стали холодными, как мрамор, и тоже покрылись темными пятнами.

Марта поймала на себе мой взгляд и, устыдившись, отвернулась в сторону.

Утро.

— Подъем! Подъем! Всем строиться! — кричали надзирательницы в открытые двери нашего коровника. В поле зашевелились, начали подниматься немногочисленные, похожие на снеговики фигуры. Гораздо больше осталось неподвижных, занесенных вчерашней метелью бугорков. Шансов выжить у Марты не было никаких, мы обе это прекрасно понимали.

Что сделала бы на моем месте Марта?

Спасалась бы сама и плевала на других.

Что сделала бы Роза?

Ничего. Роза умерла.

Оставался лишь один вопрос: Как в этой ситуации поступит Элла?

— Пойдем, — ворчливо сказала я. — Лучше шевелиться, чем сидеть без движения.

— Надеюсь, никто не заметит меня в таком жутком виде, — простонала Марта. На ней уже была моя шляпа, которую Марта натянула поверх одолженного мной же шарфа, и мой джемпер поверх кардигана, а еще одна перчатка, которую она поочередно надевала то на одну руку, то на другую.

Мы бежали.

На третий день это был уже скорее не бег, а медленная ходьба. Глаза у всех остекленели. Колени дрожали и подгибались. Несчастными выглядели не только полосатые, но и надзирательницы. Снег налипал на башмаки, затрудняя движение. Я держалась из последних сил, которых почти не оставалось. Модный салон, о котором я столько мечтала, уплывал все дальше, а на первый план выходили голод и усталость. Все чаще раздавались выстрелы, которыми надзирательницы добивали упавших заключенных. Если так будет дальше, у наших конвоиров закончатся патроны.

Дорога под ногами была неровной, впереди притаилась большая припорошенная снегом выбоина. Полосатые спотыкались и падали, затем снова выбирались на дорогу. Марта тоже споткнулась, и что-то хрустнуло. Лицо Марты побледнело, и она повалилась на снег, утаскивая меня за собой.

— Моя нога, — всхлипнула она. — Я сломала ногу.

— Не сломала, а подвернула скорее всего, — сказала я, пытаясь поднять ее. — Пойдем, нельзя останавливаться.

— Я не могу двигаться, — вскрикнула она.

— Нельзя здесь оставаться, они тебя пристрелят! — крикнула я в ответ.

К нам приближалась надзирательница. Ее фигура была похожа на черно-белую фотографию: черная шинель, усыпанная белым снегом.

— Ты можешь двигаться, и ты будешь, — прошипела я сквозь стиснутые зубы, подхватывая Марту под руки.

Я побежала, а Марта ковыляла вместе со мной вприпрыжку на одной ноге, плакала и проклинала меня. Она оказалась тяжелой, тащить ее было труднее, чем мешок с цементом. Чтобы как-то ее расшевелить, я принялась рассказывать ей про свой будущий салон, кондитерскую лавку и книжный магазин в Городе Света.

Конечно, эта мечта уже не была такой красивой, когда рядом не стало Розы, чтобы шить со мной платья, есть пирожные или читать мне книги. Теперь Роза стала призраком, памятью. За дни нескончаемого бега сквозь белый снег под белым небом весь окружающий мир, казалось, исчез, и остались одни только фрагменты воспоминаний, и я бежала, погрузившись в их разноцветное лоскутное одеяло…

…Вот дедушка учит меня ездить на велосипеде. Я сажусь на него и падаю. Бабушка велит мне помыть посуду. Бабушка разрешает мне вылизать миску, в которой она замешивала тесто для торта. Мой первый день в школе. Последний день в школе…

Мимо нас, увязая в снегу и спотыкаясь, проходили полосатые. Они обгоняли нас, а мы почти стояли на месте.

— Марта, давай, пожалуйста… шевелись. Ты же знаешь, что будет, если ты перестанешь двигаться.

Неподалеку за нашей спиной показалась надзирательница.

— Иди одна, — всхлипнула Марта. — Оставь меня.

— Если бы ты знала, как мне хочется это сделать, — ответила я, добавив несколько заковыристых словечек, которым научилась от Балки. — Но это не значит, что именно так я и сделаю.

Каким-то образом я умудрилась протащить Марту еще несколько шагов вперед, а потом услышала ее прерывистый вдох. Глаза у Марты широко раскрылись — она заметила надзирательницу. Затем Марта вскрикнула и извернулась всем телом, чтобы сильно толкнуть меня вперед. Пуля сразила Марту и миновала меня.

Марта упала, подмяв меня собой. Я тоже повалилась, уткнувшись лицом в снег, затем перевернулась на спину. Она лежала на мне, смотрела в низкое небо и хрипло шептала:

— Этого… не должно было… случиться… со мной. — По платью Марты растекалась кровь, пугающе красная и теплая. — Я же работала… в самых лучших…

Прозвучал второй оглушительный выстрел.

Тело Марты дернулось один раз и застыло. Глаза у нее остались открытыми, но закатились.

Проскрипели шаги, надзирательница приближалась ко мне по снегу. Я отчаянно изо всех сил пыталась столкнуть с себя тело Марты, но никак не получалось. Она была буквально мертвым грузом. Надо мной возникла тень, а я все толкала и толкала Марту, стараясь черпать силы из зажатой в ладони алой ленты. Я не хотела, не собиралась умирать здесь, на этом снегу. Я собиралась ЖИТЬ! Мне так много хотелось успеть еще сделать, так много…

— Я так и думала, что это ты, — раздался сверху ледяной голос. — Ну и что дальше?

Сначала я увидела только тяжелые альпийские башмаки, отороченные мехом. Подняв взгляд выше, рассмотрела темные брюки, черную шинель и пару маленьких, похожих на пуговки, поросячьих глаз.

— Карла!

— Ага… Забавно, правда?

С тяжелым вздохом Карла опустилась рядом со мной на корточки. Дыхание вылетало у нее изо рта облачками пара. Пахло от Карлы потом и «Синим вечером».

— Что это ты там держишь в руке?.. Хм, все еще цепляешься за эту дурацкую красную тряпку?

Карла потянула мою алую ленту к себе. Я крепко вцепилась в нее и не отпускала. В какой-то момент могло показаться, что мы держимся с Карлой за руки — прямо здесь, в снегу. Она потянула сильнее. Я вцепилась в алую ленту так, словно от этого зависела моя жизнь.

— Она моя, — сказала я.

Карла облизнула свои потрескавшиеся, обветренные губы и поднялась на ноги.

— А кольца моего не носишь?.. Ну да, я так и знала, что ты его продашь. Неблагодарная маленькая предательница. Впрочем, весь ваш народ не знает, что такое дружба.

Она постояла немного, с каким-то сожалением глядя на меня. На ее черную шинель продолжал падать белый снег.

— Ты разве не знаешь, что бежать дальше нет никакого смысла? — продолжила Карла. — Все кончено. Война проиграна. И Пиппы больше нет. Попала вчера под колесо грузовика. Пришлось пристрелить ее, чтобы не мучилась. Бедняжка. Тебя-то что спасло?

Придавленная тяжелым телом Марты, я с трудом смогла выдохнуть одно только слово:

— Надежда.

— Надежда? — фыркнула Карла. — Нет никакой надежды. Ты либо умрешь от голода, либо замерзнешь. Вопрос лишь в том, что из этого произойдет раньше. Милосерднее всего будет пристрелить тебя.

Карла отступила на шаг назад. Скрипнули ее кожаные башмаки. Она подняла руку, в которой блеснул пистолет. Раздался выстрел, и мое тело дернулось от удара пули.

«Ой, как странно, — успела подумать я. — Хотелось бы узнать…»

«Все в порядке, — сказала мне Роза. — Я жду тебя».

Розовый

Я думала, что будет кровь, много красной крови, замерзающей вокруг моего неподвижного остывающего тела. Ничего подобного я не помнила, когда проснулась и обнаружила себя лежащей под мягким одеялом, украшенным узором в виде мелких цветочков. Голубой квадрат на окне оказался окном, откуда-то доносился звон стеклянной посуды.

— Готова выпить чаю? — спросил меня приветливый голос.

Быть мертвой оказалось очень странно. И гораздо теплее, чем я ожидала.

— Ладно, лежи спокойно, сейчас принесу, — сказал тот же голос.

Лежать — это хорошо, потому что я чувствовала себя слабенькой, как котенок. К моим губам поднесли чашку, и я начала жадно прихлебывать чай. Он оказался с молоком и восхитительно сладким.

— Ох, он действительно тебе необходим, — сказал голос. Теперь я увидела, что принадлежал он крупной женщине в пастельно-розовом фартуке. — И подкормить тебя нужно. Одна кожа да кости, вроде моей старой телки, когда она заболела. Я ее, можно сказать, с ложечки выкармливала, но на ноги все же подняла. И быстро подняла.

— Вы… фермер?

— А кто же еще, если это ферма? Я нашла тебя в придорожной канаве на краю моего свекольного поля. Тебя и еще одну, но той уже ничем нельзя было помочь. Я думала, что и ты тоже… но моя собака лизнула твою руку, и она дернулась.

Где-то в глубине моей набитой ватой головы прояснялось какое-то воспоминание. Потом обожгла неожиданная мысль:

— А моя лента? Вы не видели мою алую ленту? Я должна найти ее!

Я откинула одеяло, оттолкнула фермершу и попыталась встать, но две тонкие, прикрепленные к моим бедрам палочки ни на сантиметр не сдвинулись с места.

— Ну-ну, успокойся, — сказала фермерша, удерживая меня. — Если ты о том замусоленном лоскутке шелка, то я его сохранила. Хорошенько постирала, как и всю ту кучу одежды, что на тебе была.

— Мне нужна моя лента… — сказала я, вновь погружаясь в состояние блаженного покоя.

— Получишь ты ее, не волнуйся, — сказала фермерша, подтыкая вокруг меня одеяло. — А пока давай начнем с самого простого. Как мне тебя называть?

По вбитой в Биркенау привычке я на одном дыхании выпалила свой лагерный номер. Фермерша испуганно заморгала.

— А… имя? — осторожно спросила она. — Вот меня, например, зовут Флора. Понимаю, это глупое имя для такой горы, как я. Но, понимаешь, я родилась весной, а моя матушка очень любила цветы. Ладно еще Лилией какой-нибудь не нарекла или Петунией, например.

Мое имя. Она хочет узнать мое имя. Как же меня зовут, а? Как же давно никто не задавал мне этот простой вопрос. Затем в памяти сразу всплыло:

— Я Элла… и я шью.

Я не собиралась сразу же снова уснуть, но тут же провалилась во тьму. Я даже не подозревала, что человек может спать так глубоко и так долго. В какой-то момент я на короткое время проснулась и увидела прямо перед своим лицом башмаки фермерши.

— Что ты там делаешь, детка? — спросила она, нагибаясь, чтобы заглянуть ко мне под кровать.

Я смутилась, потому что чувствовала себя на полу… привычнее. Отвыкла от нормальной постели, слишком мягкой она была.

— Я… Мне не хотелось пачкать ваши прекрасные простыни.

— Перестань. Это старые простыни, я уж не знаю, сколько раз чинила их. Со счета сбилась. Конечно, хорошая баня тебе попозже не повредит, ведь я тебя только мокрой губкой обтерла перед тем, как твою рану обработать. Скверная рана, но только с виду. А так-то пуля навылет прошла, повезло тебе, можно сказать.

Я вздрогнула, вспомнив пистолетный выстрел. Пронзительная, ослепляющая боль в груди. Я осторожно потрогала ватный тампон, примотанный бинтами к моим ребрам.

— Она пока что еще не затянулась, потом от нее шрам останется, — сказала Флора. — Так что никаких танцев и прыжков, а то она вновь откроется.

Прыжки? Танцы? Смешно. Хорошая шутка.

— Почему?.. — начала я, борясь с подступающими на глаза слезами. — Почему вы мне помогаете? Разве вы не видели мою лагерную полосатую одежду? И пришитую к ней желтую звезду? Неужели не поняли… кто я?

— Не думай об этом, детка, выброси из головы. Я видела перед собой только человека, девочку. Просто девочку, и больше никого. А теперь перебирайся назад в постель, я принесу тебе бульон. У тебя желудок, наверное, так усох, что только немного бульона и удержит. И давай живее, мне еще нужно скотину кормить.

Однажды она спросила меня про Биркенау.

— Мы тут слышали кое-что об этом месте… Заключенные там… трубы и все такое… но я просто не могла поверить, что все это может быть на самом деле, — приглушенным голосом сказала Флора.

— Я тоже в это не верила, — шепнула я в ответ. — Но все это было.

* * *

Она была для меня королевой, эта бедная фермерша. Королевой ветхого дома в заплатанном фартуке. Когда я каждый день просыпалась как от толчка в четыре тридцать утра, со страхом ожидая свистков и криков, зовущих на плац, на проверку, Флора уже была на ногах и, добравшись по снегу до хлева, доила свою единственную дойную корову, чтобы добыть молока к завтраку. Затем кормила свою скотину и занималась еще сотней самых разных дел, которые, сколько ни делай, все равно все не переделаешь. Пока она трудилась на своей ферме или на кухне, что находилась на первом этаже, прямо под моей комнатой, я много часов проводила одна и в основном спала, по привычке сдвинувшись на самый край мягкого матраса, чтобы освободить место для девушки, которой здесь не было. Проснувшись, я в сотый раз пересчитывала цветочные бутоны на обоях и смотрела на плывущие за окном облака. А еще на полке над очагом стояли фотографии.

— Моя дочь, — пояснила Флора, увидев, что я рассматриваю фотопортрет хорошенькой молодой женщины. — Она поступила в госпиталь, чтобы ухаживать за ранеными. Надеюсь, быть медсестрой у нее получится лучше, чем дояркой. Сколько раз бывало, пойдет она коров доить, и нет ее, и нет. Пойду посмотреть, а она сидит, в книжку уткнувшись. Мой покойный муж тоже таким же был — все время читал, читал, читал. Послушай, а ты любишь всякие истории?

Я кивнула, хотя, по-моему, ни одна история не могла сравниться с моим действительно чудесным спасением. «Ах, Роза, моя сказочница, как бы я хотела, чтобы ты была со мной в этой новой главе моей удивительной истории».

Голос мне ничего не ответил.

— Давай, возьми книгу, почитай, — сказала Флора. — Это поможет тебе отвлечься от черных мыслей. Ты думаешь, я не слышу, как ты кричишь по ночам? Кошмары там и все такое. Конечно, я понимаю, ты натерпелась, трудные у тебя были времена. С книжкой ты скорее забудешь о них. Знаешь, вот эту вот возьми. Моя ласточка очень любила ее, да и мужу моему эта книжка нравилась, упокой, Господи, его душу.

Флора подала мне небольшую книжечку с потрескавшимся от времени корешком, и она напомнила мне… Нет, я совершенно точно видела именно эту книжку и даже хорошо помню, где это было. В Биркенау, в универмаге. Там горел костер из книг, а рядом с ним стоял охранник и читал эту книжку. Когда Роза подошла и сказала, что эту историю написала ее мама, он захлопнул ее и швырнул в огонь.

Роза любила дурачиться. Рассказывала мне, будто она графиня и жила во дворце, а ее мама какая-то очень известная писательница. Когда моя фермерша ушла, сказав, что коровы сами за собой свой навоз не уберут, я решила внимательнее посмотреть, что это за книга.

Открыла титульный лист. Ни название книги, ни имя ее автора мне ни о чем не говорили. Но потом я увидела посвящение, которое ударило меня, словно молния, и я резко села в кровати, совершенно забыв про свою рану.

«Моей любимой дочери Розе, с которой я связываю очень большие надежды»

Надежда. Все связано с надеждой.

Я вытащила и погладила в тишине спальни свою алую ленточку. За моей спиной остался Биркенау, место настолько ужасное, что я уже переставала верить в то, что оно существовало на самом деле. А впереди… Впереди меня ждала новая глава.

И вот настал вечер, когда я решила, что хватит мне валяться в постели. Хватит, чтобы меня кормили с ложечки. И ночных кошмаров с меня хватит. Я выбралась из-под одеяла и нашла свои вещи. Они были выстираны, выглажены и аккуратно сложены на стуле.

О том, чтобы надеть на себя полосатый мешок, и речи быть не могло. Меня тошнило от одного вида этой лагерной одежды. Пусть Флора пустит его на половые тряпки, а желтую звезду, которую я столько времени носила, нужно бросить в горящую печь.

Одежды мне хватало и без полосатого мешка — у меня были теплые панталоны, носки и, конечно же, мое прекрасное Освободительное платье. Оно, кстати, отлично выдержало безумную гонку сквозь снежную метель, нужно было лишь аккуратно заштопать дырочку, оставленную пулей Карлы. Очень качественной оказалась эта розовая ткань. Как любит говорить моя бабушка, «Покупай всегда лучшее, что только сможешь. На дешевке не сэкономишь».

Не сомневаюсь, что бабушке мое платье понравилось бы. Я осторожно влезла в него, нежно погладила каждую из пяти украшенных вышивкой пуговок. Теперь я свободна и могу идти куда захочу. Вниз на кухню, например, для начала. И я пошла по лестнице, цепляясь, чтобы не упасть, за перила.

Когда я добрела до кухни, то первым делом заметила старую поседевшую черно-белую кошку. Она сидела над очагом и внимательно смотрела на меня. Флора стояла возле кухонной раковины, чистила мелкую картошку. Одежда Флоры была плохо сшита и плохо сидела на ней, но этот жалкий наряд казался мне прекраснее любых модных платьев из самого Города Света.

— Флора!

Она вздрогнула от неожиданности, услышав за своей спиной мой голос.

— Ах ты, боже мой! Какая же ты нарядная! Красивое платье у тебя, на это я внимание обратила еще когда стирала его. Прекрасно сшито, и все такое. В хорошем магазине, наверное, куплено.

— Могу я помочь вам?

Флора задумалась. Как всякая хозяйка, она не привыкла, чтобы кто-то вмешивался в ее дела.

— Знаешь, вымой оставшуюся картошку. Я потушу ее.

Вымыть картошку — самая что ни есть простая работа, однако делала я ее осторожно и медленно, чтобы не потревожить свою пулевую рану.

Пока на огне тушилась картошка, я вымыла и вытерла посуду. Флора надела свое пальто и шарф, собираясь выйти во двор.

— Могу я помочь? — снова спросила я.

— Ты что? — ответила Флора. — Тебя же ветром сдует! И вообще, как я вижу, ты не годишься ни в фермеры, ни в лесорубы. А что ты вообще умеешь?

— Что я умею? — хитро улыбнулась я. — Скажите, Флора, у вас иголка и нитка найдется?

Наступила оттепель. Приезжал на велосипеде пожилой мужчина, сказал, что хотя война еще не закончилась, она уже прокатилась на запад мимо нас, и ее конец уже близок.

— Слава богу, — сказала Флора. — Честно говоря, мне очень не хотелось, чтобы мои поля танки своими гусеницами разворотили.

Новость была хорошей, но отпраздновать ее нам с Флорой не удалось — к вечеру начала телиться одна из ее коров. Я пошла в хлев вместе с Флорой, и вместе с ней тянула веревку, помогая появиться на свет теленку, который шел копытцами вперед. Когда все закончилось, я долго смотрела на блестящее крохотное тельце — весь теленок, казалось, состоял из одних только глаз да тонких ножек. Мама-корова наклонилась и принялась вылизывать своего новорожденного малыша, помогая ему освоиться в новом для него мире.

Флора вытерла руки о свои рабочие штаны и неожиданно спросила, глядя на меня:

— Ты вскоре уедешь, верно?

Откуда она узнала?

— Я останусь до тех пор, пока буду нужна вам, — ответила я.

— Езжай, — сказала Флора. — Езжай, и помни, что в этом доме всегда будут рады тебе. Война — не война, не важно. Всегда.

— Я очень, очень вам благодарна за все. Просто… мне нужно… домой.

— Конечно, нужно, дочка, я понимаю. Конечно, нужно.

Нужно, но где взять денег на дорогу — вот вопрос. У меня не было ни денег, ни сигарет.

Найдя на ферме потрепанный а?тлас, я выяснила, что нахожусь от своего дома в нескольких сотнях километров — Флора показала мне на карте крапинку, означавшую ближайшую к ее ферме деревню. Но даже если предположить, что вся территория до моего родного города уже освобождена, как мне добраться так далеко одной и без копейки денег?

Как всегда, мне на помощь пришла бабушка с ее любимыми присказками. «Если тебе нужно на другой берег, смело иди через мост. Если нет моста — переплыви реку».

В тот вечер я села за кухонный стол и принялась изучать пальто, в котором вышла из Биркенау. Пальто нужно было слегка расставить. Нельзя сказать, что мы объедались на этой ферме, однако вес я все-таки немного набрала. Я распускала шов за швом, чтобы сделать пальто чуть шире. И тут мне вдруг вспомнился мой первый поход в универмаг. Что тогда сказала та, похожая на крота девушка? Что-то насчет людей, прячущих ценности в своей одежде…

Представьте себе, деньги я нашла — большую, туго свернутую пачку, спрятанную в больших накладных подплечниках среди клочков конского волоса. Мне страшно было думать о судьбе зашившей эти деньги женщины, однако ее предусмотрительность стала моим счастливым случаем.

Часть пачки я оставила у себя под подушкой, чтобы Флора нашла их уже после моего ухода. Отдать деньги прямо ей в руки я не могла, не вынесла бы, начни она благодарить меня. И чего стоят деньги? Будь это даже не бумажки, а золото и бриллианты из очередной сказочной истории Розы, их не хватило бы, чтобы отплатить Флоре за величайшую, бесценную на свете вещь — человеческую доброту.

К деньгам я приложила записку. Она получилась очень короткой.

«Флоре. От Эллы. Вы спасли мне жизнь».

* * *

В тот день, когда я уходила, Флора подарила мне расческу для маленьких завитков, обрамляющих теперь мое лицо. Я надела свое Освободительное платье, зашнуровала ботинки, застегнула на все пуговицы пальто.

На Флоре была надета одна из новых, сшитых мной для нее рубашек и новая пара брюк — тоже моей работы. Она дала мне пакет с бутербродами и песочным печеньем.

— Алую ленту не забыла?

Я просто кивнула — не могла говорить, в горле стоял ком.

— Ну, тогда все, пожалуй. Будь счастлива, Элла.

Я все еще неловко топталась на месте, потом повернулась, но тут вдруг подумала: «А что на моем месте сделала бы Роза?» Я вновь повернулась лицом к Флоре и крепко, благодарно обняла ее. Постояла так немного, и только после ушла.

Я попрощалась с кошкой и коровами, цыплятами и дворовым псом. С Мартой. Ее похоронили на склоне травянистого холма, усыпанного ромашками. Поставили на могильном холмике простенький памятный знак с табличкой, на которой было написано «Марта» и стояла дата ее смерти. Больше мы о ней ничего не знали.

Высоко подняв голову, я вышла на дорогу. Пора домой. Меня ждал раскинувшийся передо мной мир.

Сначала я добралась до соседней деревни. Поскольку никакой транспорт из нее не ходил, пешком дошла дальше, до ближайшего города. Оттуда ходили автобусы, а улицы с непривычки ошеломили меня своим шумом, движением, людьми, огнями, магазинами… Жизнь шла здесь своим чередом, словно и не было никакой войны. Жизнь, привычная для местных горожан, но не для меня. Я словно вернулась в детство и открывала для себя этот мир заново. Ой, смотри, Элла — овощная лавка! Ой, а там булочная!

А вот зеркальная витрина, и в ней отражение. Это я — высокая серьезная девушка в тесноватом пальто, из-под которого выглядывает краешек розового платья.

Было странно, невероятно представлять, что вся эта жизнь продолжалась и в то самое время, когда тонул в грязи и пыли Биркенау, когда дымили жирным пеплом его трубы.

Отсюда я на автобусе доехала до следующего города. Села там на поезд. Пересела на другой поезд. Приехала на вокзал. Проехала несколько остановок на трамвае. И вот я уже спешу по знакомым улицам к дому, который всю жизнь считала родным.

Удивительно, каким новым казалось для меня все вокруг, хотя на самом деле здесь ничего не изменилось. Прошел всего год с того дня, как я в последний раз вышла из дома. Вот мой дом. Я бегом бросилась, готовая крикнуть: «Это я! Элла! Я дома!»

Дверь была заперта. Я позвонила. Мне не открыли. Занавесок на окнах не было. Я заглянула внутрь и увидела знакомые кухонные стулья, те самые, издававшие неприличные звуки, когда садишься на них. А вот и заветный бабушкин шкафчик, только ее коллекция хрусталя куда-то исчезла, и сейчас он набит старыми газетами.

Подметавшая соседний двор женщина подозрительно взглянула на меня и крикнула:

— Можешь хоть до вечера звонить, все равно дома нет никого!

— Я ищу моих бабушку и дедушку…

— Здесь? В этом доме два молодых доктора живут, а из стариков никого.

— Вы меня не помните? Я Элла. Это был мой дом.

— Ничего не знаю, — прищурила глаза женщина.

— Но мои дедушка и бабушка, где они? Их не забрали в… Биркенау? — Мне с трудом удалось произнести последнее слово, от этого во рту сразу появилась горечь.

— Я не желаю верить во все эти страшилки! — сказала соседка, сделав шаг назад и прикрываясь своей метлой. — Биркенау какой-то…

* * *

Ничуть не лучше было и с продавщицей из газетного ларька. В моей прошлой жизни я приходила сюда почти каждый день, покупала здесь всякую всячину. Табак для дедушки, например, и журналы для нас с бабушкой. Товаров на полках стало заметно меньше: война. За кассой стояла все та же, похожая на нервного хомячка, продавщица в золотых серьгах и браслетах.

— Привет, детка, что ты хочешь?

— Это я, Элла! Я вернулась!

Хомячок оглядела меня с головы до ног, и на секунду я вдруг вновь почувствовала себя полосатой с наголо обритой головой и в уродливых деревянных башмаках. Ощущение было таким сильным, что я едва не выпалила по привычке свой лагерный номер.

— Элла? Не может быть! Ты же просто школьницей была. Ты Элла? На самом деле Элла? Ни за что тебя не узнала бы, как ты выросла и повзрослела. А выглядишь неплохо. Выходит, война — не так уж и плохо, а? Впрочем, ваш народ словно кошка — как ее ни кинь, всегда на ноги приземлится.

После этих слов мне сразу же захотелось развернуться и бежать прочь без оглядки, но девушки в Освободительных платьях так просто не сдаются и от врагов не удирают.

— Я ищу моих дедушку и бабушку, — сказала я. — Вы случайно не знаете, где они?

Хомячок развела руками. Звякнули браслеты на ее запястьях.

— О, они уехали, — ответила продавщица. — В другое место куда-то. Возможно, на восток отсюда. А вообще я не слежу за тем, что делают мои покупатели, это их дело. К тому же сейчас идет война, как ты помнишь… Между прочим, они мне денег задолжали. Вот у меня здесь все записано, — вытащила она тетрадочку из-под прилавка. — За табак и за журнал. Это хорошо, что ты пришла. Может быть, заплатишь за них?

И она назвала мне сумму.

Несколько секунд я не могла вдохнуть, так сильно я была зла. Затем, неотрывно глядя в глаза Хомячку, вытащила деньги, отсчитала все до последнего гроша и положила на прилавок. Еще немного посмотрела, не мигая, в глаза Хомячку, затем повернулась и пошла прочь.

Выходя, я оглянулась. Хомячок продолжала стоять, так и не притронувшись к моим деньгам.

Мои прихваченные в Биркенау башмаки привели меня к моей старой школе, и по пути я ненадолго остановилась в том месте, где год назад меня схватили прямо на улице, чтобы отправить в Биркенау. В моей памяти промелькнули все события, произошедшие после той ужасной минуты. В чем состояло мое преступление? За что меня вырвали из жизни и бросили в ад? Только за то, что, по их людоедским правилам, я была не Эллой, не девочкой-школьницей, не чьей-то внучкой и даже не человеком, а просто еврейкой.

Мне почудилось, что на плечи мне давят лямки моего школьного ранца.

Но школьницей я больше не была. Я была самостоятельным, взрослым человеком, и теперь должна была сама решать, куда мне идти и что дальше делать. И я снова села в поезд.

Город Света утопал в цветах.

Еще на вокзале меня встретила палатка, где прямо в ведрах стояли яркие охапки цветов. Скромные городские цветы кивали мне своими головками из трещин на стенах поврежденных осколками и пулями домов. А еще цветы были на платьях — роскошные цветочные узоры, во весь голос извещавшие весь мир: «Снова пришла весна!»

Пришла весна, город был освобожден, и война почти закончилась.

Над городскими крышами высоко в небо поднималась знаменитая железная башня. Она была украшена флагами, и я сразу вспомнила Хенрика — смелого и славного героя.

Воздух был наэлектризован, буквально звенел от наполнявшей его энергии. Я чувствовала, что этот город — лучшее, самое правильное место для того, кто собирается начать свою жизнь заново, с чистого листа. Роза назвала однажды Город Света живым, бьющимся сердцем мира моды. Я ощущала этот пульс. Город расстилался передо мной, манил исследовать все его удивительные уголки. И этот город не был тем фантастическим местом, каким он выглядел в рассказанных перед сном историях Розы. Нет, он был настоящим, и назывался Париж. Кто-то скажет, что это слишком простенькое имя для Города Света, но оно ему шло, и произносить его было легко и приятно в отличие от сурового и крепкого Аушвица — так они называли Биркенау. Аушвиц. Два шершавых слога, которые до крови обдирают язык и горло, когда произносишь их.

За всеми окружающими меня цветами, модными платьями и флагами я не могла до конца забыть Биркенау, не могла. Лагерь по-прежнему оставался здесь, со мной, напоминал о себе спазмами в желудке, когда я видела, как какая-нибудь добросердечная домохозяйка крошит из окна черствый хлеб птицам. Незабытый голод вспыхивал во мне с такой силой, что я готова была упасть на мостовую и начать вместе с птицами подбирать эти крошки.

Лагерь напоминал о себе, когда я видела в витрине рекламу духов «Синий вечер», и мои ноздри сразу наполнял омерзительный запах Карлы.

Еще не по себе мне становилось каждый раз, когда я видела полосы. Любые. На чем угодно.

* * *

Люди смотрели на меня в моем розовом Освободительном платье и улыбались. Я улыбалась им в ответ, хотя и не часто. Потому что смотрела на прохожих и думала про себя: «Интересно, а как вы себя проявили бы, оказавшись в Биркенау?» И какое же наслаждение доставляло мне самой вновь хорошо выглядеть, чувствуя себя чисто умытой и нарядно одетой!

Чтобы попасть сюда в тот самый нужный, единственный в году день, я проделала путь длиной в тысячу километров, даже больше. И этот день наступил именно сегодня — ровно год, как мы познакомились с Розой. Ровно год с того дня, как мы с ней одновременно подбежали к швейной мастерской в Биркенау и натолкнулись на неприветливый, жесткий взгляд Марты. Да, годовщина этого дня приходилась именно на сегодня, в этом я была уверена — не зря же Роза заставляла меня запомнить, затвердить эту дату перед смертью?

В этот день, ровно год назад, я сделала зеленое платье для Карлы. Для Карлы, которая выстрелила в меня. Я извелась, пытаясь понять, почему она это сделала. Хотела избавить меня от лишних страданий? Или давала мне шанс не стать мишенью для других, еще более жестоких, чем она, надзирательниц, которые не просто убили бы меня, но и разнесли при этом мою голову выстрелом в упор? Наверное, этого я уже не узнаю. Никогда. Сейчас, когда война заканчивается, они, наверное, лихорадочно снимают с себя униформу и прячут свои погоны, значки и нашивки. Если Карла выжила после того снежного марша из Биркенау, она, наверное, залегла уже где-нибудь на дно — на своей ферме, например — и сидит там, вспоминая свои счастливые деньки, когда ей можно было носить вещи от лучших модельеров, есть шоколадные торты и душиться «Синим вечером».

Сегодня был тот самый день, когда мы с Розой поклялись встретиться — если нас что-то разлучит — в парке, под осыпающейся белыми цветками яблони. Но теперь нашу общую клятву мне предстояло исполнить в одиночестве.

Я быстро шла по городу. Спросила про тот парк у носильщика на вокзале. Он почесал затылок, погладил свой небритый подбородок и ответил:

— Парк с большой яблоней, мадемуазель? Напротив которого есть кондитерская лавка, книжный магазин и парикмахерская, так вы сказали?

— И еще салон модной одежды. Он тоже напротив того парка.

— Насчет салона ничего не знаю, а вот парк и кондитерскую припоминаю…

— Эй, красотка! Отличное платье! — окликнул меня молодой парень в форменной тужурке, ехавший на вихляющем из стороны в сторону велосипеде с нагруженной доверху корзиной на багажнике. — Хочешь прокатиться?

Я покраснела и отрицательно покачала головой.

— Ну, как хочешь, дело твое! — сказал он.

Да, я могла теперь поступать так, как хочу. Не было больше никого, кто командовал бы, когда мне ложиться спать, когда подниматься, когда смирно стоять, когда падать на землю в грязь лицом. Теперь я ела, когда хотела и пока у меня еще оставались какие-то деньги. И спала, где придется: в приютах для беженцев, на диване у добросердечных незнакомцев, пожалевших одинокую бездомную девчонку, и даже на жестких вокзальных скамьях тоже ночевала не раз. Иногда, услышав о том, что у меня нет семьи, и узнав, откуда я вернулась, люди шарахались от меня. Другие — настоящие люди — делились со мной тем, что у них было. Именно благодаря им мое путешествие оказалось сносным.

— Мы не знали… — говорили они. — Мы даже не подозревали.

С некоторыми людьми я разговаривала, с другими молчала. По дороге с фермы до своего дома, потом оттуда сюда я не раз сталкивалась с другими выжившими в лагерях бывшими заключенными. Мы узнавали друг друга с полувзгляда, нам даже ничего не требовалось говорить. И вытатуированный на руке номер показывать было незачем.

Встречаясь, мы на некоторое время задерживались вместе, но ненадолго. Так, обменивались именами тех, кого знали в Биркенау и спрашивали о людях, которых хотели найти.

О моих дедушке и бабушке никто ничего не знал и не слышал.

Я дошла до парка. Это было то самое место. Забора вокруг парка не было, торчали лишь металлические столбики, с которых срезали висевшие на них когда-то решетки, чтобы пустить их на переплавку и превратить в танки, бомбы или что-то еще, в чем нуждалась прожорливая военная машина. И как же приятно было видеть ничем не огороженное пространство! Ни колючей проволоки, ни сторожевых вышек, ни охранников с собаками и автоматами.

Напротив парка, через улицу, тянулся ряд лавок, все именно так, как описывала Роза. Кондитерская (открыта), шляпная мастерская, книжный магазин, парикмахерская (закрыта) и бутик модной одежды — пустой, без вывески, с одиноким безголовым манекеном в витрине.

Мое сердце учащенно забилось. Я всегда считала, что Роза выдумала все это, а она, оказывается, говорила правду. Какой же глупой, глупой, глупой я была, что никогда ей не верила! Конечно, мне легче было думать, что я все на свете знаю лучше, чем Роза, а она только и может, что мечтать и фантазировать.

Мои ноги сами понесли меня через улицу. Удачно увернувшись от всех машин, автобусов и велосипедов, я подошла к открытой двери пустого бутика, за которой увидела женщину. Стоя на коленях, она натирала пол надетыми на руки большими желтыми рукавицами. Я сразу вспомнила о том, как меня послали натирать пол в примерочной комнате салона верхней одежды в Биркенау. «А не Роза ли это?» — мелькнула у меня в голове глупая, шальная мысль. Женщина почувствовала мое присутствие и обернулась.

Это была не Роза. Да и как могла она оказаться Розой?

Этой женщине было лет пятьдесят, может больше. Над исчерченным глубокими морщинами лицом — шапка седых волос, за ухо заткнута незажженная сигарета, из кармана фартука выглядывает книжка в потрепанной бумажной обложке, а на груди к фартуку приколота веточка с розовыми цветочками. Когда женщина заговорила со мной, я поразилась тому, какой мелодичной, аристократической оказалась ее речь.

— Чем я могу вам помочь?

Я молча покачала головой, повернулась и направилась на другую сторону дороги, к парку.

После вчерашнего ночного дождя лужайки в парке были ярко-зелеными. В густой траве желтели россыпи лютиков. Я сразу вспомнила Розу с ее забавной историей про лютики — будто бы, подержав этот цветок у кого-нибудь под подбородком, можно узнать, любит этот человек масло или нет. Я сорвала один лютик. Поднести его к подбородку? Но я без зеркала ничего не увижу. Да и что там смотреть? Будто я без лютиков не знаю, что очень люблю масло?

Кроме лютиков в траве росли еще и ромашки. Они напомнили мне Карлу, которая говорила мне, что на ромашке можно гадать, обрывая лепесток за лепестком: «Любит — не любит…»

Ромашки я трогать не стала, пусть растут.

Я прошла по аккуратно подметенным дорожкам мимо фонтана и направилась к центру парка, где, широко раскинув ветви, возвышалась большая, вся в цвету, яблоня. Она стояла именно там, где говорила Роза, на том самом месте. Выходит, еще одна ее история оказалась не вымыслом, а правдой. Мне нужно было внимательнее быть к Розе, пока она была жива.

Моя алая лента была уже наготове. Правда, после многочисленных стирок она стала теперь скорее розовой, чем красной. Я собиралась привязать ее к ветке яблони, именно так, как мечтали это сделать мы с Розой давным-давно, сто тысяч лет назад, в Биркенау.

Теперь эта лента не станет символом того, что нам с Розой удалось выжить несмотря на все испытания. Она будет данью памяти девушке, добрые поступки которой делали ее в моих глазах ничуть не меньшей героиней, чем генералы, чьи каменные статуи расставлены по всему Городу Света.

Пока я стояла под яблоней, с нее на мое платье сыпались лепестки — белые на розовое. Я погладила ленту и внезапно смутилась, что собираюсь сделать что-то очень личное, можно сказать, интимное, на глазах окружающих меня людей. Интересно, наблюдают ли они за мной? Не станут ли они смеяться над моим поступком или, еще хуже, задавать вопросы?

Пожилой мужчина с собакой — добродушным лохматым псом, явно привыкшим подолгу дремать на коврике у камина. В зубах пес держал мячик, а не ногу заключенного. Дальше была пара — высокий мужчина обнимал за талию низенькую женщину, она подставляла ему губы для поцелуя, и оба они весело смеялись. И, наконец, элегантная юная леди. Она элегантно сидела на одной из скамеек, аккуратно сомкнув колени и лодыжки. На коленях у нее лежала небольшая сумка, на коротко стриженных кудрях — забавная, нелепая розовая шляпка. Вот она, пожалуй, действительно наблюдала за мной.

Я повернулась спиной ко всем, отыскала достаточно низкую ветку и обернула вокруг нее свою алую ленту, готовясь завязать ее бантом.

На траву рядом со мной упала тень.

Та элегантная юная леди стояла теперь рядом со мной, склонив голову вбок, словно белка, оценивающая найденный орех. Наши взгляды встретились.

Юная леди с такой силой вцепилась в свою сумку, что у меня в голове мелькнуло: «Еще чуть-чуть, и она ручки оборвет». А затем раздался тихий, как шепот, голос:

— Элла? — Потом чуть громче: — Элла, которая шьет? Это ты? О, боже, Элла, дорогая! — Она выронила сумку и обняла меня своими тоненькими руками. — Ты здесь! Ты пришла!

Я медленно обняла девушку, постепенно осознавая, что это она. На самом деле, она. Не сон и не голос в моей голове. И не дрожащий в лихорадке мешок с костями, который я оставила кашляющим на нарах в госпитале Биркенау. Это была настоящая Роза — живая!

Я с трепетом взяла ее за руки. Да, они были настоящими. Притронулась к ее лицу, волосам, губам. Все настоящее, все живое. Я была настолько потрясена, что все еще не могла вымолвить ни слова.

— Ах, Элла, — сказала она. — Ты хоть представляешь, как я рада видеть тебя?

Я только кивнула, говорить по-прежнему не могла.

Зато Роза разговорилась, затрещала, как белка:

— Я говорила маме, что ты выживешь. Говорила, что если кто и сумеет выбраться из Биркенау целым и невредимым, так это Элла. Но ты выглядишь такой бледной… с тобой все в порядке? Может, тебе присесть? Мне точно нужно, у меня ноги просто подгибаются. Давай сюда, на траву… или нет, так ты свое платье испачкаешь. Потрясающее платье. Фасон сама придумала? А знаешь, я так и подумала, что это ты, когда увидела тебя на дорожке в парке. Подумала, но не поверила, и только потом, когда ты вытащила ленту…

А лента тем временем развевалась на ветру над нами, красно-розовое пятно среди белых яблоневых цветков.

Облегчение, удивление, радость. Все эти чувства переполняли меня, от них из глаз полились слезы, падая темными пятнами на мое розовое платье.

— Ты в порядке, Элла? Говори же со мной! Скажи хоть что-нибудь!

Я глубоко вдохнула, коротко рассмеялась и с поклоном спросила:

— Могу… могу я пригласить вас на танец?

Сначала Роза не поняла, потом тоже вспомнила наш первый день в примерочной, когда мы натирали там полы, надев варежки на свои босые ноги, сбросив с них свою обувь. Правда, теперь вместо тех разномастных лагерных башмаков на Розе были элегантные кожаные туфельки на ремешках. Маленькая, быть может, деталь, но она наполнила мое сердце радостью.

— Ну, — с улыбкой ответила Роза, — если вы настаиваете, то… с удовольствием.

Мы танцевали с ней вдвоем на весенней траве, и это был самый восхитительный вальс в моей жизни. А потом мы начали смеяться, и я досмеялась до того, что начала икать, и это заставило нас обеих хохотать еще сильнее.

— А теперь пойдем, я познакомлю тебя с мамой, — неожиданно сказала Роза, обрывая танец.

— Твоя… мама… жива? — сумела я спросить между приступами икоты.

— Глубоко вдохни и задержи дыхание, — сказала в ответ Роза. — Это второй по надежности способ избавиться от икоты. Нет-нет, ничего не говори, молчи. Продолжай задерживать дыхание. Почему это второй способ? Потому что еще надежнее — это проглотить живую лягушку…

— Ну, уж нет! — шумно выдохнула я воздух из своих легких и рассмеялась. — Это ты придумала.

— Прошла икота? Хорошо. Этому трюку меня мама научила. Ты спрашивала… Да, она жива и очень хочет с тобой познакомиться. Я столько рассказывала ей про тебя, и о том, что мы договаривались сегодня встретиться с тобой, и о том, что я верю, что тебе удалось возвратиться домой, а она сказала, чтобы я не слишком-то надеялась на нашу встречу, и вот… ты здесь!

— Да, я здесь!

— Ты умеешь выживать, Элла, я никогда в этом не сомневалась, — снова обняла меня Роза. — Ну а моя мама тоже крепкий орешек. Погоди, она тебе еще расскажет о том, как ее посадили в тюрьму для политзаключенных. Ты не поверишь, но там все правда, до последнего слова! А когда маму выпустили из тюрьмы, она нашла меня в госпитале для беженцев… впрочем, это не важно.

И она наклонила голову так, будто меня совершенно не мог заинтересовать ее рассказ.

— А я думала, что ты умерла, — сказала я. — Что всех из госпиталя забрали и… ну, ты сама знаешь.

— Ты думала… — прикрыла свой рот ладошкой Роза. — Думала, что я умерла? Нет, Элла, нет! Ты прости, прости меня, пожалуйста, за то, что я не попрощалась с тобой, не сказала, что меня увозят. Они очистили госпиталь и увезли нас всех на запад. Не спрашивай меня, зачем, я не знаю. Какой-то дикий план держать нас как можно дальше от освободителей выполняли, наверное. Не знаю и знать не хочу. Все произошло так быстро, что у меня просто не было времени тебе послать весточку. Я только ленточку оставила, чтобы у тебя осталась надежда.

Я сжала ее руку, а по моему лицу потекли слезы. Мне хотелось рассказать Розе, как я оплакивала ее смерть каждый день после того, как опустел госпиталь, с того момента, как я нашла в нем ту самую ленту. Да, я собиралась рассказать ей об этом, но не могла заставить себя сделать это.

— Роза? — спросила та женщина из пустующего бутика, прикрывая глаза от слепящего солнца рукой в желтой перчатке.

Мы с Розой рассмеялись и в один голос крикнули:

— Полы совсем не так натирают!

— Мама, — добавила Роза. — Это Элла! Настоящая, живая! Элла, а это моя мама…

Мама Розы скинула с ладоней рукавицы и развязала свой фартук.

— Элла, добро пожаловать! — сказала она. — Мы очень, очень ждали тебя. Может быть, моя дочь перестанет наконец то и дело напоминать о том, что сегодня ты непременно появишься.

Меня вдруг осенило, что Роза, возможно, вовсе не сочиняла, когда говорила о том, что она графиня. А если так, то ее мать была самой настоящей аристократкой. После этого мне стоило большого труда сдержать себя и не присесть перед ней, сделав реверанс.

— По-моему, это событие необходимо отпраздновать! — весело сказала мама Розы. — Роза, поухаживай за Эллой. Найди для нее стул раньше, чем она свалится с ног от усталости. Вы есть хотите? Впрочем, что это я — конечно, хотите. Мы все хотим есть, наголодались в войну. Короче говоря, я отправляюсь в кондитерскую лавку. Сладкие булочки с глазурью для всех и… шампанского для бедняков — гулять, так гулять! Шампанское для бедняков — так называют лимонад, — доверительным тоном сообщила она нам, потом поцеловала Розу, поцеловала меня, послала воздушный поцелуй всему свету и, пританцовывая, отправилась в кондитерскую.

Мне сразу захотелось, чтобы у меня тоже была мама. Может, Роза со мной поделится?

Позднее, когда сладкие булочки были съедены, а лимонад выпит, наступило время вопросов и рассказов. Оказалось, что столько всего произошло! Я услышала о том, как Роза приняла лекарства, которые я для нее достала, и как они помогли ей выжить в долгом путешествии из Биркенау.

— Ты можешь мной гордиться, я поделилась с другими не больше, чем половиной витаминов, — похвасталась она.

Итак, Розу вместе со всем госпиталем увезли в вагонах из-под угля в другой концентрационный лагерь… потом в другой… в третий, и каждый новый лагерь оказывался еще более переполненным, и порядка в нем было еще меньше, а хаоса больше, чем в предыдущем. Наконец, последний лагерь, в котором оказалась Роза, освободили.

— Они пришли туда на танках, с флагами и все такое, — сказала Роза. — Я потянулась, чтобы в знак благодарности поцеловать ближайшего ко мне солдата. Он невольно сморщил нос — неудивительно, ведь я таким толстым слоем грязи к тому времени заросла, несколько сантиметров, не меньше! — но поцеловать себя все же дал, бедняжка. А можешь ты себе представить, каким блаженством было надеть на себя настоящую одежду? Ну конечно, можешь! Между прочим, я до сих пор не могу заново к лифчику привыкнуть, бретельки все время с плеча сваливаются. Ну, ладно, что мы все обо мне да обо мне? О себе расскажи!

— Ну, я солдат не целовала, — сказала я, притворяясь обиженной.

— Нет, глупая. Как тебе удалось выбраться?

— Нас из Биркенау выводили пешком, — коротко сказала я. — По дороге я потеряла из вида всех наших, кроме Марты.

— Ну, она-то выбраться сумела, кто бы сомневался!

— Не сумела. Но в самом конце пыталась спасти меня от пули, вот хочешь, верь — не хочешь, не верь.

— Слава богу, что она это сделала, — испуганно ахнула Роза.

Я решила, не время сейчас рассказывать ей про Карлу и тот ее последний, почти роковой для меня выстрел.

* * *

Мама Розы объявила, что фермерше, которая спасла мне жизнь, не дав замерзнуть в снегу, нужно поставить памятник.

— Я непременно вставлю твою Флору в мою следующую книгу! — воскликнула она, салютуя поднятым вверх стаканом лимонада. — Миру необходимы рассказы о настоящих героях. Особенно о тех, кто умеет отличить, где у коровы рога, а где хвост. Лично мне такое не под силу.

— Никогда не верила тому, что рассказывала Роза, — рассмеялась я, — но, как выясняется, вы на самом деле писательница, а Роза действительно графиня, и вы с ней живете во дворце, да?

— Ну конечно, моя дорогая, — даже обиделась слегка мама Розы. — А как же иначе?

— Элла еще не научилась понимать суть историй, мама, — заметила Роза. — Нам нужно будет над ней поработать.

— Ой, только не говори мне о работе, — сказала ее мама. — Ты видела, в каком состоянии этот дом? Нам придется сто лет скоблить, мыть и чистить, чтобы привести его в порядок. Как ты думаешь?

— Да! — воскликнула Роза, вскакивая на ноги. — А ты что думаешь, Элла? Вот смотри, эта передняя комната со временем станет торговым залом, где будут выставлены лучшие наши платья. А пока что, я думаю, можно будет поставить здесь наши с тобой рабочие столы, чтобы посетители могли своими глазами наблюдать за тем, как создаются наряды. Между прочим, мама присмотрела на рынке швейную машину — подержанную, но в хорошем состоянии. Завтра все вместе пойдем покупать ее.

— Еще одна Бетти? — улыбнулась я.

— Еще одна Бетти! — кивнула Роза и, сразу посерьезнев, спросила: — А ты о своих дедушке и бабушке узнала что-нибудь?

— Пока что нет. Дома их не оказалось, я спрашивала у всех, кого встречала, но никто ничего не знает. Буду продолжать искать их.

— А мы тебе поможем, — сказала мама Розы. — Прочешем весь мир, чтобы узнать о твоей семье. У меня остались кое-какие связи. Словом, если твоих родственников можно будет найти, мы их отыщем, обещаю.

Роза посмотрела на свою маму и ничего не сказала. Я подумала, что, возможно, они уже искали, но не смогли найти ее папу. Возможно, они его так никогда и не найдут. Расспрашивать о нем я, разумеется, не стала, впереди достаточно времени, чтобы выслушать эту печальную главу их семейной истории.

* * *

Это было ошеломляющее, ни с чем не сравнимое ощущение — сидеть в пустом магазине и сплетать будущее из слов, украшенных мечтами. Мы проговорили весь день, пока на улице не зажглись фонари. Каким мягким и приятным был их свет по сравнению с острыми, режущими глаз лучами прожекторов на сторожевых вышках Биркенау!

— Видишь… это Город Света, как я тебе и говорила, — сказала мне Роза. — Ты полюбишь его… я надеюсь.

— Уже полюбила, — сжала я ее руку. — Просто никак не могу до конца поверить в то, что ты здесь… и магазин здесь. Слишком много чудес сразу! Все должно быть хорошо, правда?

— Твоим первым заказом будет сшить мне такое же прекрасное розовое платье, как у тебя, — сказала мама Розы. — Где ты его купила?

— Я сама его сделала, — с гордостью ответила я, хотя мне и были заметны небольшие погрешности в этом платье. Но шить его пришлось, сидя на нарах, на колючем жестком соломенном тю- фяке.

— Я же говорила тебе, мама, что она мастерица, — улыбнулась Роза. — Элла, а помнишь, как ты сказала в тот самый первый день в мастерской, стоя перед Мартой: «Я профессиональная закройщица, и портниха, и модельер, и когда-нибудь у меня будет мой собственный салон модной одежды!»

— Если удастся достать ткань, я начну шить весеннюю коллекцию, и тогда каждый сможет купить себе Освободительное платье — так я называю вот это мое, розовое.

— А потом нужно будет заняться фасонами для осенней коллекции и для демисезонных показов… — кивнула Роза.

— …но начать нам придется просто с починки и переделки старых платьев, — закончила я, и тут мне в нос ударил пузырек лимонадного газа.

— Знаю, знаю, — откликнулась Роза. — Но могу же я помечтать немного, разве нет? Мы начнем с малого, но будем думать о большем. Ты только подожди немного. Люди устали от скучной серой одежды военного времени, и очень скоро начнется огромный спрос на яркие, модные наряды. Вот тогда только успевай поворачиваться!

Я улыбнулась, представив Розу сидящей в окружении книг и разноцветных ниток, с головой ушедшую в мир шелков и увлекательных историй.

— Хочу вас спросить, если позволите, — обратилась я к маме Розы. — Как вам удалось арендовать этот магазин? Он так удачно расположен, здесь такой район красивый…

— О, мы его не арендовали, — ответила она с таким возмущением, будто я обвинила ее в убийстве. — Он наш. Разумеется, этот магазин ничто по сравнению с тем, чем мы владели до войны. Но ту недвижимость после ареста моего мужа отобрали военные власти. Мы лишились и летнего дворца, и городских особняков, и коттеджа у моря. Этот магазин — единственное, что мне удалось отвоевать. Ну и бог с ним, правда, моя дорогая? Мы здесь, и мы живы — это главное. Вы, девочки, будете шить, а я день и ночь стану писать. У меня еще осталось и мое имя, и моя репутация, и они по-прежнему кое-что значат. А если мы все трое будем носить придуманные тобой, Элла, наряды, леди из высшего общества вскоре начнут в очередь записываться, чтобы заказать такие же платья для себя. Глазом не успеешь моргнуть, как мы уже будем купаться в шампанском!

И она первой из нас весело рассмеялась.

— А еще про кольцо не забудь, — напомнила ей Роза.

— Какое кольцо? — спросила я.

— То самое, которое ты передала мне в госпиталь…

— То кольцо? А я была уверена, что медсестра Утка сама продала его, а деньги забрала. Так она на самом деле отдала тебе его?

— Ну да. До того как госпиталь эвакуировали, обменять кольцо уже не было времени, поэтому Утка, как ты говоришь, передала кольцо мне на тот случай, если нас с ней разлучат.

Ну кто бы мог подумать, а? Впрочем, давно уже пора было привыкнуть к тому, что за одной и той же колючей проволокой сидят и злодеи, и ангелы. Шагающая вразвалочку медсестра Утка неожиданно оказалась одним из ангелов.

— Ну, много за то кольцо не получишь, — заметила я. — Это же подделка.

— Прошу прощения! — вмешалась мама Розы. — Ты называешь тот бриллиант фальшивым?

— Боюсь, что это всего лишь стекляшка, хотя и очень красивая.

— Моя дорогая, — назидательно сказала мама Розы, подняв вверх палец. — Я за свою жизнь видела больше бриллиантов, чем ты — горячих обедов. Думаю, что могу с уверенностью сказать, настоящий камень или нет, когда увижу его.

— Кроме того, мы оценили кольцо у ювелира, — добавила Роза. — Это здесь, недалеко, за углом. Камень настоящий.

Теперь я попыталась представить в роли ангела давшую мне это кольцо Карлу. Эта попытка с треском провалилась.

— И вы не против использовать это кольцо, несмотря даже на то, что оно было у кого-то украдено? — Мне все еще было слегка стыдно за то, что я сама потратила деньги, найденные в чужом пальто из универмага.

— Мы никогда не узнаем, кто первым носил это кольцо, — нахмурилась мама Розы. — И о том, что стало с этим человеком, тоже. Если это кольцо сможет купить нам возможность жить, работать и любить, то пусть так и будет. А теперь, мои дорогие, я пойду к той милой женщине, что живет по соседству, и попрошу у нее напрокат еще несколько одеял. Сегодня нам придется ночевать в верхнем будуаре втроем!

Эта комната над магазином, с ее голыми деревянными половицами, лампой без абажура и окнами без занавесок, была для меня прекраснее любого дворца. Мы с Розой вдвоем легли на одном из матрасов — точно так же, как привыкли делать это в Биркенау. Правда, здесь нам было в миллион раз уютнее, чем там. Мы лежали, держались за руки и улыбались друг другу.

— Расскажи мне о платье, которое подойдет для этого места, — совершенно как раньше, потребовала Роза.

— Не могу. Это должно быть такое роскошное бальное платье, что ослепнуть можно.

— Ничего, я надену солнечные очки.

Мы помолчали, и у меня выдалась минутка, чтобы еще раз с благодарностью подумать о том, где я и с кем.

— Прости меня, — неожиданно прошептала я.

— Простить? За что? — спросила Роза, поправляя упавшую мне на лицо прядку отрастающих волос.

— За то, что я так ужасно вела себя с тобой. Все время командовала. Требовала чего-то…

— Ничего подобного я не помню! — рассмеялась Роза. — Ты была сильной, и это поддерживало меня.

— Нет, это ты меня поддерживала, — покачала я головой и добавила еще тише прежнего: — Как ты узнала, что я приду? Почему была уверена, что я выживу?

И Роза так же тихо ответила мне:

— Потому что думать иначе было для меня невыносимо.

* * *

Спустя два дня я забралась на стремянку, чтобы начать рисовать вывеску над витриной нашего салона. О его названии мы долго спорили. Я хотела назвать его «Роза и Элла». Розе хотелось «Элла и Роза». В результате мы остановились на плавно изгибающейся надписи «Алая лента».

Война закончилась. Мы отпраздновали это событие огромным количеством сладких булочек с глазурью. Конечно, мир еще не отошел от войны и не скоро еще от нее оправится — если оправится вообще когда-нибудь. Не успев преодолеть прежнюю вражду, люди снова начинали проявлять ненависть друг к другу. Едва наступил мир, как уже вновь стали появляться Мы и Они, и так, наверное, будет всегда.

Для нас путем к спасению было следовать совету Балки и просто жить.

Мы шили, смеялись, любили и с каждым днем все меньше опасались списков. Когда звенел колокольчик и открывалась дверь нашего салона, я все реже вздрагивала, боясь увидеть на пороге надзирательницу с хлыстом и пистолетом, и все чаще надеялась, что это пришел друг. Ожидала я, между прочим, увидеть здесь и Балку, которая, как вы помните, твердо обещала заказать у меня платье. А может быть, однажды в поисках работы ко мне заглянут Франсин и Шона и Б., которая Бриджит?

Вести поиски своих родных я по-прежнему продолжала. Каждый день просматривала списки, которые вывешивали на вокзалах, у церквей и центров для беженцев. Надеялась увидеть однажды напечатанное в них имя моих бабушки и дедушки тоже. Ведь теперь в этих списках были не обреченные на смерть, а выжившие, а значит, оставалась и надежда. И ведь она всегда остается с нами, правда?

Послесловие

«Алая лента» — это роман, в котором, как в историях Розы, смешались правда и вымысел. Правда состоит в том, что Биркенау когда-то существовал в действительности. Это был огромный комплекс трудовых лагерей и лагерей смерти, называвшийся Аушвиц-Биркенау. Находился он на территории Польши.

Биркенау — это немецкое название польской деревни Бжезинка, рядом с которой находился лагерь. В переводе на русский язык это место можно было бы назвать Березовкой. В годы Второй мировой войны по решению нацистского руководства — и при молчаливой поддержке и согласии десятков тысяч рядовых граждан — миллионы неугодных режиму людей прошли через ад лагеря Аушвиц-Биркенау и десятков других концентрационных и пересыльных лагерей. Систематические унижения заключенных, насильственное переселение и массовые убийства известны теперь как холокост (от библейского «жертва всесожжения»). Жертвами холокоста становились отдельные люди и целые народы, которых нацисты объявляли «неполноценными», «низшими». Общее количество жертв холокоста, умерших от голода, болезней, расстрелянных, повешенных, убитых в газовых камерах оценивается приблизительно в 11 миллионов человек, в том числе около 1,1 миллиона детей. Только в одном лагере Аушвиц-Биркенау погибло более миллиона человек.

В разгар этих ужасных событий жена коменданта лагеря Аушвиц, Хедвига Гесс (моя Мадам Г.), действительно начала отбирать из женщин-заключенных портних, которые должны были шить для нее наряды.

Вначале портнихи работали в выделенной для этого комнате на комендантской вилле (очень красивом особняке, построенном неподалеку от Биркенау), а позднее, в 1943 году, фрау Гесс уже на территории самого лагеря организовала швейную мастерскую, в которой работали двадцать три швеи из числа заключенных. Эту мастерскую жена коменданта открыла для того, чтобы не только она сама, но и другие офицерские жены и лагерные надзирательницы тоже могли одеваться красиво и по моде. Вначале швейная мастерская располагалась в подвале, а затем была переведена в помещение пустующего фабричного корпуса. Мастерская получила название «Салон верхней одежды».

Свою жизнь в доме рядом с концлагерем фрау Гесс называла «райской». На вилле трудилась многочисленная прислуга из числа все тех же заключенных. Отправляясь на очередную примерку, комендантша часто брала с собой кого-нибудь из своих маленьких сыновей, и продолжалось это до тех пор, пока ребенка не испугала одна из портних. Улучив момент, когда ее не могла видеть мать мальчика, она набросила ему на шею портновский сантиметр, изобразив таким образом петлю виселицы.

После войны Хедвига Гесс вместе со своими детьми была арестована. Ее муж, Рудольф, был обвинен в преступлениях против человечности, объявлен военным преступником и повешен в Аушвице. Любопытно, что одна из дочерей Гесса, которая в годы войны уже успела выйти из подросткового возраста, позднее работала для еврейского бутика модной одежды в Америке, проучившись до этого несколько лет у знаменитого модельера Кристобаля Баленсиаги.

Чтобы не перегружать свой роман лишними деталями, я намеренно упростила географию комплекса Аушвиц-Биркенау. Что же касается жестокостей лагерной жизни, то о них я пыталась писать как можно правдивее, отбирая для сюжета происшествия, имевшие место в действительности, хотя мои слова все же не могут в полной мере передать весь ужас, насилие, унижения и страдания, выпадавшие на долю заключенных.

Действие «Алой ленты» происходит в 1944—45 годах. Именно летом 1944 года со всех оккупированных немцами территорий в Аушвиц-Биркенау начали поступать большие партии заключенных. Железнодорожные эшелоны привозили их сюда для дальнейшего уничтожения в газовых камерах.

В октябре 1944 года в Биркенау действительно вспыхнуло восстание, которое, впрочем, было очень быстро подавлено. В январе 1945 года уцелевших узников вывели из лагеря и пешком погнали по снегу в другие лагеря смерти, находившиеся дальше на западе от приближавшейся линии фронта. Это были «марши смерти» в буквальном смысле этого слова. Несколько тысяч заключенных оставались в лагере и были освобождены 27 января 1945 года.

Описанный в моем романе универмаг (в действительности он был известен как «Канада» — страна, считавшаяся у поляков символом изобилия) не является преувеличением. В музее Аушвица до сих пор выставлены горы обуви, одежды и других личных вещей, отобранных у жертв, только что прибывших в лагерь. Это лишь малая часть награбленного, которую не успели ни вывезти в Германию, ни сжечь в последние дни существования Биркенау, когда нацисты заметали следы своих преступлений.

Элла, Роза, Марта и Карла вполне могли быть реальными людьми, находившимися в то время в Аушвиц-Биркенау, однако все эти персонажи придуманы лично мной. Уже после того, как роман был закончен, я узнала, что начальницу Салона верхней одежды в Биркенау по странному стечению обстоятельств действительно звали Мартой. Правда, бывшие узники лагеря вспоминают, что та, реальная Марта была женщиной доброй, отзывчивой и умелой, что делает ее совершенно не похожей на придуманного мною персонажа романа.

Когда речь идет о выживании и личном благополучии, каждая девушка в «Алой ленте» решает эту проблему по-своему. Здесь мы имеем дело с моральным выбором, который каждому из нас приходится делать постоянно как в обычной жизни, так и в экстремальных обстоятельствах.

В Аушвице каждый выживал, как мог. Иногда поступки этих людей были благороднейшими, порой — ужасными. Наверное, неправильно судить или обвинять других, если не понимаешь, почему эти люди так поступали, и если не помнишь о том, под каким давлением они постоянно находились. Но при этом я все же считаю, что все мы должны чувствовать и нести ответственность за любые свои поступки, и хорошие, и дурные.

Я намеренно не стала в своем романе заострять внимание читателя на конкретных странах, политических режимах или различных вероисповеданиях, однако это ни в коей мере не умаляет тот факт, что в недавней истории конкретные группы людей и даже целые народы преднамеренно и планомерно подвергались унижениям и геноциду. Концентрационные лагеря создавались именно затем, чтобы мучить и истреблять определенные группы людей. К числу подлежащих уничтожению врагов Третьего рейха относили: противников и критиков нацистской идеологии, всех евреев (независимо от страны проживания и вероисповедания), гомосексуалов, всех без исключения цыган, свидетелей Иеговы и некоторых других религиозных сект, людей с ментальными расстройствами, инвалидов и ряд других категорий.

Самую большую по численности группу уничтоженных в Аушвице людей составляли евреи. Это преступление никогда не будет забыто. Совершенно не собираясь подвергать сомнению правду о холокосте, я тем не менее на протяжении многих лет изучала источники военных лет и показания выживших узников нацистских концлагерей. Меня повергали в ужас воспоминания женщин, работавших в различных мастерских и цехах Аушвица. Мне посчастливилось даже лично побеседовать с работавшей в свое время на складе одежды в «Канаде» Евой Шлосс, сводной сестрой Анны Франк, оставившей нам свой бессмертный дневник. Я с благоговейным страхом и почтением смотрела в глаза Евы, женщины, пережившей то, что мы, остальные, называем теперь историей.

Воссоздавая в «Алой ленте» реалии нашего относительно недавнего прошлого, я одновременно пыталась подняться над конкретными историческими привязками и перевести повествование на уровень вечных общечеловеческих понятий и ценностей. К сожалению, преступления на почве ненависти не стали достоянием прошлого. Ненависть остается движущей силой как в государственной политике разных стран, так и на более низком, бытовом, повседневном уровне общения между отдельными людьми. Ты, я, кто-то… Как только мы начинаем делить мир на Мы и Они, то сеем семена ненависти. Ненависть перерастает в насилие. Насилие убивает всех нас — если не наше тело, так душу наверняка.

Но пока мы способны на проявление милосердия и доброты, то можем противостоять ненависти и насилию.

Я надеюсь.

Примечания

1

Капо — привилегированный заключенный в концлагерях Третьего рейха, мог выполнять функции старосты барака, надзирателя, осуществлял непосредственный контроль над повседневной жизнью простых заключенных.

2

Шимми — танец, в котором тело остается неподвижным, а плечи и руки выполняют ряд различных па.

3

Стерня — остатки стеблей злаков после уборки урожая.

Content

Люси Эдлингтон
Алая лента

Зеленый

Желтый

Красный

Серый

Белый

Розовый

Послесловие

Примечания