Кэтлин Барбер

Ты спишь?

Посвящается маме

Kathleen Barber

ARE YOU SLEEPING

Отрывок из расшифровки: «Пересмотр дела: убийство Чака Бурмана», серия 1: «Введение в убийство Чака Бурмана», 7 сентября 2015 года

У Чарльза «Чака» Бурмана не было врагов. Добродушного профессора, преподававшего американскую историю в небольшом гуманитарном колледже на Среднем Западе, уважали коллеги и любили студенты. Каждый год учащиеся исторического факультета колледжа Элм-Парк выбирали любимого профессора при помощи неформального голосования, и Чак Бурман неизменно становился победителем. Не меньшим авторитетом пользовался профессор и у себя в городке Элм-Парк, Иллинойс. По воспоминаниям жителей, Чак Бурман безвозмездно участвовал в различных волонтерских проектах, таких как организация ежегодного городского парада на Хэллоуин, распространение лотерейных билетов в поддержку местного центра искусств и дежурство за кассовым аппаратом на библиотечной распродаже. Даже семейная жизнь Чака Бурмана выглядела идиллически: молодая красавица-жена и две обожающие его послушные дочери.

Чак Бурман являлся живым воплощением американской мечты. Однако 19 октября 2002 года этого популярного и душевного человека настигла преждевременная смерть — его застрелили в затылок, в упор, на собственной кухне.

По обвинению в убийстве арестовали соседа, семнадцатилетнего Уоррена Кейва. Его признали виновным. Сейчас он отбывает пожизненное тюремное заключение.

Убийство Чака Бурмана — преступление ужасное и бессмысленное. Утешает одно — справедливость восторжествовала, верно?

Верно?

Вот только что, если Уоррен Кейв этого не делал? Вдруг он отбывает наказание за убийство, которого не совершал?

Меня зовут Поппи Парнелл, и с вами «Пересмотр дела: убийство Чака Бурмана». Следующие недели я посвящу поиску ответов на эти — и другие, возникающие по ходу, — вопросы. Моя цель? Пристально изучить слабые доказательства, которые погубили, возможно, невиновного, а также выяснить правду — или похоронить наконец все сомнения — о той роковой ночи в октябре 2002. Надеюсь, вы составите мне компанию на этом пути.

Глава 1

После полуночи ничего хорошего не происходит. По крайней мере, именно так тетя А. когда-то отвечала на наши просьбы вернуться домой попозже. Мы фыркали, закатывали глаза и с надрывом объявляли, что она губит наши отношения с друзьями, однако со временем я убедилась в тетиной мудрости. Между полуночью и рассветом случаются только неприятности.

Поэтому при звуке телефонного звонка в три часа ночи я первым делом подумала о плохом: «Что-то произошло».

Машинально потянулась к Калебу — и рука нащупала лишь холодную простынь. Дыхание перехватило, и лишь через мгновение я вспомнила: Калеб три недели назад уехал инспектировать гуманитарных работников в Демократическую Республику Конго. В полудреме я сообразила, что там сейчас восемь утра. Он, видимо, забыл про разницу во времени или неправильно ее посчитал. Правда, такие ошибки ему не свойственны.

Телефон зазвонил вновь, я схватила трубку с поспешной радостью, с нетерпеливым предвкушением — сейчас услышу знакомый новозеландский акцент Калеба, сейчас он мягко скажет:

— Джо, любимая.

В трубке была тишина. Я разочарованно вздохнула. Звонкам Калеба из-за границы часто сопутствовали невыносимое запаздывание слов, эхо и странные щелчки, но в эту поездку помехи досаждали нам постоянно.

— Алло? Калеб? Связь плохая…

Слова еще не успели сорваться с губ, а я уже заметила отсутствие помех на линии. Связь была прекрасной. Настолько прекрасной, что я даже слышала дыхание на другом конце трубки. И… еще какой-то звук. Что это? Я напряженно прислушалась. Похоже… кто-то напевает с закрытым ртом? Хотя мелодия знакомая, толком не разобрать. По спине пробежали мурашки.

— Калеб, — вновь позвала я. — Я кладу трубку. Если ты меня слышишь, перезвони. Я по тебе скучаю.

За секунду до того, как я нажала отбой, из трубки донесся тихий женский голос, знакомый до умопомрачения:

— Я тоже по тебе скучаю.

Я выронила телефон. Руки дрожали, сердце выскакивало из груди. «Просто помехи», — сказала я себе. Эхо моих же собственных слов. Не было никакого «тоже». В конце концов, сейчас три часа утра. Звонила не она. Прошло десять лет, она не стала бы мне звонить, тем более вот так.

«Произошло что-то плохое».

Я открыла на телефоне список входящих звонков. Не обнаружила никаких подсказок, лишь расплывчатое «НЕИЗВЕСТНЫЙ НОМЕР».

«Произошло что-то плохое», — вновь подумала я и тут же строго себя одернула. Звонил Калеб, просто отвратительная межконтинентальная связь, обычное дело.

Однако заснуть я смогла лишь после второй дозы сиропа от кашля.

* * *

Проснулась я почти в одиннадцать, и при свете дня таинственный ночной звонок показался лишь дурным сном. Я без тени сомнений отослала коротенькое электронное письмо Калебу («Жаль, ночью не поговорили из-за плохой связи. Жду новых звонков. Целую») и зашнуровала кроссовки для бега. В дверях старинного особняка, расположенного в районе Коббл-Хилл, остановилась поболтать о погоде с пожилой соседкой с первого этажа, затем рванула в сторону набережной, к парку Бруклин-Хайтс-Променад.

Два года назад, когда мы с Калебом переезжали из Окленда в Нью-Йорк, я предвкушала гламур повсюду, даже в повседневной жизни. Представляла, как стану рассматривать новейшие образцы искусства по дороге к поезду, привыкну выбирать негибридные помидоры бок о бок с Мэгги Джилленхол на бруклинском сельскохозяйственном рынке и буду наслаждаться великолепным видом на статую Свободы во время пробежки по Бруклинскому мосту. В действительности же стрит-арт в основном сводился к меловым квадратам для игры в классики да редким надписям краской на мусорных баках. Я ни разу не покупала негибридные помидоры на сельскохозяйственном рынке, потому что цена на них была совершенно астрономической, а знаменитость я встречала лишь одну — героиню телешоу «Настоящие домохозяйки» (которая, надо заметить, очень громко возмущалась ценой на эти самые помидоры). Пробежки по Бруклинскому мосту оказались хорошей идеей в теории, но ужасной — на практике. На мосту вечно толпились туристы с фотоаппаратами, велосипедисты и просто гуляющий народ. Мне гораздо больше понравился спокойный Променад — с широкой дорожкой вдоль берега реки, восхитительным отсутствием туристов и не менее восхитительным видом.

Домой я вернулась потная и взбодрившаяся, времени хватило лишь на то, чтобы принять душ и соорудить бутерброд, — меня ждала вторая смена в книжном магазине. В детстве я свято верила, что каждый день буду ходить на работу в костюме и на шпильках (варианты воображаемого одеяния менялись вместе с моим настроением, но часто напоминали наряды Кристины Эпплгейт в сериале «Не говори маме, что няня умерла»). Я-подросток пришла бы в ужас, увидев себя-тридцатилетнюю на работе в джинсах и кедах, и наверняка сочла бы это провалом. Однако меня совершенно устраивала работа в книжном магазине, хоть она и не соответствовала придуманному когда-то образу. На заре нашего пребывания в Нью-Йорке я попробовала найти какую-нибудь административную должность и обратилась в агентство по временному трудоустройству, но там меня довели до белого каления, а вскоре я узнала о вакансии в книжном магазине рядом с домом. Я начала с нескольких часов в неделю, одновременно подрабатывая баристой, и постепенно увеличила нагрузку до полной рабочей недели. Я любила проводить время в книжном магазине, любила бродить среди историй и помогать покупателям в поиске книг. В минуты затишья читала биографии американских президентов и мысленно твердила: однажды я все-таки найду применение своему историческому диплому, полученному онлайн.

Сегодня я работала с Кларой, чьи роскошные эфиопские черты лица и внушительная коллекция футболок литературной тематики вызывали во мне зависть. Среди моих нью-йоркских знакомых жизнерадостная и сердечная Клара больше всех соответствовала званию друга. Иногда мы вместе ходили на йогу или на пробежку; порой Клара приглашала меня полюбоваться на того или иного приятеля в очень-очень внебродвейском спектакле или послушать поэтические чтения. В начале лета по вторникам я, Калеб, Клара и ее теперь уже бывшая девушка объединялись в команду для участия в викторине в баре на Корт-стрит, и эти вечера были для меня самым ярким событием недели.

Бывшая девушка вновь начала звонить Кларе, и та попросила моей помощи в расшифровке их последнего разговора. Мы расставляли на полках новую партию книг и гадали, что означает финальное «увидимся» — то ли «давай встретимся», то ли «может, когда-нибудь случайно пересечемся». Колокольчик над дверью оповестил о появлении покупателей, и мы с Кларой дружно выглянули из-за полок.

Я не верю в знаки. Не придаю значения судьбе, не переживаю при виде черного кота, перебегающего дорогу, а карты Таро раскладываю лишь смеха ради. Однако сегодня было самое время начать верить в знамения: именно сейчас, когда память еще будоражил странный голос из телефонной трубки, в магазин вошла женщина с двумя дочерьми-близнецами. Перед глазами у меня все поплыло, колени ослабли. Я впилась пальцами в ближайшую столешницу, чтобы не упасть.

— Здравствуйте, — сказала женщина. — Я ищу книги про Нэнси Дрю. У вас есть?

Я молча кивнула, не в силах оторвать взгляда от близнецов. Дело не в том, что они были похожи на нас, — совсем не похожи. Обе светленькие, с веснушчатыми щеками и большими темными глазами — полная противоположность нашим чернильно-черным волосам и голубым глазам. Вдобавок девочки явно не ладили: дули губы и временами награждали друг друга толчками и пинками за материнской спиной. Мы с Лани никогда не ссорились. Точнее, не ссорились, пока не повзрослели. Однако было в этих близняшках что-то, некий эмоциональный заряд, который едва не лишил меня чувств.

— Конечно. — Клара поспешила на помощь женщине. — Давайте я покажу.

Я извинилась и сбежала в туалет, чтобы не смотреть на девочек. Вновь открыла список входящих звонков на мобильном. «НЕИЗВЕСТНЫЙ НОМЕР». Вдруг это был не Калеб? Неужели Лани? Я не разговаривала с сестрой почти десять лет; если она позвонила, значит, и правда произошло что-то плохое.

Когда я вернулась из туалета, близнецы с матерью уже ушли.

— Да… — сочувственно протянула Клара. — У меня при виде близнецов тоже всегда мороз по коже. Наверное, остаточная травма от просмотра «Сияния» в нежном восьмилетнем возрасте.

— «Сияния»? — переспросила я, еще не отойдя от потрясения. Книгу Стивена Кинга я читала, но никаких близнецов не помнила.

— Ты серьезно? Не видела «Сияние»?! Мои старшие братья крутили его без перерыва. Потом гоняли меня по дому с воплями: «Овтсйибу! Овтсйибу!» — Клара с ласковой улыбкой покачала головой. — Вот придурки.

— Я единственный ребенок в семье, — ответила я. — Ни братьев, ни сестер. Так что меня никто не заставлял смотреть страшные фильмы.

— Да, ты много потеряла. Какие планы на вечер? Если ничего грандиозного нет, то сегодня однозначно идем ко мне смотреть кино.

Я с готовностью кивнула: проводить вечер в одиночестве почему-то не хотелось, да и фильм меня бы отвлек. Именно так я думала, пока не пришел ответ Калеба: «Прости, милая, но ночью я не звонил. Интернет-связь в последние дни плохая, звонки не тянет. С работой все хорошо. Идем по графику. По идее, через недельку вернусь домой. Скоро буду знать точно. За салат готов убить. Ужасно по тебе соскучился. Люблю, целую».

Письмо напугало меня куда сильнее той жути, что творилась в отеле «Оверлук» Стивена Кинга. Раз звонил не Калеб, значит, это точно была Лани. На меня нахлынули воспоминания: Лани крутится волчком под ночным небом, в раскинутых руках — бенгальские огни; Лани захлопывает передо мной дверь спальни, в глазах ненависть, губы поджаты; Лани откидывает одеяло на моей односпальной кровати и забирается рядом, тепло дышит мне в щеку, шепчет: «Джози, ты спишь?» — и, как обычно, не дожидаясь ответа, начинает тихонько делиться секретами в темноте.

— Джозинка-Мимозинка, хочу тебе кое-что рассказать, — заявила однажды Лани, голос ее звенел от возбуждения. — Только пообещай, что это останется между нами. Все, произнесенное тут, в спальне, — только между нами, навсегда.

— Навсегда, — согласилась я и изобразила наш тайный знак: безымянным пальцем обхватила палец сестры. — Обещаю.

Секрет Лани состоял в том, что днем она поцеловалась с восемнадцатилетним вожатым нашего дневного теннисного лагеря. Скандальное откровение, учитывая, что нам тем летом было тринадцать лет и что Лани вскружила голову красивому мальчику и заставила его позабыть о своих обязанностях. Я пришла в возмущение, зашипела — мол, родителям такое не понравится.

— Им знать не нужно, — отрезала сестра. — Помни: только между нами. Навсегда.

«Навсегда».

Ее голос отчетливо звучал у меня в голове. Звонила наверняка Лани. Перезвонит ли она?

Если да, то отвечу ли я?

* * *

Следующий день был у меня выходным, и я на метро поехала на фермерский рынок Юнион-сквер. Однако местные толпы, захватанные груши и капуста кале меня разочаровали. В результате я сделала покупки в (не менее многолюдном) супермаркете здоровой еды «Хоул фудс». На обратном пути я сидела в поезде, идущем по маршруту R, и старательно удерживала на коленях две сумки с замороженными вегетарианскими гамбургерами и непомерно дорогими, но красивыми продуктами. Неожиданно до меня долетела чья-то фраза:

— Чувак, слышал про убийство Чака Бурмана?

В ушах зашумело, перед глазами все поплыло. Я не слышала имени отца больше десяти лет, и от того, что оно вот так, мимоходом, слетело с губ какой-то тощей девчонки с пирсингом, у меня скрутило живот.

— Ты про подкаст, о котором все гудят? — уточнил ее приятель. — Я подкасты не люблю.

— Этот классный! Поверь. Просто офигенный. Парня признали виновным в убийстве, так? Но доказательства были, как их там, косвенные. Главное доказательство — дочка убитого заявила, будто все видела. Только вот прикол: сперва она говорила, что вообще ничего не видела. Врала, понятно. Но про что именно? Обязательно послушай, реально затягивает.

Поезд уже тормозил перед Корт-стрит, а девчонка все продолжала восхищенно расписывать подкаст. Я впала в прострацию; казалось — не смогу даже от сиденья оторваться, а тем более одолеть лестницу и доползти до квартиры. Я встала, колени подогнулись; с трудом смогла протиснуться сквозь толпу на станции и осилила ступени. Правда, в полубессознательном состоянии выбрала не тот выход, вынырнула на поверхность с другой стороны Боро-Холла и проплелась два квартала в противоположном от дома направлении, прежде чем пришла в себя. Сориентировалась и, кое-как переставляя ноги, дотащила домой себя и сумки.

Вставила ключ в замок, помедлила. За несколько недель после отъезда Калеба я возненавидела тишину, воцарившуюся в квартире. Мне не хватало безобидного беспорядка, было противно смотреть на лежащие на местах вещи. В гостиной я давно не спотыкалась о кроссовки Калеба с раскинутыми в стороны шнурками — словно тоненькими ручками. В ванной больше не стояли чашки с недопитым кофе, из диванных подушек не выглядывали зачитанные до дыр книги, радиоприемник с таймером не исполнял классический рок для пустой спальни. Я ощущала отсутствие Калеба по исчезновению мелких раздражителей, и они бередили мне душу при каждом возвращении домой.

Однако сейчас, когда моя рука с ключом дрожала, а в голове стучало имя отца, я порадовалась уединению. Мне оно было нужно.

Я бросила покупки у двери, позволив вегетарианским гамбургерам медленно размораживаться на полу, и поспешила к ноутбуку. Непослушными пальцами ввела в строку поиска имя отца. Когда увидела результат, к горлу подступил ком. Множество страниц, неимоверный парад из новостных заметок, авторских статей и публикаций в блоге — все датированы последними двумя неделями. Я перешла по первой ссылке. Вот он, подкаст.

Слова «Пересмотр дела: убийство Чака Бурмана» были выведены жирными красными буквами поверх размытой черно-белой фотографии отца. Он использовал этот снимок для работы и выглядел здесь не столько преподавателем колледжа, сколько карикатурой на него: твидовый пиджак, перекошенные очки, густая черная борода. Едва заметный огонек в отцовских глазах окончательно лишил меня сил.

«Папочка…»

Я резко захлопнула ноутбук и спрятала его под кипой журналов. Дышать стало легче: теперь на меня смотрела лишь Ким Кардашьян; смотрела с обложки бульварной газеты, которую я, к своему стыду, купила недавно в ожидании поезда — очередное доказательство того, как мне плохо без Калеба.

Кузина Эллен не ответила на звонок, и я оставила голосовое сообщение с требованием рассказать, что ей известно о подкасте. Двадцать минут просидела на диване, заклиная телефон позвонить, и наконец сдалась. Стала искать себе занятие, чтобы отвлечься: разобрала покупки; вытерла лужу, оставленную на пороге гамбургерами; набрала ванну, не стала ее принимать и спустила воду; начала красить ногти на ногах в мрачный темно-фиолетовый цвет, но бросила после третьего ногтя.

Помогло красное вино. Только влив в себя большой бокал, я сумела кое-как успокоиться и вернуться к сайту с подкастом. Я вновь наполнила бокал и отодвинула журналы. С опаской открыла ноутбук.

Сайт никуда не делся, он по-прежнему рекламировал подкаст, обещающий «пересмотреть» папино убийство. Я озадаченно нахмурилась. Что тут пересматривать? Уоррен Кейв убил моего отца, был признан виновным и сейчас отбывает наказание. Как эта Поппи Парнелл, чье имя вызывает ассоциации с тряпичной куклой, а не с криминальным журналистом, умудрилась сочинить целый сериал?.. Подтрунивая над собой, я подвела курсор к кнопке «Загрузить сейчас» возле первой из двух выложенных серий. Осмелюсь ли я запустить видео? Я в нерешительности покусала губы, сделала еще глоток вина для храбрости и нажала.

Эллен позвонила, как только закончилась загрузка первой серии. Охваченная нездоровым возбуждением, я чуть не сбросила звонок — так хотелось послушать подкаст.

— Эллен?

— Не слушай подкаст.

Я шумно выдохнула — даже не заметила, когда задержала дыхание.

— Там что-то плохое?

— Там сплошной бред. Бред, из которого хотят сделать сенсацию. Вашу семейную трагедию эта псевдожурналистка превратила в шоу. Мерзко. Питер уже изучает, нельзя ли ее засудить — за дискредитацию, или клевету, или как там правильно. Он юрист, он выяснит.

— Серьезно? Думаешь, он может все остановить?

— Питер может достичь успеха во всем, за что берется.

— Например, жениться на женщине, которая младше его в два раза?

— Нашла время для шуток, Джози, — с усмешкой упрекнула Эллен.

— И то верно. Это от нервов. Поблагодари, пожалуйста, своего почтенного супруга за помощь.

— Как только что-то выясню, сразу сообщу. Ты как?

— Ну, во-первых, было не очень приятно узнать обо всем случайно, из разговора каких-то подростков в поезде. Почему ты мне не рассказала?

— Я думала, рассказывать не понадобится. Надеялась, само утихнет, но у Америки явно страсть к таким беспринципным, сенсационным искажениям правды.

— Просто в голове не укладывается. Что мне делать?

— Ничего, — твердо заявила Эллен. — Питер контролирует ситуацию. Да она и сама скоро рассосется. Много ли можно «пересмотреть» в деле, где все очевидно?

* * *

Несмотря на решительное предупреждение Эллен — не слушай подкаст! — меня тянуло к ноутбуку, как тянет отковыривать корочку на заживающей ране или дергать заусеницу, пока не пойдет кровь. Я понимала, что ничем хорошим прослушивание не кончится, но хотела — нет, жаждала — выяснить, о чем говорит эта дамочка, Поппи Парнелл. Как она оправдывает «пересмотр» убийства моего отца? Откуда у нее материала на целый сериал? Я могла бы выразить суть дела всего одним предложением: Уоррен Кейв убил Чака Бурмана. Точка.

Я подлила себе вина и снова заскучала по Калебу. Мне безумно не хватало его больших теплых рук, его ласковых заверений — все уладится. Пусть бы он сейчас заварил чай и включил дурацкое телешоу про беззубых алкоголиков. Будь Калеб дома, я чувствовала бы себя спокойно и в безопасности, а не глотала бы в одиночестве вино в темной квартире, охваченная ужасом.

Однако в глубине души я испытывала облегчение. Даже мысль о том, чтобы рассказать Калебу о подкасте — а значит, и признаться в собственной лжи, — нагоняла на меня жуткий страх. Я отчаянно надеялась, что Эллен права, и подкаст сойдет на нет сам по себе еще до возвращения Калеба из Африки.

Подкаст я не слушала, зато всю ночь, как одержимая, искала в «Гугле» Поппи Парнелл. Ей было чуть за тридцать — можно сказать, моя ровесница, всего на два-три года старше. Уроженка Среднего Запада, как и я. Закончила Северо-Западный университет, получила диплом журналиста. Одно время вела популярный криминальный сайт; была автором множества статей для литературного журнала «Атлантик» и еженедельника «Нью-Йоркер». Исчерпав эту тему, я перешла к изображениям. Поппи Парнелл оказалась худой рыжеватой блондинкой с угловатыми чертами лица и широко распахнутыми, изумленными глазами — ее внешность не соответствовала общепринятым канонам телевизионной красоты, но была слишком хороша для радио. На большинстве фотографий Поппи носила большие, не по размеру, пиджаки и стояла, чуть подавшись вперед, приоткрыв рот и вскинув руку. В далеком прошлом мы с Поппи наверняка бы подружились.

Я сердито посмотрела на ее улыбающееся лицо и вылила остатки вина в стакан. Протянула руку к крышке ноутбука — захлопнуть, но что-то меня удержало. Подкаст по-прежнему был открыт в другой вкладке.

«Папочка…»

Проклиная себя и Поппи Парнелл, я включила видео.

Отрывок из расшифровки: «Пересмотр дела: убийство Чака Бурмана», серия 1: «Введение в убийство Чака Бурмана», 7 сентября 2015 года

Я не знала, чего ждать от встречи с Уорреном Кейвом. До нашего с ним официального знакомства я несколько раз подолгу общалась с матерью Кейва, Мелани — классической красавицей с завидным вкусом и безупречной осанкой. Сын — любимая тема Мелани, она очень хорошо о нем отзывается, превозносит его доброту и великодушие, отличные компьютерные навыки, а главное, его веру.

В дополнение к — и в противовес — восторженным похвалам Мелани в адрес сына я собрала собственный материал по теме «Уоррен Кейв». Проштудировала полицейские записи, судебные протоколы и статьи, которые давали о нем представление.

Как и большинство людей, познакомившихся с делом хотя бы шапочно, я запомнила Уоррена Кейва щуплым сутулым пареньком с угрями и волосами-сосульками, выкрашенными в черный цвет. На фотографиях он всегда был запечатлен в черной одежде и никогда не смотрел в объектив. При встрече с таким юношей на улице мы, как правило, спешим перейти на другую сторону.

Этот образ никак не вяжется с молодым человеком из восторженных рассказов Мелани Кейв. Неужели слепая материнская любовь не позволяет Мелани разглядеть настоящее лицо своего сына? Или его вызывающий образ в юности был лишь позой? Либо истина, как это часто бывает, где-то посередине?

Когда я впервые увидела Уоррена Кейва в «Стейтвилле» — тюрьме особого режима под городом Джолиет в штате Иллинойс, где Уоррен живет последние тринадцать лет, — я его не узнала. Он занялся силовыми тренировками и сменил щуплое тело на мощные мускулы. Объяснил, что силовые тренировки — больше необходимость, нежели удовольствие. В тюрьме, по словам Уоррена, непозволительно быть слабым. Этот урок он усвоил на горьком опыте: левую щеку Уоррена пересекает шрам, суровое напоминание о нападении сокамерника через год после вынесения приговора.

Натуральный пепельный блондин Уоррен, который теперь стрижется коротко, по-прежнему не смотрит в глаза. Выражение лица у него настороженное, однако при упоминании Мелани он тепло улыбается. Она навещает сына каждое воскресенье, проводя два часа за рулем, и, по словам Уоррена, является его лучшим и единственным другом. Кроме матери и преподобного Терри Гловера, пастора Первой пресвитерианской церкви из Элм-Парка, других посетителей у Уоррена не бывает. Отец, Эндрю Кейв, ушел из семьи вскоре после ареста сына и умер восемь лет назад от рака предстательной железы. Друзья юности не поддерживают с Уорреном отношения.

Я не теряю времени и перехожу к важным вопросам.

ПОППИ: Если вы не убивали Чака Бурмана, зачем его дочь сказала, что видела это?

УОРРЕН: Я тринадцать лет задаю себе этот вопрос каждый день. Знаете, к чему я пришел? Ни к чему. Деяния Господа непостижимы.

ПОППИ: Хотите сказать, она все придумала?

УОРРЕН: Ну, я-то Чака Бурмана не убивал, значит, похоже на то. Только мне в общем-то понятно, что сбило ее с толку. Я тогда был совсем пропащий. Принимал много наркотиков, слушал сатанинскую музыку. Зверь крепко держал меня в своих когтях. Может, девочка это как-то почувствовала? Вот и перепутала все. Она ведь была еще ребенком.

ПОППИ: Вы и сами были тогда ребенком.

УОРРЕН: Ну, не совсем. В таком возрасте уже пора соображать, что делаешь.

ПОППИ: Вы часто общались с ней или с ее родными до убийства Чака?

УОРРЕН: Нет. Мы переехали в Элм-Парк в двухтысячном, так что до смерти мистера Бурмана прожили там всего два года. Я не был компанейским парнем, не любил ходить по соседским вечеринкам. Держался в основном сам по себе. С миссис Бурман вообще, по-моему, ни разу не разговаривал. Иногда видел ее в саду, а больше она никуда из дома не выходила. Странная была, короче. Она в секту вступила, да? Зато с мистером Бурманом мы однажды пообщались. У нас как-то газонокосилка сломалась. Отец ездил по работе; я, козел, матери тогда не помогал — вот мистер Бурман и пришел ее спасать. Мы с ним обсудили группу «The Doors». Он показался мне классным.

ПОППИ: Вы знали о романе между вашей матерью и Чаком Бурманом?

То ли от неожиданного вопроса, то ли из-за своих религиозных убеждений, порицающих измену, Уоррен заметно напрягся.

УОРРЕН: Моя мать не прелюбодейка.

ПОППИ: То есть вы ничего такого не замечали и никогда не задавались вопросом — а не спит ли ваша мать с мистером Бурманом?

УОРРЕН: Вы пришли оскорблять мою мать?

ПОППИ: Я не хотела вас обидеть. Я лишь ищу правду. Насколько понимаю, в то время ваш отец часто уезжал по работе и в браке были проблемы?

УОРРЕН: Давайте сменим тему.

Остаток встречи Уоррен был скован и неразговорчив. Столь сильная реакция вызвала у меня нехорошее чувство. Знал ли Уоррен о том, что у матери и Чака Бурмана не просто соседские отношения? Сомнений в романе Чака и Мелани нет — она сама призналась со свидетельской трибуны, после чего лишилась мужа, — однако не ясно, кому еще было известно об измене до убийства.

Это важный вопрос. Ведь мотивом Уоррена называли именно материнскую измену. По утверждению прокурора, Уоррена страшно возмутило то, что мать крутит роман с соседом и разрушает остатки и без того несчастливой родительской семьи; поэтому, будучи трудным подростком, Уоррен убил предмет материнской страсти. Однако при непредвзятом чтении свидетельских показаний видно, что обвинение не сумело доказать осведомленность Уоррена о романе, не смогло найти других осведомленных и предоставить их в качестве свидетелей.

В конечном итоге неспособность обвинения доказать мотив не сыграла роли, поскольку нашелся якобы очевидец убийства. Однако этот вопрос не перестает меня мучить — и тому есть причины. Знал ли Уоррен о романе? И если об измене Мелани было известно ее семье, то как обстояло дело в семье Чака? Что именно знали его жена и дети?

Отрывок из расшифровки: «Пересмотр дела: убийство Чака Бурмана», серия 2: «Доказательства обвинения — или отсутствие таковых», 14 сентября 2015 года

Самое удручающее в истории Уоррена Кейва — то, что его признали виновным на основании столь слабых доказательств. Он проведет остаток жизни за решеткой; и причиной тому лишь несколько отпечатков пальцев да изрядная доля злобной клеветы.

Обвинение целиком держалось на свидетельстве очевидицы, Лани Бурман. Без него остальные «доказательства» — я употребляю это слово в кавычках — справедливо можно назвать косвенными; их вряд ли хватило бы, чтобы убедить присяжных.

Я, конечно, понимаю: Лани была привлекательной и красноречивой девочкой, безутешной после смерти отца. По описаниям, в суде Лани выглядела совершенно сломленной и убитой горем. Она тронула сердца присяжных, и им захотелось ей поверить.

Однако свидетельские показания, вызывающие у жюри эмоциональный отклик, весьма ненадежны. На их достоверность влияет множество факторов. Вспомните, к примеру, следующее: рассказанная со свидетельской трибуны история Лани — как она пошла вниз попить и случайно увидела убийство отца — раньше звучала по-другому. Изначально обе близняшки Бурман заявляли, что они спали и разбудили их лишь звуки стрельбы.

Бывший детектив Дерек Макганнигал одним из первых прибыл на место происшествия. Он рассказал мне о своем общении с Лани Бурман.

МАКГАННИГАЛ: Первейшей задачей было поговорить с девочками. Это оказалось непросто, уж поверьте. Они страшно напугались. Мы чуть с ума не сошли, пока уговорили их нас впустить. Понадобилось добрых пятнадцать минут, чтобы девочки открыли дверь своей комнаты, а они тут же схватились за руки и отказались разлучаться. Свидетелей положено допрашивать по отдельности, но я видел — девочки ни за что не станут говорить друг без друга. Из них и так-то почти нельзя было слова вытащить. Они твердили, что спали и ничего не видели, не слышали до самой стрельбы.

Только я закончил их допрашивать, как ребята привезли Эрин Бурман — она ночевала у подруги, которой сделали стоматологическую операцию. Я решил, что бедной женщине ни к чему наблюдать за нашими действиями на месте убийства, и отвел ее наверх, в хозяйскую спальню. Девочки услышали вернувшуюся мать и подняли такой шум, что я, скрепя сердце, пустил их к ней. Нарушил инструкцию, конечно, но не пустить не смог.

Оставлять близняшек в комнате с матерью не следовало, однако от Эрин было маловато толку, она лишь рыдала, поэтому вряд ли их присутствие нам бы помешало. Я попросил ее вспомнить как можно больше — не бродил ли по соседству кто-нибудь подозрительный, не пропало ли что-нибудь, в таком вот роде, — но Эрин только сильнее взвинчивалась. Я уже думал, она сейчас на меня сорвется, как вдруг Лани сказала: «Я все видела».

Мы так и застыли. Поскольку я услышал об этом впервые, тут же насторожился. Вы не представляете, сколько народу хочет приобщиться к полицейскому расследованию чисто из любви к драматизму. К девочкам-подросткам это относится вдвойне — я не сексист, не подумайте, просто делюсь наблюдением. Непредвзятым, так сказать. Я не хотел отпугнуть Лани, но должен был убедиться, что она меня не дурачит, поэтому я попросил ее описать увиденное. Вот тогда-то Лани и назвала Уоррена Кейва убийцей.

ПОППИ: Я читала, что первые слова свидетеля обычно самые правдивые. Почему же вы поверили второму заявлению Лани?

МАКГАННИГАЛ: Хочу прояснить — решение принимал не я. Мой шеф рассудил так: до возвращения матери девочки были слишком напуганы и потому не откровенничали. Они, видите ли, обучались на дому и почти не имели дела с представителями власти. По мнению шефа, появление матери немного успокоило девочек, и они заговорили.

ПОППИ: А вы с этим не согласны?

МАКГАННИГАЛ: Я такого не утверждаю. Я лишь констатирую: Лани Бурман не стало спокойней при матери. Если уж на то пошло, девочка будто еще сильнее разволновалась. Но знаете, не случайно ведь мой шеф до сих пор руководит управлением, а я теперь работаю в отделе по предотвращению убытков.

ПОППИ: Вас уволили за несогласие с шефом по поводу Лани Бурман?

МАКГАННИГАЛ: Мы не меня обсуждаем. Я просто высказываю свое мнение: присутствие матери ничуть не успокоило Лани. Только кто его знает почему — мать-то была с причудами. Даже до вступления в секту. Короче говоря, сцену убийства Лани Бурман описала в точности, вплоть до места, где должен был стоять стрелок. Она никак не сумела бы этого сделать, если бы находилась все время наверху. Значит, ее первое заявление было ложным.

Так вот, я отправил двоих полицейских в соседний дом, к Кейву. Мелани Кейв стояла на крыльце — наблюдала за расследованием — и не хотела пускать полицейских в дом: мол, Уоррен спит и ни о чем не знает. Известие о том, что они пришли арестовать сына, ее сокрушило.

ПОППИ: Вы считаете, Мелани Кейв умышленно лгала о местонахождении Уоррена?

МАКГАННИГАЛ: Нет, по-моему, она действительно думала, что сын наверху. Зато умышленно не раскрывала местонахождение мужа. Твердила: «уехал», и все, без конкретики. Мы тогда решили — дело тут нечисто, но позже выяснили, что они просто поссорились.

К тому же если бы Мелани знала о том, что Уоррена нет наверху, то вряд ли впустила бы полицейских без ордера. А она в конце концов впустила и проводила их в комнату сына. Как известно, его там не оказалось. Полицейские перешли в режим боевой готовности — Уоррен мог быть вооружен и опасен — и быстро обыскали дом. Мы уже начали прочесывать окрестности, когда к дому на велосипеде подъехал Уоррен, мокрый насквозь. Повел себя вызывающе: отказался сообщить полицейским, где был, обозвал их свиньями и даже хуже. Парня арестовали по подозрению в убийстве Чака Бурмана и обвинили в сопротивлении при аресте.

Уоррен с готовностью признает, что в ту ночь вел себя плохо, и понимает, что перепалка с полицией ему лишь навредила. Я спросила у него, о чем он тогда думал.

ПОППИ: Многие сочли ваше поведение в ночь смерти Чака Бурмана подозрительным. Можете рассказать, чем оно было вызвано?

УОРРЕН: Я понимаю, почему люди так считают. И ни капли не горжусь своим поведением. Но не забывайте, я ведь был семнадцатилетним анархистом и ненавидел полицию из принципа. А еще я в ту ночь туссином закидывался, на кладбище.

ПОППИ: Закидывался туссином?

УОРРЕН: Да. Это когда пьешь бутылками сироп от кашля, чтобы кайфануть. Не слышали?

ПОППИ: И действительно кайфуешь?

УОРРЕН: Угу. Только это тупо. Не делайте так.

ПОППИ: Не буду. То есть в ночь убийства Чака Бурмана у вас не было алиби, потому что вы пили сироп от кашля — в одиночестве, на кладбище?

УОРРЕН: Да.

ПОППИ: Почему на кладбище?

УОРРЕН: Понятия не имею. Теперь-то я осознаю, что это ужасно непочтительно, а тогда мне нравилось. Передозировка сиропа от кашля вызывает галлюцинации. А галлюцинации на кладбище — самые кайфовые. По крайней мере, так я тогда думал.

Я столько раз жалел, что не занимался в ту ночь чем-нибудь другим, — вы не представляете! Нужно было вообще дома сидеть. Или, если уж приспичило дурью маяться, то делать это у кого-нибудь на глазах… Но о таком ведь не думаешь — ну, что алиби понадобится, — пока тебя не арестуют.

ПОППИ: Однако вам самому в ту ночь кое-кто на глаза попался, верно?

УОРРЕН: Ну да. Не на кладбище. Там я был один. Домой ехал через парк Линкольна, и возле поляны со столиками для пикника в меня швырнули пивную банку. Я не понял, галлюцинация это или нет, поэтому остановился. До меня постепенно дошло, что за столиком сидят какие-то ребята — и однозначно швыряются в меня пивными банками. Когда оттуда прилетела стеклянная бутылка, я психанул и кинулся на них. Дальше помню плохо. Меня притащили к озеру — оно рядом со столиками, вы же в курсе — и сунули под воду. Держали долго, я уже начал прощаться с жизнью. Потом, наверное, отключился на минуту-другую. Пришел в себя на берегу: я лежал на боку возле воды, а рядом никого не было.

ПОППИ: Вы не знаете этих ребят?

УОРРЕН: Нет. Я сделал все возможное, чтобы их найти. Они вроде были моего возраста, и адвокат собрала выпускные альбомы со всего Элм-Парка и из соседних городов. Только тогда стояла темень, а я был под кайфом, так что никого толком не помнил. Я будто бы узнал на снимках пару человек, но это ничего не дало.

Я впервые услышала о том, что Уоррен опознал возможных свидетелей своего алиби, и спросила об этом адвоката Уоррена, Клэр Армстронг.

АРМСТРОНГ: Опознание тех, кто бросил Уоррена в озеро, стало бы огромным подспорьем. Мы подтвердили бы, что Уоррена отделяло от места преступления не меньше мили. К сожалению, он не мог точно вспомнить, кого видел. По его словам, несколько лиц выглядели знакомыми, но эти люди отрицали свое участие в инциденте. Мало того, они были «на хорошем счету»: члены школьного самоуправления, спортсмены, круглые отличники. Это еще больше все осложняло. Жюри не поверило бы Уоррену на слово, а на сотрудничество ребята не шли. К тому же Уоррен и сам сомневался, что это они. Я разместила в местной газете объявление с просьбой отозваться любого, кто что-нибудь знает… Увы, следов так и не нашла.

Я бы решила, что вид промокшего Уоррена подтверждает его историю — и его невиновность; однако произошло обратное. Полиция выдвинула следующую гипотезу: Уоррен окунулся в озеро специально, чтобы уничтожить улики — например, следы пороха или другие частицы из дома Бурманов. Предположим, это правда, но как же кровь? Вряд ли от нее так просто избавиться. Разве купание в озере может полностью смыть кровь? Я попросила ответа у бывшего детектива Макганнигала.

ПОППИ: Разве мог Уоррен Кейв выстрелить в Чака Бурмана в упор и не забрызгаться кровью? Озерная вода не смыла бы такое с одежды. Однако на ней не нашли ни единого пятнышка. Как вы это объясните?

МАКГАННИГАЛ: Мы предполагаем следующее: поверх одежды на Уоррене Кейве было что-то еще. Плащ, пальто или даже кусок целлофана. И этот верхний слой очутился на дне озера — вместе с оружием.

Да-да, в деле Бурмана нет не только дымящегося пистолета, но и пистолета вообще. Орудие убийства не нашли ни на месте преступления, ни где-нибудь еще, даже спустя тринадцать лет. Комнату Уоррена обыскали в ночь убийства, а остальной дом Кейвов — на следующий день. Прочесали также парк, кладбище и озеро — безуспешно.

ПОППИ: Дно озера обследовали и оружия не нашли; почему же вы думаете, что оно там?

МАКГАННИГАЛ: Отыскать что-то в озере весьма сложно, особенно если предмет маленький — пистолет, к примеру. Я не удивлен, что мы его не обнаружили.

ПОППИ: И вас не смущало отсутствие орудия убийства?

МАКГАННИГАЛ: У нас не было необходимости создавать доказательную базу. Мы нашли на месте преступления отпечатки Кейва, а дочь Бурманов видела само преступление.

Ах да, отпечатки пальцев. Свидетельство Лани отправило Уоррена за решетку, а найденные в доме Бурманов отпечатки — и ложь Уоррена — эту решетку заперли. Поначалу он утверждал, что никогда не бывал у Бурманов. Позднее, когда уже наняли адвоката и поставили Уоррена перед неоспоримым фактом — наличием отпечатков, — Уоррен изменил показания.

УОРРЕН: Я к ним забрался. В среду днем, за несколько дней до смерти мистера Бурмана. Прогулял школу, засел у себя в комнате. Вдруг увидел, как миссис Бурман уходит, вместе с близняшками. Она никогда никуда не ходила: ну, с головой не дружила. Я слышал, как мама обсуждала по телефону чокнутую соседку, и думал, что у чокнутой наверняка есть классные таблетки. В общем, она вдруг ушла из дома, и я двинул туда. Взял ключ из тайника — под фальшивым камнем, как у всех, — и открыл дверь. Нашел у миссис Бурман ксанакс, забрал и еще немного налички прихватил.

Признание в ограблении жертвы — не лучшая линия защиты, зато, как по мне, честная. Обвинение так и не сумело объяснить, почему отпечатки Уоррена имелись не только в кухне, а на обоих этажах дома, включая ванну наверху и хозяйскую спальню. Если отпечатки появились во время убийства, то что Уоррен делал наверху? Как он вообще туда попал? Я была в бывшем доме Бурманов: поверьте, в нем не так уж много коридоров и укромных уголков. Мало того, в нем всего одна лестница. Теоретически Уоррен мог пробраться наверх и вернуться вниз незамеченным, не привлекая внимания Чака Бурмана, но это маловероятно. Похоже, беда Уоррена в том, что он оказался слишком хорошим вором: никто не заметил следов проникновения в дом, и никто не поверил ему впоследствии.

Раз мы обсуждаем, где именно отпечатки Уоррена были, я считаю уместным упомянуть и то, где их не было: на пуле, застрявшей в стене.

Прокуратуру это не смутило. Уоррен надел перчатки, заявил обвинитель — по-моему, сомнительное предположение, раз отпечатки Уоррена нашлись чуть ли не по всему дому, — или оружие зарядил кто-то другой. «Минуточку, Поппи! — скажете вы. — Кто-то другой? У Уоррена Кейва имелся сообщник?» Про сообщника — это, конечно, гипотеза, однако вывод обвинения еще поразительнее: Чак Бурман зарядил пистолет собственными руками.

Дело вот в чем: Чак владел пистолетом тридцать восьмого калибра, и пистолет этот не найден по сей день. Эрин рассказала полицейским, что муж приобрел оружие для ее родителей — после того, как их ферму ограбили, — и что пистолет зарегистрировали на имя Чака случайно, из-за бюрократической ошибки. По словам Эрин, она ничего не знала о судьбе пистолета после смерти родителей в двухтысячном и у себя в доме его не видела.

Какое значение имеет это отклонение от повествования — про пистолет, который то ли принадлежал Чаку, то ли нет? Да и имеет ли вообще? Тот, кто убежден в виновности Уоррена, получает удобный ответ на вопрос: где несовершеннолетний раздобыл пистолет? Украл у предполагаемой жертвы, разумеется. Мол, оружие вернули Чаку после смерти родителей Эрин — или, может, оно и вовсе никогда не переходило из рук в руки, — чем Уоррен и воспользовался. Однако правдоподобна ли такая версия? Весьма правдоподобна, по мнению присяжных.

В результате вещественные доказательства были сомнительными и косвенными, а обвинения против Уоррена Кейва базировались на свидетельстве дочери жертвы — пятнадцатилетней девочки, которая за первые полчаса общения с полицейскими дважды меняла свои показания. Переживала ли она психологическую травму, как настаивал на суде прокурор? Или расчетливо лгала?

Для Мелани и Уоррена Кейвов это не важно.

МЕЛАНИ: Мы лишь хотим добиться правды. Лани, если ты это слушаешь, то знай — мы тебя прощаем. Даю слово, что ни я сама, ни мой сын не станем выдвигать против тебя никаких обвинений или гражданских исков. Мы хотим одного — чтобы ты сказала правду. Хотим освободить Уоррена.

Глава 2

Я закончила слушать вторую серию в пять утра. Уснуть уже не смогла при всем желании. В голове гудело, сквозь гул настойчивой барабанной дробью пробивались растерянные мысли. «Если отпечатки появились во время убийства, то что Уоррен делал наверху?»

Был ли Уоррен наверху в ту ночь? Стоял ли за дверью с оружием — в нескольких шагах от меня, спящей? Я вздрогнула. В таком случае ему пришлось бы двигаться на редкость бесшумно, иначе его услышали бы: не только отец, но и сестра, она ведь бодрствовала.

Если же отпечатки на втором этаже появились не в ту ночь, значит, это произошло в другой раз. Уоррен говорил правду — мама крайне редко куда-то уходила. Поэтому я легко вспомнила описываемый им день: мы отправились в торговый центр выбирать подарок ко дню рождения тети А. Припоминаю, как вечером мама рылась в ящичках и бормотала себе под нос. Я спросила, что она делает, и получила невразумительный ответ — то ли она сходит с ума и сует вещи неизвестно куда, то ли наоборот… Мама часто бывала рассеянной и не знала, где что лежит; я не придала этому случаю никакого значения. Только вдруг она искала лекарство или деньги, украденные Уорреном? И если он оставил отпечатки на втором этаже за несколько дней до убийства, то разве не логично, что и отпечатки внизу оставил тогда же?

«Прекрати», — велела я себе. Не важно, когда именно появились отпечатки. Уоррен мог оставить свежие в ночь, когда убил отца, или мог надеть перчатки. Этот вопрос лишь отвлекает от главного доказательства: Лани видела, как Уоррен нажал на курок.

* * *

Стоило узнать о «Пересмотре», как он начал мерещиться мне повсюду. Любой человек в наушниках становился потенциальным слушателем; любое слово, хотя бы отдаленно похожее на «Бурман», повергало в ступор. В очереди в супермаркете я вдруг уловила сзади: «Пересмотр» — и напряглась. Бросила пугливый взгляд через плечо. Какая-то девушка неистово затрясла головой и заявила парню: «Пересмотреть решение? Не заикайся даже! Твой сосед по комнате — варвар, не буду я знакомить его с Денизой!»

В глубине души я понимала, что моя паранойя безосновательна. И все же не могла отделаться от ощущения, будто на меня все смотрят. Я перестала выходить из квартиры — только на работу. Завела привычку заказывать еду на дом. Когда закончилась туалетная бумага, я заказала и ее, ведь в современную эпоху домой доставляют что угодно. Я перестала спать: ночи напролет читала все подряд о Поппи Парнелл и ее подкасте.

Временами я гадала — что произойдет, когда Калеб прилетит из Африки и узнает о подкасте? Временами пугалась — Калеб уже узнал, соединил кусочки информации и понял, что я лгала о прошлом; он ко мне не вернется. После того, как я услышала о подкасте впервые, мы с Калебом разговаривали лишь раз. Все пять минут беседы в трубке звучало эхо наших собственных слов, а фразы долетали с таким запозданием, что это было почти смешно. Не лучший момент для рассказа об увлекательном новом подкасте, в котором пересматривают убийство твоего отца.

Думать о Калебе оказалось еще больнее, чем о папе, и я постаралась выкинуть из головы тревожные мысли. Пересеку этот мост тогда, когда к нему подойду. Пока же главное — подкаст.

* * *

За последние двое суток я спала лишь несколько часов, да и то с перерывами. Граница между сонным и бодрым состоянием постепенно размывалась, и к пятнице я впала в летаргический полутранс. Расставляя на работе новую партию книг, я добрых пять минут разглядывала «Сто лет одиночества» — вялый мозг не соображал, на какую букву начинается Габриэль Гарсиа Маркес.

Клара немного понаблюдала за моими жалкими потугами, затем мягко отобрала у меня книгу.

— Ты как, Джо? Не обижайся, но вид у тебя не очень.

— Толком не спала, — призналась я, моргая.

— Если хочешь, сбегай в «Старбакс». Я тебя прикрою, без проблем. От кофе взбодришься.

— Спасибо. — Слова с трудом проходили сквозь стиснутое горло. — Не надо, переживу.

* * *

Действительно ли я переживу, оставалось большим вопросом. Подкаст распространялся с пугающим упорством, проникал даже в коридоры книжного магазина — место, сугубо предназначенное для споров о том, можно ли приравнивать коммерческий успех к литературному достижению и кем был Хемингуэй, мизогинистом или мизантропом. Если даже литературные снобы ломали копья по поводу услышанного в Интернете, а не испытывали друг друга заумными литературными аллюзиями, то я пропала.[1]

По дороге домой я дрожала от недосыпания и все нарастающей паники. Шла, опустив голову, — была уверена, что каждый встречный слышал глупую болтовню Поппи и знал о моем горьком прошлом все. Я давно официально сменила имя и оставила Джозефину Бурман позади, но эта простая формальность не спасла бы меня от фанатов подкаста, решивших поискать изображения в Интернете. Фотография отца на сайте «Пересмотра» возбудила любопытство слушателей — значит, скоро они найдут и снимки остальных Бурманов. Или уже нашли? Я-то, наивная, убеждала себя, что подкаст — не более чем современное радио; слова, плывущие в эфире. На самом же деле они существовали в Интернете, по соседству с картинками «Гугл», и лишь ждали появления толпы увлеченных онлайн-ищеек.

Я зашла в винный магазин, но оставила выбранную бутылку — в очередь за мной встала девушка и принялась быстро набирать сообщение на телефоне. Меня охватило подозрение, что она меня узнала, и я опрометью выскочила из магазина. На улице заметила разноцветную витрину парикмахерской — и нырнула внутрь.

— Хочу постричься! — слишком громко оповестила я.

Во взгляде девушки-администратора мелькнуло беспокойство. Мне следовало бы приглушить голос, убрать из него истерические нотки, но это было выше моих сил, и я пошла ва-банк — наклонилась ближе и добавила:

— Побыстрее!

— Хорошо, — осторожно проговорила администратор, словно я помахала у нее перед лицом пистолетом. — Узнаю, есть ли свободные мастера.

Она опасливо выбралась из-за стола и пошла в конец салона, по пути дважды недоверчиво оглянулась. Шепотом посовещалась с тремя парикмахерами в черном. Одна из них, тщедушная платиновая блондинка, пожала плечами и шагнула вперед, звякнув тонкими браслетами на запястье.

— Я Эксл, — сообщила она. — Могу вами заняться.

— Обрежьте, — скомандовала я, усаживаясь в кресло. — Состригите все.

Меня вдруг обожгло воспоминание. Другой день, почти десять лет назад, дождливый майский день в Лондоне — и я в кресле дешевой парикмахерской. «Обрежьте, — сказала я, как мне думалось, смело. — Просто состригите». Мастер одним взглядом оценила мои красные опухшие глаза, размазанную по лицу косметику не первой свежести — и покачала головой. «Ты сейчас не в том настроении, чтобы принимать кардинальные решения насчет таких красивых волос, деточка. Давай я тебя лучше подровняю? Освежу?» Не в силах спорить, я безропотно кивнула и вышла из парикмахерской лишь чуть более ухоженной, чем вошла. Через несколько недель похожая история повторилась в Париже: пропахшая табаком женщина держала в руках мои волосы и сокрушалась, словно над разумным существом, которое я хотела бессердечно уничтожить. Мытье, ополаскивание — и то же самое в Амстердаме и Барселоне. В конце концов я уговорила кого-то в Риме сделать мне стрижку покороче, но ко времени нашей встречи с Калебом — спустя четыре года, пятнадцать стран и несчетное количество неофициальных работ официанткой — я уже перестала думать о сестре при каждом взгляде на себя в зеркало и позволила волосам отрасти. Это было давно. Я утратила навык ведения переговоров о стрижке и приготовилась к возражениям.

Однако Эксл лишь равнодушно пожала плечами.

— Как скажете.

— И покрасьте, — велела я, расхрабрившись. — Как у вас.

Губы, в помаде цвета фуксии, насмешливо изогнулись.

— Ваше слово — закон.

Я пожалела о своем решении почти сразу. Перекись жгла и постепенно нагревалась; казалось, на голову мне постелили ковер из огненных муравьев. По щекам бежали слезы, и я мечтала попросить у Эксл пощады, но стискивала зубы и молча терпела боль. Моим предыдущим попыткам стереть Джозефину Бурман не хватало убедительности; нужно отчистить ее следы химией, чтобы ничего не осталось.

Перекись наконец смыли, локоны обкорнали, превратив в стрижку «под мальчика», и Эксл развернула меня в кресле к зеркалу.

— Ну как?

Перемена была ошеломительной. Волосы — точнее, их остатки — стали не платиновыми, как я хотела, а приобрели легкий желтоватый оттенок сливочного масла. Глаза на открытом лице выделились — огромные, темные, — а синеватые круги под ними стали заметнее. Брови, по-прежнему чернильно-черные, угрожающе нависали над глазами. Я выглядела как сумасшедшая. И чувствовала себя сумасшедшей.

— Брови, — выдавила я.

Эксл кивнула. Вскоре перекись уже выедала мои надбровные дуги, а я с ужасом ждала слепоты в результате химического ожога. Однако кратковременный ужас того стоил: когда меня вновь повернули к зеркалу, я выглядела гораздо адекватнее. Я изучила свое отражение и удовлетворенно кивнула — ни малейшего сходства с Джозефиной Бурман.

Пусть Эксл и не показала себя умелым колористом, я все равно оставила ей восемьдесят процентов чаевых и вышла на улицу. Теперь я не боялась чужих взглядов. По крайней мере, понимала, что они вызваны моей эпатажной прической, а не принадлежностью к проклятому семейству Бурманов из Элм-Парка. Какая разница, что именно толкнуло меня на спонтанное преображение — паранойя или разумное желание замаскироваться? Главное, я наконец-то смогла несколько минут не думать о подкасте. Наконец-то вновь почувствовала себя тем человеком, которого взращивала в себе с большим трудом.

Пост из «Твиттера», опубликовано 18 сентября 2015

Глава 3

В понедельник вечером вернулся Калеб — лохматый и тощий, как в нашу первую встречу.

— Душа моя, я дома! — оповестил он, открыв дверь.

Шутку оборвал лающий кашель. Сердце у меня сжалось. В этом хриплом голосе я услышала все: и многонедельный прием противомалярийных лекарств, и периодические пищевые отравления, и восемнадцатичасовой рабочий день. Хотелось немедленно уложить Калеба в кровать и укутать чистым одеялом, которое я специально постирала к его приезду. Вернулся! От радости из головы вылетело, что я всю ночь не спала, — меня терзали мысли о подкасте и паника, ведь Калеб скоро обо всем узнает, это лишь вопрос времени.

— Расскажи ему о подкасте сама. — Эллен уже раздражали мои постоянные звонки среди ночи. — Теперь вряд ли удастся сохранить тайну.

— Я думала, Питер засудит эту Поппи. Уберет ее болтовню из Интернета. И что же?

— Все оказалось сложнее, чем я рассчитывала. В любом случае о подкасте знает куча народу. Его недавно разыгрывали в «Субботнем вечере», ты в курсе? До Калеба обязательно дойдут слухи. Лучше сама расскажи.[2]

— Как?!

— Джози, ты взрослая девочка. Разберешься. Может, пора во всем признаться?

Эллен была права, но необходимость признаться во лжи пугала невероятно. При знакомстве с Калебом я сообщила, что мои родители умерли. Беспечная, невзначай брошенная фраза — я использовала ее, пока колесила автостопом по Европе, Юго-Восточной Азии, опять Европе и, наконец, Африке. Зачем портить отношения на одну ночь откровениями об убитом отце, безумной матери и презренной сестре? Однако Калеб оказался парнем не на одну ночь, моя ложь зажила отдельной жизнью и начала расти, а я так и не придумала, как рассказать правду.

Калеб вернулся в разгар ожесточенных дебатов, которые я вела сама с собой — признаваться ли, и если да, то как, — но стоило мне услышать его шаги, как все мои аргументы, все душевные терзания растаяли. Я хотела оказаться в его объятиях. Тени прошлого могли подождать.

Я вышла в прихожую. Калеб, нагнувшись, снимал с плеча грязную походную сумку. Сердце у меня стучало как бешеное.

— Привет, милый.

Он с улыбкой поднял голову — взгляд усталый, подглазины, — и улыбка тут же пропала.

— Вот черт, Джо! Что у тебя с волосами?

Я вздрогнула. Надо же, за размышлениями о том, как преподнести Калебу новости (фраза «Я должна тебе кое-что рассказать» звучала зловеще, будто дальше последует признание в измене, а вариант «Ты уже слышал о подкасте?» недостаточно серьезен), я начисто забыла о своем радикальном преображении.

— А! — Я неестественно засмеялась. — Увидела такую прическу и решила попробовать. Сам знаешь, я импульсивная.

Калеб растерянно моргал.

— Как-то… глаз режет.

— Так и было задумано, — не своим голосом ответила я.

Калеб слишком устал, поэтому кивнул. Заверил в том, что я все равно красивая, чмокнул в макушку и отправился спать на целых тринадцать часов.

* * *

Сестру я ненавидела не всегда. Первые пятнадцать лет жизни Лани была неотъемлемой частью меня самой; я существовала лишь как половина цельного комплекта. И искренне верила, что, если нас разлучат, я прекращу существовать.

Тогда, в далеком прошлом, сестра еще мною дорожила. Потом она променяла мои любовь и уважение на выпивку, наркотики и низкопробную вседозволенность. В те давние времена Лани была не бунтаркой, а просто лихой девчонкой — с косичками, разодранными коленками и жаждой приключений. Подбивала меня на бесчисленные вылазки по участку бабушки с дедушкой — от сеновала до пруда; тащила на задний двор, в домик для игр, и показывала дыру в стене за раковиной, где хранила свои преступные сокровища — леденец, стянутый из буфета, сломанную бижутерию, украденную у Эллен, второсортные любовные романы, позаимствованные с маминой тумбочки. (Именно последний трофей побудил маму обыскать нашу спальню и домик для игр и обнаружить тайник Лани. Книги и бижутерию вернули, леденец конфисковали.)

Да, Лани регулярно проказничала и часто пугала меня по ночам жуткими историями про людей с руками-крюками и про призраков-автостопщиков, однако именно она первой приходила мне на помощь и успокаивала в тяжелые минуты. Мы так наслаждались своим «близнецовством», что жалели маму, у которой сестра хоть и была (тетя А.), но не близнец, — и кузину Эллен, у которой вовсе не имелось братьев и сестер. Мы считали себя особенными, а нашу связь — нерушимой.

Потом папу убили, мама нас бросила, и Лани совершенно слетела с катушек. Я пыталась ее удержать, но спасаться она не желала. Это моя сестра-близнец дала понять очень четко.

Я не видела ее десять лет. Первое время после разрыва я только о ней и думала. Лани мерещилась мне повсюду: она разливала пиво в шумном пабе в центре Лондона, разглядывала Нику Самофракийскую в Лувре, закуривала сигарету на темной улочке в Риме. Я закрывала глаза — и Лани была тут как тут, со впалыми щеками, одичавшая… Она вела охоту за подсознанием и материализовывалась, как только мой разум хоть на долю секунды отключался.

Однако время шло, расстояние увеличивалось, и память о сестре блекла. Иногда я просыпалась среди ночи, вся в поту и в твердой уверенности — с Лани произошла беда. Остаток ночи ждала у телефона — сейчас позвонят с ужасной новостью; затем наступало утро, и жизнь возвращалась в нормальное русло.

После странного телефонного звонка в три часа ночи и последующих новостей о подкасте размытая фигура сестры вновь замаячила на краю моего сознания. Лани умела выбирать время, точно и безжалостно, и даже возвращение любимого человека не помогало выгнать ее из головы. Я вновь ощущала рядом худое долговязое тело Калеба, пыталась уснуть, однако даже с закрытыми глазами видела лицо сестры, в самом ужасном воплощении (размазанная подводка для глаз, пустой взгляд, кровоточащий нос).

Сон не шел, как бы отчаянно я о нем ни мечтала. Я тихонько поднялась, согрела в микроволновке чай, прихватила печенье, свернулась калачиком на диване и включила «Секретные материалы» на канале «Нетфликс». Просмотр фильмов о пришельцах и рыскающих по канализации червяках ростом с человека был высшей степенью бегства от реальности и безотказно успокаивал мои нервы. Однако сегодня я замирала каждые двадцать минут, отчетливо слыша звонок молчащего телефона. С годами моя связь с сестрой ослабла — сначала из-за наркотиков, потом из-за расстояния, — но тело настаивало, что Лани меня зовет. Я так и не решила, отвечать ли на ее зов.

Солнце уже освещало бруклинские высотки, а мне так и не позвонили с известием о том, что Лани умерла, покалечилась сама или покалечила кого-то. Значит, я ошиблась. Нет у нас никакой связи; может, и не было никогда.

— Доброе утро, любимая, — пробормотал Калеб. Он неслышно выплыл из спальни, потер сонное лицо, пригладил непослушные каштановые кудри. — Давно не спишь?

— Давно, — призналась я и вручила ему приготовленный для себя тост с маслом.

Сунула в тостер новый кусочек хлеба.

Калеб быстро проглотил угощение и ухмыльнулся.

— Как же мне не хватало твоей стряпни, дорогая.

— Прекрати! — Я шутливо ткнула его в живот. — Можно подумать, ты в Конго деликатесами питался. Знаю я вас, гуманитарных работников. Все меню — каша-размазня, пиво да печенье в глазури.

Калеб перехватил мою руку, притянул к себе. Я облизнула губы и сунула пальцы за резинку его пижамных штанов. Раньше они сидели на нем плотнее. Едва подушечки пальцев ощутили жар кожи Калеба, внутри меня что-то разжалось. Все будет хорошо. Подкаст утратил значение; прошлое и ложь, которую я нагородила, больше не важны. Значение имели лишь наши сердца, наши тела.

Калеб опустил голову, коснулся губами моих губ. Ну и пусть он уже больше суток не чистил зубы, ерунда. Калеб дома, и в мире опять спокойно и тепло.

В спальне затрещал мой мобильный, резкий звук пробил окруживший нас уютный кокон. Внутри все оборвалось. «Лани».

— Ну его, — шепнул Калеб и снова привлек меня к себе.

Однако нарастающий ужас гнал к телефону, сердце готово было выпрыгнуть наружу, и, торопливо хватая трубку, я едва не поперхнулась.

— Джози, милая, держись. — От непривычно мягкого голоса Эллен мое тело словно пронзило множество игл.

— Что? — спросила я.

Не слово — слабый выдох.

— Тяжело такое сообщать. Она умерла. Прими мои соболезнования.

Я поднесла руку к груди, пальцы впились в кожу. Там, внутри, по-прежнему бился пульс сестры, я не ощущала ее мертвой.

— Ты уверена?

— Да, моя золотая, уверена. Я не видела… ее лично, если ты об этом. Но маме сегодня утром позвонил кто-то из «Общины жизненной силы».

Я молчала, слова Эллен медленно доходили до сознания. Звонок из «Жизненной силы». Лани не умерла.

Умерла мать.

— А. Понятно.

Собственный ровный голос вызвал удивление. Я представляла этот момент бессчетное число раз — и всегда ждала от себя слез, криков, безутешных сожалений об утраченных возможностях. Ждала опустошенности, отчаяния… а теперь не ощущала ничего.

Эллен отрывисто вздохнула.

— Да.

Я кивнула — она не могла этого видеть. Закрыла дверь спальни и спросила:

— Как это произошло?

— Она… Ох, милая, она повесилась.

Я вздрогнула, представила болтающееся в воздухе худое мамино тело, вывернутую под неестественным углом шею. К горлу подступил ком, я сглотнула его со странным удовлетворением. Может, не такая уж я и ледышка.

— Куда послать цветы? В похоронное бюро или к твоей маме?

— Выбрось цветы и доставь к маме себя!

— Эллен, я не приеду домой.

— Джози, ты должна. Ты ее дочь.

— Дочь, которую она бросила больше десяти лет назад! Ничего я не должна.

— Все равно она твоя мать.

— Она умерла. И не важно, приеду я или нет. Она будет мертва в любом случае — где бы я ни находилась.

— Притворюсь, что я этого не слышала. Ты прекрасно знаешь: похороны устраивают не ради умерших, их устраивают ради тех, кто остается жить. Ты нужна нам здесь. Нужна моей маме. Ей и так нелегко из-за подкаста — хотя ты ни разу не позвонила и не спросила, как она это переживает, — а станет еще хуже. Эта дрянь Парнелл будет ломиться в мамин дом, так что приезжай и помоги прогнать ее!

— Эллен, ты же знаешь, я сказала Калебу, что мои родители умерли. — Я понизила голос и покосилась на дверь спальни.

— Ты и правда думаешь, что тебе удастся сохранить этот секрет? Даже теперь? Особенно теперь? — Эллен помолчала в ожидании ответа и хмыкнула. — Замечательно. Скажи Калебу, что умерла моя мать. Проблема решена. Приезжай домой.

— Не могу. Прости.

— Черт возьми, Джози…

— Прости, — повторила я и отключилась.

Кузина привыкла оставлять последнее слово за собой, и я приготовилась отклонить звонок, который не заставил себя ждать. Телефон вновь ожил, я опять нажала красную кнопку. После третьей попытки отключила мобильный. Пусть Эллен трезвонит сколько угодно — в Элм-Парк я не вернусь.

В спальню заглянул Калеб, дожевывая мой наполовину съеденный тост:

— Джо? Ты как тут?

Я собралась было ответить «нормально», но вместо этого сдавленно всхлипнула. Калеб меня обнял, ласково погладил по спине, спросил, что произошло.

— Тетя А. умерла. Нужно ехать домой.

Слова вылетели сами, но, услышав их, я поняла: Эллен права, нужно ехать. В память о матери, а главное — ради тети. Она ведь заботилась обо мне, была нам с сестрой настоящей опорой, и я обязана поддержать тетю в трудную минуту.

— О, нет… — пробормотал Калеб, обнимая меня еще крепче.

Я прильнула к его худой груди и зажмурилась, подавляя рыдания. Меня затопили воспоминания — очень давние, счастливые: молодая, красивая мама заплетает мои густые черные локоны, так похожие на ее собственные; она наклоняется поцеловать меня перед сном, от нее пахнет ромашковым чаем, длинные волосы щекочут мне лицо; мама в фартуке с оборками на плечах готовит печенье и мажет нам с Лани носы ванильной эссенцией.

— Моя хорошая… Такое горе… Я знаю, тетя была тебе как мама.

При упоминании моей же собственной лжи я окаменела. Ни о чем не подозревающий Калеб продолжал нашептывать слова сожаления. Я не заслуживала утешений этого замечательного мужчины, ведь я лгала ему о своей беде — и нынешней, и прошлой (да не одной), определившей мою жизнь.

Я выдернула из-под кровати чемодан и распахнула стенной шкаф. Отвергая попытки Калеба помочь, я хватала все подряд черные вещи и беспорядочно швыряла в чемодан. Не важно, во что я буду одета. Я еду домой не на смотрины. Надеюсь, я даже не увижу никого, особенно…

Я вздрогнула. Живет ли она по-прежнему в Элм-Парке? А он? Эллен, та еще сплетница, наверняка знала и предусмотрительно не упоминала их имен. Я предельно ясно дала понять, что хочу вычеркнуть из своей жизни обоих.

— Да, спасибо, — долетел из коридора голос Калеба. — Я хочу заказать перелет из аэропорта Кеннеди в аэропорт О’Хара, Чикаго… Сегодня, если можно. Да, я знаю про покупку онлайн, мне нужна скидка в связи с похоронами.

Именно заботливость и привлекла меня в Калебе. Мы познакомились на Занзибаре, где Калеб работал со школьниками из социально незащищенных семей. Я слонялась по идиллическому острову и игнорировала не только чувства местных мусульман — пила слишком много, надевала на себя слишком мало, — но и тех самых детей, которым Калеб старался помочь. Наши пути пересеклись на ночном базаре, где его ученица подошла ко мне попрактиковаться в английском. Терпение и доброта Калеба пленили меня сразу; что нашел во мне он, я не поняла до сих пор.

Я выглянула в небольшой коридор. Калеб стоял в одних пижамных штанах, прижимал телефон к плечу щетинистым подбородком и держал в правой руке карандаш, а в левой перевернутый на обратную сторону список покупок. Кивал и быстро записывал, хотя еще наполовину спал и не мог толком открыть глаз. Сейчас я отдала бы все на свете, лишь бы еще пожить этой уютной, счастливой жизнью, которую мы для себя создали. Еще несколько дней… Пить кофе, сидя на диване рядом с Калебом, по очереди разгадывать кроссворды в «Нью-Йорк таймс»; бегать наперегонки по Проспект-парку, уворачиваясь от детских колясок и собак; вместе готовить карри на тесной кухоньке, задевать друг друга локтями, нарезая лук или отмеряя специи… Мелочи, которые придают жизни ценность.

— Да, два билета. Первый пассажир — Джо Борден. Б-о-р-д-е-н. Второй — Калеб Перлман. П-е-р-л-м-а-н.

— Нет! — воскликнула я. — Один билет! Только я. Одна.

Калеб вежливо сообщил сотруднице авиакомпании, что он перезвонит чуть позже, и озадаченно посмотрел на меня.

— То есть? Ты не хочешь, чтобы я поехал с тобой на похороны?

Конечно, я хотела взять его с собой. Не просто хотела — я нуждалась в нем. В моем окружении было очень мало людей, на которых я могла положиться, и Калеб, несомненно, являлся самым надежным. Благодаря ему я оставалась спокойной и уравновешенной. Если уж кто и защитит меня от моей сумасшедшей семьи, то это Калеб.

Однако в семье-то и крылась проблема. Я до сих пор помнила душную безлунную ночь и нас с Калебом верхом на каменной стене, подпирающей откос. Мы любовались Индийским океаном, курили и болтали до рассвета. Происходящее удивительно напоминало кино, и, когда Калеб спросил о моей семье, я не просто выдала отрепетированную ложь насчет умерших родителей, но и приукрасила ее историей об автокатастрофе, позаимствовав у погибших маминых родителей подробности в виде проселочной дороги и пьяного водителя. Калеб, как и положено, пожалел о своем вопросе, я мужественно кивнула и сообщила полуправду — вырастила меня тетя. Я-то думала прожить с этой ложью от силы дней семь, однако не могла выпутаться из нее уже пять лет.

— Калеб, милый, я хочу поехать вместе с тобой. Очень. — На слове «очень» мой голос задрожал. Я мечтала донести до него, как сильно он мне нужен. — Но тащить тебя в Иллинойс — преступление. Ты только вернулся. Тебе нужно отдохнуть, да и в офисе наверняка ждет море работы.

— Это все неважно. Важна лишь ты. Я хочу о тебе позаботиться.

— Я сама могу о себе позаботиться.

Калеб вздохнул, лицо смягчилось.

— Знаю, солнышко. И очень тебя за это люблю.

Истерзанной душе стало легче. Иногда я боялась, что у моего парня комплекс спасителя и что Калеб ошибочно принимает желание меня спасти за любовь. Услышать, как он ценит одно из главных моих достоинств, было приятно, и мне захотелось закрепить успех.

— Правда?

— Правда. — Калеб с улыбкой пригладил мои взъерошенные волосы. — Ты очень способная, Джо. Ты несколько лет путешествовала по миру в одиночку! Я знаю многих путешественников, но никто из них так бы не сумел. Люди обычно перегорают или не могут раздобыть денег, а ты колесила по разным странам целых пять лет. Подобная независимость меня восхищает.

— Спасибо. — Я справилась со вновь подступившими слезами. — Правда, Калеб, с этой ситуацией я разберусь сама.

Он почесал подбородок карандашным ластиком.

— Давай так: сегодня ты летишь в Иллинойс одна и определяешься на месте. Я приеду, как только понадоблюсь. Ты свистнешь — и я примчусь. Хорошо?

Я кивнула, якобы согласившись. Нет уж, я вернусь на Восточное побережье еще до того, как Калеб успеет подойти к самолету. Я поцеловала его, и меня пробрала дрожь при мысли, что наши губы, возможно, соприкасаются в последний раз. Обхватив его лицо ладонями, я заглянула в ласковые серые глаза. Поймет ли он когда-нибудь? Если я выложу все начистоту, то не разрушу ли наши отношения? Правда уже готова была вырваться наружу, но не успела я открыть рот и произнести слова, как вновь ее проглотила.

Из «Элм-Парк курьер», опубликовано 22 сентября 2015

Эрин Энн Блейк Бурман, 49 лет, скончалась 20 сентября 2015 года. Дочь Патрика и Абигейл Блейк, Эрин родилась 8 февраля 1966 года в Элм-Парке, Иллинойс. 2 августа 1986 года она вышла замуж за Чарльза «Чака» Бурмана. Кончине Эрин предшествовали смерти ее мужа, родителей и брата Денниса. После нее остались две дочери, Джозефина и Маделин, а также сестра Амелия. Прощание с усопшей пройдет в среду, 23 сентября, в 14 часов в «Похоронном бюро Вильгельма». Короткая заупокойная служба и похороны состоятся в пятницу, 25 сентября, в 11 часов на кладбище в Элм-Парке. Вместо цветов семья предлагает сделать пожертвование в Национальный центр по предотвращению самоубийств.

Глава 4

Через два часа я позвонила Эллен из аэропорта Кеннеди, от выхода C 35. На коленях у меня высилась стопка журналов со светскими обозрениями, в руках я держала стакан крепкого кофе из «Старбакса».

— Скажи, что ты приедешь домой, — услышала я вместо приветствия.

— Посадка в самолет через двадцать минут.

— Слава богу. У меня на второй линии мама, она плачет уже тридцать минут. Мне нужно подкрепление. Когда ты прилетаешь?

— В четырнадцать с чем-то. Встретишь? Или мне взять напрокат машину?

— Встречу. Удачного полета.

— Погоди, Эллен. — Я глубоко вздохнула, собираясь с силами перед следующим вопросом. — А что Лани?

— Джози, мне некогда.

— Не уходи от ответа. Лани будет на похоронах?

— Джози, у меня мама на второй линии. Я переключаюсь. До скорого.

* * *

Вылет задержали на два с лишним часа. За это время я подскакивала раз семь — мне слышалось имя отца. На самом деле его произнесли лишь раз. Взвинченная задержкой и буйной паранойей, я решила отвлечься при помощи «Фейсбука».

Помогло всего на минуту. Упоминания о подкасте таились в обычном потоке жизнерадостных сообщений (помолвки, дети, кулинарные достижения), словно змеи в траве. В глаза бросилась ссылка — «Зачем Поппи Парнелл расследует убийство Чака Бурмана: интервью с ведущей «Пересмотра»».

Вот именно. Зачем Поппи Парнелл расследует это убийство? Я знала, что пожалею, и все же перешла по ссылке.

Зачем Поппи Парнелл расследует убийство Чака Бурмана: интервью с ведущей «Пересмотра»

Автор — Эрик Эшуорт

«Пересмотр дела: убийство Чака Бурмана» слушают все, да? Если вы не слушаете, то сейчас же бросайте дела и качайте подкаст. Давайте. Я подожду.

Готовы? Хорошо.

Многосерийный подкаст, который при финансовой поддержке медиагиганта «Werner Entertainment Company» ведет журналист-блогер Поппи Парнелл, обещает пересмотреть дело об убийстве профессора Чака Бурмана, произошедшее в 2002 году на Среднем Западе, — и осветить весь процесс в еженедельных часовых выпусках. Самое неожиданное — подкаст не был записан заранее, для него даже примерного сценария не делали. Парнелл ведет расследование прямо сейчас и создает подкаст в режиме реального времени. Такой формат — голубая мечта всех сыщиков-любителей; он дает слушателям возможность непосредственно участвовать в расследовании. Парнелл даже призывает диванных детективов писать ей в «Твиттере» свои выводы и гипотезы.

Тема подкаста интригует еще сильнее, чем его революционный формат. Это дело не укладывается в стереотип объекта для журналистского расследования. Убийство Чака Бурмана — не «глухарь», оно раскрыто.

Именно так: полиция уверяет, что преступник пойман. Подозреваемого — Уоррена Кейва, семнадцатилетнего соседа, — арестовали через считаные часы после убийства. Показания очевидца помогли обвинению, и Кейва приговорили к пожизненному тюремному заключению.

Все просто и понятно, что здесь пересматривать? В начале подкаста Парнелл предлагает задаться вопросом, действительно ли Кейв нажал на курок. Только зачем нам это делать?

Элементарный поиск в «Гугле» обнаруживает небольшую группку конспирологов, которые декларируют невиновность Кейва еще с начала нулевых. Однако в Интернете можно найти сторонников чего угодно; такие люди обычно создают сайты с ядовито-зелеными буквами на черном фоне и намекают на то, что одиннадцатое сентября устроили свои же. Как и почему Парнелл выбрала это дело? И как уговорила «Werner Entertainment» стать спонсором?

Хотя она погружена в расследование с головой, все же Поппи Парнелл — мозги (и красота) «Пересмотра» — любезно согласилась на интервью и предоставила мне возможность задать ей следующие вопросы.

Вопрос: Для начала, Поппи, хочу признаться — я безумно увлечен «Пересмотром». Слушаю каждую серию по три раза и даже делаю записи в блокнот. Думаю, я могу смело сказать от имени большинства: до вашего подкаста я ничего не знал о деле Бурмана. Как вы им заинтересовались?

Ответ: Представляете — из-за мамы. Она встретила Мелани Кейв в прошлом году на конференции по садоводству, и они подружились на почве любви к негибридным розам и ненависти к тле. Когда Мелани услышала о моем старом блоге и о профессии журналиста-расследователя, то попросила маму нас познакомить. Вот так все и началось.

Вопрос: Ах, да. Ваши первые шаги в качестве скромного блогера. Расскажите поподробнее. Это был блог о подлинных преступлениях, да?

Ответ: Верно. С 2008 по 2013 я вела блог под названием «Из неразгаданных архивов», где фиксировала нераскрытые убийства и похищения. Не секрет, что сайты энтузиастов-сыщиков часто скатываются до теорий заговора, и я работала не покладая рук, чтобы блог ни в коем случае не стал приютом для сторонников шапочки из фольги. Строго придерживалась фактов — и отказывалась принимать на веру их общепринятое толкование. Я очень горжусь проделанной работой, и, конечно, блог стал фундаментом для моего превращения в журналиста-расследователя.

Вопрос: Вернемся к убийству Бурмана. Вы хотите, чтобы мы поверили в невиновность Уоррена. Но ведь был очевидец!

Ответ: Позвольте прояснить: у меня нет сложившегося мнения насчет виновности или невиновности Уоррена. Думаю, в конечном итоге оно появится, но для этого предстоит многое изучить. Пока же я хочу, чтобы слушатели подвергли сомнению господствующую версию. Возможный очевидец — отличный пример. В ночь убийства Лани Бурман существенно изменила свои показания, по меньшей мере один раз. Почему мы должны ей верить?

Вопрос: Вы считаете, она лжет?

Ответ: Возможно, да. А возможно, нет. Возможно, Лани, как выразилась Мелани, «напутала».

Вопрос: Разве не все матери убийц считают своих детей невиновными? Мать Джеффри Дамера, наверное, тоже не верила в его виновность.[3]

Ответ: С делом Дамера я знакома лишь поверхностно, поэтому о нем ничего сказать не могу. Хотя в целом согласна: большинство матерей верят — или хотят верить — в то, что их ребенок не способен застрелить соседа. Когда Мелани ко мне обратилась, я предположила материнское заблуждение. Однако скоро у меня возникло другое ощущение: что она может быть права. В этом деле куда больше тайн, чем кажется на первый взгляд.

Вопрос: Каких тайн? Приведите пример.

Ответ: Слушайте подкаст! Я ничего не скрываю.

Вопрос: Ответ принимается. Как же эта история превратилась в подкаст?

Ответ: В прошлом я работала на «Werner Entertainment Company» консультантом криминальных программ, и у меня остались там знакомые. Во время обеда с одним из них я упомянула свое расследование. Я представляла конечный продукт в виде статьи, но мой друг пришел в восторг, и не успела я опомниться, как родился подкаст.

И разве мы этому не рады? Следующая серия «Пересмотра» будет доступна для скачивания завтра. В ожидании я почитаю страничку Парнелл в «Твиттере» — вдруг найду дополнительные подсказки? Оставляйте свои конспирологические гипотезы в комментариях, где им самое место.

В статье была указана вчерашняя дата. Значит, новую серию уже выложили. Не успела я и глазом моргнуть, как мои пальцы сами нашли сайт «Пересмотра» и нажали кнопку «Загрузить». Я жалела о знакомстве с первыми двумя сериями; ненавидела посеянное ими семя сомнения. «Уоррен Кейв виновен, — строго напомнила я себе. — Не слушай подкаст».

Я вернулась к статье и стала листать комментарии. Зря. Осмелевшие от собственной анонимности комментаторы писали такие гадости о моих матери и сестре, какие мне даже в голову не приходили, — а ведь я злилась на них нещадно и по праву.

Я переключила мобильный в авиарежим и подумала: хорошо, что Калеб не посвящен в эту неразбериху. Он бы не понял моих семейных сложностей. Да и как ему понять? Разительное отличие наших семейств стало очевидно с первой же поездки к нему домой, в Новую Зеландию, на Южный остров, где мы праздновали Рождество. Родные Калеба оказались замечательными людьми, причем все: мама — педиатр, отец — плотник, оба преданы своей работе. У старшей сестры Калеба, Молли — холеной женщины и умнейшего адвоката, — была своя семья: добродушный приветливый муж и двое очаровательных розовощеких детей.

Перед знакомством с родными Калеба я нервничала, тем более оно пришлось на религиозный праздник. Я давно отреклась от организованной религии; убийство отца и уход матери в секту убедили меня, что никакого высшего замысла не существует, а милостивого Бога — и подавно. Перлманы же, наоборот, относились к рождению Иисуса Христа серьезно. Я с удивлением наблюдала, как Калеб, который на моей памяти ни разу не посещал церковь и часто ругал христианских священников в Африке, во время католической мессы выполнял все положенные ритуалы — встать-сесть-преклонить колени — и без запинки произносил молитвы. Я боялась, что ему будет стыдно за мое неверие, однако ни Калеба, ни его семью мой вялый атеизм, похоже, не волновал.

Лишь вечером, после того, как открыли третью бутылку вина и Молли четыре раза обыграла всех в рамми, я начала расслабляться — и тут же ощутила горькую печаль. У меня никогда не будет взрослых отношений с родителями. Отца отняли, когда я была еще подростком; мать нас бросила и четко дала понять, что лучше ее не разыскивать. Остаток праздника любые действия миссис Перлман, которые хоть чем-то напоминали мне о матери — выпечка печенья, декламирование стиха, определенный смех, — вызывали в моей душе смятение.

По пути домой, в Окленд, я едва не призналась. Я была в шаге от того, чтобы выложить Калебу все: о страшной гибели отца и мучительном угасании матери, даже о той боли, которую причинила мне Лани. Однако я вспомнила теплые объятия Калеба с родными, их неподдельную любовь друг к другу — и закрыла рот на замок. Он не поймет.

* * *

Наконец нас пустили в самолет. Мое место оказалось между мужчиной, который уже оккупировал общий подлокотник, и жизнерадостной молодой женщиной со слюнявой малышкой на руках. Я втиснулась в кресло и немедленно вступила в битву за свою долю подлокотника; мужчина с ворчанием уступил. Я застегнула ремень, а женщина протянула мне карточку с прикрепленным к ней миниатюрным мешочком из органзы, наполненным желейными драже.

«Здравствуйте! — поприветствовала карточка пухлыми розовыми буквами. — Меня зовут Рози, и я первый раз в самолете! Я жду полета с восторгом, но мне может стать страшно или некомфортно, и я могу заплакать. Я не хочу испортить вам полет! Надеюсь, вы любите такие драже!»

— Спасибо, — пробормотала я, изобразив на усталом, измученном лице некое подобие улыбки. — Желейные конфетки. Супер.

— Если вам не нравится этот вкус, у меня есть другие. — Женщина открыла сумочку и продемонстрировала целую коллекцию одинаковых карточек.

— Нравится, спасибо.

— Она летит первый раз, — продолжала соседка. — Мы направляемся в Калифорнию. Я специально взяла пересадку в Чикаго. Думаете, не стоило?

— Не знаю.

Неужели она проговорит весь полет? Я дико устала, эмоционально и физически, и мечтала об одном — провести следующие два часа с закрытыми глазами.

— Никак не могла определиться, что для Рози лучше — один долгий прямой перелет или два не очень долгих с пересадкой. Надеюсь, я решила правильно! — Женщина лучезарно улыбнулась. — Мы летим в Сан-Франциско к моей сестре. Бывали там?

Сан-Франциско.

Сон внезапно как рукой сняло, спина заболела, когда я ответила: «Да».

— И как вам? Сестра давно уговаривает нас переехать, а я все твержу — тут хорошо, но это не Нью-Йорк.

— Не Нью-Йорк, — согласилась я, вспоминая свое короткое пребывание в Сан-Франциско.

— А где?..

— У меня умерла мать, — оборвала я.

— Ох. — Женщина прижала малышку Рози к груди, словно я была заразной. — Простите.

— Нет-нет. — Я покраснела от жуткого стыда. — Это вы простите. Я от усталости ничего не соображаю.

Она сухо кивнула и затеяла беседу с пассажиром через проход. Мое беспокойство усилилось, и я попросила у бортпроводника три миниатюрных бутылочки водки. Он сообщил, причем не очень любезно, что за раз можно купить только две. Я осушила их с неимоверной скоростью и заказала третью, не на шутку обеспокоив маму Рози.

Я закрыла глаза и стала ждать, пока спиртное подействует. «Сан-Франциско», — выстукивало сердце. Мы с Калебом провели вместе на Занзибаре три блаженные недели, а потом контракт у него закончился, и он улетел домой, в Новую Зеландию. Его отъезд вызвал у меня нечто вроде экзистенциального кризиса. С Калебом я почувствовала себя другим человеком и теперь вдруг разочаровалась в бесцельных скитаниях, составлявших мою жизнь. Когда разношерстная компания европейских хиппи, моих попутчиков, собралась в рискованную вылазку к озеру Ньяса, я не пошла.

Я не хотела путешествовать и не хотела домой. Увязнув в сомнениях, я праздно шаталась по темным переулкам. Однажды увидела на «Фейсбуке», что Лилли — приветливая девушка и моя соотечественница, знакомая по хостелу в Чиангмае, с которой мы месяц путешествовали вместе по Таиланду, — теперь живет в Сан-Франциско. Я сразу поняла, что делать. Отправила Лилли сообщение и, не дожидаясь ответа, купила на последние деньги билет в Калифорнию.

Когда я прилетела в Сан-Франциско, меня мутило от волнения. Земли «Общины жизненной силы» находились где-то в Северной Калифорнии; я уже несколько лет не была так близко к матери. И все же не представляла, как ее найти. На улицах я оглядывалась на каждую темноволосую женщину, хотя ничто не указывало на мамино присутствие в городе. Я проводила бессонные ночи на диване Лилли, искала в Интернете сведения о матери или о поглотившем ее культе.

И вот однажды в кофейне, где мне дали временную работу, я увидела парня, моего ровесника, читавшего тонкую книжицу под названием «Темная сторона солнца: подлинная история «Общины жизненной силы»».

— Это что? — спросила я; голос прозвучал глухо.

Парень пожал плечами.

— Брошюра про какую-то секту, о которой я никогда не слышал. Лежала на стеллаже «Все по двадцать пять центов» в магазине подержанных книг в соседнем квартале. Ну, я и купил из любопытства.

— Продай за пять долларов. — Пульс у меня участился.

До конца смены книжица прожигала дыру в моем заднем кармане. Мне не терпелось прийти к Лилли и сесть за чтение. Поиски в Интернете выявили лишь страницы, посвященные вендетте, пропаганде и безумию; печатное издание обещало что-то более весомое. Я прочла книжицу от корки до корки, в один присест. Ничего нового об «Общине жизненной силы» не почерпнула (основательница — бывшая звезда Ретта Куинн, поселение расположено где-то в Северной Калифорнии, члены общины исповедуют свободную любовь и кормятся с земли), однако материал был подан в такой уверенной манере, что я впервые ощутила проблеск надежды.

Я закончила читать около четырех утра и написала автору через его сайт: «Моя мама — в ОЖС. Помогите ее найти».

Через два часа пришел ответ: «Не могу ничего обещать, но попробую вас с ними свести».

На следующей неделе я позаимствовала у Лилли машину и встретилась с сестрой Амамус в закусочной «Дейри куин» на северной окраине города. Я ожидала увидеть гибкое эфирное создание наподобие мамы, однако сестра Амамус оказалась из породы покрепче, с широкими плечами и крупными руками профессионального бейсболиста. Она ждала меня на парковке, стояла босиком, вокруг шеи развевались разноцветные шарфы; длинные серьги в ушах позвякивали, словно китайские колокольчики.[4]

— Может, лучше обуться? — спросила я.

Сестра Амамус отмахнулась от меня и прошлепала в помещение; многослойные шарфы заструились следом. Она заказала большую порцию фирменного мороженого со вкусом «Сникерса» и выжидательно смотрела на меня. Я вручила продавцу свою карту.

Я молчала, сестра Амамус вычерпывала ложкой мороженое из стаканчика. Нетерпение взяло надо мной верх, и я, подавшись вперед и путаясь в словах, выдохнула:

— Вы знаете мою маму?

Сестра Амамус отправила в рот очередную ложку и прямо взглянула на меня.

— Сестра Анахата желает тебе всего наилучшего, однако видеть тебя не хочет.[5]

Я ошеломленно отпрянула. Видимо, эта женщина перепутала маму с кем-то еще.

— Она взяла такое имя? Моя мама, Эрин Бурман?

Эх, если бы я прихватила ее фотографию! Только у меня не сохранилось ни маминых снимков, ни снимков других родственников. Я стала описывать:

— Похожа на меня. Чуть ниже, наверное. Волосы черные. Густые, длинные. Глаза голубые. Любит… любит выпечку. И чай с лимоном. И желтые нарциссы. Мама… немножко затворница.

Амамус снисходительно улыбнулась, рот был полон мороженого.

— Я знаю сестру Анахату.

— Вы хотите сказать, что сестра Анахата — это Эрин Бурман?

— Под таким именем мне никто не известен.

Разочарование росло, и я стиснула кулаки. Я проделала столь долгий путь не для того, чтобы разыгрывать тут комические сценки с каламбурами!

— Хватит! Если вам известно что-нибудь о моей матери, расскажите.

Амамус вздохнула и сжалилась надо мной.

— Твоя мама пришла к нам, чтобы начать новую жизнь. Отнесись к этому с уважением, пожалуйста.

— Тогда зачем вы со мной встретились? — Я была в отчаянии.

— Чтобы заверить тебя — она счастлива и здорова. Не волнуйся за нее.

— С какой стати я должна вам верить? Вы можете доказать, что знаете ее?

— Не ищи нас больше. — Амамус встала. — Будь здорова.

Она забрала мороженое и вышла, не оглянувшись.

Из интернет-издания «Слейт», опубликовано 22 сентября 2015

Вдова Чака Бурмана лишает себя жизни — виноват подкаст?

Автор — Жасмин О’нилл

Кто такая Эрин Энн Блейк Бурман, в Америке знает чуть ли не каждый.

Миссис Бурман изо всех сил старалась избежать подобной известности. Однако в 2002 году миссис Бурман, которую описывали как мягкую женщину и любящую мать, стала объектом нежелательного внимания в связи с убийством ее мужа, Чака Бурмана. (Освежить память о данном деле можно по ссылке.)

На этом потрясения миссис Бурман не закончились: за смертью мужа последовало публичное обсуждение его личной жизни. Роман Чака Бурмана с Мелани Кейв, замужней соседкой и матерью Уоррена, стал главной новостью и попал на первые полосы газет. По заявлению местной прессы, подробности отношений Бурмана и Мелани Кейв были важны для дела, поскольку являлись мотивом убийства; однако кое-кто возражал, что сальные детали печатали ради сенсации.

Внезапная смерть мужа, публичное уничтожение брака и суд, во время которого миссис Бурман провела в свидетельском кресле около трех часов, — все это постепенно расшатало ее и без того хрупкое эмоциональное здоровье. Она оставила родной город и уехала в Северную Калифорнию, в коммуну «Общины жизненной силы», или ОЖС. (Хотите узнать про ОЖС больше? Ознакомьтесь по ссылке с нашим пособием по сектам, которыми руководят известные личности.)

Члены ОЖС обычно отрекаются от тех, кто не входит в секту, и миссис Бурман — или сестра Анахата, как она себя назвала, — не стала исключением. Она бросила шестнадцатилетних дочерей-близнецов на попечение своей сестры, Амелии Келли, учительницы средних классов в Элм-Парке.

Источник из ОЖС, пожелавший остаться анонимным, рассказал мне, что миссис Бурман была в коммуне счастлива. «Сестра Анахата излучала любовь и удовлетворение жизнью. Она служила всем нам примером».

И вот недавно Интернет взорвал подкаст, озаглавленный «Пересмотр дела: убийство Чака Бурмана». Подкаст якобы проводит повторное расследование, с точки зрения беспристрастной третьей стороны, однако кое-кто возражает, что он из разряда тех же лженовостей, которые причинили столько страданий миссис Бурман после смерти мужа.

Поппи Парнелл, ведущая подкаста, называет себя «журналистом-расследователем». В прошлом она вела блог, посвященный преступлениям и ныне закрытый. Его часто критиковали за охоту на ведьм и очернение невиновных. На мисс Парнелл и ее блог дважды подавали иски за клевету; оба раза жалобы улаживали миром, не доводя до суда.

Удивительно, откуда же у блогера уровня мисс Парнелл ресурсы на столь громкий проект? Все вопросы отпадают, когда мы слышим, кто именно обеспечивает финансирование и производство «Пересмотра»: «Werner Entertainment Company», с упором на слово «энтертейнмент» (все помнят, что оно означает зрелища и увеселения?). Это те самые ребята, которые представляли нам «Реальные дневники метамфетаминового наркомана» и «Педофилию из первых рук». «Werner Entertainment» резко критиковали за то, что они берутся за серьезные темы и низводят их до уровня развлекательного шоу.

Впрочем, если оставить истоки и мотивы «Пересмотра» в стороне, то любой согласится, что подкаст оказался очень успешным. Более десяти миллионов скачиваний. На многочисленных форумах, сайтах и интернет-страницах обсуждается дело. Все это не может не радовать мисс Парнелл и «Werner Entertainment».

Однако миссис Бурман такой успех подкаста радости не принес. Мой источник в ОЖС рассказывает, что вскоре после первого выпуска «Пересмотра» на землях ОЖС начали появляться журналисты и любопытные граждане. Это само по себе удивительно: ОЖС хранит местоположение коммуны в большой тайне. Желающие вступить в секту должны сначала встретиться с ее представителем в Сан-Франциско, пройти проверку и лишь затем получить разрешение на путешествие в севернокалифорнийскую коммуну. То, что некие индивидуумы обнаружили ее местоположение, говорит об их чрезвычайно сильном увлечении проектом, на грани одержимости. Наплыв посторонних нарушил течение жизни в коммуне и, по словам источника, осквернил некоторые знаменательные события.

Источник вспоминает одно такое святое торжество — обряд «созревания», которым отмечают превращение девочки в женщину. Церемонию сорвали подростки, человек восемь-десять, так называемые фанаты «Пересмотра»; они переоделись в ритуальные мантии, украденные из прачечной, и попытались заснять обряд на смартфоны. Когда непрошеных гостей разоблачили, те повели себя агрессивно: начали осыпать членов ОЖС ударами и выкрикивать угрозы в адрес миссис Бурман.

Мой источник утверждает, что происшествие на церемонии созревания стало началом черной полосы для миссис Бурман. «С момента воскрешения интереса к смерти ее мужа сестра Анахата была подавлена. Проводила все время в уединенной хижине, куда наши сестры и братья удаляются, если хотят помедитировать в поисках ясности или если они больны инфекционной болезнью. Сестра Анахата отказывалась участвовать в совместных трапезах. Она угасала».

А вчера утром повесилась на дереве — насколько известно моему источнику, не оставив предсмертной записки.

Смерть миссис Бурман нанесла тяжелый удар ОЖС. «В обычном мире сестру Анахату преследовали печали и горести, — говорит источник. — Потому она и пришла к нам, в «Общину жизненной силы»: захотела разорвать порочный круг безысходного отчаяния. Сестра Анахата усердно трудилась, чтобы оставить прошлое позади, и жила в радости. Когда же из внешнего мира хлынула тьма и повлекла сестру Анахату за собой, нам следовало это заметить. Следовало быть восприимчивей к ее душевному состоянию. Однако нас поглотили заботы по поддержанию привычного жизненного уклада в условиях столь пристального внимания к коммуне. Мы занялись другим и бросили сестру в беде. Кровь сестры Анахаты на наших руках».

ОЖС берет на себя ответственность за смерть Эрин Бурман. Однако какую часть этой ответственности следовало бы переложить на плечи Поппи Парнелл и ее патронов из «Werner Entertainment»? Или на тех из нас, кто жадно глотал каждый новый выпуск подкаста? Или азартно щелкал на иконку сайта reddit.com и обменивался там гипотезами? Или разыскивал в «Гугле» участников этой непридуманной жизненной драмы? Возможно, большой ажиотаж вокруг трагедии длиной в тринадцать лет стал непосильной ношей для Эрин Бурман. Возможно, на руках каждого из нас есть немного крови.

Глава 5

Я приземлилась в аэропорту О’Хара усталая и с головной болью. Последний раз я стояла в этом шумном зале десять лет назад, убитая горем и доведенная до отчаяния. Тогда я уехала рано утром, пока тетя А. и Эллен еще спали, и проплакала почти всю дорогу. Когда добралась до аэропорта, слез уже не осталось. В голове болезненно пульсировало от рыданий, в горле першило, опухшие глаза жгло. Я стиснула в ладони посадочный талон — билет в один конец, в Лондон, оплата с кредитки, полученной от тети на крайний случай, — и паспорт, оформленный для не состоявшегося путешествия в Мексику на весенних каникулах, и набрала тетин номер.

Она ответила сонным голосом, и я почувствовала себя виноватой.

— Тетя А., — с трудом произнесла я.

— Джози? — тут же встрепенулась она. — Ты в порядке?

— Нет. — Вновь подступили рыдания. — Не в порядке.

— Ранена? Где ты? Расскажи, что стряслось.

— Спроси у моей сестрицы, — неожиданно ядовито выпалила я. — Не хочу об этом говорить. Просто звоню сообщить, что домой я не вернусь.

— Успокойся. Что натворила Лани?

Ее имя едва не вызвало у меня новый приступ истерики.

— Я не хочу… Не могу. Прости. Но, пожалуйста, знай, я тебя очень люблю. И буду страшно по тебе скучать. Напишу, когда…

— Джозефина Мишель! — перебила тетя звенящим голосом. — Ты не бросишь меня, как бросило все остальное семейство!

— Мне пора, — прошептала я. — Машина на долгосрочной стоянке в аэропорту О’Хара. Прости.

Хуже всего было то, что жалости я не чувствовала. Ну, почти не чувствовала. Тетя — добрейшая женщина, с невероятным терпением, умеющая прощать как никто… Следовало хотя бы ощущать себя виноватой, ведь я причиняла ей боль. Однако меня настолько поглотила боль собственная, что я не могла считаться ни с чьими чувствами.

Словом, я отключила телефон, оборвав тетины возражения, затем сняла максимально возможную сумму с кредитки, купила в книжном триллер за непомерную цену — и стала ждать путешествия в новую жизнь.

* * *

Я не сообщала о задержке рейса и втайне надеялась, что Эллен в аэропорту не окажется. Тогда я полечу обратно и буду в Бруклине еще сегодня. Или пересижу в отеле несколько дней — подальше от надоедливого семейства, благонамеренного Калеба и каждого, кто считает смерть моего отца увеселительным мероприятием. Или растянусь на полу в зале ожидания и посплю.

Эллен стояла у багажного отделения: черное прямое платье длиной чуть выше колен, откинутые назад золотистые волосы, на макушке огромные черные очки от солнца, покрытые автозагаром руки упираются в бока. Похоже, она вновь перестала есть, худые руки и узкие бедра выглядели несколько комично по соседству с бюстом, который Питер подарил ей на последний день рождения. Несмотря ни на что, при виде Эллен я невольно улыбнулась. Она была все такой же: поджимала наколотые коллагеном губы и с хорошо знакомым презрительным выражением лица оглядывала немытые народные массы. Я подошла к ней со спины и заключила в объятия.

К моему удовольствию, Эллен взвизгнула и отскочила. При виде меня ее праведный гнев перерос в тревогу.

— Господи боже, Джози, что ты с собой сделала?!

— Только с волосами. — Я смущенно провела по ним ладонью.

— Хвала небесам, что только с волосами. Запишу тебя к маминому мастеру. Не переживай.

Никто и не думал переживать. Я уже успела оценить, насколько точно взъерошенная короткая стрижка отражает взъерошенное состояние моей психики, но покорно кивнула. Я давно уяснила, что спорить с Эллен бесполезно — по любому поводу, а насчет прически в особенности.

Получив багаж, я последовала за кузиной к автомобилю. Она беззаботно сострила по поводу состояния моего чемодана, подождала, пока я засуну его в багажник, и крепко прижала меня к своему тощему телу, едва не удушив запахом «Шанели № 5».

— Ужасно рада твоему приезду! — объявила Эллен и оттолкнула меня так же неожиданно, как перед тем обняла. — Я скучала по тебе, поганка. Господи, давно же мы не виделись.

— Я тоже скучала, Эллен, — улыбнулась я. — Рада тебя видеть. Даже при таких обстоятельствах.

Ее лицо смягчилось.

— Соболезную тебе насчет мамы, золотко.

— Да, — кивнула я. — Спасибо.

— Хочешь об этом поговорить?

— Нет. — Я села в машину. — Хочу хоть ненадолго отвлечься, подумать о чем-то другом. Расскажи о себе. О работе.

Эллен была, как всегда, счастлива получить слушателя. Она развлекала меня рассказами о своем бизнесе по дизайну интерьеров, о падчерицах, о будущем путешествии в Венецию вдвоем с Питером. Я радовалась неумолкающему потоку легкой болтовни, пока указатель на Элм-Парк не вернул меня в реальность.

— Эллен, — прервала я монолог о трудностях изучения итальянского, — Лани будет?

Кузина опустила солнечные очки на глаза.

— Я говорила, что Изабелла хочет съехаться с парнем? Я знаю, ей двадцать, и она может поступать по-своему, но считаю это ошибкой. Твержу ей: «Конечно, я тебе всего лишь мачеха, только никто не станет покупать корову, если молоко будут давать и так».

— Я живу с парнем.

— Ой, точно. — Эллен картинно прикрыла рот рукой, изобразив поддельное смущение. — Не обижайся, дорогая.

Я понимала, что подыгрываю ей, и все же не могла удержаться.

— Плюс ты на — сколько? — всего на восемь лет старше Изабеллы? Она тебя хоть слушает?

— Отчего же ей не слушать? Я молода, красива — и замужем за богачом. Значит, я кое-что смыслю. — Эллен посмотрела на меня. — Шучу, Джози. Можешь посмеяться.

Эллен, высмеивающая саму себя? Это развеселило меня куда больше ее так называемой шутки, и я действительно расхохоталась.

— Ты не шутишь, и мы обе это знаем. А теперь скажи, будет ли на похоронах Лани?

Эллен вздохнула.

— Конечно. Твоя сестра, может, и бестолочь, но она не пропустит похороны собственной матери. А ты чего ожидала?

Я обмякла в глубоком сиденье.

— Опасалась, что Лани умерла.

— Не драматизируй. — Эллен стиснула мое плечо. — Попытайся о ней не думать, ладно, золотко? Неделя будет тяжелой и без тревог о сестре.

Я кивнула, но сердце у меня екнуло — если речь заходила о Лани, повод для тревоги находился всегда.

* * *

В семи милях к северу от Элм-Парка мы пересекли знакомую гравийную дорогу, вьющуюся меж двух высохших кукурузных полей и изрытую колеями. Как же хотелось свернуть туда и проехать до самого конца, где стоит — или, по крайней мере, когда-то стоял — фермерский дом. Глупое желание, конечно. Ничего родного там уже не осталось. Бабушка с дедушкой умерли пятнадцать лет назад, а новые владельцы наверняка сровняли дом с землей и на его останках занялись промышленным животноводством.

— Семейный фермер — вымирающий вид, — сказал как-то дедушка, раскуривая трубку.

Мы вдвоем сидели на крыльце, мне было десять лет, и я не понимала, о чем он рассуждает, но хотела, чтобы меня считали умной — куда умнее сестры и кузины, которые на заднем дворе ссорились из-за акварельных красок, — поэтому я глубокомысленно кивала. Поняла сказанное лишь спустя годы, когда дедушки не стало. Мама с тетей А. продали ферму — и купила ее корпорация, а не крестьянская семья. Не сидел больше во дворе добродушный мужчина с тягучим говором, а приветливая женщина не пекла яблочных пирогов и не ухаживала заботливо за цыплятами. На смену им пришел холодный, безликий бизнес.

В голове не укладывалось — наша ферма стала всего лишь пунктом в перечне корпоративных активов. Мы проводили на ней почти каждые выходные, и я хранила приятные, окрашенные теплыми коричневатыми тонами воспоминания о том, как мы гоняли цыплят и играли в прятки в амбаре. Особенно врезалось в память празднование Четвертого июля двухтысячного года.

Мы все вместе в последний раз: не пройдет и месяца, как бабушка с дедушкой погибнут из-за пьяного водителя, а еще через три месяца дядя Джейсон уйдет от тети А. Семья Кейвов уже поселилась с нами по соседству. Начало конца.

Однако мы не подозревали о своей судьбе и потому праздновали. Дядя Джейсон съездил в Индиану и накупил фейерверков, отчего мама с тетей А. неодобрительно зацокали языками, а в глазах у дедушки с папой вспыхнул озорной огонек. Пока ждали наступления темноты, взрослые готовили пиршество. Дедушка надзирал за папой и дядей Джейсоном, а те жарили на решетке гамбургеры и куриные грудки, пили пиво и тихонько рассказывали неприличные анекдоты. Мама выставила целую батарею салатов: зеленый, макаронный, картофельный. Тетя А. перестаралась с вином и испортила почти все фаршированные яйца, которые ей доверили готовить. При этом она неустанно, хоть и не очень разборчиво, пела «Америка прекрасная». Бабушка испекла на десерт три пирога, в том числе и папин любимый, пекановый, — и не важно, что пирог вообще-то зимний, посмеивалась она.

Перекусив полужидкими фаршированными яйцами, мы с Эллен и Лани пробрались к пруду. В нем еще ребенком утонул мамин младший брат, и нам запрещали играть здесь без присмотра — но в то лето мы, двенадцатилетние и почти взрослые, уже не считали нужным подчиняться таким правилам. Мы соорудили удочки из веток, зубной нити и булавок; в качестве наживки использовали старые чипсы и кусочки украденного мясного фарша. Ни то, ни другое не соблазнило рыбу, в наличии которой мы не сомневались.

Лани заметила лягушку и наклонилась вперед, пытаясь подцепить добычу. Однако переоценила устойчивость илистого берега и кубарем полетела в воду. Глубина была маленькой, от силы пару футов, однако Лани упала с эффектным всплеском и вынырнула мокрая насквозь и вся покрытая тиной. Эллен с отвращением поморщилась — и другого приглашения Лани не понадобилось. Она рванула с места, вдогонку за Эллен, вытянув грязные руки вперед на манер зомби. Я неслась за Лани и визжала от восторга. Она догнала Эллен, когда мы поравнялись со взрослыми, и мазнула зеленой тиной по лицу и золотистым волосам кузины. На мгновение воцарилась тишина, спокойствие перед бурей, а потом Эллен завопила. Мама была в ужасе от поведения Лани, но папа с тетей А. хохотали до слез, да и бабушка с трудом сдерживала смех, пока вела Эллен и Лани за дом — окатить их из шланга.

Вечером, когда солнце ушло за горизонт, мы жарили на костре зефир, а дядя Джейсон устанавливал фейерверки. Лани приготовила трехслойный бутерброд из печенья, шоколада и зефира для Эллен, и та — на калориях она помешается еще не скоро — слопала угощение с наслаждением. Инцидент с тиной остался позади. Мы были семьей, и ничто не могло между нами встать.

По крайней мере, мы так думали.

* * *

На лбу выступил холодный пот — впереди вырос указатель «Добро пожаловать в Элм-Парк». Кукурузные поля сменились скучной сеткой из мощеных улиц и квадратных газонов. Когда-то Элм-Парк был оживленным городком с хорошими перспективами, но, как и во многих среднезападных городках до него, все большие планы сошли на нет. Еще до моего отъезда город лишился первой фабрики — ее перебазировали в страну с дешевой рабочей силой; в последующие годы та же судьба постигла остальные промышленные предприятия, а также гипермаркеты и оба кинотеатра. Все это Эллен рассказывала мне, пока мы приближались к черте города; причем рассказывала таким тоном, что я ожидала увидеть поселение-призрак с заколоченными зданиями и обветшалыми домами.

Однако Элм-Парк выглядел таким же, каким я его помнила. Указатель по-прежнему представлял собой побитый дождями овал с выцветшими зелеными буквами и облупившейся краской на окантовке из ильмовых листьев. За указателем виднелось темное, массивное здание больницы, а на другой стороне улицы — магазин «Севен-элевен», возле которого несколько подростков лениво потягивали фирменную замороженную газировку. Казалось, если подъехать ближе, то я их узнаю.[6]

Чушь, конечно. Любой юнец, слоняющийся возле круглосуточного магазина, был для меня слишком мал — я не могла его знать, пока жила в Элм-Парке. Однако, чем дальше ехали мы с Эллен, тем отчетливее становилось ощущение нетронутого временем городка. Самыми заметными переменами оказались новенькая спортивно-игровая площадка в начальной школе да пара-тройка незнакомых ресторанчиков по соседству. Мы миновали «Закусочную Рея», и воспоминания захлестнули меня с такой силой, что я едва сдержала крик; пришлось впиться пальцами в сиденье.

…Незадолго до нашего с Эллен отъезда в колледж тетя вдруг не на шутку расчувствовалась по этому поводу. Она неделями бродила за нами со слезящимися глазами, предлагала отвезти в торговый центр или бассейн, хотя у нас обеих были водительские права (а шататься по торговым центрам мы бросили еще несколько лет назад). Я чувствовала себя немного виноватой, но знала — тетя не желает нам застрять в Элм-Парке навсегда.

А вот Лани, похоже, настроилась именно на это. В прошлом мы любили гулять по студенческому городку Элм-Паркского колледжа вместе с папой и представлять наше собственное поступление туда (комнату в общежитии, где мы поселимся вдвоем; предметы, которые станем штудировать; пикники во дворе), тем не менее все изменилось. Я выбрала Иллинойский университет, где получали образование тридцать две тысячи студентов — на десять тысяч больше, чем население Элм-Парка, — тогда как Лани вообще отвергла мысли о колледже. Она с трудом закончила школу и отказалась учиться дальше, несмотря на тетины мольбы. О планах моей сестры мы не имели ни малейшего понятия. Она не жила с нами месяцами, и я не видела ее уже несколько недель. Последняя встреча была совсем короткой — я застала Лани, когда она «заимствовала» деньги из оставленного в кухне тетиного кошелька.

И все же тетя А. каким-то образом добилась от Лани обещания прийти на прощальный ужин к «Рею». По такому случаю тетя нарядилась в шелковую тунику, скрадывавшую чуть полноватую фигуру, и накрутила на бигуди длинные каштановые волосы; мы с Эллен последовали тетиному примеру — надели платья-сарафаны с юбкой клеш и накрасили губы помадой. Время резервирования наступило и прошло, Лани не объявилась. Мы втроем бездумно щипали хлеб, тетя упрямо отсылала официанта с заверениями, что четвертый сотрапезник «подойдет с минуты на минуту».

Вскоре ни Эллен, ни официант уже не скрывали раздражения, и тетя сдалась. Едва официант исчез в кухне с нашим заказом напитков и закусок, в ресторан, как по команде, влетела сестра. В зале, полном нарядных людей, Лани предстала в белой футболке с порванной горловиной, обрезанных джинсовых шортах и грязных ботинках-мартенсах. Косметика размазалась по лицу, подводка для глаз образовала на нижнем веке зловещие тени. Украшение-пирсинг в носу потускнело; на нем, похоже, запеклась кровь. Судя по виду, Лани не мылась много дней. И она явно была под кайфом.

— Вот и я! — громко провозгласила Лани, привлекая внимание всех в зале.

— Лани! — шикнула тетя и ткнула в пустое кресло. — Сядь.

Сестра ухмыльнулась и рухнула на сиденье.

— Как мило, что ты к нам присоединилась, — съязвила Эллен.

Тетя наградила ее предостерегающим взглядом и обратилась к Лани:

— Мы только заказали напитки и закуски. Ты уже решила, что будешь? Я приглашу официанта.

Лани махнула рукой в мою сторону, не глядя мне в глаза.

— Буду то же, что и она.

Тетя позвала раздосадованного официанта и заказала диетическую кока-колу и овощной салат с зеленью.

— О чем беседовали? — спросила Лани, развалившись в кресле.

Взгляд остекленелых красных глаз перескакивал с тети на Эллен и обратно, по-прежнему избегая меня.

— О тебе, — сказала кузина.

Я пнула ее под столом, она сердито посмотрела на меня.

— Мы обсуждали, как здорово, что Эллен и Джози едут завтра в колледж, — бодро сообщила тетя.

— Да, прям зашибись какая радость, — заявила сестра с кривой улыбкой.

— Эй, — одернула я, — давай полегче!

Эллен хмыкнула, а тетя одарила меня взглядом, в котором в равной мере смешались огорчение и сочувствие. Лани села прямо, закачала головой, будто змея перед нападением, и открыла рот как раз в момент появления официанта с напитками и салатами.

— Я этого не хочу, — заявила Лани, когда он поставил перед ней тарелку.

Официант нерешительно посмотрел на тетю.

— Не хочу! — Лани повысила голос. — Убери от меня эту хрень.

— Разумеется, мэм, — сквозь зубы произнес официант и забрал салат.

— Вкусно. — Я отправила в рот вилку точно такого же салата.

— Можно подумать! — Сестра оглядела нас всех, встала и швырнула салфетку на сиденье. — Мне надо пописать.

Мы жевали пятнадцать минут в молчании, затем тетя пошла проверить туалет. Еще до ее возвращения я поняла, что Лани исчезла.

Ветка обсуждения на www.reddit.com/r/reconsideredpodcast, опубликовано 20 сентября 2015

Почему мы должны ей верить? (self.reconsideredpodcast)

опубликовал(а) 12 часов назад notmyrealname

Не выходит из головы вторая серия. Просто вынос мозга — Уоррена обвинили на основании таких несущественных доказательств! Вот я и думаю: почему мы должны верить Лани? Все поверили ей на слово, но почему? Тем более она уже соврала в первый раз.

spuffyshipper 150 очков 12 часов назад

Думаю о том же. Ее что, тогда не допрашивали?

armchairdetective38 89 очков 12 часов назад

Она была ключевой свидетельницей обвинения, и сторона защиты устраивала Лани перекрестный допрос.

spuffyshipper 74 очка 11 часов назад

Но защита обвинила Лани только в том, что она «напутала», а не во лжи, так?

urugly 10 очков 11 часов назад

А чего вы от них хотели? Она — хорошенькая белая девочка, а он — большой страшный чокнутый металлист.

armchairdetective38 89 очков 11 часов назад

Лани было всего 15 лет (16 на момент суда), она пережила психологическую травму. Сторона защиты не хотела давить на такую свидетельницу, боялась настроить против себя присяжных.

miranda_309 90 очков 11 часов назад

Именно так.

Источник: Я — государственный защитник.

elmparkuser1 165 очков 12 часов назад

ИМХО, Лани Бурман — источник, не заслуживающий доверия. Я выросла в Элм-Парке. В тот год училась в девятом классе, а близняшки — в одиннадцатом. Они ходили в школу только полгода — раньше учились дома, вы помните, — но у Лани уже была паршивая репутация. Она тусовалась с отпетыми хулиганами, вечно попадала в неприятности. Как-то я застала ее под кайфом в женском туалете, часов в девять утра. Лично я бы ни одному ее слову не поверила.

Глава 6

Тетя А. жила в старой части города, в окружении просторных викторианских особняков разной степени обветшалости. Некоторые, в том числе и тетин, были отреставрированы и приведены в порядок, другие же постепенно приходили в запустение, краска на них облезала, отделка разрушалась, а крыши проседали. Тетя частенько называла свое жилище бездонной бочкой по вложению средств, но на самом деле гордилась его ухоженностью. Дом с четырьмя спальнями купили еще в те времена, когда тетя мечтала жить в нем большой семьей, а по выходным вместе с мужем реставрировать особняк.

Ребенком меня завораживал этот роскошный дом, совсем не похожий на наш скромный коттедж в голландском колониальном стиле. Я была влюблена в большое опоясывающее крыльцо, в башенку и балкон на ней. После переезда сюда влюбленность быстро прошла. Старые дома, может, и очаровательны снаружи, но внутри гуляют сквозняки и раздаются жутковатые скрипы непонятной природы.

Я выбралась с пассажирского сиденья и тут же едва не рухнула, придавленная колоссальным ощущением дежавю. Мне вновь было пятнадцать, я стояла на этой самой подъездной дорожке, стискивала одной рукой ладонь сестры, а другой — ручку чемодана. Нарастающий ужас, который я испытывала в ту минуту, вернулся, пропитал каждую клеточку моего тела. Именно тогда я поняла, что все навсегда изменилось: папа умер, мама ушла глубоко в себя, глубже обычного. Самое страшное — ушла, по-видимому, безвозвратно.

Тетя ждала на крыльце, держала на руках кота по кличке Пузырь — так же, как в тот далекий день. Даже улыбка ее была такой же, доброй и печальной одновременно. Я с болью отметила, что тетя сильно постарела. Густые темно-каштановые волосы испещрила седина, да и прическа — небрежно заколотый пучок — добавляла ей лет десять. Родное лицо покрывали заметные морщины, а тело словно никло к земле под действием силы тяжести.

К горлу подступил ком.

— Мне ужасно жаль… — вырвалось вдруг у меня.

Тетя улыбнулась, в глазах блеснули слезы, и она, сойдя с крыльца, заключила меня в теплые, пахнущие котом объятия.

— Я знаю, милая, знаю.

Ком сменился горячими солеными слезами, они затуманили взгляд, но я не позволила пролиться ни капле. Я не имела права плакать, потому что была преступницей — ведь я бросила тетю, как ее муж и сестра.

Однако слезы не желали возвращаться назад.

— Прости, мне нужно в туалет, — пробормотала я.

Закрывая за собой двери в дом, я услышала, как тетя сказала Эллен:

— Бедная наша девочка…

От этих добрых слов мое сердце сжалось, мне стало только хуже.

* * *

В туалете на первом этаже я вытерла слезы, а затем не удержалась — стала искать следы присутствия сестры. Я запрещала тете и Эллен даже упоминать Лани и ничего не слышала о ней много лет, с самого отъезда из Иллинойса. Эллен однажды прислала электронное письмо с темой «Новости о Лани», и я удалила его, не читая и трясясь от ярости. Затем отправила кузине послание, в котором напомнила, почему я больше не желаю говорить о Лани, и Эллен ответила коротко: «Поняла». Тетя А. поначалу стремилась заинтересовать меня жизнью сестры, но я тут же это пресекала, и после дюжины неудачных попыток она наконец отступила. Я понимала — обе они считали столь полный запрет чрезмерным, — но другого способа выжить я не знала. Только вычеркнуть сестру начисто.

Однако возвращение в дом, где мы обе когда-то жили, вызвало у меня невольное любопытство — что она делала все эти годы? Я нашла документальное свидетельство: фотографию, торчавшую из-за нот на пианино. Лани в подвенечном платье из белого тюля, которое ей не шло, стояла между тетей А. и Эллен, обеими в черном. Счастливым не выглядел никто. Лицо у Лани было одутловатым, в объектив она не смотрела. Подбородок тети красноречиво выступал вперед, что свидетельствовало о решительном настрое; Эллен изображала заложницу. Фото могло бы показаться комичным, если бы речь не шла о моей семье. Я и не подозревала о замужестве Лани. Кто ее муж, вместе ли они до сих пор? Счастлива ли она?

Я вернула снимок за ноты, лицевой стороной от себя.

— Джози.

Я повернулась. В дверях стоял Питер, муж Эллен. Интересный мужчина за пятьдесят, вдвое старше Эллен, высокий и широкоплечий, с мощным торсом и не менее мощным голосом.

— Питер, привет.

— Сколько лет, сколько зим.

Он неуклюже меня приобнял — пожал руку и одновременно похлопал по спине.

Я высвободилась и кивнула. Мы не виделись три года, с медового месяца Эллен и Питера, который они провели на Фиджи, буквально в двух шагах от Новой Зеландии, где мы с Калебом тогда жили. Молодожены прилетели в Окленд — Эллен неестественно загорелая — и угостили нас ужином с шампанским в ресторане, который был нам совершенно не по карману. После того, как мы поцеловали их на прощание, Калеб посмотрел на меня, прищурившись, слегка пьяный и слегка ошалевший, и спросил:

— Это и есть твоя семья?

С тех пор Питер немного округлился, и в волосах появилась седина, но приветливая улыбка осталась прежней.

— Как ты?

— Бывало и лучше.

— Выглядишь хорошо.

— Ш-ш, Питер, что тут хорошего? — В комнату вошла Эллен. — Я понимаю, ты у меня вежливый, но ей-богу. Ты же не одобряешь эту прическу?!

— Не слушай ее, — подмигнул мне Питер. — Эллен просто не желает видеть рядом других блондинок.

Эллен со смехом шлепнула мужа. Их игривость меня удивила; я всегда относилась к этому браку довольно цинично. Кузина обычно туманно поясняла — мол, они с Питером встретились у общих знакомых; но однажды она призналась мне спьяну, что знакомство произошло через Интернет. Я представила их тщательно продуманные анкеты и решила, что Эллен выбрала Питера из-за денег и влияния, а он ее — из-за молодости и красоты. Если кузина и помнила о том, как излишек вина развязал ей язык, то виду не подавала. Я затронула эту тему единственный раз — и, можно сказать, услышала, как Эллен испепелила взглядом телефон. «Не понимаю, о чем ты», — невозмутимо заявила она тогда и быстро перевела разговор на другое.

— Так. — Эллен схватила меня за плечи и внимательно оглядела. — С прической и правда надо что-то делать. Я позвонила маминому мастеру, но у нее до пятницы все расписано. Прощание с твоей мамой завтра, а ты выглядишь так, будто из психушки сбежала. Не пойдет. Жди здесь, я слетаю в «Таргет» за краской для волос.

— Но… — начала я.

— Никаких «но», — распорядилась Эллен и изобразила пальцами захлопывающийся рот. — Командую тут я.

* * *

Моя кузина была прирожденным лидером: категоричная, уверенная в себе и вооруженная завидными белокурыми волосами. В пятнадцатилетнем возрасте я настолько охотно впитывала указания Эллен, что практически молилась на нее. Переход от домашнего обучения к школьному стал невероятным источником тревоги, меня обсыпало крапивницей, в моих снах целые толпы подростков выстраивались в очередь — посмеяться надо мной. Если бы Эллен не руководила моим гардеробом и не обеспечивала меня картой минных полей на территории школьных взаимоотношений, я бы погибла. Ее уроки по обращению со щипцами для завивки волос и с тушью для ресниц отвлекали от страшной потери отца, от болезненного ухода в себя матери, и за это я была благодарна.

В свой первый школьный день я облачилась в наряд, который выбрала Эллен, завила волосы, как она научила, и накрасилась в соответствии с ее указаниями. Оглядела себя в зеркале — и осталась довольна. Я выглядела жизнерадостной и милой, ни капли не походила на девицу с темным прошлым.

Кузина встретила мое появление в кухне одобрительной улыбкой.

— До чего же ты славно выглядишь, — заметила тетя, оторвавшись от чашки с кофе.

Я с широкой улыбкой сделала пируэт, и тут в кухню вплыла мама — налить традиционный утренний стакан апельсинового сока. Ее рука замерла на дверце холодильника.

— Как тебе, мам? — робко спросила я и, прихорашиваясь, взбила волосы.

— Мальчикам ты понравишься, — глухо произнесла она. — Будь осторожна.

Захлопнула холодильник и побрела наверх: в одной руке — канистра с соком, в другой — грязный стакан.

— Она просто устала, — тихо сказала тетя и коснулась моего плеча.

Я стряхнула ее ладонь.

— Да все нормально.

— Где твоя сестра? — поинтересовалась Эллен, насыпая в миску хлопья.

Тетя А. глянула на часы и крикнула в сторону задней лестницы:

— Скорее, Лани! Нехорошо опаздывать в первый же день!

Лани спустилась в кухню лишь через десять минут. Эллен застыла, не донеся до рта ложку с хлопьями.

— Что за черт?!

— Не выражайся, Эллен, — упрекнула тетя.

Развернув стул, я проследила за взглядом кузины. Лани была без макияжа; душ она явно не принимала, густые темные волосы свисали на лицо спутанными прядями. Наряд состоял из черной нательной фуфайки, в которой я признала мамину, поношенных «Левайсов», не снимавшихся уже год — с дырой на колене и с чернильным пятном на кармане, — и неопрятных кроссовок.

Лани без единого слова прошествовала к коробке со злаковыми батончиками.

— Эй! — Эллен встала. — А где одежда, которую я тебе выбрала?

— Я передумала. — Сестра пожала плечами и развернула батончик.

— В этом идти нельзя! — Эллен скрестила руки на груди.

— Кто сказал? — Лани выпятила подбородок, в глазах блеснул непривычный вызов, жажда боя.

— Мы так не договаривались, — не унималась кузина.

— Оставь ее в покое, — велела тетя. — Лани может одеваться, как хочет. Ей не нужно твое разрешение.

— Я просто пытаюсь помочь, мама. Она произведет плохое впечатление в первый же день.

— Твое мнение услышано. Уверена, Лани его учтет. — Тетя А. помолчала и повернулась к племяннице: — Хотя, милая, причесаться, наверное, не помешало бы.

Лани ухмыльнулась с полным ртом.

Она не причесалась ни в тот день, ни в последующую неделю. Лишь когда волосы настолько спутались, что нам домой позвонил школьный психолог с расспросами о Лани, она согласилась принять душ. Манера одеваться лучше не стала. Несмотря на упорные попытки Эллен уговорить (а порой и заставить) сестру надеть чистые штаны и свитер, Лани продолжала одеваться, словно бродяжка, и завела привычку густо обводить глаза черным карандашом.

Однако дело было не только во внешности. Эллен, в своем стремлении помочь нам влиться в школьный коллектив, составила список подозрительных личностей, которых следовало избегать. Он занимал два тетрадных листа, причем с обеих сторон, и включал, в числе прочих, патологических зубрил, чокнутых оркестрантов, женскую волейбольную команду в полном составе и ребят, слушающих группу «MCR». Возглавляли список члены семьи Стронг, и именно к Райдер Стронг сразу же потянуло Лани. Райдер — худышка с маленьким злым ртом, струпьями на руках и пережженными светлыми кудряшками — прославилась тем, что в седьмом классе принесла в школу полную флягу виски «Джек Дэниэлс», а прошлой осенью на школьной линейке ткнула канцелярским ножом одну из своих многочисленных кузин. Лани в два счета прибилась к компании Райдер, стала курить «Мальборо» в женском туалете и подбадривать радостными воплями татуированных парней, отрабатывающих самоубийственные трюки на скейтах.

Совсем скоро посыпались звонки из школы с сообщениями о прогулах, затем Лани начала возвращаться домой, попахивая сладковатым дымком, а потом и вовсе перестала возвращаться.

* * *

После того, как Эллен вернула моим волосам и бровям их естественный оттенок, она объявила, что очень устала, и удалилась вместе с Питером в свою прежнюю спальню. Я мысленно похихикала, представив умилительную картину — крупный внушительный Питер спит под розовым клетчатым одеялом Эллен, а со старых плакатов на стене взирают Бритни Спирс и бой-бэнд «*NSYNC».

А я? Я боялась подняться в нашу с Лани прежнюю комнату почти так же сильно, как боялась остаться наедине со своими мыслями, поэтому с благодарностью приняла тетино предложение открыть бутылку красного вина. Мы разлили его по кофейным чашкам — не стесняясь, доверху — и сели рядышком на диван. Пузырь вытянул свое мягкое немолодое тело на наших коленях.

— Хорошо у нее получилось. — Тетя А. кивнула на мои волосы.

— Что, и тебе не нравится блонд? — попробовала пошутить я.

Она сжала мою ладонь.

— Как ты, девочка? Плохо? Имеешь право. Наша семья хлебнула горя.

Я прикусила губу и покачала головой.

— Кому из нас хорошо? Мама умерла, а мы даже оплакать ее нормально не можем из-за какого-то идиотского подкаста.

— Подкаст… — выплюнула тетя. — Слов нет! Халтура редкая. Как смеет эта женщина называть себя журналистом? Журналисты освещают настоящие новости. Не лезут в закрытые дела десятилетней давности. Отвратительно.

— Согласна. Меня тошнит, когда рядом со мной незнакомые люди начинают обсуждать — кто же на самом деле убил Чака Бурмана?

Я удержалась от вопроса: «Вдруг это не Уоррен Кейв?». Я ненавидела Поппи Парнелл, она заставила меня усомниться в единственном имевшемся у нас объяснении.

— Ты ведь знаешь, кого нам следует благодарить? Мелани Кейв. Мало она бед наделала! Закрутила роман с твоим отцом, вырастила чудовище, которое убило бедного Чака… Теперь решила, что хватит ему покоиться с миром? Изображает из себя жертву…

Помню, как восхищала меня очаровательная новая соседка, поселившаяся возле нас с мужем и сыном. Мелани Кейв, с идеально уложенными светло-пепельными волосами и обольстительной персиковой помадой, выглядела полной противоположностью моей собственной матери, с распущенными черными волосами и босыми ногами. Позже мой интерес стал восприниматься как предательство — когда выяснилось, что я не единственная Бурман, очарованная контрастом между Мелани Кейв и Эрин Бурман.

— Ты слушала подкаст?

Тетя кивнула, поморщившись.

— Первые две серии. А ты?

— И я. Скачала третью в аэропорту, но еще не прослушала.

— И не надо, — с содроганием посоветовала тетя. — Я больше не слушаю. Лучше бы и не начинала. А начала по одной-единственной причине: все вокруг обсуждали подкаст, от телевизионщиков до учителей в школе. Даже ученики, а им не больше тринадцати лет. Я решила послушать ради твоей мамы — узнать, что о ней говорят. И еще мне хотелось понять, почему перед моим домом разбила лагерь целая толпа народу.

Я повернулась к панорамному окну. Никаких следов лагеря не увидела — лишь заурядные мусорные баки, выстроившиеся вдоль обочины в ожидании мусоровоза.

— Уже рассосались. По-видимому, им не чужда хоть какая-то порядочность. После смерти Эрин они потихоньку исчезли. Но до того здесь постоянно толпилось человек десять-двенадцать. В основном молодежь с айфонами и видеорегистраторами. Я даже за почтой выйти не могла: сразу все начинали кричать — скажите пару слов для моего канала YouTube, или блога, или шут-знает-чего. И они спрашивали, где вы, девочки.

Меня передернуло от возмущения. Бедная тетя одна против агрессивных фанатов…

— Тяжело тебе пришлось. Я и не представляла, что дошло до такого. Меня в Нью-Йорке не нашли.

— Да, преимущество жизни в бетонных джунглях. Там столько людей, что при желании среди них всегда можно затеряться.

Я молча кивнула. Огромная людская толпа в городе действительно позволяла легко в ней раствориться, но я подозревала, что Поппи Парнелл и ее фанаты не смогли меня отыскать — если даже пытались — потому, что я официально сменила фамилию с Бурман на Борден. Тетя знала о моем решении, однако его не одобряла и все открытки адресовала просто «Джозефине».

— Я несколько раз звонила в полицию, — продолжала тетя. — Обычно фанатов на ночь разгоняют, но они все равно возвращаются… и приводят друзей. Полицейские говорят, что с так называемой журналисткой ничего сделать нельзя, и советуют добиваться судебного запрета, а я не готова раздувать слона из… ну, не из мухи, ладно, а из слона поменьше. — Она устало покачала головой. — Может, зря я упрямлюсь. Знаю, как относится к происходящему твоя сестра. Парнелл рылась в мусоре Лани. В мусоре! После такого и правда в суд побежишь.

— Лани… живет в городе? — спросила я, осмыслив услышанное.

Тетя с ласковой улыбкой взяла меня за руку.

— Да. Позвони ей, Джози. Сообщи о своем приезде. Вам многое нужно наверстать.

Я выдернула руку.

— Не хочу я ничего наверстывать!

* * *

В нашей комнате все было по-прежнему: стены покрывали обои в сине-белую полоску; на односпальных кроватях лежали сине-белые одеяла; мою подушку подпирал давно забытый плюшевый медведь. На белом письменном столе громоздился старый компьютер, пробковая доска над столом пестрела выцветшими моментальными снимками и приглашениями на школьный выпускной десятилетней давности. На трюмо рядком стояли пыльные розовые бутылочки спрея для тела от фирмы «Bath&Body Works» и духи «Victoria’s Secret», а в плеере-будильнике торчал компакт-диск Эшли Симпсон.

Я взяла со стола маленькую модель монумента Вашингтона, потерла пальцем щербатую верхушку; ее разбила Лани — запустила в меня за то, что я рассказала о ее школьных прогулах тете. Осязаемое напоминание о счастливых днях, сувенир, приобретенный во время семейной поездки в Вашингтон летом перед тем, как все рухнуло. Отец был в ударе: жаждал поделиться своими глубокими познаниями в американской истории, чуть не плясал от восторга на экскурсии по Восточному крылу Белого дома. Даже мама, которая не любила толпу и пребывала тогда в довольно мрачном настроении, получала удовольствие. Мы всей семьей полюбовались цветущими вишнями и мемориалами, потом я и папа отправились в Национальный музей американской истории, а сестра с мамой — в Смитсоновский музей американского искусства; они взахлеб обсуждали работы импрессионистов, которые надеялись увидеть.

Я отставила сувенир и подошла к семейным фотографиям на стене, заботливо развешанным тетей. Мои пальцы стирали пыль с рамок, гладили картинки из другой жизни: я и Лани, сердитые карапузы у мамы на руках, взгляд у нее усталый, но улыбка широкая и искренняя; нам с Лани пять лет, мы со счастливыми ухмылками наблюдаем за тем, как папа вырезает фонарь из тыквы жутким кухонным ножом; мы с Лани по обеим сторонам от Эллен, втроем на стогу сена, дедушка делает Лани рожки, смеющаяся бабушка в кадре лишь наполовину. Я вгляделась в ребяческое, наивное лицо сестры и с трудом подавила желание сорвать все фотографии со стены.

Легла на кровать, обняла плюшевого медведя. В пятилетнем возрасте мы с Лани получили в подарок на Рождество одинаковых медведей. Я назвала своего братец Джон — как монаха-соню из детской песенки. Каждый вечер ее напевал нам отец. Поскольку больше он ничего не пел — говорил, что не способен удержать мотив, даже если тому приделать ручки, — то песенка стала чуть ли не легендарной. Высвободив медвежьи глазки-бусинки из спутанной шерсти, я тихонько запела:

— Ты спишь, ты спишь?

Братец Джон, братец Джон!

Колокол к заутрене зовет,

Динь-динь-дон, динь-динь-дон.

Меня вдруг пробрала дрожь. Отчего знакомая мелодия вызвала тревогу?

Я прижала медведя к груди. Вот бы вместо этого комка искусственного меха в моих объятиях оказался Калеб! Он, бедный, один в нашей квартире, еще не пришел в себя после смены часовых поясов. Наверное, от усталости даже ужин себе приготовить не смог, заказал тайскую лапшу на дом. Хочу назад, хочу заботиться о Калебе…

Я отправила ему сообщение — «добралась до Элм-Парка, люблю тебя», — но на меня тут же посыпался целый ливень вопросов: как моральное состояние Эллен? А мое собственное? Когда ему, Калебу, к нам приехать? Любой ответ был бы ложью, мои пальцы отказывались такое набирать. Я пообещала себе, что напишу Калебу утром, — уловка, которая позволит проигнорировать вопросы и просто извиниться за молчание. Скажу, что выключила телефон и легла спать. Или еще лучше — что телефон разрядился, а зарядное устройство я забыла дома.

Однажды я, возможно, перестану лгать любимому мужчине.

А пока… Пока я пренебрегла советом тети не слушать больше подкаст, подключила наушники и запустила видео.

Отрывок из расшифровки: «Пересмотр дела: убийство Чака Бурмана», серия 3: «(Не)обычные подозреваемые», 21 сентября 2015 года

Чаще всего меня спрашивают: «Поппи, если Уоррен Кейв не убивал Чака Бурмана, то кто это сделал?».

Ответа у меня нет. Хочу внести ясность: я не уверена даже в том, что Уоррен Кейв не убивал Чака Бурмана. Уоррен кажется мне искренним, но шестое чувство нельзя приравнять к доказательству. Он мог стрелять в Чака Бурмана, а мог и не стрелять. Я лишь рассматриваю все варианты.

Давайте изучим других возможных подозреваемых.

Первым на ум приходит Эндрю Кейв, отец Уоррена и муж-рогоносец Мелани. Я от многих слышала, что он узнал об измене жены в тот самый день, когда убили Чака, — вот вам и мотив. У Эндрю имеется зарегистрированное огнестрельное оружие — вот вам и доступ к оружию. Хотя баллистическая экспертиза установила, что не оно было орудием убийства. Мало того, в тот самый день — предположительно после разрыва с женой — Эндрю Кейв уехал на север, в свой родной городок в предместьях Чикаго. В местном спорт-баре Эндрю видело не меньше дюжины человек, а еще он ввязался в потасовку и в результате попал в травмпункт.

Раз мы обсуждаем супругов, скажете вы, то давайте вспомним об Эрин Бурман. Как и Эндрю Кейв, Эрин имела алиби. Она ночевала у подруги, которая восстанавливалась после стоматологической операции, и соседи подруги подтвердили, что машина Эрин простояла у дома всю ночь. В отличие от Эндрю Кейва, Эрин не подозревала об измене Чака до самой его смерти. В своих показаниях она заявила, что узнала обо всем из газет. Более того, убийство мужа явно сокрушило ее — настолько, что в конце концов она попала в секту. Да и вряд ли у Эрин хватило бы хладнокровия совершить убийство.

Хотя Чака любили и коллеги, и студенты, все же единичные конфликты случались, и они порождали недоброжелателей. Весной 2002 во время выпускного экзамена Чак поймал на списывании одну студентку и доложил об этом администрации. Девушку исключили, она оставила несколько злых голосовых сообщений на рабочем телефоне Чака. Могла ли студентка разозлиться настолько, чтобы вернуться спустя приличное время — месяцы — и убить профессора? Версия вроде бы абсурдная, однако моя первоначальная проверка этой девушки выявила засекреченное криминальное досье. Я продолжу копать, буду держать вас в курсе.

Другой переполох, уже в академических кругах, произошел за год до убийства Чака. Его коллега, профессор истории, претендовал на пожизненную должность в колледже. Чак выступил против, выдвинув следующее обоснование: соискатель опубликовал доклад, где выразил сомнительную позицию, и тем самым бросил тень на колледж. Преподаватели исторической кафедры Элм-Паркского колледжа, ни один из которых не согласился на интервью под запись, рассказали мне, что ситуация тогда сильно накалилась. Соискатель не получил должности и сразу же уволился. Насколько понимаю, сейчас он преподает в муниципальном колледже в Айове. Может ли затаенная злость такого рода стать достаточным основанием для убийства? Не знаю.

И вот вам еще одна загадка: по словам бывших коллег, в колледже ходили слухи о романах Чака со студентками и, возможно, с другими преподавателями, — но никто не смог этих слухов подтвердить. И ни единого имени никто не назвал. Если Чак и правда крутил многочисленные романы, то вел себя осмотрительно. Могла ли совершить убийство одна из любовниц? Недаром ведь говорят — в самом аду нет фурии страшнее любовницы, которую отвергли…

Глава 7

Воспоминания об убийстве отца нахлынули стремительным потоком. Тот субботний день начинался замечательно: стояла прекрасная поздняя осень. Мама уехала выхаживать подругу. Поскольку она переживала необычайно мрачный период — даже по ее стандартам, — то я радовалась, что эта вылазка предвещает улучшение. Отец был весел, гулял со мной и Лани, мы сгребали листья, играли в теннис. Ужинали заказанной пиццей. После насыщенного дня мы с сестрой устали и рано легли спать.

— Классно сегодня было, — сказала я, уютно устраиваясь под одеялом.

— Ага, — рассеянно откликнулась Лани. — Слышишь? Папа вроде бы по телефону говорит?

— По-моему, это телевизор. А что?

Лани молчала так долго, что я почти уснула. Затем послышалось:

— Джози? Можно тебе кое-что рассказать?

— Конечно.

Сестра шепотом сообщила:

— Я прочла мамин дневник.

— Как?! — Подскочив, я бросила на нее негодующий взгляд, которого та не могла увидеть в темноте. — Лани, это же личное! Мама страшно разозлится.

— Знаешь, почему личное? — Голос сестры прозвучал резковато. — Она кое-что от нас скрывает. Пишет…

— Не хочу слушать!

Мама всегда четко обозначала — ее дневники табу для всех, кроме нее самой.

— Ну и ладно! — прошипела Лани и включила фонарик.

— Лани, — возмутилась я, — иди читать вниз или еще куда-нибудь! Я устала.

— Нет, я хочу читать в кровати. Ты просто закрой глаза.

Я выразила свое недовольство громким вздохом и повернулась на другой бок, а Лани извлекла из-под матраса истерзанный томик «Дневников вампира». Она купила скандальный роман за двадцать пять центов на библиотечной распродаже, спрятав его под разрешенными «Одиссеей» и «Маленькими женщинами». Я знала, что в тайнике за раковиной в домике для игр Лани хранит «Вампира Лестата» и «Оно» Стивена Кинга. Мелькнула мысль — может, воспользоваться этим знанием и заставить сестру погасить свет? Впрочем, от усталости у меня не было сил спорить. Я закрыла глаза…

…И подскочила от испуга — мне привиделись взрывающиеся фейерверки. Я растерянно заморгала, села и посмотрела на кровать сестры. Пусто. Внизу хлопнула задняя дверь. Меня пронзил страх. Едва осмеливаясь дышать, я напряженно прислушивалась. В доме царила зловещая тишина.

Неожиданно вверх по лестнице загрохотали шаги. Я прижала одеяло к груди, почти теряя сознание от ужаса. Кто-то забрался в дом?

Дверь в комнату распахнулась, я завизжала и только потом поняла, что это всего лишь Лани.

Сестра, с мертвенно-бледным лицом и диким взглядом, неистово замахала на меня — тихо, мол, — и кинулась к окну. Прижав лоб к стеклу, вгляделась в темный двор. Негромко застонала и пробормотала что-то вроде «сначала девушка».

— Что ты сказала?! — выкрикнула я.

Лани резко развернулась — черные косы закачались, словно наэлектризованные. При виде ее лица — потемневшие васильково-синие глаза, на бледных щеках тени-впадины, подбородок выпячен, зубы стиснуты — у меня замерло сердце.

— Ты меня пугаешь, — выдавила я, так и не дождавшись ответа. — Что случилось? Разбудить папу?

— Папа умер, — просипела она.

Я в изумлении уставилась на сестру. Умер? Внутри все оборвалось, но в горле зародился неуместный смех. Наш отец — наш сильный, энергичный отец, мужчина, который сегодня загонял нас на теннисном корте до изнеможения, — не мог умереть. Глупости!

— Что-о?

— Он умер, — дрожащим голосом повторила она.

— Нет, — заявила я, выбираясь из постели. — Нет, неправда. Пойдем вниз и…

— Стой! — взвизгнула Лани и, подскочив, схватила мою руку, впилась ногтями в кожу.

Я едва это заметила — настолько потряс меня неприкрытый ужас сестры. Она, самый бесстрашный человек из всех моих знакомых, была вне себя от испуга.

— Вниз нельзя. — Лани еще сильнее стиснула мою руку.

Я тупо кивнула.

— Лучше помоги, — скомандовала она и принялась стаскивать к двери пластмассовые ящики из-под молока, в которых мы хранили вещи. Она ставила ящики друг на друга перед дверью, а из них сыпались книги и спортивный инвентарь. — Давай. Помогай. Пожалуйста. Пока…

Я вздрогнула от зловещего «пока» и начала машинально хватать все подряд и складывать на баррикаду.

— Пока что? В доме кто-то чужой?

Лани передернулась и пробормотала что-то неразборчивое.

— Скажи! — в отчаянии попросила я, цепляясь за ее руку. — Что случилось? Папа правда?.. И почему ты такая потная?

— Пусти! — прошептала Лани и грубо меня оттолкнула.

Я споткнулась о книгу на полу, ударилась головой о кровать. Из глаз посыпались искры. Вскрикнув от боли, я прижала ладонь к голове.

— Заткнись, — яростно прошипела сестра. — Заткнись!

Я поднесла руки ко рту, чтобы удержать невольные всхлипы.

— В доме кто-то чужой?

Лани затащила меня в стенной шкаф и захлопнула за нами дверцу. Мы сидели на полу в кромешной тьме, жались друг к другу и напряженно вслушивались, но все звуки заглушал грохот наших сердец.

— В доме кто-то есть. — Я больше не спрашивала. — Лани, надо позвонить в полицию.

— Нет, — услышала я свирепый шепот. — Нельзя.

— Но…

— Нет! — Она так сильно стиснула мою руку, что едва не сломала ее.

— Почему? Что случилось?

— Папа, — сбивчиво заговорила Лани. — Я должна была… Не должна была… Надо тебе рассказать.

— Что рассказать? Что произошло?

— Внизу. Папа. Я не должна была… — Она осеклась. — Это я виновата.

— Лани? — шепнула я, душа ушла в пятки.

— Господи, Джози, — заскулила Лани. — Нам всем хана.

* * *

Беспокойный сон наконец пришел около пяти утра, да и то лишь на час — я проснулась внезапно, в панике от того, что на церемонии прощания я встречусь со множеством людей. Я прекрасно знала, сколько разговоров ходило в свое время вокруг моей семьи, и представляла, как подкаст и смерть мамы вдохнули новую жизнь в старые слухи и взвинтили всеобщий интерес. Я натянула одеяло на голову — укрылась от надвигающегося утра — и, видимо, вновь уснула, потому что в следующее мгновение уже был полдень, и Эллен стаскивала с меня одеяло.

— Вставай! — командовала она, хлопая в ладоши. — Семейное прощание начнется через тридцать минут.

Я с пораженным видом села в кровати.

— Клянусь, я ставила будильник.

— Ты или забыла его поставить, или выключила. Одно из двух. Времени на официальное расследование нет. Давай в душ.

Я послушно свесила ноги с кровати и замерла от накатившей вдруг тошноты. Сжала виски.

— Ой. Кажется, я заболела.

— Видишь под ногтями черную краску для волос? — Эллен сунула руку мне под нос. — Я выгляжу как трагическое дитя-эмо. Не зря же я испортила хороший маникюр! Вставай.

— Я встаю. Только… о-ой.

— Послушай. — Сбавив обороты, Эллен села на кровать. — Я согласна. Ужасно. По многим причинам. Но мы должны пойти на прощание.

Грудь стиснуло, глаза защипало от слез, и я вдруг с изумлением поняла — это не болезнь, это горе.

— Вряд ли мама хотела бы, чтобы мы собрались почтить ее память в каком-то мрачном похоронном бюро, — всхлипнула я. — Она бы предпочла видеть нас на улице, в лучах солнышка и все такое…

— Знаю, золотко. — Эллен обняла меня за плечи, привлекла к себе. — Только похоронные ритуалы предназначены не для мертвых. Они для живых. Для моей мамы.

С внезапной острой болью я вспомнила мучительную тоску в тетиных глазах. Я ведь уже приехала в Элм-Парк, нет смысла избегать прощания.

— Ты права.

— Ну конечно. — Эллен шутливо меня оттолкнула. — А ну, быстро в душ. От тебя пахнет.

* * *

Я вышла свежая и пахнущая гораздо лучше — и обнаружила, что тетя с Эллен уже отправились в погребальную контору. Они оставили дома Питера и его дочерей, приехавших утром из Чикаго. Софи — девушка лет девятнадцати, с волосами настолько яркого рыжего цвета, что он просто не мог быть натуральным, — гладила для меня незнакомое черное платье.

— Это не мое, — безразлично сказала я.

Она ослепительно улыбнулась.

— Эллен решила, что ты захочешь его надеть.

Я кивнула, с готовностью переложив ответственность за свой внешний вид на кузину. И почти не удивилась предложению Изабеллы — старшей сестры, той самой, которая хотела жить с парнем, — нанести мне макияж.

— Погоди, — попросила я, когда она взяла тушь. — Давай ресницы не красить. Я начну плакать, и тушь потечет.

— Прости. — Изабелла виновато улыбнулась. — Эллен велела обязательно накрасить. Сказала — цитирую: «Люди ждут вещественных доказательств горя».

— Она обо всем подумала, да?

— Эллен всегда обо всем думает, — сказал Питер, подавая мне стакан с виски.

Это было самой лучшей помощью. Я осушила стакан в два глотка; на языке осел горький дубовый вкус, вкус страха.

* * *

Мы остановились на красный сигнал светофора, и Питер начал переключать каналы радио. На несколько секунд машину заполнила песня «Dire Straits». Меня пронзило острое воспоминание, как мама, одна, танцевала под эту самую музыку, и я поняла, что совершила ошибку. Всю ночь я, как одержимая, размышляла о смерти отца, а нужно было думать о маме. В конце концов, если верить статистике на сайте «Пересмотра», смертью моего отца сейчас поглощены более пяти миллионов человек. А мама? Кто-то же должен вспоминать о ней!

Более того, о ней должны вспоминать так, как она того заслуживает. Фанаты Поппи Парнелл знают маму лишь как пассивную жертву; воспринимают ее обманутой женой, убитой горем вдовой, женщиной, которую уничтожили внутренние демоны. Фанатам невдомек, что она была умной, не прекращала развиваться, даже бросив из-за беременности колледж. Идея нашего с Лани домашнего обучения принадлежала именно маме — идея, которую папа поначалу воспринял в штыки: мол, маме такое не по плечу, это тяжкий труд. Однако она подходила к новой обязанности серьезно, заказывала учебники и практические пособия, составляла план уроков. Даже под конец, когда плохое настроение находило на маму все чаще и длилось все дольше, она оставалась непреклонной в отношении нашего обучения. Не жалея сил, делилась знаниями с дочерьми.

Точно так же фанатам невдомек, что у нее был красивый певческий голос, что мама любила рисовать и как-то раз выходила птицу со сломанным крылом. Они не знают, как она придумывала другой конец сказкам — берегла нас с Лани. Страшный серый волк в мамином исполнении не проглатывал бабушку, а запихивал ее в чулан.

Да, у нее были проблемы, причем были всегда. Порой она относилась к нам странно, не разговаривала с папой и обращалась со мной и Лани так, словно мы еще малышки. Временами по нескольку дней не выходила из своей комнаты, иногда из всей одежды признавала лишь тонкую ночную рубашку в цветочек. Однако не это определяло маму. Она была доброй и ласковой, и мы ее любили.

Я любила маму, несомненно, — и так же несомненно ненавидела. Она сознательно бросила нас дважды: первый раз, когда уехала в Калифорнию; второй — когда покинула этот уровень бытия. Я должна попрощаться с телом, в котором больше нет мамы.

Должна произнести прощальные слова, которых не произнесла она.

* * *

Двадцать минут спустя мы вышли из машины, Питер предложил мне руку, я оперлась на нее, хотя и не нуждалась в поддержке. Похоронное бюро не выглядело страшным: обычное одноэтажное кирпичное здание с маленьким бетонным крыльцом и узорчатым портиком. Если бы не местоположение — по одну сторону «Ногти номер один», по другую «Пицца Мерля» — и не крошечная вывеска «Похоронное бюро Вильгельма», здание вполне могло бы быть жилым домом. Вестибюль, в котором сильно пахло цветочным освежителем воздуха, оказался куда вычурнее: обои в золотую и кремовую полоску, толстый ковер с красно-кремовым цветочным орнаментом. В другом конце помещения перед гигантским зеркалом в позолоченной оправе возвышалась огромная цветочная композиция. Я мельком увидела свое отражение, удивилась собственному спокойному виду — и совсем не удивилась тому, что Эллен оказалась права насчет цвета волос. Еще бы.

Возле открытой двери слева висела латунная пластинка с маминым именем. «Эрин Э. (Блейк) Бурман» было выгравировано маленькими помпезными буквами; они совершенно не вязались с тем, что выбрала бы для себя моя воздушная мама, и я с трудом подавила неуместный смех. Питер решил, будто я сдерживаю слезы, и, утешая, приобнял за плечи.

Впереди сверкнуло, и до меня вдруг дошло, что это луч света отразился от гроба — маминого гроба, в котором лежало ее тело. Смех превратился в ком в горле. Я окаменела, не в силах идти дальше. Начали прибывать остальные скорбящие (или, скорее всего, зеваки — трагедия притягивает ужасных людей, как мед притягивает мух). Я отчетливо понимала, что пора переходить к самой страшной части действа — к части, где я смотрю на бездыханное мамино тело. Однако не могла пошевелиться.

— Держись, — шепнула материализовавшаяся рядом Эллен. — Ты справишься.

— Не могу. — Паника разливалась в груди горячей волной.

— Можешь, — заверила кузина, и ее голос прозвучал спокойно и уверенно, как всегда. — Пойдем. Я с тобой.

Я вцепилась в руку Эллен, словно в единственную соломинку в суровом темном океане, и сделала несколько неверных шагов. Взгляд отчаянно метался по сторонам, куда угодно, лишь бы не на гроб: на тетю, беседующую с преподобным Гловером (он заметно похудел и усох с нашей последней встречи); на Изабеллу и Софи, которые видели только свои обожаемые айфоны; на группку полных женщин в черных платьях у дальней стены. И вот я уже стою возле отполированного гроба, сердце готово выпрыгнуть из груди. Я заставила себя посмотреть вниз, сначала повернула голову, затем опустила глаза.

Лицо выглядело таким же, каким я помнила его с детства, — и все же совершенно другим. Черты похожи, но словно отлиты из пластика. Некогда роскошные волосы острижены и испещрены белыми прядями. Перед глазами все поплыло.

Я вырвала руку у Эллен и на ватных ногах двинулась к выходу. Кузина шагнула за мной, но я отмахнулась.

— Я в порядке, — солгала, с трудом ворочая неповоротливым языком.

Это тело — не моя мама.

Оно не может быть моей мамой.

* * *

Я пробралась сквозь толпу в вестибюле, ни разу не подняв головы, чтобы случайно не встретиться ни с кем взглядом. Дошла до женской уборной, ввалилась внутрь и нависла над раковиной, крепко ухватившись за прохладный фарфор. Тактильное ощущение раковины дало хоть какое-то чувство опоры, и я несколько раз глубоко прерывисто вздохнула.

Как только я думала — все, отпустило, можно выходить из туалета, — откуда-то из глубины вскипало бессмысленное: «Это не мама», и я вновь начинала задыхаться. Я оказалась не готова к чувствам, нахлынувшим при виде мертвого маминого тела, к утрате почвы под ногами, к боли и сожалениям. Я мучительно распадалась на части — и не могла дышать.

Сзади, в кабинке, спустили воду. Я выпрямилась, посмотрела на свое отражение и вытерла пальцами потекшую тушь.

Я все еще смотрела в зеркало, когда женщина вышла из кабинки. Наши глаза встретились, расширились. Мы обе ахнули.

— Джози, — проговорила сестра дрожащим голосом. — Замечательно выглядишь.

— Ты тоже, — машинально ответила я.

И это было правдой. Лани выглядела лучше, чем я ожидала, лучше меня. Она набрала вес, но не много — как раз столько, чтобы утратить истощенный вид. Теперь сестра носила очень короткую стрижку — стильную и красивую, а не то безобразие, которое сотворила со своими волосами я, — и ненавязчивый макияж, нанесенный с удивительным вкусом. Я подметила и хорошо сшитую одежду, и туфельки на невысоком каблуке-рюмочке, и бледно-розовую помаду — и еще то, что Лани переминалась с одной ноги на другую и ковыряла кожу возле ногтя с маникюром. Уголки губ у сестры подергивались, взгляд перебегал с меня на двери. Если бы она не выглядела так хорошо, я бы решила, что Лани под кайфом.

Она вновь посмотрела на двери.

— Ты только что вошла?

— Да, пару минут назад.

— Давно приехала в город?

— Вчера днем.

— Ты собиралась мне позвонить?

— Я не знала, что ты живешь здесь, — ответила я, проигнорировав ее вопрос.

Лани чуть прищурилась.

— Не знала?

Я вскинула ладонь, чтобы предотвратить дальнейшие расспросы.

— Давай не сейчас?

Лицо у нее смягчилось, она подалась вперед, словно захотела коснуться меня, — но не коснулась, опустила руку.

— Хорошо. Ты уже… видела тело?

Я вновь задохнулась.

— Недолго.

Я ощутила соленый вкус и поняла, что по щекам бегут слезы. Накатила злость. Это она вечно теряет контроль, не может держать себя в руках. А я — спокойная, я умею укрощать чувства. По крайней мере, так должно быть.

— Я ее еще не видела, — тихонько сказала Лани, утирая мои слезы мягкими пальцами. — Боюсь.

— Это ужас, — предупредила я. — Я пойду с тобой. Если хочешь.

— Пожалуйста, — кивнула она и взяла меня за руку.

Хотя мы не виделись много лет и не дружили целую вечность, ладонь сестры легла в мою ладонь, как родная. Мы вышли из уборной, держась за руки и позабыв о вражде.

Длилось это лишь до тех пор, пока за нами не закрылась дверь туалета — и мы не увидели единственного человека, который мог развести нас вновь.

Адам практически не изменился. Волосы остались золотистыми, глаза орехово-карими, а фигура долговязой. Он по-прежнему выглядел, как Адам, и только одного этого факта хватило, чтобы вонзить мне в сердце ледяное копье. Я невольно бросила руку сестры.

Глаза у Адама расширились, он выдохнул:

— Джози…

Пульс немедленно участился, словно кто-то нажал кнопку ускорителя, и не успела я даже понять причину или отругать себя за волнение, как увидела ее.

Лет семи-восьми, не больше, она стояла рядом с Адамом и смотрела вниз, на маленький планшет. Лица я не видела, но и без того было понятно, кто передо мной, — по характерному облаку черных волос.

Ощутив мой взгляд, девочка подняла огромные, как блюдца, светло-голубые глаза. Темные тонкие брови озадаченно нахмурились, и она дернула Адама за руку.

— Пап, — громко прошептала малышка, — почему эта тетя совсем как мама?

В глазах потемнело, колени подкосились. Я отпрянула, не в силах отвести взгляд от девочки, которая неотрывно смотрела на меня. Лани протянула руку, но я ее оттолкнула. Бросилась прочь.

Я петляла в толпе и слышала, как Лани с Адамом зовут меня. Предательский хор.

Бред. Все бред. Я больно ущипнула себя за локоть. Еще раз. Стиснула зубы и сжала нежную кожу изо всех сил. Это точно сон. Другое объяснение исключено. Мама не могла умереть — не могла, пока я не попрошу у нее прощения. За то, что была не слишком хорошей дочерью; за то, что не уберегла папу; за то, что не сумела помочь, когда она в нас нуждалась. Мама не могла умереть, страшная смерть папы не могла стать темой развлекательного шоу и увлечь собой всю страну, а моя сестра не могла завести ребенка с мужчиной, который был моей первой любовью.

Пост из «Твиттера», опубликовано 23 сентября 2015

Глава 8

Я пыталась найти Эллен в беспокойном людском море; большинство лиц узнавала смутно или не узнавала вовсе. Окружающие тянулись ко мне, называли «милая» — верный признак того, что они не знают, к кому из близнецов обращаются. Наконец я заметила Эллен, почти невидимую за гигантской цветочной композицией. Кузина разговаривала с загорелой брюнеткой. Я узнала ее, лишь подойдя на расстояние вытянутой руки: Трина Томпсон, наша бывшая одноклассница. Трина нацепила на лицо маску сострадания — настолько преувеличенного, что это выглядело смешно, — и раскинула руки мне навстречу:

— Ох, милая, сочувствую твоей утрате.

Я уклонилась от объятий, произнесла в качестве утешительного приза торопливое «спасибо», оттащила Эллен в относительно спокойный уголок и прошипела:

— Почему ты про них не рассказала?

— Про них? — Кузина сделала вид, будто не поняла, но виновато опустила взгляд в пол.

— Да. Про них. Ты прекрасно знаешь, о ком я. — Я сглотнула, в горле пересохло, и я не могла произнести ненавистные имена. — О Лани и Адаме. И их счастливой семейке.

— А, ну да, — кивнула Эллен полу. — Про них.

— Ну да, — повторила я. Сердце сжалось от боли. Меня предали все: сперва сестра и Адам, а теперь еще и Эллен с тетей. — Как ты могла? Не сказала… Привезла вот так, без подготовки… Сегодня! В такой день…

— Ты ведь не хотела знать, помнишь? Я пыталась рассказать. Не раз. А еще всячески намекала. Ты отказывалась слушать.

Все верно. Мой праведный гнев исчез, осталась лишь растерянность.

— Не понимаю… Адам с трудом выносил Лани. И после всего, что она сделала… Как он может ее любить?

— Дело не в любви, — пояснила Эллен, словно это хоть что-нибудь меняло. — Они поженились из-за ребенка.

— Сейчас не пятидесятые, — возразила я. — Так уже давно не делают.

— От меня ответа не жди. Я их тоже не понимаю. Но тебя от Адама прямо бог отвел. По слухам, весь первый год после свадьбы Адам путался с Триной.

Меня больше ничто не удивляло. Если он женился на моей сестре, то почему не мог завести роман с Триной Томпсон?

— Она его испортила, — пробормотала я скорее себе, чем Эллен.

— Трина? — нахмурилась Эллен. — Ты сгущаешь краски.

— Нет, Лани. Лани его испортила. Тот Адам Айвз, которого знала я, ни за что не стал бы изменять жене.

Эллен подняла брови. Я не дала ей заговорить.

— Знаю, что ты думаешь, и скажу так: этому есть только одно объяснение, называется оно — моя сестра.

* * *

Вся боль, обрушившаяся на меня при известии об отношениях Лани и Адама, поблекла на фоне дальнейшего: пришлось стоять в цепочке вместе с остатками моей семьи, принужденно беседовать с едва знакомыми людьми и при этом стараться не думать о теле матери, которое я видела боковым зрением.

Эллен взяла на себя роль буфера и в этом скорбном строю заняла место между мной и Лани. Слева от меня принимала соболезнования тетя, а справа Эллен приветствовала почти каждого гостя по имени — хорошо поставленным, сладким голосом. Однако ни их голоса, ни мой собственный, машинально благодаривший людей, не заглушали слов сестры, которая вновь и вновь называла себя собеседникам: «Я Лани Айвз, дочь покойной». Чрезмерная близость к сестре после столь долгой разлуки выбивала меня из колеи, а повторение замужней фамилии Лани все только усугубляло. Краем глаза я видела, как она застенчиво улыбается. Лани одновременно была и не была той сестрой, которую я оставила в прошлом, и я не знала, что хуже.

* * *

Я пожала испещренную коричневыми пятнами руку старика, представившегося другом моих покойных бабушки и дедушки, и заметила, как в зал шагнула старая подруга Лани, Райдер Стронг. Время ее не пощадило: кожа на лице высохла и покрылась морщинами, волосы превратились в паклю, а сама Райдер до того исхудала, что стала похожа на скелет в мешковатой одежде.

Райдер не обратила внимания на очередь из соболезнующих и направилась прямиком к Лани, чем немало смутила ее низенькую кроткую собеседницу. Лани вздрогнула, в расширившихся глазах промелькнуло беспокойство. Стоящий рядом Адам напрягся, приобнял ее за плечи.

— Сочувствую тебе по поводу мамы, — отрывисто произнесла Райдер.

— Спасибо, — тихо откликнулась Лани.

Маленькие глазки сузились, Райдер еще немного побуравила сестру взглядом и отступила.

— Подожди! — Лани схватила Райдер за руку. Та удивленно обернулась, пальцы Лани сжали ее ладонь. — Спасибо, что пришла. Для меня это очень ценно.

Райдер открыла рот для ответа, но лишь кивнула и ушла.

Что между ними произошло? Когда-то они были неразлучны. Собственно, в выпускном классе, после ссоры с тетей из-за плохой успеваемости и прогулов, Лани переехала именно к Райдер — в квартиру, где та жила со своей старшей сестрой Дани, ее парнем, покрытым татуировками с ног до головы, и одноглазым котом по кличке Сид Вишес. Я чуть язву не заработала от тревоги за сестру — меня не покидала уверенность, что без контроля взрослых она вообще перестанет ходить в школу и загубит свою жизнь.[7]

Однажды я поехала к ним с намерением убедить Лани вернуться домой. Припарковала машину перед дешевым строением в запущенном районе и повторила про себя предложение, с которым приехала: «Только до окончания школы. Мама хотела бы, чтобы мы оставались вместе».

Пока я собиралась с духом, на улицу вышли двое. Оба в темных капюшонах, однако из-под одного торчали волосы Райдер, а сутулую походку своей сестры я узнала бы где угодно. Моя рука легла на ручку дверцы, но тут Лани кому-то помахала, и к девушкам приблизился парень с всклокоченной бородой. Что-то сказал Лани, протянул ей ладонь, та в ответ — свою. Их руки встретились, глаза Лани виновато забегали. Парень легонько ткнул Райдер кулаком в плечо, произнес что-то с улыбкой и быстро двинулся прочь, опустив голову.

Я была потрясена. Это же покупка наркотиков! Когда Лани и Райдер, сунув руки в карманы, поспешили назад в дом, я выскочила из машины.

— Лани!

Обе в изумлении обернулись. Глаза у сестры сузились, как у кошки.

— Вали отсюда, Джози.

Райдер ухмыльнулась, и подруги нырнули в освещенный флуоресцентной лампой подъезд. Я кинулась следом, но дверь за ними захлопнулась на замок. Мне оставалось лишь уйти, как и хотела сестра.

* * *

Я украдкой посмотрела на часы очередного соболезнующего: до конца церемонии осталось шестьдесят минут. Столько я выдержу. Обязана выдержать. Я приклеила к лицу скорбную улыбку и возобновила прерванную игру — стала вспоминать как можно больше о каждом человеке, пожимающем мне руку. Том Грант, который жил через дорогу от нас на Сайан-Корт и помогал папе с дедушкой строить игровой домик на нашем заднем дворе; Джаред Уотерс, кавалер Эллен в выпускном классе; Ричард Девилль, глава кафедры истории Элм-Паркского колледжа, старый начальник отца. Интересно, был ли мистер Девилль в числе анонимных источников Поппи Парнелл, ощущал ли вину за свое участие? Однако ничего такого я не спросила — лишь пожала холодную ладонь и поблагодарила.

— Как ты, милая? — спросила тетя, ласково поглаживая меня по спине.

— Держусь. А ты?

Тетя А. устало улыбнулась.

— Я в порядке. Потрясена числом людей, которые пришли проститься с твоей мамой.

— Это упыри, мама, которые наслаждаются чужим горем, — склонилась ко мне Эллен. — Они просто считают тетю Эрин знаменитой сектанткой из нашумевшего подкаста — и хотят приобщиться.

Тетя негромко хмыкнула.

— Не все. К моим коллегам это не относится, и к женщинам из книжного и вязального клубов. И из спортзала. А еще твои старые школьные друзья и их родители…

Эллен закатила глаза:

— Последние — определенно упыри.

Тетя шикнула на Эллен.

В очередь встали родители Адама. Они почти не изменились: мистер Айвз — в неизменном ярком галстуке и с улыбкой на миллион; миссис Айвз — с прекрасной осанкой и неувядающей кожей. Взгляды супругов скользнули по мне и остановились на моей сестре, на лицах застыло одинаковое сочувствующее выражение. Мне нечего было сказать родителям Адама; я покинула строй и вновь отправилась искать утешения в уборной. Тетя смотрела мне вслед с грустью, но без удивления.

В коридоре, спиной ко мне, стоял худой человек — темный костюм, светло-каштановые волосы. Сердце сжалось. «Калеб»! Я шагнула к нему, раскинув руки. За секунду до прикосновения он обернулся — и оказался незнакомцем.

— Лани, сочувствую твоему горю.

Утратив остатки душевного равновесия из-за этой ошибки, я попятилась и зашарила рукой в сумочке. Где телефон? Мне нужен Калеб; нужно услышать его родной голос, пусть успокоит меня… Я нащупала мобильный и тут же налетела на кого-то спиной. Повернулась, сыпля извинениями, однако слова замерли на губах, когда я узнала Поппи Парнелл.

Она оглядела меня с ног до головы и изогнула губы в лукавой улыбке.

— Джози Бурман?

— Нет. — Я попыталась обойти непрошеную гостью.

Она сделала неуловимое движение, загородив мне путь, и покачала головой; глаза сверкнули, словно мы вели некую азартную игру.

— Я уверена, что это вы. — Дамочка расцвела профессиональной улыбкой и протянула руку. — Меня зовут Поппи Парнелл. Я журналист-расследователь, веду…

— Я знаю, кто вы.

На ее лице мелькнуло самодовольное выражение, она тут же сменила его на сочувственное.

— Я подозревала, что знаете. Во-первых, разрешите выразить вам свои соболезнования. Очень сочувствую вашей утрате.

Я горько рассмеялась.

— Ни капельки вы не сочувствуете. Вашим рейтингам это только на пользу.

— Вы, наверное, удивитесь, Джози, но я не сторонник теории, будто любая слава хороша. Смерть вашей матери меня не радует.

— Я не желаю это обсуждать. — Я указала в сторону зала прощаний. — Тем более, когда…

Поппи Парнелл закивала.

— Сейчас не время и не место для деловых бесед. Я связалась бы с вами по-другому, но вас тяжело найти. Мы можем встретиться завтра и поговорить?

— Мне нечего вам сказать. — Я повернулась к ней спиной.

Тонкая рука ухватила меня за бицепс.

— Пожалуйста.

— Пустите! — жестко бросила я.

— Джози, — с упреком проговорила журналистка, словно мы друзья, и я вдруг чем-то ее обидела.

— Будьте любезны убрать свои беспринципные руки от моей кузины, — заявила Эллен, выходя в коридор.

Поппи отпустила меня и вихрем обернулась на голос Эллен.

— Вы, должно быть, Эллен Келли.

— Эллен Картер, — поправила Эллен и скрестила руки на груди.

— Точно. — Поппи достала из сумки блокнот, что-то в нем пометила. — Я Поппи Парнелл. Веду подкаст под названием «Пересмотр дела». Может, слышали?

Она выжидательно глянула на Эллен, но та смотрела на журналистку совершенно равнодушно.

Я воспользовалась ситуацией и исчезла в толпе. Эллен сумеет выстоять против Поппи.

* * *

Наконец мы пожали последнюю руку и приняли последнее объятие; в зале остались лишь родственники. Питер пошел договариваться от имени тети о кремации и похоронах, его дочери засеменили следом — головы втянуты в плечи, пальцы порхают по экранам телефонов. Тетя тихонько попрощалась с семьей моей сестры, и мы с Эллен, совершенно измученные, опустились на высокие стулья с прямыми спинками. Я бездумно смотрела перед собой и удивлялась — церемония прощания настолько истощила мои чувства, что вид гроба перестал нервировать.

— Ты как? — Эллен погладила меня по колену. Замерла, нахмурилась. — Ты, кажется, не все побрила, пропустила тут.

Я смахнула ее руку.

— Спасибо, Эллен. Я в норме.

Краем глаза я наблюдала за тем, как зал покидает Лани со своей семьей. Сердце чуть кольнуло: перед уходом сестра даже не посмотрела в мою сторону. Хотя стоит ли расстраиваться? Я бы не ответила на улыбку, даже если бы мне ее послали.

— Ну вот и все. — Тетя А. упала на стул рядом с Эллен. — Просто нет слов — я наконец вновь в одной комнате с твоей мамой, но при таких обстоятельствах…

Глаза защипало от слез — значит, не все еще выплакано. Я их вытерла, отвернувшись, и увидела застывшую в дверях фигуру. Невольно ахнула.

— Ни стыда ни совести, — прошипела тетя.

Мелани Кейв надела темно-бордовое платье — достаточно темное для сходства с черным, но слишком красное для данного случая. За десять лет она заметно увяла. Некогда подтянутая, с молодой и гладкой кожей, теперь она раздалась в талии, лицо оплыло. Мелани еще сохранила красивую осанку и элегантность, но обольстительность утратила.

Мы втроем сидели, как пресловутые кролики перед удавом, пока Мелани шла по пустому залу; путь в двадцать футов от двери до наших стульев занял вечность. Мелани остановилась напротив тети, наклонилась, чтобы взять ее за руки; в вырезе платья открылась ложбинка между грудей, испещренная веснушками.

— Амелия… — Голос Мелани казался более скрипучим, чем в подкасте. — Я…

— Убирайся, — рыкнула тетя.

Накрашенные губы Мелани приоткрылись, готовые произнести что-то еще, но тут ее взгляд замер на мне. Она выпрямилась и холодно проговорила:

— Давно мы не виделись.

Я испытывала противоречивые чувства. С одной стороны, тетя права: именно Мелани Кейв виновна в наших страданиях. Это она завела роман с отцом; она так отвратительно справилась с работой матери, что вырастила убийцу; она связалась с Поппи Парнелл и превратила нашу трагедию в шоу. Хотелось плюнуть ей в лицо, бросить: «Лучше бы мы вообще никогда не виделись!» С другой стороны, Мелани Кейв тоже была жертвой — либо несчастной женщиной, чей сын совершил немыслимое, либо, если Поппи Парнелл права, женщиной, чьего сына несправедливо приговорили к пожизненному заключению. Она в общем-то не виновата в том, что хочет освободить Уоррена. Мелани, как-никак, его мать.

Однако моя собственная мать лежит в гробу, и за это должен кто-то ответить.

— Вам здесь не место, миссис Кейв, — сказала Эллен.

Мелани пропустила замечание мимо ушей. Она не моргая смотрела на меня.

— Пора сказать правду.

Я в изумлении уставилась на нее.

— Миссис Кейв, — твердо повторила Эллен, — не вынуждайте выдворять вас отсюда.

— Закрой рот, — с неожиданной свирепостью рявкнула на нее Мелани. — Мой сын чахнет в тюрьме, а эта дрянь, — она ткнула в меня пальцем, — живет себе припеваючи.

Я хотела возразить — мол, Мелани все напутала, — но она еще не закончила.

— Я прошу лишь одного: пусть она скажет правду! Пусть прекратит врать и признает, что она не видела моего сына в ту ночь. Ничего она не видела. — Мелани вновь переключила внимание на меня, опять замахала пальцем перед моим лицом. — Ничего ты не видела!

— Так! — Эллен встала. — Хватит. Уберите от нас свои ведьмовские когти с дешевым маникюром.

— Он провел в тюрьме двенадцать лет! — не унималась Мелани. — Всю молодость! А ты до сих пор держишь глухую оборону и отказываешься говорить. — Она склонилась ко мне совсем близко, я увидела пульсирующую на виске жилку, уловила приторный цветочный запах крема для лица. — Ваш отец был порядочным человеком, чего не скажешь об остальных членах семьи.

Упоминание отца потрясло меня настолько, что я утратила дар речи.

— Я подходила ему больше, чем ваша чокнутая мать, и он это понимал. Ты потому и соврала про Уоррена? Чтобы забрать у меня сына? Чтобы наказать? С тебя станется, мстительная дрянь.

Я наконец обрела голос и прошипела:

— Я не Лани, карга ты старая!

Мелани недоверчиво сощурила глаза, густо накрашенные тушью.

— Тогда передай своей сестрице, что я хочу с ней поговорить.

— Прекратите! — громко перебила тетя. — Я не позволю мучить племянниц. Вы уже и без того много бед наделали.

— Это я-то бед наделала? — Она презрительно хмыкнула и попятилась из зала, наставив на меня палец. — Я с тебя глаз не спущу, Лани. Ты в курсе, что от тебя требуется. Скажи правду.

— «Глаз не спущу»? — насмешливо повторила Эллен, когда за Мелани закрылись двери. — Это что, угроза? Она думает, мы ее боимся?

Я засмеялась вместе с Эллен, но по спине пробежали мурашки.

* * *

На крыльце у дома нас ждали тетины подруги. Они принесли сыр, крекеры и вино. Тетя А., которая весь день сохраняла удивительное присутствие духа, при виде такого участия расплакалась; подруги тут же окружили ее, стали обнимать и успокаивать. Я дождалась, пока тетя вынырнет глотнуть воздуха, и сообщила, что иду наверх отдыхать. Закрыла за собой двери прежней спальни, задернула шторы, отгородившись от тускнеющего света дня, в темноте легла на кровать и проверила телефон. Четыре пропущенных звонка от Калеба и шесть непрочитанных сообщений.

Его голос в трубке был теплым и тягучим. Как бы я хотела лежать сейчас дома, в объятиях Калеба, и прислушиваться к его несвежему дыханию…

— Милый, прости. Ты спал?

— Хотя не должен был. Проклятая смена часовых поясов. Пора бы уже привыкнуть. Ничего, справлюсь. А ты, любимая? Как ты?

— Так себе, — призналась я, и горло сдавило. — Сегодня была церемония прощания. Очень… тяжело.

Я горела желанием рассказать больше, послушаться приказа Мелани Кейв (пусть и направленного не по адресу) и открыть правду. Выложить все: как меня мучительно скрутило при виде маминого тела, какую немыслимую душевную боль я испытала, когда поняла — мои напрасные мечты о воссоединении с мамой никогда не сбудутся; какой пыткой стало для меня известие о том, что моя сестра-близнец вышла замуж за моего первого любимого мужчину и родила от него ребенка; какой безмерно виноватой я ощутила себя за то, что бросила тетю. Однако я не смогла произнести ни слова. Между мной и Калебом лежало минное поле лжи.

— Господи, Джо, представляю, до чего тебе плохо. Очень сочувствую. Как Эллен?

— Как и следовало ожидать. Нам всем тяжело.

— Жаль, что меня нет рядом. Я должен приехать.

— Нет, милый, — резко возразила я. Даже не видя его, я знала, что он сидит в кровати и уже тянется к ноутбуку с намерением купить билет в Иллинойс. — Ты даже бодрствовать сейчас не в состоянии. Чем ты здесь поможешь?

— Ничего, выпью таблетку кофеина. Я должен быть рядом. Я тебе нужен.

«Пора рассказать правду!» — кричал мой разум.

Однако, не будучи в состоянии подобрать для правды слова, я продолжала лгать.

— Я должна поддержать Эллен. Ей тяжелее, чем мне. Я не смогу уделять ей все свое внимание, если ты будешь здесь.

— Это ужасно благородно, но ты не думаешь, что я мог бы помочь?

— Пожалуйста, поверь. Я обязана справиться в одиночку.

— Ну, раз ты так считаешь… — уступил Калеб, не слишком убежденный. — Я за тебя переживаю.

— Спасибо. Ты у меня золото. Послушай, нужно идти. Внизу сидят тетины подруги, а в бокалах у них, наверное, уже пусто.

Я испуганно застыла — сейчас меня поймают на лжи! — но Калеб, видимо, решил, что подруги пришли помянуть тетю, а не напоить ее. Он сочувственно проговорил:

— Конечно, беги. Занимайся делами. Я люблю тебя.

— И я тебя люблю.

Отрывок из расшифровки: «Пересмотр дела: убийство Чака Бурмана», серия 3: «(Не)обычные подозреваемые», 21 сентября 2015 года

Ну и конечно, Мелани Кейв. Она с самого начала была любимой подозреваемой диванных сыщиков. В общих чертах их гипотеза такова: 19 октября 2002 года муж Мелани, Эндрю, узнал о ее романе и потребовал развода. Она неоднократно пыталась связаться с любовником, но тот не реагировал. Мелани злилась все сильнее и сильнее. Наконец она не выдержала — пошла ночью к соседям и застрелила Чака.

В подтверждение этой теории приводятся показания Эндрю Кейва: он покинул город в тот день, потому что узнал об измене жены. В показаниях также сказано, что выяснение отношений между супругами проходило бурно. Я попробовала уточнить эти факты у Уоррена, но он замкнулся — как всегда при упоминании о неладах между родителями.

Еще сыщики упирают на голосовые сообщения. В тот роковой день Мелани звонила Чаку не меньше двенадцати раз. В половине случаев оставляла голосовые сообщения. В первых пяти просто просила ей перезвонить. Они примечательны лишь тем, что последние три сообщения были оставлены в пятнадцатиминутный промежуток времени.

Но вот шестое… Впрочем, послушайте сами.

МЕЛАНИ, ЗАПИСАННОЕ СООБЩЕНИЕ: Ах ты гад напыщенный! Перезвони мне. Перезвони немедленно. Это ты виноват, и ты за все ответишь.

«Ты за все ответишь» звучит как угроза, — особенно если учесть, что вскоре Чак Бурман погиб. Вдобавок — тон Мелани; он очень подходит под описание «леденящий кровь». Должна признаться, это сообщение меня неприятно поразило. Оно совсем не вязалось с образом милой женщины, который сложился у меня за несколько месяцев общения.

ПОППИ: Мелани, расскажите про последнее голосовое сообщение. Согласитесь, звучит оно не слишком дружелюбно.

МЕЛАНИ: Ничего удивительного! Дружеских чувств я не испытывала; была очень расстроена. Эндрю потребовал объяснений по поводу отношений с Чаком, и я во всем призналась. Мой брак рухнул. Я хотела выговориться, а понять смог бы только Чак. Я просто хотела поговорить. Если бы я тогда знала, что он слышит мой голос в последний раз… сказала бы что-нибудь другое.

Объяснение Мелани принимают не все. В частности, ее одноклассница Патси Блумфилд настолько уверовала в виновность Мелани, что даже выпустила про это самиздатовскую книгу под названием «Дьяволица по соседству». Я приобрела книгу на сайте Патси, где она также публикует фотографии своих внуков и продает декоративные подушки с вышитыми фразами — например, «Кто рано встает, тому Бог подает». После прочтения книги у меня сразу возникло большое желание поговорить с Патси. Она дала согласие на интервью.

ПОППИ: В книге вы утверждаете, что убийство Чака Бурмана — на совести Мелани. Как вы пришли к такому умозаключению?

ПАТСИ: У меня есть небольшой провидческий дар. Когда я услышала про убийство соседа Мелани, сразу поняла — она была с ним в отношениях. Так и оказалось! Еще у меня возникла уверенность, что Мелани каким-то образом ответственна за его смерть.

ПОППИ: Вы ведь уроженка Элм-Парк? Вы знали Мелани Кейв?

ПАТСИ: Знала еще с пеленок. Мы росли на одной улице, учились в одном классе. Первая в моей жизни пижамная вечеринка состоялась у Мелани дома. Ее тогда звали Мелани Ричардс, и было это задолго до того, как она отрастила груди и научилась вилять пятой точкой, чтобы получить желаемое. Помню, мама Мелани приготовила нам вкуснейший пломбир со взбитыми сливками и засахаренными вишнями. Я будто в рай попала. Мама у Мелани была милейшая.

ПОППИ: Вы сказали: «Вилять пятой точкой, чтобы получить желаемое». Что вы имели в виду?

ПАТСИ: То самое и имела. Мелани была очень хорошенькой. Она рано научилась пользоваться своей внешностью.

ПОППИ: Это вы и подразумевали, когда писали о ее «порочности»?

ПАТСИ: Женщины, подобные Мелани, — те, которые используют свою внешность для получения желаемого, — не считаются с чувствами других. Мелани важно лишь мужское внимание. Расскажу вам про наш выпускной бал. Еще до его начала Мелани успела пофлиртовать с четырьмя парнями, а потом перетанцевала с кавалерами почти всех девочек. Она, видите ли, была королевой бала и считала себя вправе.

ПОППИ: С вашим кавалером тоже танцевала?

ПАТСИ: Не только танцевала. Я к чему: Мелани всегда получала желаемое, особенно когда дело касалось мужчин.

ПОППИ: Вам не кажется, что между заигрыванием с чужими кавалерами и убийством — большая разница?

ПАТСИ: Любой убийца с чего-нибудь, да начинает. Мелани думала только о себе. Считала себя безнаказанной и избранной. Нетрудно представить, как она взбесилась, когда впервые в жизни чего-то не получила.

ПОППИ: Ваша книга не затрагивает показаний Лани Бурман. Если Чака застрелила Мелани, то почему Лани обвинила в этом Уоррена?

ПАТСИ: Может, она и правда его видела. Вдруг Мелани уговорила сына выполнить грязную работу, и именно он нажал на курок? Опять же, я слушала ваш подкаст. Лани Бурман — свидетель ненадежный.

Глава 9

Я отсоединила наушники от телефона уже за полночь. «Мелани Кейв». Внутри все сжалось. Как близко от нее я сегодня была! Настолько близко, что видела забившуюся в морщинки у глаз пудру и ощущала мятное дыхание. Мелани смотрела мне прямо в глаза и требовала правды, но была ли честна сама? Если она виновна, то подключение журналиста-расследователя — смелый шаг. Или просто гениальный блеф? Мелани подходила на роль подозреваемой куда больше других персонажей, которых называла Поппи или которых рассматривали в прошлом, — подходила даже больше Уоррена Кейва. У Мелани имелся мотив — она хотела нашего отца, а он (судя по всему) ее использовал. Что если фраза: «Ничего ты не видела» — не крик души, а угроза?

Сна не было, и я стала искать в Интернете комментарии к последней серии. Что думают о Мелани Кейв другие? Мое внимание привлек пост на «Реддит».

По-моему, в ночь убийства Чака Бурмана я видела Мелани Кейв (self.reconsideredpodcast)

опубликовал(а) 1 день назад conspiracytheroress

Я выросла на Сайан-Корт. В 2002 мне было всего семь, но я отчетливо помню женщину, которая бежала между деревьев в ночь убийства Чака Бурмана. Я рассказала родителям, они ответили, что мне приснилось. Нет, не приснилось! Хотя лица я не видела, я почти уверена, что видела Мелани Кейв, она бежала прятать орудие убийства. Жаль, я больше не живу в Элм-Парке, а то бы отправилась на поиски оружия.

armchairdetective38 197 очков 1 день назад

А воспоминание, случайно, всплыло не после прослушивания третьей серии? Мы знаем, во сколько Мелани Кейв позвонила в 911. Не могла она бегать по улицам.

conspiracytheroress 54 очка 1 день назад

Мы ведь только предполагаем, что она позвонила в 911 сразу. Может, прятать оружие не так уж и долго. Спрятала, потом побежала домой и позвонила. Нам неизвестна точная хронология.

notmyrealname 158 очков 1 день назад

Сообщи Поппи Парнелл.

realitycheck99 200 очков 1 день назад

Сообщи в полицию.

armchairdetective38 87 очков 1 день назад

ЕСЛИ ты говоришь правду.

deathbydefamation 91 очко 1 день назад

какая у тебя гипотеза? мелани кейв убила чака бурмана? или она спрятала оружие уоррена? не забывай, лани бурман ВИДЕЛА уоррена кейва

spinner65 200 очков 1 день назад

ХАХАХАХАХАХАХА вы же не серьезно? Лани Бурман — лживая врунишка, каких еще поискать.

conspiracytheroress

32 очка 1 день назад

Может, она обозналась.

У меня перехватило дыхание. Да, Лани могла принять мать Уоррена за него самого. Если Мелани, например, надела черные вещи сына, футболку в стиле «Хеви-метал». Или если Лани просто увидела, как кто-то бежит к дому Кейвов, и решила, что это Уоррен.

Меня затошнило: я впервые всерьез допустила, что теория Поппи Парнелл не лишена основания.

На память вдруг пришел весенний день — последняя весна перед папиной смертью. Мама чувствовала себя хорошо, мы только закончили урок биологии, на котором высаживали в чашки рассаду. Мама испачкалась в земле и пошла наверх мыться, а мы с Лани принялись оттирать рабочий стол. В дверь постучали. Я поспешила открыть — лишь бы не заниматься уборкой. На крыльце стояла Мелани Кейв: волосы, обычно аккуратно уложенные, в беспорядке; глаза красные от слез.

— Мама дома? — спросила гостья.

— Она занята. Я могу вам помочь?

Мелани открыла рот, подкрашенный коралловой помадой. Закрыла. В зеленых глазах застыли слезы.

— Миссис Кейв? — позвала я. — Что случилось?

— Зачем вы пришли? — раздался сзади голос Лани, неожиданно холодный.

Мелани помедлила, затем проговорила:

— Абрикоска пропала.

Я не сразу поняла, что речь о кошке. Мелани изобразила руками нечто, напоминающее размером и формой футбольный мяч.

— Она примерно вот такая, белая с рыжеватыми пятнами. Вы не видели?

Я покачала головой.

— Нет. Хотите, поможем ее искать?

— Не получится, — отрезала Лани.

— Но кошка…

— Джози, — не уступала сестра, — мы обещали маме привести в порядок кухню.

— Вы хорошие девочки, — грустно улыбнулась Мелани.

При воспоминании об этом разговоре меня затрясло. Сейчас все выглядело яснее ясного. Мелани явилась рассказать маме о романе. Неужели Лани почувствовала, что миссис Кейв хочет причинить маме боль?

* * *

Я помотала головой, отгоняя эти мысли, и решила выпить чаю. Еще из коридора заметила, что свет в кухне до сих пор горит. Видимо, его перед уходом забыли выключить тетины подруги, решила я, однако обнаружила за столом поникшую тетю А. Одной рукой она держала полупустую чашку с травяным вечерним чаем, другой — коробку бумажных носовых платков. Покрасневшие глаза слезились; на столе высилась гора использованных платков.

— Тетя А.?

— Джози, милая. — Она подняла голову, вытерла глаза ладонью. — Входи. Я тут… вспоминаю твою маму.

Я стояла в нерешительности. Голова еще кружилась от мыслей о Мелани Кейв, у меня не было сил на новый виток горевания. Однако тетя выглядела такой маленькой и несчастной, что я не смогла отказать. Села рядом и неловко похлопала по мягкой теплой спине — максимальная степень женской поддержки, на которую я была способна. Годы путешествий в одиночку, потом жизнь с мужчиной, чье настроение зависело от количества еды и секса, — и в результате я разучилась утешать женщин. Тем не менее тетя чуть расслабилась от моего прикосновения, прильнула ко мне; шмыганья стали реже.

— Я ужасно по ней скучаю, — тихонько проговорила она. — Сижу вот и пытаюсь понять, когда я тосковала сильнее: в прошлом, когда Эрин от нас ушла, или теперь, когда она умерла. Понятия не имею, почему для меня это важно.

— У меня похожие мысли, — призналась я. — Я думала, что давным-давно поставила на маме крест, так почему же сейчас мне так горько?

— Горе — штука странная, — с кривой печальной улыбкой вздохнула тетя.

— Ты определилась? Когда ты тосковала по маме сильнее — тогда или сейчас?

— Похоже, эти чувства несравнимы. Я тоскую по-другому. Сейчас я чувствую печаль и сожаление, а раньше в основном злилась.

Мне стало не по себе. Я никогда не замечала в тете злости.

— Ты злилась, потому что мама бросила нас на твое попечение?

— Нет, милая, что ты! — Тетя забрала мою ладонь со своей спины, сжала обеими руками. — Конечно, нет. Я люблю тебя и Лани, как собственных детей. Ответственность за вас никогда не вызывала у меня злости. Никогда. У нас бывали трудности, но я гордилась тем, что мне доверена забота о вас.

Сердце сжалось, глаза наполнились слезами.

— Не могла ты этим гордиться…

— Еще как могла! — горячо возразила она. — Мой гнев не имел к вам, девочки, никакого отношения. Я злилась на вашу мать за то, что она бросила нас всех. Сбежала, будто вор в ночи, даже записки не оставила. Причем сразу после той жуткой сцены с твоей сестрой… Я не знала, что и думать. С ума сходила от тревоги. Боялась… да, боялась, что Эрин не захотела жить дальше без твоего отца и наложила на себя руки. Потом я узнала, где она, и страшно, просто страшно разозлилась: почему Эрин решила, будто чужие люди сделают ее счастливее, чем я?! Чем мы… — Тетя проглотила рыдание, от которого все ее тело затряслось. — Я столько времени тратила на гнев. Думала… Думала, еще все впереди. Думала, однажды она вернется домой…

— Мы все, наверное, так думали, — прошептала я.

Я-то уж точно думала — до разговора с сестрой Амамус в закусочной «Dairy Queen». Я не рассказывала тете об этой встрече — никому не рассказывала, даже Лилли, у которой брала машину, — и понимала, что сейчас не лучший момент для подобных откровений. В той истории мама выглядела совсем уж бездушной; я не хотела помнить ее такой. Однако мне было интересно, пыталась ли тетя А. связаться с сестрой, повезло ли ей больше меня.

— Ты искала ее?

— Нет. Может, стоило. Но я… я думала… Не искала. Теперь жалею. Не только из-за себя, но и из-за вас, девочки. Ваша мама была удивительной, такой отзывчивой… Если бы вы могли узнать ее получше… — Тетя посмотрела на меня с душераздирающей надеждой. — Расскажи, что ты помнишь о маме.

Одного взгляда в тоскливые тетины глаза хватило, чтобы понять, какие именно слова ей сейчас нужны. Я начала делиться самыми теплыми воспоминаниями: семейный отдых, мамины сюрпризы для нас с Лани, совместная возня с тестом. Менее счастливые картинки я описывать не стала: те, где мама погружалась в себя, не выходила из комнаты, не разговаривала с нами по нескольку дней. Тем не менее я не удержалась от вопроса:

— Да, мама страдала, но мы ведь в ней нуждались! Как она могла нас бросить?

По тетиной щеке покатилась крупная слеза.

— Не знаю, милая. Она отказывалась говорить со мной о той ночи, когда погиб ваш отец, вообще ни с кем не желала это обсуждать. Видимо, чувствовала себя виноватой за отъезд из дома, и чувство это сидело в ней, как раковая опухоль. Эрин винила себя в смерти нашего брата Денниса, позже — в смерти родителей в какой-то мере. А смерть Чака и вовсе стала последней каплей.

— Что за глупости? Про дядю Денниса я еще могу понять — мама считала себя за него ответственной. Более-менее могу понять про папу — она чувствовала вину за то, что не была с ним рядом в опасную минуту. Но бабушка с дедушкой?! Их убил пьяный водитель. Мама тут совсем ни при чем.

— Ты, конечно, права. Просто она планировала в тот вечер поужинать с родителями, но отменила встречу. Они решили поехать в кино и на обратном пути погибли. Мама считала — не отмени она ужин, бабушка с дедушкой не оказались бы на том перекрестке.

— Разве можно себя в этом винить?

— Твоя мама была необычайно чувствительной. — По тетиной щеке поползла еще одна слезинка. — Бедная моя, хорошая сестричка… Я так ее любила…

— И я любила, — пробормотала я. Потом, проглотив ком в горле, решилась: — Тетя, хочу спросить про Мелани Кейв. Мама говорила, что не знала о ней, но как ты думаешь, — догадывалась?

— Ох уж эта женщина. Бедная твоя мама. Она ни о чем не подозревала. — Тетя горько засмеялась. — После ухода Джейсона я видела измену повсюду. Предупреждала Эрин по поводу Мелани Кейв… Она не слушала.

Я глубоко вздохнула.

— В последней серии «Пересмотра» Поппи предположила, что папу убила Мелани Кейв.

Тетины губы вытянулись в ниточку.

— Твоего папу убил ее сын.

— Но…

— Мелани — женщина скверная, но твоя сестра видела, как Уоррен нажал на курок.

Я чувствовала, как откуда-то изнутри поднимается горечь.

— Джози, милая, послушай. — Тетя сжала мою ладонь с неожиданной силой. — Я дам тебе непрошенный и, наверное, нежеланный совет. Прости сестру. Лани наделала много ошибок и нанесла тебе такие обиды, которые ты не в состоянии забыть, я понимаю. И все же прости ее. Она — твоя единственная сестра, а сестра — это необыкновенный подарок.

Я выдернула ладонь и отодвинула стул от стола.

— Лани — не подарок. Она проклятье.

Из «Фейсбука», опубликовано 21 сентября 2015

Патси Блумфилд, автор

Сегодня в 9:15

Послушайте последнюю серию подкаста «Пересмотр», где мы с Поппи Парнелл обсуждаем убийство Чака Бурмана. Затем перейдите по ссылке www.patsybloomfield.blogworld.com и закажите книгу «ДЬЯВОЛИЦА ПО СОСЕДСТВУ»!

Рози Хоу Класс!

Сегодня в 9:20

Ленни Миазга Заказываю книгу! Горю желанием прочитать!

Сегодня в 13:13

Селия Дилео Прекрасная работа, Патси! Дай бог здоровья.

Сегодня в 15:34

Даллас Маккланг Не боитесь иска о клевете?

Сегодня в 18:17

Патси Блумфилд, автор Клевета определяется как ЛОЖНОЕ УТВЕРЖДЕНИЕ. Ни в книге, ни в подкасте я не сказала ничего ложного.

Сегодня в 18:20

Шон Филдс Как вам не стыдно.

Сегодня в 21:12

Дезире Неррен ОГО! Как это Мелани Кейв до сих пор не арестовали!

Сегодня в 21:47

Глава 10

Я стояла в кухне, разглядывала холодную лазанью, оставленную кем-то на крыльце, и никак не могла решить — проголодалась я или просто устала?

Стукнула входная дверь.

— Ау! — раздался из прихожей голос сестры.

Я замерла, не донеся до рта вилку с лазаньей. Аккуратно вернула вилку на тарелку и покосилась на заднюю лестницу. Что делать? Стоять тихо и надеяться, что Лани не услышит, — или бежать наверх? Разговоры с ней меня не интересовали.

Не успела я принять решение, как в кухне появилась сестра. Меня вновь поразили ее опрятность и спокойствие. Целых десять лет я вспоминала другую Лани — ту, которую видела в последний раз: тогда она неуверенно спускалась по лестнице в доме Бенни Уэстона, одетая в рваные джинсы и мой розовый свитер; волосы были всклокочены, подводка для глаз размазана, а на лице блуждала бессмысленная ухмылка.

Теперь же на щеках играл здоровый румянец, а голубой кашемировый свитер выгодно подчеркивал цвет глаз. Она робко улыбнулась мне и произнесла:

— Привет.

Я открыла рот для ответного приветствия, но отвлеклась на бриллианты, бесстыдно сверкавшие у нее в ушах. Огранка «принцесса»…

— Это мамины серьги?

Руки Лани взлетели к ушам, пальцы скользнули по острым граням украшения.

— Она их оставила.

— Не в том дело. Серьги не твои.

Лани кивнула, как-то очень уж охотно, и начала снимать серьги.

— Хочешь?

— Стой. Не надо. Просто странно видеть их на тебе.

Бриллиантовые серьги были папиным подарком маме на тридцатипятилетие. Она редко носила драгоценности или наряжалась, однако эти серьги сразу прочно вошли в ее повседневную жизнь. Для мамы они являлись не просто блестящими камешками — в тяжелые дни после гибели родителей серьги служили реальным доказательством любви. У меня они ассоциировались с домашней выпечкой и образовательными экскурсиями; я не видела, чтобы мама надевала серьги после папиной смерти, и гадала об их судьбе.

— Тетя разрешила мне надеть сережки на свадьбу. Я подумала — ничего страшного, если я оставлю их себе. Она ведь была моей мамой.

— Нашей мамой.

— Я в курсе. — Лани чуть склонила голову набок, нахмурилась. — А жемчужные серьги у мамы были?

— Хочешь и их прикарманить?

Она покачала головой.

— Джози, давай поговорим?

В ушах у меня звучали горячие тетины мольбы простить сестру, но ее вид в маминых серьгах — серьгах, присвоенных Лани ради свадьбы с украденным у меня мужчиной, — заставил мое горло сжаться, а сердце заледенеть и ожесточиться.

Я помотала головой.

— Нет.

— Пожалуйста, — настаивала сестра. — Я понимаю, как ты вчера удивилась насчет меня и Адама.

— Нет, — с нажимом повторила я. — Я не желаю говорить об Адаме.

— Но…

— Хочешь поговорить? — оборвала я. — Отлично. Давай поговорим о папе. Поговорим о том, кто его убил.

Лани изумленно приоткрыла рот.

— Серьезно? Ты слушала подкаст? Там одно вранье, Джози. Ты знаешь. — Она помолчала, не сводя с меня глаз. — Ты ведь знаешь, да?

Знала ли я? Точно знала, причем как никто другой, на какие невероятные ухищрения способна Лани. И все же… Мне было трудно поверить в то, что она намеренно солгала и отправила за решетку невиновного.

— Поверить не могу… — прошипела сестра. — Ты считаешь, что я соврала.

— Не соврала, — торопливо поправила я. — Но… может, обозналась?

— Нет! — Она схватила стул и с силой впечатала его в пол. Мое тело напряглось, сработала мышечная память, я приготовилась уклоняться от предметов, которые Лани начнет швырять. — Как ты можешь сомневаться? Ты же моя сестра!

— Ты слушала подкаст? Там высказываются разумные обвинения против Мелани Кейв. Муж бросил ее в тот самый день, Лани. И голосовое сообщение…

— Мне плевать! Плевать, даже если Мелани Кейв настрочила признание и подписала его кровью. Я видела, как это сделала Уоррен. — Лани вновь ударила стулом об пол. — Видела!

— Ты уверена? Было темно. Вдруг… Возможно, ты видела Мелани, убегающую в дом Кейвов, и приняла ее за Уоррена?

— Предположим, это правда. — Глаза Лани горели от едва сдерживаемого бешенства. — Предположим, Мелани убила отца, а я приняла ее за Уоррена. Разве могу я теперь в этом признаться?

Сердце подскочило к горлу, я чуть не задохнулась.

— Что ты хочешь сказать?

— Что ты страдаешь ерундой.

— Правда, Лани… — начала я.

— Мы знаем правду! — неожиданно взвизгнула сестра и швырнула в меня форму для запекания. Я отскочила, лазанья разлетелась по полу. Вены на шее у Лани вздулись, она заорала: — Я видела Уоррена Кейва!

Мы замерли, уставились друг на друга — глаза огромные, дыхание частое и тяжелое.

— Что тут такое? — С задней лестницы в кухню влетела Эллен. Окинула взглядом меня, сестру, лазанью на полу. — Ох.

Лани круто развернулась к выходу.

— А ну, постой, — велела Эллен и ткнула в лазанью. — Убери.

— Отвали, Эллен, — огрызнулась Лани и исчезла за дверью.

— Что случилось? — спросила у меня кузина.

Я покачала головой.

Эллен кивнула и заявила с обычной беззаботной улыбкой:

— Ладно. Не хочешь говорить, придется тебе со мной поесть. Давай пообедаем.

* * *

Когда Эллен включила заднюю передачу и потихоньку тронулась, от обочины отъехал серебристый лексус, припаркованный напротив тетиного дома. За водительским окном мелькнули светло-пепельные волосы и худое лицо, скрытое огромными солнцезащитными очками.

— Погоди! — сказала я настолько неожиданно, что Эллен ударила по педали тормоза. — Это Мелани Кейв?

— Где? — оглянулась Эллен.

Я ткнула вслед лексусу, уже сворачивающему за угол. Желудок скрутило, вытянутая рука затряслась. Зачем Мелани Кейв следит за нашим домом?

— Новый план, — дрожащим голосом предложила я. — Пропускаем обед и переходим к выпивке.

— Вот теперь мы говорим на одном языке. — Эллен с улыбкой вывела машину на улицу.

* * *

Кузина привезла меня в «Последний звонок», самое уважаемое питейное заведение Элм-Парка. Я жила в Нью-Йорке, где пространство ценится на вес золота, а клиенты баров готовы платить больше двадцати долларов за так называемые «неповторимые коктейли собственного приготовления», — поэтому в «Последнем звонке» меня поразили как просторность (здесь имелись большая барная стойка, кабинки вдоль стен и не меньше пятнадцати столиков, не говоря уж об одном музыкальном автомате и двух игровых), так и низкая стоимость напитков (коктейль из виски с диетической колой обошелся мне в жалкие два доллара, а белое вино Эллен — чуть больше трех).

— Ну, — начала кузина, пригубив вина, — расскажешь, что произошло?

Я поморщилась. Признаться в том, что я поставила под сомнение честность Лани, почему-то казалось предательством. Хоть сестра ничем не заслужила моей преданности, я все равно не могла обсуждать это с Эллен.

— Давай поговорим о чем-нибудь другом?

— Давай, — кивнула она. — Представляешь, Тина…

— Она носит мамины сережки, — неожиданно выпалила я; все же не удержалась. — Носит, будто свои. Будто имеет на них право.

Лицо Эллен смягчилось.

— У мамы есть и другие украшения тети Эрин. Она найдет для тебя что-нибудь памятное.

— Не в том дело. У Лани не должно быть маминых сережек — особенно маминых. Ты помнишь, когда она проколола уши?

Эллен покачала головой.

— Нам было десять лет. Тебе прокололи уши в честь дня рождения, и мы страшно завидовали. Просили-умоляли, но мама не уступала. До тринадцати лет никаких сережек, и точка. Я в знак протеста заперлась в ванной. Пока родители откручивали дверную ручку, чтобы меня выудить, Лани стащила из маминого кошелька деньги, доехала на велосипеде до торгового центра и убедила первого встречного сыграть ее опекуна. Вернулась страшно довольная, с фионитовыми гвоздиками в ушах. Мама очень разозлилась. Прямо-таки вышла из себя. Хотела силой вытащить сережки, папа ее еле отговорил. Родители разрешили проколоть уши и мне, раз уж такое дело, но я не стала. — Я пощупала мочку уха, которую проколола лишь в колледже. — Я хотела быть хорошей.

— Ты хорошая. И всегда была хорошей.

— Что толку? Мама бросила нас обеих. — Я сделала большой глоток коктейля и попыталась отогнать непрошеное воспоминание: мама в венке из одуванчиков преподает нам урок биологии вперемешку с основами садоводства. — Я всегда думала, что она вернется. Знаю, глупо, и все же я так думала. Верила — однажды мама отыщет желаемое и потом… приедет домой. А она умерла… Хуже того — решила умереть. Опять решила бросить нас. Откуда такой эгоизм?

— Ох, дорогая…

— Я жутко злюсь, Эллен. — Слезы жгли мне глаза. — Жутко на нее злюсь.

— Тогда уж злись на Поппи Парнелл. Твоя мама наложила на себя руки после того, как подкаст стал популярным. Вряд ли это просто совпадение.

— На Поппи Парнелл я тоже злюсь. За маму. И за подкаст этот, из-за которого я совсем запуталась.

Кузина пристально посмотрела на меня.

— Что значит «запуталась»?

Я покачала головой, не желая развивать мысль.

— Поппи манипулирует фактами. Говорит полуправду.

— Кстати о полуправде. — Эллен аккуратно пригубила вино. — Что ты рассказала своему парню?

— Тонко подмечено, — съязвила я. — Я воспользовалась твоим советом. Сказала, что умерла тетя А.

Эллен скривилась.

— Я сболтнула просто так, солнце. Не подумала. Когда-нибудь вы с Калебом решите пожениться…

— Возможно. Не всем нужна бумажка, чтобы узаконить отношения.

Эллен закатила глаза.

— Давай я перефразирую. Возможно, в будущем вы с новозеландским дружком решите, что упомянутая «бумажка» пригодится вам для получения статуса законного иммигранта, и захотите пожениться. Что тогда? Будешь вечно держать маму вдали от Калеба? Это разобьет ей сердце.

Я уронила голову на барную стойку, стукнулась лбом об отполированное алкоголем дерево.

— Эллен, я не знаю. Стараюсь, как могу, ясно?

— Сядь. Я просто хочу помочь.

Я выпрямилась, вздохнула.

— Нужно рассказать Калебу правду. Я понимаю. Но я уже такую кашу заварила!.. Он меня не простит.

— Простит. — Эллен успокаивающе погладила меня по плечу. — Калеб тебя любит.

— Он любит ложь, которую я ему о себе сочинила.

— Он любит тебя. Помнишь, мы с Питером приезжали к вам в Новую Зеландию? Я видела, как Калеб на тебя смотрел… Он сражен наповал.

Я поморщилась.

— Надолго ли?

— Ох уж этот твой пессимизм! По дороге за тобой в аэропорт я слушала подкаст — не тот подкаст, ясное дело, а вдохновляющий. Так вот… — Эллен умолкла на полуслове и посмотрела на свой мобильный, который завибрировал и запрыгал по поцарапанной барной стойке. На экране возникло фото Питера, и Эллен, нахмурившись, подождала окончания звонков. — Я предупредила его, что буду с тобой и что меня нельзя беспокоить. Он, видимо, забыл. О чем я? Ах да…

Телефон перебил ее резким жужжанием, оповестив о новом сообщении. Мы дружно на него уставились. Питер призывал жену в отель для решения некоего «срочного родительского вопроса». Количество восклицательных знаков в тексте никак не вязалось с образом солидного Питера.

— Какой еще срочный родительский вопрос может решать с тобой Питер? Вы с его дочерьми практически одного возраста. Неужели они тебя слушаются?

— Слушаются или нет, роли не играет. Главное, они уважают мое мнение. Я гораздо спокойнее Питера. Наверняка тут дело в Изабелле и ее кавалере. От этого неудачника вечно какие-то неприятности. — Эллен соскользнула с высокого табурета и выжидательно посмотрела на меня. — Прости. Поехали, попробуем вырваться вечером. Я угощаю.

Я помотала головой и покрепче ухватила стакан.

— Я не готова возвращаться домой. Посижу тут еще немного.

Эллен поджала губы.

— Не вздумай изображать одинокую напивающуюся женщину, Джози. Это очень грустная роль.

— Я недолго, — пообещала я. — Допью коктейль и прогуляюсь до дома. Полезно для здоровья.

Эллен нерешительно помедлила, но тут телефон зажужжал вновь, она нахмурилась и поцеловала меня на прощание. Я осталась в одиночестве за барной стойкой — сто лет такого не было. В двадцать с небольшим, во время странствий по миру, я проводила вечера именно так. Потягивала храбрость из бутылки, флиртовала с барменом, надеялась, что кто-нибудь ко мне подойдет, — и одновременно ужасно этого боялась.

Кто-нибудь обязательно подходил. Иногда — такие же одинокие путешественницы, нуждавшиеся в союзнице, чаще — парни. Обычно американцы, которые из-за темных волос видели во мне не соотечественницу из Иллинойса, а более экзотическую пташку. Парень завязывал разговор, спрашивал: «Откуда ты?» — туристический вариант вопроса «Кто ты по зодиаку?». Если кавалер мне нравился или его гнусавый среднезападный выговор будил в душе ностальгию, я могла пойти в хостел к новому знакомому — познакомиться с его друзьями или послушать записи его бездарной любительской группы. Со временем я почти перестала различать этих ребят, а мое общение с ними сделалось умиротворяюще-привычным.

Однако сейчас, сидя в баре Элм-Парка, я не чувствовала умиротворения и близко. Добрая половина посетителей меня разглядывала: кто-то откровенно глазел, кто-то украдкой рассматривал поверх пивной кружки. Казалось, я слышу их перешептывания. «Это Джози Бурман. Помнишь, у которой отца убили, а мать сошла с ума? А сестру помнишь? Та еще хулиганка! Подкаст слушаешь? Да-а, ну и вид. Что у нее на голове? Волосы будто ножовкой спилила! Полный бардак. Это у них, наверное, семейное».

Щеки горели от смущения, я втягивала голову в плечи и изучала свой стакан. Жаль, короткая стрижка не могла скрыть от стервятников мою покрасневшую шею. Я уже опустила голову чуть ли не до барной стойки, как вдруг ощутила некую перемену — любопытные взгляды дружно от меня оторвались. Я рискнула посмотреть, что именно привлекло всеобщее внимание.

Адам.

Приглушенное освещение смягчило и разгладило морщины на лице, и на мгновение он вновь стал восемнадцатилетним. Мое сердце предательски сжалось, но тут неоновый свет пивной рекламы отразился от его обручального кольца и вернул меня в действительность. Адам огляделся, наши взгляды встретились. Я ощутила жжение на левом бедре, там, где однажды спьяну доверила некоему фламандцу, «мастеру» татуировки, выбить слово «Адам» в подсобке брюссельского бара — а позже нанесла сверху сложный цветочный узор, уже у настоящего мастера в Афинах. Я машинально положила руку на бедро, словно сквозь одежду и дорогую маскировочную работу Адам мог прочесть свое имя на моем теле. Он не достоин знать, что когда-то я по нему убивалась. Я уже не та девушка, а он уже не тот парень, которого я давным-давно любила.

* * *

Я познакомилась с Адамом Айвзом в свой первый школьный день. Перевод в общеобразовательную школу приводил меня в невероятный восторг и безумно пугал. Все представления о школе я почерпнула из телепередач; Эллен восполнила недостающие сведения собственными умозаключениями. Тетя отчитала Эллен за то, что она вкладывает в наши головы «конформистские идеи о красоте и классические представления о популярности», однако вред (если можно так выразиться) уже был нанесен. Я усвоила, что других учеников следует бояться и покорять, хотя и не поняла, зачем и как они станут меня унижать.

— Ни пуха! — напутствовала Эллен, доведя меня до моего класса, и собралась уходить.

— Стой! — вцепилась я в нее. — Что мне делать? Я должна просто найти себе место? Или подойти к учителю?

— Сядь на свободное место. Лучше не на первом ряду — и не на последнем. И, — добавила она, цепко оглядев класс своими ореховыми глазами, — не садись рядом вон с тем парнем в синей рубашке.

— Почему?

— Потому что он гондон, — пожала плечами кузина. — Держись от него подальше, ладно?

— Что такое «гондон»?

Эллен подавила смешок.

— И поменьше болтай.

Я кивнула. В класс мимо нас протиснулся Адам.

— Привет, Айвз, — схватила его за руку Эллен. — Это моя кузина Джози. Она новенькая. Пригляди за ней, ладно?

Адам улыбнулся, глаза цвета жженого сахара сверкнули, и мое тело затопила горячая волна. Позже я назову это ощущение любовью с первого взгляда; еще позже спишу на гормоны. Адам излучал ту же уверенность, что и Эллен; самообладание, о котором я лишь мечтала. Он усадил меня рядом, просмотрел мое расписание и обнаружил у нас три совместных урока. Дальше Адам провожал меня и в наши общие классы, и в остальные тоже.

— Не обязательно водить меня повсюду, — сказала я. — Школа не такая уж огромная. Я найду дорогу.

— Ну вот… — Он притворно понурился. — Неужели ты не позволишь парню подонкихотствовать?

— Слово на восемнадцать очков! — уважительно отметила я.

Адам очаровательно покраснел и пояснил:

— Я часто играю в «Скраббл». Папа говорит, это поможет на экзаменах.

— А меня учили на дому. Иногда мы использовали «Скраббл» на уроках по словарному запасу.

Занятия закончились. Я складывала учебники в шкафчик и пыталась вспомнить, где Эллен назначила встречу, и тут ко мне вальяжно подплыл Адам. Привалился к соседнему шкафчику и продемонстрировал в беззаботной улыбке ослепительно-белые зубы.

— Кажется, первый день ты пережила.

— Пережила, — улыбнулась я. — Знаешь, я уже почти освоилась.

— Круто. Слушай, Джози, мы с ребятами ходим в кино по пятницам. Присоединишься? Будет классно.

Я побоялась завизжать от радости, поэтому просто кивнула.

— Или, — добавил он с лукавым смешком, — можем посидеть дома и поиграть в «Скраббл».

Я расхохоталась.

— Соблазнительное предложение. Но лучше сходим в кино.

В машине по дороге домой я сказала:

— Адам Айвз пригласил меня на свидание.

Эллен пожала плечами.

— Не худший вариант.

— Замечательно, Джози, — улыбнулась в зеркале заднего вида тетя А.

Я выжидательно посмотрела на Лани, но она уставилась в окно, сердито поджав губы.

* * *

— Привет, — поздоровался Адам и опустился на табурет, где до того сидела Эллен.

Обыденность этого приветствия привела меня в ярость, и я рявкнула:

— Серьезно? Просто «привет»? Как ни в чем не бывало? Будто ничего не изменилось?

Адам закрыл глаза и покачал головой.

— Джози, все изменилось.

— Неужели?

Он вздохнул и подозвал бармена:

— Можно диетическую колу? Хотя нет, лучше разливной индийский пейл-эль.

— Пьешь среди бела дня? Похоже, моя сестра плохо на тебя влияет.

Адам открыл рот, однако возражать передумал. Пожал плечами.

— Я хоть не пью среди бела дня в одиночку.

— Туше. Но начинала я не в одиночку. Эллен призвал муж. А у тебя какое оправдание?

— Как ни странно, тоже Эллен, — хмыкнул Адам. — Я обедал неподалеку с клиентом. По дороге к машине увидел Эллен. У меня не было настроения выслушивать очередную лекцию твоей кузины, и я нырнул сюда, чтобы спрятаться.

— Судьба, — холодно заметила я.

— Я не верю в судьбу. — Адам отхлебнул пива.

— Я тоже.

Когда-то мы оба в нее верили. Считали совпадение расписаний знаком, восхищались тем, как идеально подогнаны наши ладони, провозглашали друг друга родственными душами. После смерти отца и окончательного ухода в себя матери я отчаянно хотела верить хоть во что-нибудь, в некий высший замысел, и потому цеплялась за Адама, как за доказательство того, что Вселенная не беспощадна и не хаотична.

— Как ты вообще, Джози? Только честно?

— Ну вот, пью среди бела дня.

— Это мы уже выяснили. — Адам приподнял пивной бокал, словно чокнулся со мной. — Зато ты уже пьешь не в одиночку.

— Твоя жена швырнула в меня форму для запекания, — добавила я.

Мой голос дрогнул на слове «жена».

— Что? — в изумлении переспросил Адам. — Когда?

— Минут тридцать назад.

— Что случилось?

Я посмотрела на Адама: выжидательное выражение лица, знакомые черты, правая бровь приподнята чуть выше левой, как всегда в минуты обеспокоенности. Он больше мне не близкий друг, напомнила я себе. Нельзя рассказывать ему о сомнениях, которые пробудил во мне подкаст.

— Сестринские разборки, — пожала плечами я.

Адам вздохнул прямо в пиво.

— Прости.

Я вновь пожала плечами.

— Ты не несешь ответственности за агрессивное поведение своей второй половины.

— Нет, я в самом деле прошу у тебя прощения. — Его голос надломился.

Я посмотрела в стакан, избегая взгляда Адама. Я слышала все это раньше. Мой старый электронный почтовый ящик хранил целую коллекцию его писем — бессвязных, нервных. Сотни страниц с извинениями и оправданиями. Я часами их перечитывала, упивалась болезненным чувством, которое они вызывали, — сродни наслаждению от постоянного надавливания на синяк. Однако я не открывала эти послания уже много лет и не желала вновь падать в ту же яму, вновь бередить старые раны.

— Не знаю, что произошло; могу только предполагать, что это связано со мной, и прошу прощения, — продолжал Адам, накрывая мою ладонь своей. — Я не хотел вставать между вами.

Жар его кожи вызвал смешанные чувства — отвращение и волнение одновременно. Я выдернула руку и сунула ее в безопасное место, между бедром и табуретом.

— Мы поругались не из-за тебя, Адам.

Он недоверчиво нахмурился.

— Не из-за меня?

— Нет. — Я изобразила беззаботность, которой не ощущала. — Сегодня не из-за тебя. Из-за подкаста.

— Ох уж этот подкаст! — прорычал Адам и потер лицо. — Так я и знал. Лани прямо на себя не похожа.

Сердце чуть кольнуло: надо же, как легко Адам переключился на мою сестрицу, встревожился. Я встряхнула головой, отгоняя предательские мысли, и отыгралась при помощи излишней грубости:

— А по-моему, очень даже похожа. Швыряется, чем под руку попало, все как обычно…

— Ты давно ее не видела, Джози. Она проделала огромную работу над собой. Конечно… она по-прежнему Лани, если ты меня понимаешь, но ты бы ею гордилась. — Он покачал головой. — Затем запустили этот подкаст, и она будто регрессировала на десять лет. Перестала спать, перестала есть, начала странно себя вести. Пару дней назад забыла забрать дочь из школы. Лани не отвечала на звонки, я нигде не мог ее найти. Когда она наконец вернулась, у нее было сено в волосах.

Я вздрогнула. Поведение сестры напоминало мамино. Как бы сильно я ни злилась на Лани, такой судьбы я ей не желала. Я допила виски и стала ждать, когда оно притупит чувства. Бармен поставил передо мной новый стакан; я кивнула с благодарностью и поднесла его к губам.

— Однажды, — не унимался Адам, — Лани вообще не вылезала из-под одеяла, а весь следующий день пекла кексы. Целый день, Джози! Мы не знали, куда эти кексы девать. Говорила про рецепт вашей мамы…

Я осушила стакан и встала.

— Пойду.

Разочарованный Адам наморщил лоб, начал было произносить мое имя — и не издал ни звука. Кивнул.

— Я, наверное, тоже. — Он достал кошелек. — Я заплачу за тебя.

Я пробормотала слова благодарности и поспешила к выходу, пока Адам не предложил меня подвезти. Жмурясь от послеобеденного солнца, я шла домой. Жадно вдыхала бодрящий воздух — пусть прочистит голову. Забыть о смерти, о сестре, о подкасте — хотя бы на минуту…

За спиной раздался звонкий стук каблуков.

— Джози!

Я застыла.

Это была Поппи Парнелл.

Ветка обсуждения на www.reddit.com/r/reconsideredpodcast, опубликовано 24 сентября 2015

Дочери Чака и их запутанная личная жизнь (self.reconsideredpodcast)

опубликовал(а) 8 часов назад elmparkuser1

Я училась с близнецами Бурман в одной школе. Правда, была младше (я закончила в 2007), поэтому лично их не знала, зато знала о них. Джози (она же «хорошая близняшка») все старшие классы встречалась с одним парнем — кстати, можно или нет его имя постить? Просветите, знающие люди! Угадайте, кто теперь за этим парнем замужем? ЛАНИ (она же «плохая близняшка»). Может, оно для расследования и неважно, но показательно: то ли у них в семье что-то нечисто, то ли Лани нельзя доверять.

byenow 7 очков 8 часов назад

ясное дело, они все с катушек слетели, у них же мама в секту ушла, сами соображайте!

jennyfromtheblock 18 очков 7 часов назад

Может, мама ушла в секту, а дети слетели с катушек из-за того кошмара, который с ними случился (т. е. как раз тогда Уоррен Кейв убил их папу)?

dancedancedance 5 очков 7 часов назад

а вы бы сами не охренели, если б вашего отца убили?

straightouttaptown 1 очко 5 часов назад

чё

gingerftw 11 очков 5 часов назад

Лани Бурман нельзя доверять, и ее брак с Адамом это только подтверждает.

Источник: меня родили и вырастили в Элм-Парке.

miranda_309 1 очко 1 час назад

Разве можно использовать его настоящее имя? Нельзя ли нам сюда модератора для разъяснения?

armchairdetective38 9 очков 5 часов назад

Эта ветка «Реддита» предназначена для обсуждения расследования, а не для сплетен. Перемывайте косточки персонажам в другом месте.

Глава 11

— Джози, подождите.

Потрясающее нахальство — Поппи решила, что может обращаться ко мне по имени?! Пусть она целыми днями изучает мое семейство, но обо мне эта Парнелл ничего не знает!

Я вперила взгляд в тротуар и почти бегом устремилась вперед. Не стану ее ждать!

Однако журналистка оказалась проворнее, чем можно было предположить по ее хрупкости и наличию огромной сумки на плече, и быстро меня догнала.

— Джози, постойте. — Она ухватила мой локоть.

Я с такой силой выдернула руку, что едва ее не вывихнула. Поморщилась от боли и выпалила Поппи в лицо:

— Не трогайте меня!

Она покорно вскинула маленькие ладошки.

— Поняла. Приношу извинения. Я лишь хотела задать несколько вопросов.

— Мне нечего вам сказать.

Журналистка нетерпеливо подалась вперед, словно терьер на охоте.

— Если бы вы только…

Мне следовало уйти. Единственный способ избежать обострения ситуации — это избежать самой ситуации; однако меня выбила из колеи ссора с сестрой, затем подогрела полуденная выпивка… Словом, я перебила:

— Заткнитесь. Вы что, не слышали? Мне нечего вам сказать. Вы — паразит. Для вас происходящее — всего лишь игра, а для меня — жизнь. Моего отца убили. Убили. И это разрушило мою семью. Полностью. Окончательно и бесповоротно. А потом, спустя тринадцать лет, являетесь вы и начинаете вновь ворошить прошлое. Думаете, я захочу вести с вами беседы? Да у меня лишь одно желание — послать вас куда подальше!

Ничуть не смутившись, Поппи подошла ближе и округлила и без того огромные глаза.

— Вас не интересует правда?

Я вздрогнула. Почти то же самое я сказала сегодня Лани. Однако не стоило демонстрировать журналистке, какую трещину пробили эти слова в моей броне. Я скрестила руки на груди.

— В суде Уоррену Кейву дали возможность оправдаться. Его признали виновным.

— На основании заявления вашей сестры. Только вдруг она солгала? Ее ведь нельзя назвать образцом добродетели.

Инстинктивное побуждение защитить сестру — которое я считала давно пройденным этапом — вспыхнуло мгновенно. Не успела я ничего сообразить, как ткнула пальцем в грудь Поппи и прорычала:

— Закрой рот, чертова сплетница!

Журналистка не испугалась и не дрогнула. Наоборот, мое поведение ее заинтриговало.

— Впечатляющая реакция.

Я убрала палец и проглотила парочку ругательств. Как можно безмятежнее и увереннее ответила:

— Моя сестра губит все. Если вы хоть наполовину такой журналист-расследователь, каким себя выставляете, то должны знать, что Лани предавала меня много раз. Но она — моя сестра, и я не позволю втаптывать ее имя в грязь.

— Можно вас процитировать? — Поппи выудила из сумки какое-то устройство.

— Иди куда подальше, — сказала я и отвернулась.

* * *

На потолке моей старой спальни красовалась россыпь звезд, светящихся в темноте, — их давным-давно наклеили мы с Адамом. Он выступал за реалистичность исполнения и старательно выкладывал Орион с Большой Медведицей, я же прыгала на кровати и лепила звезды как попало. Когда последняя наклейка заняла свое место, Адам закрыл двери и задернул шторы, чтобы мы смогли в разгар дня полюбоваться своим творением.

— Каждую ночь я буду смотреть на эти звезды и думать о тебе, — пообещала я.

Теперь же, глядя на них, я думала об одном: неужели все, во что я верила целых тринадцать лет, было ошибкой? Неужели убийца моего отца разгуливает на свободе? Неужели моя сестра — куда бо́льшая лгунья, чем я представляла?

Внизу позвонили в дверь. Я неохотно стащила себя с кровати — уже заранее устала от необходимости вести вежливый разговор с очередным соседом, который из благих побуждений принес мясную запеканку, или окорок, или корзину сыров от «Гарри и Дейвида».

Стоило мне открыть двери спальни, как я четко услышала новозеландский акцент:

— Добрый день.

— Здравствуйте, — приветливо сказала ничего не подозревающая тетя.

Я обратилась в камень. Затаила дыхание. Пусть гость заговорит вновь! Я, наверное, ослышалась.

И тут Калеб — совершенно точно Калеб — произнес:

— Могу я увидеть Джо?

— И кто же хочет ее увидеть? Как вас представить?

— Скажите, что Калеб, мадам.

— Входите. — Голос тети восторженно зазвенел. — Я столько слышала о вас от Джози! Очень приятно наконец познакомиться. Я ее тетя Амелия.

Молчание. Затем Калеб кашлянул и ответил:

— О, а, понятно.

Тетя, ничего не заметив, продолжала:

— Хорошо, что вы приехали. Чувствуйте себя как дома. Я сбегаю наверх за Джози. Эта плутишка ни словом не намекнула о вашем визите.

— Это… э-э… сюрприз.

Я неподвижно застыла в дверях спальни, раздираемая двумя желаниями — спрятаться и убежать. Ни то, ни другое не получится. Сейчас Калеб узнает, что я врала ему — врала постоянно и обо всем.

Когда на повороте лестницы послышались тетины шаги, я нырнула в ее мастерскую, забитую пряжей и материалами для скрапбукинга. Раньше эта комната была гостевой спальней и несколько месяцев в две тысячи втором и третьем годах служила приютом маме. Я бережно прикрыла за собой двери. Подступила дурнота — я вспомнила приглушенный мамин голос из-за этих самых дверей, когда она разговаривала сама с собой.

— Джози? — позвала тетя.

Я в отчаянии посмотрела на распахнутое окно. Оно выходило на крышу крыльца. Можно соскользнуть на нее и… Горячечные мысли прервал стук каблуков на ступеньках крыльца. Затем раздался голос, от которого все стало гораздо, гораздо хуже…

— Так-так-так… Что тут у нас?

— Э… привет, — недоверчиво произнес Калеб.

— О! Калеб. Я и не знала, что ты приедешь, — заявила Лани с придыханием: видимо, скопировала меня.

Тетя вновь крикнула: «Джози!»; голос прозвучал ближе.

Я еще раз посмотрела в окно. Единственный способ избежать катастрофы, назревающей внизу, — вновь сбежать. Нет, я этого не вынесу! Мне почти тридцать лет; пора взглянуть в лицо реальности, какой бы горькой та ни оказалась. Я вздохнула и решительно покинула безопасную мастерскую. На повороте лестницы остановилась, чтобы собраться с духом и посмотреть из-за угла на сестру и Калеба. Лани кокетливо вертелась перед ним, сверкая бриллиантами в ушах. Ревность и смутное ощущение дежавю слились воедино и рухнули в желудок тяжелым холодным камнем; к ним добавились тревога и смущение. Подобное поведение выглядело странным даже для моей непредсказуемой сестры. Чего она добивалась? Обеспокоенность Адама душевным состоянием Лани передалась и мне.

— Как тебе мой новый свитер? — соловьем заливалась сестра.

Калеб вскинул голову, провел ладонью по отросшим волосам, которые давно просили о стрижке. На лице застыло полное недоумение.

— А… мы знакомы?

— Это же я! — Лани с трудом сдерживала ухмылку.

— Что-то мне… Джо? — неуверенно спросил он, хмурясь.

Сестра торжествующе расхохоталась. Пришла пора мне вмешаться и положить конец этой дикой шараде.

— Джози! — воскликнула тетя, появившись на верхней ступеньке. — Вот ты где! Калеб приехал. Что же ты не предупредила! Я бы вызвала уборщиков или сама хоть немного порядок бы навела.

— Прости, — пробормотала я и начала неизбежный спуск на первый этаж. Внизу лестницы прокашлялась и заявила: — Лани, хватит.

Она кивнула в мою сторону — синие глаза озорно блестели — и невинно улыбнулась.

— Драгоценная пропажа явилась.

— С твоего позволения, — холодно сказала я.

— Приятно познакомиться, — сладко пропела Лани Калебу. Затем вышла в гостиную и прокричала: — Тетя А.! Я тут кошелька не забывала?

Калеб настороженно посмотрел на меня, словно я тоже была не я.

— Джо, что происходит?!

Я попыталась посмотреть ему в глаза, но не сумела — уставилась на правое ухо и пояснила:

— Это моя сестра.

Он издал непонятный звук: то ли хохотнул, то ли недоверчиво хмыкнул.

— Что значит «сестра»? Какая сестра?! И может, ты объяснишь, каким волшебным образом меня встретила на пороге та самая тетя, чью кончину ты якобы оплакиваешь?!

Я открыла рот, хотя слов еще не подобрала. В соседней комнате хихикала Лани, на ступенях топталась тетя… Нет уж, объясняться с Калебом я хочу без посторонних ушей!

— Пойдем наверх.

Он посмотрел на лестницу, стиснул зубы. Его колебание было как удар в живот.

— Пожалуйста, — дрожащим голосом попросила я.

После очередной мучительной паузы Калеб молча кивнул и двинулся за мной наверх.

* * *

Я закрыла дверь и жестом пригласила его сесть на кровать. Судя по его лицу, кровать он тоже воспринял с недоверием, но все же неохотно опустился на сине-белое одеяло.

— Мы вроде бы решили, что ты в Иллинойс не едешь. Как ты вообще меня нашел?

Я немедленно пожалела о произнесенных словах. Калеб посмотрел на меня потрясенно — неужели я и правда обвиняю его? — и сразу замкнулся. Ответил ледяным тоном:

— На столе лежал конверт с обратным адресом твоей тети. Когда я оклемался после смены часовых поясов и немного прочистил голову, то понял — не стоило отпускать тебя одну на похороны, или… — Он пальцами изобразил кавычки, — «похороны». Тетя тебя вырастила, для тебя она как мама. Если это, конечно, правда.

— Правда очень сложная.

— Вот тут ты ошибаешься, Джо. Правда никогда не бывает сложной. Это просто правда. Сложными бывают обстоятельства, а правда всегда черная или белая. — Калеб сурово посмотрел на меня. — Словом, я требую объяснений. Что, черт возьми, происходит?

В горле застрял огромный ком; вряд ли сквозь него могли пробиться слова. Я тяжело сглотнула горькую, с металлическим привкусом слюну.

Неутешительное начало. Однако сдаваться нельзя. Спасти наши отношения способна лишь правда.

— Я не совсем честно рассказала тебе о своей семье.

Калеб фыркнул — мол, это еще слабо сказано.

Я кивнула с несчастным видом. Что говорить дальше? «Мой отец умер, сестра сошла с ума, а мать сделала и то, и другое»? Где найти подходящие для объяснения слова? Калеб ждал, воздух между нами холодел с каждой секундой моего молчания. В отчаянии я прибегла к литературной метафоре, с помощью которой часто пели дифирамбы в книжном магазине: «Показывай, а не рассказывай». Я сунула руку в верхний ящик прикроватной тумбы и стала рыться в записках десятилетней давности, клубках бижутерии, липких тюбиках блеска для губ и потрепанных любовных романах. Наконец дрожащие пальцы нащупали рамку и извлекли ее наружу.

Я настолько пала духом, что едва нашла силы взглянуть на фотографию. Она лежала в ящике с тех самых пор, как тетя получила письмо от мамы: то самое письмо, в котором она сообщила о решении уйти от нас в «Общину жизненной силы»; письмо, в котором нам с Лани не было адресовано ни строчки. Мы читали его, и в крови у меня вскипал незнакомый гнев. Хотелось уничтожить все напоминания о матери: изорвать на мельчайшие кусочки, сжечь, а пепел проклясть. Однако сентиментальность победила. Я спрятала фотографию под обломками подросткового прошлого и постаралась о ней забыть.

Рождество две тысячи первого года. Последнее Рождество, когда в семье Бурманов насчитывалось четыре человека. Фотографировали с использованием таймера, поэтому снимок вышел немного размытым, а мы оказались не по центру. Тем не менее это был последний сохранившийся портрет семьи. Мы с Лани в одинаковых клетчатых пижамах сидим перед наряженной елкой; отец позади — в зубах трубка, огромные руки обхватывают нас кольцом и подтягивают в него чуть упирающуюся маму; она в свитере клюквенного цвета, на губах играет робкая улыбка, в ушах сверкают бриллианты. Отец не был религиозным, я не помнила ни одного его посещения церкви, однако Рождество он любил. Любил семейную атмосферу праздника, наглядное проявление заботы и привязанности.

Я сунула дешевую золотистую рамку в руки Калеба и начала перечислять, указывая на лица:

— Это я. — Мой палец лег на голову темноволосой девочки с розовыми щеками и ликующей улыбкой. Я почти не помнила себя такой. — Моя сестра-близнец, Лани. Здесь нам по четырнадцать. Папа. Через десять месяцев его убили. А это, — я коснулась нежного маминого лица, не стала ждать, пока Калеб переварит информацию об отце, — мама. Папина смерть тяжело отразилась на всех нас, но на маме — особенно тяжело. Она и так была болезненной, хрупкой, а после гибели папы совсем расклеилась.

На меня нахлынули воспоминания: мама в зале суда, лицо бледное и совершенно безжизненное; мама безостановочно ходит по спальне, описывает по истертому полу круг за кругом.

— По сути, мы потеряли обоих родителей в одну ночь. Мама ушла в себя: перестала с нами разговаривать, даже внимание обращать почти перестала. Тогда заботу о нас взяла на себя тетя А. Тут я не врала.

Я осмелилась посмотреть на Калеба. Брови его были сведены вместе, губы поджаты, но я не понимала, что это означает — печаль, жалость или злость.

— Потом, через год после убийства папы, когда нам с Лани исполнилось шестнадцать, мама сбежала и вступила в секту. Мы не получали от нее вестей, ничего о ней не знали до недавних пор. Тете позвонили и сообщили, что мама умерла. Это с ней я вчера прощалась. И именно на ее похороны ты пойдешь завтра. — Я с трудом сглотнула. — Если останешься, конечно.

Калеб нахмурился.

— Почему ты сказала мне, что умерла тетя?

— Потому что о смерти мамы я сообщила тебе еще сто лет назад. Как бы я это объяснила: знаешь, вот теперь она действительно умерла?

— Зачем было врать изначально? Зачем говорить про живую мать, что та мертва?

— Затем, Калеб, что она ушла в секту. Бросила нас. Ко дню нашего с тобой знакомства я ничего не слышала о ней семь лет. Для меня она и правда умерла. И не только в ней было дело. Во мне тоже. Я потратила уйму времени и сил на то, чтобы отделить старую жизнь от новой. Я пыталась забыть свою семью.

— Джо, я не собираюсь преуменьшать твои прошлые беды, но не понимаю, о чем ты думала. Тебе не приходило в голову, что рано или поздно я узнаю правду?

— Честно говоря, так далеко я не загадывала. Когда рассказывала тебе в Занзибаре о своей семье, не предполагала, что у нас есть будущее. Думала — я для тебя просто местное развлечение.

— Просто развлечение? — повторил Калеб, скривив губы в горьком удивлении. — Вот, значит, каким ты меня считаешь?

— Калеб, это было давно. И отображало не тебя, а меня-тогдашнюю, измученную и циничную. Теперь я другая, благодаря тебе. Ты — лучшее, что подарила мне жизнь. Я ни капли не преувеличиваю. Я люблю тебя, Калеб.

— Не знаю, Джо. Даже если бы я понял твою ложь про родителей — я не говорю, что понимаю, это просто гипотетически, — так вот, даже если бы я понял, то как ты объяснишь ложь про сестру?

— Лани — самовлюбленная, подлая наркоманка. Я хочу забыть о ее существовании.

Калеба, боготворившего собственную сестру, больно резанули мои слова.

— Поверь, Калеб. Лани — отдельная история.

— А если бы я не узнал? Ты скрывала бы вечно?

— Я не хотела такой путаницы. Вначале, даже когда уже была влюблена в тебя, я думала, что у нас все временно. — Я вскинула руку, предупреждая оскорбленные возмущения. — Знаю, я ошибалась. Но ты не представляешь, через что я прошла. К моменту нашей встречи я целых пять лет была одинокой и потерянной. Не думала, что в моей жизни может опять появиться что-то постоянное. Потом ты уехал, и мои плохие ожидания сбылись.

— Джо, у меня контракт закончился, — возразил Калеб. — Я обязан был вернуться в Новую Зеландию. Я тебя не бросал!

— Знаю. Но ты не представляешь, какая каша царила тогда у меня в голове! Я не доверяла никому — не умела. А ты вдруг написал через пару месяцев, пригласил в гости, и у меня появились мысли — может, ты заслуживаешь доверия? Может, ты не такой, как остальные; может, это настоящее… Я была счастлива, я не чувствовала ничего подобного уже много лет и очень боялась все погубить своим признанием. Мысленно обещала — расскажу тебе правду, как только наступит подходящий момент; а он все не наступал, а потом мы вместе переехали в Нью-Йорк, и я уже не могла сознаться, потому что врала слишком долго. — Я взяла его за руки, но он высвободился. Глотая слезы, я продолжала: — Прости, Калеб. Прости, пожалуйста. Я понимаю, извинениями ничего не исправить, да и опоздала я с ними… Но я не знаю, что еще сделать. Ты для меня — самый важный человек в целом мире. Я умру, если тебя потеряю.

Одну долгую страшную минуту Калеб смотрел на меня совершенно равнодушным, холодным взглядом. Я даже представить не могла подобного выражения на этом чутком, добром лице. Мне стало дурно. Я всегда знала, что однажды Калеб поймет — я не такая хорошая, как он; я его не заслуживаю. Вот и все.

Затем Калеб дрогнул. Спина осталась неподвижной, а челюсти сжатыми, однако взгляд немного смягчился.

— Не говори так.

— Буду. — Мой голос дрожал от чувств. — Я умру без тебя.

Калеб поморщился, повел плечами.

— Не понимаю, чего ты от меня ждешь, Джо. Если ты рассказала о своей жизни правду, то это ужасно, но…

— Да, правду, — заверила я. — И это еще не все.

— Не все? Есть еще брат — в подвале на цепи?

— Подкаст. Ты слышал о «Пересмотре»?

Он медленно кивнул.

— Сам я не слушал, но о нем много говорят. Настоящее преступление?

— Да. И убийство, вокруг которого все вертится, — то самое, которое «пересматривают», — это убийство моего отца.

Калеб недоверчиво посмотрел на фото в своих руках, на веселое лицо отца.

— Не может быть. Мне бы уже давно кто-нибудь сказал, если бы речь шла о твоей семье.

— Моя настоящая фамилия не Борден, — призналась я. — То есть теперь Борден. Я обратилась в суд Сан-Франциско, заполнила нужные бумаги и все такое… Я урожденная Бурман.

— Чтоб тебя, Джо! — Калеб швырнул снимок на кровать. Пригладил волосы, в глазах вспыхнула боль. — Ты мне даже имени своего настоящего не сказала?

— Я больше не она. — Я указала на девочку на фото. — Калеб, поверь мне. Пожалуйста…

— Хватит. — Он вскочил, попятился. — Я тебя совсем не знаю. Ты врала обо всем. Обо всем.

— Я люблю тебя, — сдавленно проговорила я. — Это не ложь.

— Молчи, — раздраженно бросил он. — Так не честно. Не могу я вот так просто отмахнуться и сделать вид, будто ничего не произошло.

— Пожалуйста… — начала я, но Калеб резко отвернулся и вышел из комнаты.

Дверь хлопнула, и мое сердце разбилось вдребезги.

Пост из «Твиттера», опубликовано 24 сентября 2015

Глава 12

Утро маминых похорон выдалось ясным и прохладным. Такой чудесный осенний день непременно вызывает ощущение радости жизни — у того, кто верит в способность погоды восстанавливать наши душевные силы, или у того, кому не нужно идти на похороны.

Я шагала по кладбищенской лужайке, травяной покров пружинил под ногами. От горя я стала все воспринимать по-другому; споткнулась при виде шатра над открытой могилой и стульев, аккуратно расставленных перед зияющей ямой в земле. Как можно предать мамин пепел земле — и затем уйти? Как можно похоронить отца — и оставить его здесь? Я прикусила губу, чтобы не закричать, ощутила вкус крови.

Софи, младшая дочь Питера, ласково похлопала меня по руке.

— Ты как, Джози? Постоим минутку?

На талию легла большая теплая ладонь, и голос Калеба произнес:

— Я с ней побуду.

Ослабев от облегчения и благодарности, я упала в объятия Калеба, уткнулась ему в грудь.

— Ты пришел, — выдохнула в темную костюмную ткань.

Калеб нежно поцеловал меня в макушку.

— Конечно пришел.

Похороны оказались тяжелее, чем я ожидала. Смотреть, как мамины останки вместе со всеми нашими утраченными надеждами опускаются в землю, было мучительно, но окончательно добила меня тетя. Самая храбрая и жизнестойкая из женщин, она плакала, не скрываясь; время от времени ее захлебывающееся рыдание вспарывало тишину, и присутствующие отводили взгляд. Одной рукой тетя беспомощно цеплялась за Эллен, другой — за одежду у себя на груди. Мне хотелось утешить ее, но я ничего не делала — боялась заразиться столь абсолютным, всепоглощающим горем.

Сложись обстоятельства по-другому, мы с сестрой поддерживали бы друг друга в эти трудные времена. Вместе предавались бы душевным воспоминаниям о детстве, о маме. Делили бы горе на двоих и находили утешение друг в друге. Знали бы — даже если станет еще хуже, сестра-близнец всегда рядом.

Однако, пока преподобный Гловер сумбурно рассуждал о перспективах загробной жизни для нашей безбожницы-матери, мы с Лани слушали его с противоположных концов короткого ряда стульев. Лани выглядела бледной и измученной, с большими темными подглазинами. Она задрожала, и ее дочь — поразительно точная миниатюрная копия — успокаивающе обвила Лани руками. Та прижала девочку к себе, закрыла глаза, из которых лились слезы, и зашевелила губами в безмолвной молитве.

Помнила ли Лани свои последние слова, адресованные маме? Свое дикое поведение? Не об этом ли думала, глядя в могилу? Не изводила ли себя мыслью, что это именно она, Лани, прогнала нашу мать?

* * *

Субботний вечер накануне маминого бегства был теплым, самое начало июня. Мы с Лани закончили предпоследний класс школы, а за месяц до того Уоррена Кейва осудили на пожизненный срок. Мы думали, что решение суда приободрит маму, но она уходила в себя все глубже. Суд давал ей повод ежедневно вставать с кровати, принимать душ и одеваться; без этого стимула она почти перестала мыться и выходить. Мы видели ее лишь изредка, во время нерегулярных вылазок вниз: мама спускалась в кухню, насыпала в миску немного зерновых хлопьев, уносила их обратно наверх и ела за закрытой дверью. Если мы прикладывали к этой двери ухо, то слышали шаги и бормотание, затем стук клавиш старенького ноутбука — и вновь шаги и бормотание. Вечером она съедала очередную порцию хлопьев, принимала транквилизатор — лошадиную дозу — и засыпала на двенадцать часов. Это трудно было назвать жизнью, но мы убеждали себя, что так не может длиться вечно. Маме нужно дать время — и она к нам вернется.

Мы с Адамом собирались встретиться с друзьями в кино, посмотреть психологический триллер, который все очень нахваливали. В зале уже почти стемнело, когда мы проскользнули внутрь и начали высматривать друзей. Я заметила блестящие светлые волосы Эллен, и тут с передних рядов донеслось:

— Дай желейных червячков, козлина.

Я встревоженно посмотрела на Адама.

— Кажется, Лани.

— В кино? Она, скорее, крушит сейчас чей-нибудь дом или накачивается наркотиками.

Голос сестры вновь гулко разнесся по залу и прозвучал визгливей обычного:

— Говорю же, хочу гребаных червячков!

— Похоже, наркотиками она уже накачалась, — нахмурилась я. — Займи мне место, я схожу вниз, гляну.

— Джози, не надо. Только расстроишься в очередной раз. Ты ей не нянька.

— Да ну? — Я вскинула бровь. — Мы же близнецы! Не переживай, я быстро. Дискутировать с ней по поводу желейных червячков не буду.

Адам неодобрительно покачал головой, однако молча нырнул туда, где сидели наши друзья. Я поспешила к первым рядам. Ладони вспотели. Я никак не могла привыкнуть к ссорам с сестрой, переживала из-за них и боялась спорить с ней в присутствии зрителей. Уже на расстоянии нескольких шагов я уловила тошнотворный запах спиртного и травки. Живот свело. Лани скрючилась на первом ряду в компании Райдер и каких-то четырех замызганных парней; пока я к ним дошла, почувствовала себя совершенно больной.

— Какого хрена? — возмутилась сестра при виде меня. — Чего ты за мной таскаешься?

— Обалдеть, эта телка такая же, как ты!

— Только Лани совсем не такая воображала! — вставила Райдер и загоготала, как гиена.

Я проигнорировала комментарии и обратилась к сестре:

— Ты хоть понимаешь, что кричишь на весь кинотеатр?

Она ухмыльнулась и хлопнула по ладони парня слева — «дала пять».

— Что ты вообще тут делаешь? — спросила я.

— Кино смотрю, сестренка. У нас свободная страна, е-мое.

— Ну все, гуляй отсюда, коза, — рыкнул один из парней и показал мне два средних пальца. — Экран закрываешь.

— Тебе все равно, что он так со мной разговаривает, Лани? — возмутилась я.

— Ты слышала. — Она зажала зубами желейного червячка и оттянула его вперед. — Гуляй отсюда.

Я в который раз удивилась тому, что любимая сестра стала мне совсем чужой — тогда я к этому еще не привыкла, — и в изумлении уставилась на нее.

— Гуляй, Джози, — повторила она.

— Хорошо, — вздохнула я. — Только говори потише, ладно? Не позорь меня.

Ее громкий визгливый смех провожал меня всю дорогу.

— Я так понимаю, что развязными воплями снизу мы обязаны моей нелюбимой кузине? — спросила Эллен, когда я опустилась между ней и Адамом.

— Не хочу это обсуждать, — проворчала я.

И обрадовалась началу фильма — можно было спрятаться в темноте, позабыть на время о своих проблемах, сосредоточившись на проблемах экранных.

Фильм оправдал мои опасения: оказался напряженным и довольно жестоким, местами я смотрела его сквозь пальцы. В конце разыгралась совсем уж кровавая схватка — главный злодей попытался убить жену, но та сумела вырвать у него пистолет, выстрелила и снесла мужу половину головы. Зрители дружно ахнули, а один человек пронзительно закричал.

Лани.

К моменту, когда тишину нарушил второй вскрик, я уже вскочила на ноги. Перепрыгнула через Адама и рванула вниз.

Лани непрерывно утробно выла, а так называемые друзья глазели на нее, как на чокнутую. Я дернула сестру за руки, те безвольно обмякли.

— Вставай, Лани. Пойдем отсюда.

Я просунула руку ей под мышку и сумела с трудом поднять на ноги. На задних рядах вспыхнул фонарик, луч поскакал к нам. Он двигался по одному проходу вниз, а я по другому проходу тащила скулящую сестру вверх.

Адам ждал за дверями. Я передала ему Лани; та выскользнула у него из рук, словно тряпка, и рухнула на ковер.

— Что с ней?

— Не знаю. — Я присела, вытащила из волос Лани попкорн, осмотрела на предмет видимых травм. — Наверное, ужасно испугалась… сам понимаешь. Пистолета. Я отвезу ее домой. Можно взять твою машину?

— Да. Только, Джози… думаешь, ты сама с ней справишься? Давай я поеду с тобой.

— Не хочу тебя впутывать.

— Поздно спохватилась, — прокряхтел он, поднимая Лани на ноги.

— Дай ключи, Адам, пожалуйста. Мне бы ее домой доставить, пока никого не арестовали.

— Ей арест только на пользу. — Адам достал из кармана ключи.

— Не начинай.

На стоянке я стала открывать автомобиль, прислонив к нему сестру. Она с протяжным стоном сползла вниз и шлепнулась на грязный бетон, угодив волосами в масляное пятно.

— Черт, Лани, вставай!

Она в ответ издала слабый, жалобный звук, и мое раздражение сменилось страхом. В ярких огнях парковки лицо Лани выглядело мертвенно-бледным, даже восковым, рот напоминал кровавую рану. Это что, передозировка?

— Эй, — присела я рядом. — Звонить в 911?

Веки сестры дрогнули, она помотала головой.

— Тогда вставай. Поедем домой.

Лани вздрогнула.

— Нет.

— Да. — Я потянула ее вверх. — Едем домой. Давай-ка.

Она резко обмякла, я подхватила ее, споткнулась, больно ударилась коленом о землю — и в неожиданном приступе гнева отвесила сестре пощечину. Я ударила ее впервые с детсадовского возраста. Глаза Лани распахнулись, словно у куклы.

— Прекрати! — взвизгнула я. — Кончай с этим! Хватит!

— Ты права. — Она кивнула, голова дернулась вверх-вниз. Марионетка.

— Серьезно? — опешила я от столь внезапной перемены.

Лани вновь кивнула и влезла на пассажирское сиденье. Всю дорогу она смотрела вперед не моргая. Тихонько бормотала себе под нос, что-то вроде «не трогай девочку».

Я остановилась у обочины перед тетиным домом, даже не успела заглушить двигатель, а Лани уже выскочила из автомобиля. Проклиная ее, я выдернула ключ зажигания и побежала следом. Она промчала через прихожую, споткнулась о восточный ковер и запрыгала вверх по ступеням, одолевая по две сразу — причем на последних утратила равновесие и дальше поползла на четвереньках.

Из кухни выглянула тетя, вытирая мыльные руки о фартук, и встревоженно спросила:

— Что такое?

Я замерла на середине лестницы, но не успела ничего сказать — из маминой комнаты раздался приглушенный крик. Тетя страшно побледнела и понеслась наверх. К дверям мы подбежали одновременно.

Я щелкнула выключателем, и мы дружно ахнули.

Лани была на кровати — прямо в грязных джинсах, поверх испачканного бледно-желтого одеяла — и, оседлав маму, прижимала к ее лицу подушку. Я в ужасе смотрела, как мама, которая уже приняла вечернее успокоительное, бессмысленно молотит бледными руками, а Лани, с гротескной гримасой на лице, бормочет что-то неразборчивое и душит маму.

— Лани! — завопила я. — Перестань!

Тетя не стала тратить силы на разговоры. Поспешила своей сестре на помощь: схватила Лани за плечи и швырнула ее через всю комнату с нечеловеческой силой, вызванной приливом адреналина. Та тряпичной куклой шлепнулась на пол, разбросав руки-ноги, тут же вскочила и рванула назад к кровати.

Я загородила дорогу.

— Стой!

Ее лицо застыло в нескольких дюймах от моего, и я в страхе отпрянула. В темном кинотеатре и на сумрачной парковке Лани казалась относительно нормальной. Немного нездоровой, возможно, но вполне обычной. Однако здесь, под семидесятипятиваттной лампочкой в маминой спальне, я увидела сумасшедшую: выпученные красные глаза, оскаленные зубы, мусор в нечесаных волосах, огромные зрачки. Я даже испугалась, что сейчас она откусит мне щеку.

— Стой, — взмолилась я. — Что ты делаешь?

Она пробормотала что-то, очень тихо и хрипло, словно у нее першило в горле. Я не разобрала слов; похоже, то же самое Лани повторяла в машине.

— Что ты сказала?

— Сначала перлы, — произнесла она, или я так расслышала.

Бред какой-то.

— Что? Что это значит?

Лани захохотала — пронзительно, маниакально. От ужаса я отпустила ее. Она помедлила лишь мгновенье, метнулась к кровати и вновь бросила подушку маме на лицо.

— Ты во всем виновата! — заорала Лани в подушку. Вены на шее вздулись, слюна полетела в разные стороны.

— Прекрати!

Тетя дернула ее прочь, но теперь сестра оказалась готова к нападению: взбрыкнула и впилась обкусанными ногтями тете в лицо. У той по щеке побежала кровь. Тетя А. охнула, отшатнулась, ощупывая рану.

— Что ты творишь?! — Я затрясла Лани изо всех сил.

Оттащить ее от мамы я не смогла, зато лишила равновесия. Тетя воспользовалась возможностью, дернула Лани за ногу и сбросила на пол.

Я поспешно откинула подушку, помогла маме сесть. Она была в ночной рубашке, и я в ужасе увидела, как исхудали мамины плечи и грудь, какой прозрачной стала кожа.

— Ты жива? — спросила я.

Она посмотрела на меня без единого слова и перевела взгляд на пол, где тетя обеими руками и ногами удерживала Лани. У меня упало сердце при виде призрачной оболочки, оставшейся от мамы, и буйной сестры, катавшейся по полу. Что сталось с двумя моими самыми любимыми женщинами?

— Лани, прекрати! — велела тетя. Сестра продолжала извиваться и скрежетать зубами. — Да объясни ты, в чем дело!

— Прекрати, — повторила Лани. — Кто-то должен это прекратить. Она сказала. — Сестра дернула подбородком в мою сторону. Затем в сторону мамы. — И она сказала.

— Что? — растерялась тетя. — Кто что сказал?

— Перлы, — пробормотала Лани и вновь указала подбородком на меня. — Это ты виновата.

— Джози, о чем она? Что происходит?

— Кончай! — рявкнула Лани.

— Не знаю… — Я едва не плакала. — Мы были в кино. Не вместе, просто смотрели один и тот же фильм. А она вдруг взбесилась.

— Какие еще перлы?

— Понятия не имею.

Тетя мрачно кивнула и посмотрела на мою сестру.

— Лани, говори правду. Ты принимала наркотики?

Та плюнула ей в лицо.

— Ну все! — прорычала тетя. — Джози, звони в полицию.

Я смотрела на барахтающуюся сестру, на ее лицо, превратившееся в неузнаваемую безумную маску. Тетя права. Адам прав. Лани неуправляема. Только ведь она — моя сестра. Мой близнец. Как можно натравить полицию на сестру-близнеца?

— Джози, — громыхнула тетя, — звони!

— Звони! — дразнила Лани. — Давай! Звони уже, ради бога! Что ж ты за курица такая трусливая?

Я не выдержала.

Упала на сестру, выкрикивая ругательства, царапая ей лицо, выдирая чернильно-черные волосы. Тетя быстро нас разняла — схватила меня за плечи и дернула в сторону.

Лани встряхнулась, села на колени. Шумно втянула в себя воздух и уставилась на маму.

— Ты во всем виновата, — выплюнула она.

И вышла из комнаты.

Тетя с облегчением вздохнула, подошла к своей сестре. Та уже вновь уснула. Она нежно убрала прядь волос с маминого лица, поцеловала ее в лоб.

На улице взревел двигатель, захрустел гравий, и Лани отъехала от дома на автомобиле, которым мы пользовались с ней вдвоем.

— Ей можно за руль? — спросила тетя.

— Нет, — ответила я. — Как ее остановить?

Утром, когда Лани вернулась домой — свеженакачанная наркотиками, но блаженно спокойная, — мама уже исчезла.

* * *

Приехать на кладбище было тяжело, а уйти с него — невозможно. Церемония закончилась, урну с маминым прахом опустили в землю. Вот и все. Ничто не перечеркнет годы отчуждения, годы, когда я проклинала маму за то, что она нас бросила. Однако я не могла уйти и оставить ее здесь, в могиле, — при этой мысли меня начинало трясти от раскаяния.

— Мы едем к маме, дорогая. — Эллен сочувственно сжала мое плечо. — Ты с нами?

— Я…

У меня не нашлось слов, чтобы объяснить — не могу я уйти, пока не могу.

— Я останусь с ней, — сказал Калеб Эллен, опустился рядом на стул и взял мою руку. — Не спеши, давай посидим, сколько нужно.

Вот я и сидела, наблюдала за тем, как остальные покидают кладбище. Лани ушла, ни разу не оглянувшись. Что она чувствовала? Она всегда была маминой любимицей — в детстве я объясняла это тем, что папа больше любит меня. Именно Лани вызывалась помочь маме в саду, читала вместе с ней «Грозовой перевал»; я же слушала папины мини-лекции об американских президентах и в выходные бегала с ним по домашним распродажам в поисках справочников. Объединялась с папой в команду на семейных викторинах, которые он часто устраивал по вечерам. Мы с папой побеждали в области истории (его вотчина) и географии (мой конек), а мама с Лани лидировали в области искусства. Теперь нас осталось двое, я и Лани — по сути, чужие люди, которые когда-то составляли две половинки одного чудесного целого.

Пост из «Твиттера», опубликовано 25 сентября 2015

Глава 13

Мы с Калебом вернулись в дом к тете и обнаружили там множество ее друзей, которые привезли с собой вина и покупные закуски. Я не разбирала, кого из этих людей уже встречала, а кого нет, поэтому со всеми поддерживала легкий разговор ни о чем. В разгар поминок я вдруг увидела Поппи Парнелл и кинулась к ней, чтобы прогнать, но поняла, что передо мной тетина коллега. Я поблагодарила ее за поддержку и подлила вина.

Эллен в кухне выкладывала морковь на пластиковые блюда и распечатывала соусы.

— Ты очень кстати. — Кузина сунула мне какой-то тюбик: французский овощной соус, если верить этикетке. — Помоги. Открой.

Я обрадовалась возможности отвлечься и, сражаясь с крышкой, стала рассуждать вслух:

— Что в этом соусе французского?

— Только название. Французы такую гадость, конечно, не употребляют. Чисто американский продукт.

— Американсы имеют бо-олшой зад, — протянула я, передразнивая французский акцент. — Хотя, должна тебе сказать, я встречала французов, которые питались такими суррогатами.

— Конечно встречала, дорогая. Ты ведь общалась исключительно с чумазыми пешими туристами.

— Эй, я сама была чумазой пешей туристкой! — возмутилась я и, открыв наконец тюбик, положила его на стол.

— А я все равно тебя люблю. Кстати о чумазых туристах и разных иностранцах. Не хочешь рассказать, что у вас с Калебом?

— Нет. — Я подцепила с блюда кусочек моркови и сунула в рот.

— И тем не менее расскажи. — Эллен веером высыпала на тарелку крекеры. — Калеб здесь. Ты звонила ему вчера из бара, когда я ушла?

— Нет, мне не хватило бы мужества. — Я захрустела следующей морковью и призналась: — Это был сюрприз.

Эллен отложила коробку с крекерами и в изумлении уставилась на меня.

— Ты не знала о приезде Калеба? Ну зачем я послушалась Питера и осталась на ночь в отеле! Пропустила самое интересное.

— О да, — хмуро кивнула я. — Сначала Калеб познакомился с твоей мамой, которая, по моим словам, умерла. Потом — с моей сестрой, о которой я вообще никогда не упоминала.

— Да уж, действительно сюрприз.

— Угу. А еще Лани притворилась мной.

— Ей не привыкать.

В памяти промелькнула картинка из прошлого: праздник, Лани в моем розовом свитере, волосы взъерошены, щеки раскраснелись. В груди вспыхнула злость, и я выпалила:

— Видимо, сестрица потеряла хватку — обмануть Калеба не смогла.

— Ясное дело, не смогла, — усмехнулась Эллен.

— Не такое уж и ясное. — Пренебрежительный тон Эллен меня покоробил. — Мы однояйцевые близнецы, похожи, как две капли воды. Раньше у Лани получалось водить других за нос.

Едва слова сорвались с губ, я вспомнила озадаченное выражение лица Калеба, явное сомнение в голосе, произнесшем: «Джо?». Было очевидно — Калеб не верил в то, что перед ним я. Он различал нас с Лани, хотя и не подозревал о ее существовании. Разве такое возможно? Или…

— Боже мой, — осенило меня, и внутренности скрутило тугим узлом. — Адам знал.

Я выжидательно смотрела на Эллен, хотя в глубине души уже не сомневалась. На празднике у Бенни Адам знал, что это мою сестру он взял за руку, с моей сестрой заперся наверху, с моей сестрой занимался сексом в ту ночь. Адам знал с самого начала.

— Ох, милая… — Эллен сочувственно сжала мою ладонь. — Да. Я думала, ты в курсе.

После всего он засыпал меня электронными письмами, в которых огромными буквами писал одно и то же: «Я ПРИНЯЛ ЕЕ ЗА ТЕБЯ». Верила ли я этому? Хотела верить, очень хотела. Хотела верить, что Адам обознался; хотела считать подлецом одного человека, а не обоих. Лани вела себя гадко уже не первый год; Адам же был моим спасательным кругом, моей каменной стеной… Если бы я поняла, что они вдвоем умышленно меня предали, то просто умерла бы. Чтобы выжить, я предпочла поверить — моя вероломная сестра обвела Адама вокруг пальца.

— Почему? — выдохнула я. — Почему он… с Лани?

— Что движет восемнадцатилетними мальчишками, Джози? Гормоны. Пиво. Идиотизм. Мальчишки — низкие, примитивные создания.

В дверях кухни возникла Лани. «Явилась не запылилась», — сердито подумала я. В строгом платье из темной шерсти и элегантных туфлях-лодочках она выглядела чудесно. Я же была одета в черный свитер «H&M», позаимствованный у Изабеллы, и старые черные брюки, обнаруженные в стенном шкафу. И то, и другое сидело на мне мешковато. Ужасная несправедливость — сестра, которая промчалась разрушительным вихрем по жизни стольких людей, теперь красива и уравновешенна…

Эллен из-под опущенных ресниц подметила мое недовольство и подтолкнула к Лани блюда с овощами.

— Неси в гостиную.

— Нет. — Сестра и не подумала взять блюдо. — Я не прислуга.

— Я просто прошу помочь! — Эллен вновь придвинула к ней блюдо.

Та шагнула в сторону, блюдо выскользнуло у Эллен из рук. С грохотом упало на пол, морковь покатилась в разные стороны.

— Большое спасибо! — в сердцах выпалила Эллен и вылетела из кухни, оставив меня наедине с сестрой и рассыпанными овощами.

— Джози, — начала Лани.

Я уставилась на нее, внимательно вгляделась в лицо в надежде найти подсказки, разгадать ее тайны: как Лани заполучила Адама, почему возненавидела меня, что на самом деле увидела в ту ночь?

— Почему ты на меня так смотришь? — нахмурилась сестра.

Я вздохнула.

— Чего ты хочешь, Лани?

— Поговорить. О нас, — торопливо добавила она. — Не о подкасте.

— Давай потом, Лани. Мы только что похоронили маму.

— Тем более! Нам важно выяснить отношения. — Сестра упрямо вздернула подбородок.

— А я говорю — потом.

В кухню вошел Адам с пустой бутылкой из-под вина. И замер.

— У вас тут все в порядке?

— Да, — ласково ответила Лани в ту самую секунду, как я произнесла:

— Нет.

Адам пристально посмотрел на меня. Внутри все сжалось. Раньше я отдавала ему должное за то, что он извинялся передо мной на фоне полного молчания моей нераскаявшейся сестры; теперь я знала, что извинения эти состояли из лжи. Если бы я не была столь доверчива, если бы вывела Адама на чистую воду… Что тогда? Я бы не уехала? Если бы я не уехала, не встретила бы Калеба, а без него я не представляла жизни.

— Джози, можно с тобой?.. — начал Адам.

Разговаривать с ним я хотела еще меньше, чем с сестрой. Я резко повернулась к Лани и бросила:

— Пятнадцать минут. Ты и я.

* * *

Лани остановилась на входе в нашу старую комнату, погладила наманикюренными пальцами дверную коробку из мореного дерева. В другой день я сострила бы — мол, эмоциональные вампиры, как и их мифические собратья, тоже не способны переступить порог без приглашения. Сегодня же я просто села в кресло у стола и стала наблюдать за тем, как Лани оглядывается.

— Ух ты, — негромко протянула она. — Все по-прежнему.

Я холодно кивнула и поинтересовалась:

— Давно сюда не заходила?

— В эту комнату — давно. С тех пор, как переехала.

— Ты не общаешься с тетей? Хотя живешь в городе?

— Брось, Джози, — пренебрежительно усмехнулась Лани. — Будто сама не понимаешь. Я ведь монстр, который распугивает всех — маму, тебя… Тетя не желает иметь со мной дела.

— Она сама так сказала? Не похоже на нее.

— Буквально, конечно, нет. Но я знаю. Тетя терпит меня по одной-единственной причине — из-за моей дочери.

— Уверена, это неправда, — пробормотала я, глядя в пол.

Взяла модель монумента Вашингтона, покрутила ее, сжала так, что щербатая верхушка врезалась в ладонь. Лани рассмотрела фотографии на стенах и наконец села на свою прежнюю кровать. С минуту сестра изучала собственные ноги. Когда же она заговорила, ее слова оказались полной неожиданность. Я ждала оправданий — мол, все произошло само собой. Если честно, я надеялась на извинения.

Лани же сообщила:

— Я назвала ее Энн. В честь мамы. Ее второе имя, знаешь?

Я хотела выплюнуть, что, конечно, знаю второе мамино имя, что именно так — Энн — я собиралась назвать свою гипотетическую будущую дочь от Адама и что он был в курсе. Да только что бы я выиграла от этих слов? Да и от этих мыслей? Я не стала раскрывать рта, лишь еще сильнее вдавила в ладонь монумент. Глаза увлажнились.

— Она мне снится, — тихо произнесла Лани.

Я посмотрела на нее.

— Твоя дочь?

— Мама. Мне снится мама.

— О.

Я покрутила монумент в руках. Не стану признаваться, что мне мама не снится. Неужели Лани как дочь лучше меня?

— Только сны эти… — продолжала она, — иногда не похожи на сны. Как будто она пытается мне что-то сказать. Тебе такое снилось?

— Да, — солгала я.

— А если я не вижу снов о ней, то не сплю. Серьезно, после ее смерти я, наверное, часов десять поспала в общей сложности, не больше…

— Лани, — перебила я, — в чем дело? Ты притащила меня наверх, чтобы поговорить о бессоннице?

— Я думала, ты поймешь, — смутилась она.

— Нам надо многое выяснить! Нельзя пропускать главное и сразу переходить к проблемам со сном. Давай начнем с того, сколько бед ты мне принесла.

— Да ну на хрен!

Глаза Лани потемнели. Она насупилась и стала куда больше походить на ту сестру-старшеклассницу, которую я помнила, чем вселившаяся в ее тело элегантная женщина. Я даже испытала облегчение, когда маска невозмутимости треснула и сквозь нее проступила знакомая вспыльчивость.

— При каждой нашей встрече тетя обязательно рассказывает мне, какая у тебя идеальная жизнь! — Лани посмотрела на меня волком и заговорила пронзительным голосом, передразнивая тетю: — Ты знаешь, что Джози со своим парнем купили двухкомнатную квартиру в Нью-Йорке? Ты знаешь, что Джози продала книгу комедиантке из шоу «Субботним вечером в прямом эфире»?

— Кристен Уиг? Действительно, продала, — машинально подтвердила я.

Спохватилась и тоже посмотрела на сестру волком.

Лани неправа. Моя жизнь далека от идеала. Она чаще хороша, чем плоха, а временами даже почти великолепна, но не идеальна. У меня есть Калеб — достойный, порядочный мужчина, — есть дом и достаточное количество денег, но еще есть прошлое, полное горя и сожалений. Да, в этом виновата не только Лани: что бы я ни говорила, часть вины лежала на плечах папиного убийцы, кто бы он ни был; еще часть — на плечах покойной матери. И все же больше всего боли мне причинила сестра.

Я могла столько всего сказать, привести так много примеров ее предательства! Однако, как это ни прискорбно, первым делом выпалила:

— Ты вышла замуж за Адама!

— Да, — с готовностью кивнула сестра. — Вышла.

— Ты… как… — Я запнулась, не в силах выразить чувства словами. — Нельзя было этого делать!

Она слегка нахмурилась.

— Я хотела поступить правильно.

— Что тут правильного?! — Сдерживаемые рыдания грозили разорвать меня изнутри. Не стану я перед ней плакать; не выдам, как мне до сих пор больно от ее предательства. — Я вообще не понимаю, что произошло.

— Хочешь узнать? — тихо спросила Лани.

«Нет», — подумала я, а губы шепнули:

— Да.

Ее пальцы забегали по одеялу, рисуя что-то — похоже, сердце. Она прокашлялась и тоненьким голосом начала:

— Когда мы с Адамом переспали…

— Когда ты затащила его в постель обманом, — машинально поправила я, хотя по телу пробежал электрический разряд, напомнивший, что Адам врал.

Глаза Лани гневно вспыхнули, кулак впечатался в кровать. Скрипнули пружины.

— Вранье! — выпалила сестра. — Это Адам тебе сказал? Все было не так!

— А как?

— Он ко мне приставал.

В голове прозвучал непрошеный голос Эллен, фраза из прошлого: «Адам основательно набрался». Из-за дурацкого последнего экзамена мои летние каникулы начались позже, чем у остальных. Я собиралась уехать на следующий день после сдачи, но студенческий городок опустел, и я решила не ждать утра, отправилась домой в тот же вечер. На подъезде к городу позвонила Адаму, по которому очень соскучилась. Он учился в колледже в другом штате, наши планы на весенние каникулы сорвались, и мы не виделись с зимних праздников. К моему огорчению, Адам не взял трубку. Тогда я набрала номер Эллен. Та, перекрикивая музыку и смех, прокричала, что родители Бенни Уэстона уехали и у него дома море выпивки.

— Давай сразу сюда, — распорядилась Эллен. — Все тут.

— Адам тоже? Он на звонки не отвечает.

— Потому что старательно напивается, некогда ему. Сказать, что ты приезжаешь? Может, протрезвеет немножко.

— Нет, устрою ему сюрприз, — решила я и представила, как обрадуется Адам.

Катастрофическая ошибка. Впрочем, Адам никогда не увлекался выпивкой, и я не предполагала, что за год учебы в колледже человек может кардинально измениться. Эллен, как всегда, чересчур критична, подумала я.

— Адам был пьяным, — сказала я Лани дрожащим голосом.

— А я, значит, трезвой? Ей-богу, Джози, зачем, по-твоему, я поплелась на ту вечеринку? Райдер прослышала, что у мамы Бенни хранится куча обезболивающих, и мы налетели на шкафчик с лекарствами. Я была под таким кайфом, что даже имени своего не помнила.

«И легко могла притворяться мной!» — чуть не выпалила я, но прикусила язык. Адам знал. Лани не требовалось изображать меня. Я закрыла глаза, вспомнила, как протолкалась сквозь потную толпу в гостиной Бенни и увидела спускающегося по лестнице Адама, вместе с Лани. Щеки у него раскраснелись, золотистые волосы взлохматились, на губах застыла пьяная улыбка. Футболку он надел наизнанку. Взгляд Адама остановился на мне, и он резко побледнел. Провел рукой по лицу. Тогда я приписала этот жест изумлению, теперь же, по прошествии времени, отчетливо поняла — то было чувство вины. Почему я не увидела сразу?

Адам знал. Меня словно в живот ударили, дыхание перехватило: выходит, злость, за которую я цеплялась много лет, — злость на сестру, решившую увести у меня парня и для того притворившуюся мной, — была направлена не по адресу. Адам не жертва… Однако это не оправдывало Лани. Нас связывали кровные узы, родственное чувство долга. Да, Адам меня предал, но Лани — она разбила мне сердце.

— Ты моя сестра, — едва слышно прошептала я. — Почему ты так со мной поступила?

— Я за многие свои поступки не испытываю гордости, — жестко ответила Лани. — А ты-то сама?

— Я? Я ничего плохого не сделала.

— Ты смылась, — выплюнула она. — Не сказала ни «прощай», ни «желаю счастья», ни «пошла ты лесом!». Просто смылась. У меня, кроме тебя, никого не было, а ты смылась!

— Если я для тебя так много значила, следовало думать головой, — огрызнулась я, — а не своему либидо потакать!

Лани меня не слушала; ее лицо морщилось от негодования, по щекам бежали злые слезы.

— Даже не сообщила мне, куда едешь. Ты сказала Эллен. Эллен! Не она твоя сестра! Я!

— Эллен не спала с моим парнем!

Лани схватила подушку, с криком уткнулась в нее лицом. Наконец вынырнула: щеки в пятнах размазанной туши пылали, зато злость, похоже, улеглась.

— Я нуждалась в тебе, — проговорила сестра. — Черт, Джози, я так в тебе нуждалась!

— А я нуждалась в тебе, — парировала я. — Но в одиночку переживала весь этот кошмар с мамой и папой. Потому что тебе было не до меня, ты вместе с Райдер накачивалась наркотой и занималась бог знает чем.

— Я вела себя кошмарно, — тихо сказала Лани. — Однако ты могла бы понять. Ты, моя сестра. А ты взяла да уехала, и я еще круче пошла в разгул, и разгребать весь этот бедлам мне помогал Адам, больше никто. Только он понимал.

— Что «понимал»?

— Его ты тоже бросила. Ты была самым важным человеком для нас обоих. Да, мы все испоганили, но если бы ты любила нас хоть вполовину так же, как мы тебя, то простила бы. Или хотя бы дождалась извинений. А ты просто исчезла, и мы оба не знали, что делать. Страшно по тебе тосковали, и никто не понимал, как нам без тебя плохо. Никто, только мы понимали друг друга.

— Ну да… Тоска по мне пробудила в вас сексуальное желание…

Лани с отвращением помотала головой.

— Не надо так шутить. Знаю, тебе трудно понять, но мы влюбились. Не сразу. Поначалу мы просто… — Сестра осеклась, махнула рукой. Пренебрежительный жест, от которого внутри у меня все перевернулось. — Короче говоря, я забеременела. Случайно. Решила сделать аборт; уже договорилась, назначила дату… Потом стала думать о тебе: как бы ты поступила на моем месте? Ты бы не пошла на аборт. Оставила бы ребенка и посвятила бы себя ему, стала бы хорошей матерью. В общем, я позвонила Адаму, рассказала про беременность. И… и он ответил, что хочет поступить порядочно и жениться на мне. — Лани помолчала, иронично поджав губы. — Еще предложил нам финансовую поддержку без всяких обязательств. У него чуть инфаркт не случился, когда я согласилась на замужество.

— А теперь? Ты… счастлива?

— Простой вопрос, сложный ответ. — Ее лицо стало непроницаемым. Она вдруг опустилась передо мной на колени. — Знаю, я не заслуживаю твоего прощения.

Я в замешательстве отвела взгляд.

— Лани, встань.

— Знаю, что не заслуживаю прощения, — повторила она и решительно взяла меня за руки. — И все равно о нем прошу.

Инстинкт, отшлифованный за долгие десять лет злости на сестру, велел оттолкнуть ее, бросить в глаза: «Ты постоянно брала то, чего не заслуживала! Если бы ты не считала, будто все вокруг тебе должны, никакого кошмара бы не было!» Однако я посмотрела в ее мокрые от слез глаза и одумалась. Это ведь неправда, Лани не вечно была такой. Раньше я любила ее больше всех на свете и доверяла ей, как никому другому. Она изменилась один раз — возможно, изменилась и второй? Пусть я еще не готова простить и забыть, но, наверное, могу наконец поговорить.

— Ты причинила мне страшную боль, — произнесла я.

— Знаю. — По щеке Лани картинно сбежала крупная слеза.

— От тебя я никак не ождала предательства.

— Знаю. Господи, Джози, я знаю! Твержу себе это уже десять лет. Я совершила огромную ошибку, натворила много бед. И никак не могу их исправить.

Лани откинулась на пятки, глаза наполнились слезами. Я хотела бы что-нибудь ответить. Хотела бы ее простить — или пообещать прощение в будущем. И не могла ничего сказать, пока что не могла.

— Мне не изменить того, что я уже натворила, но как ты думаешь, мы сможем когда-нибудь возобновить нормальные отношения?

— Ты же моя сестра, — пожала плечами я.

Это нельзя было назвать ответом, однако Лани все равно улыбнулась.

Глава 14

Поздно вечером, когда тетины друзья и коллеги ушли, сама тетя легла спать, а Эллен с семейством помогли мне все убрать и отправились в отель, я осталась наедине с Калебом в гостиной. Я сидела на диване и смотрела на своего любимого мужчину, который стоял в дверях, и расстояние в несколько шагов между нами казалось непреодолимым. После возвращения с похорон мы не провели наедине ни минуты, а с прошлого вечера не сказали друг другу и двадцати слов.

Калеб снял пиджак со спинки кресла и взглянул на меня.

— Джо…

— Как ты понял? — отрывисто спросила я и тут же возненавидела себя за вопрос.

Мне следовало налаживать отношения с Калебом, заделывать возникшую в них трещину, облегчать боль, причиненную моей ложью, а не впутывать сюда сестру.

В его серых глазах промелькнула растерянность.

— О чем ты?

— Вчера, когда Лани изображала меня. Как ты понял, что это не я?

— Не знаю, — пожал он плечами. — Понял, и все.

— Ты ведь даже не подозревал о ее существовании.

— Верно, но тебя-то я знаю. — Калеб осекся, отвел взгляд. — По крайней мере, еще вчера я так думал.

У меня перехватило дыхание. Сколько же боли я причинила своему любимому человеку…

— Калеб…

В горле неожиданно пересохло, я схватила с кофейного столика полупустой стакан с водой, осушила залпом.

Калеб чуть нахмурился.

— Это разве не с поминок осталось?

Я поморщилась и, отставив стакан, подошла к Калебу. Следовало рассказать ему всю неприглядную правду, пока еще хватало смелости. Конечно, проще было бы умолчать об истории с Адамом, вернуться на привычную дорожку обмана, однако сейчас наши отношения целиком зависели от честности. Если я хотела все наладить — а я хотела, еще как хотела! — то не стоило ничего утаивать.

Я глубоко вздохнула.

— Я хочу тебе кое-что рассказать.

Он напрягся, даже чуть отпрянул.

— Да не… — я запнулась. Лучше поскорее с этим покончить. — До того, как стать мужем Лани, Адам был моим парнем.

Калеб удивленно вскинул темные брови. Вряд ли он ожидал услышать подобное откровение.

— Мы с Адамом встречались три года, а потом Лани с ним переспала, — продолжала я. — Или он с ней переспал. Или они переспали друг с другом. Я уже не понимаю. Один был пьян, другая под кайфом; кто виноват больше — не знаю. И не знаю, важно ли это вообще. Адам в свое оправдание твердил, что он принял Лани за меня.

— Бред.

— Так коротко данную ситуацию еще никто не характеризовал. — Я выдавила из себя улыбку.

Калеб протянул руку, нежно заправил мне за ухо короткую прядку.

— Адам — полный идиот, — заключил он.

— Полный, — тихонько подтвердила я, боясь пошевелиться: может, Калеб захочет меня поцеловать?

Он не захотел. Убрал руку от моих волос, опустил ее. Молча. Я готова была разрыдаться, но не имела права лить слезы в данных обстоятельствах.

— Потому я не рассказывала тебе про Лани. Она так больно меня ранила, что я даже думать о ней не могла. Хотела забыть о ее существовании. Не знала, как тебе все это объяснить.

Калеб тяжело вздохнул.

— Стоило попытаться.

Я кивнула, сглотнув слезы.

Он покосился на пиджак у себя в руках, перевел взгляд на дверь.

— Ну… — протянула я, ощущая на месте сердца неподъемный камень. — Я так понимаю, ты возвращаешься в отель?

Калеб внезапно нагнулся и поцеловал меня — порывистый, грубый поцелуй, такой не дает дышать и двигаться. Отстранился. Мои губы горели, как от укуса.

Я вытянула руку и заперла входную дверь. Калеб увлек меня на лестницу. В бархатной темноте моей старой спальни уложил меня на односпальную кровать, сам опустился сверху. Я закрыла глаза, погасила слабое мерцание пластмассовых звезд. Пусть ничто не отвлекает от Калеба, от знакомого царапанья его щетины по моей щеке, от тяжести теплых огрубелых ладоней на моей груди…

— Все, мир? — шепнула я.

Рука Калеба замерла, он чуть отодвинулся.

— Давай сегодня без глобальных вопросов. Я не знаю, как у нас будет дальше. Знаю только, что я соскучился по тебе, и надеюсь, что ты соскучилась по мне. День выдался трудный, и я очень хочу тебя обнять. Это мир?

Я горячо покивала, обвила Калеба руками за шею, прижала к себе. Его губы, мягкие и пахнущие кофе, коснулись моих, и я с готовностью захлопнула разум и распахнула тело.

* * *

Проснулась я в одиночестве. Меня накрыло сокрушительное отчаяние. Значит, Калеб образумился и ушел. Я предвидела наш разрыв еще с первой встречи. Готовила себя к нему сотни раз, но шло время, я обретала спокойствие, любила Калеба все крепче и уже не верила в то, что он действительно, по-настоящему меня бросит. И вот. Я могла бы стать лучше, могла бы постараться… Да, так и сделаю! Позвоню ему, отыщу, влюблю в себя заново.

Я решительно свесила ноги с кровати — и тут же отдернула их от неожиданности.

Ботинки Калеба стояли возле тумбочки.

Гравитация вдруг исчезла; я стала невесомой, воспарила на крыльях чистейшего облегчения. Он меня не бросил! Даже из дома не вышел.

Открыв двери спальни, я услышала напев — рок-группа «Pearl Jam», — уловила аромат кофе и аппетитный запах румяных блинчиков с маслом. Все это подтверждало — Калеб здесь и, похоже, в хорошем настроении.

Я стала спускаться по лестнице, когда в дверь позвонили. Поплотнее запахнув халат, я отправилась открывать. Я ожидала увидеть кого-нибудь из соседей — наверняка человек не смог прийти вчера на похороны, его замучила совесть, и он пришел извиняться на универсальном языке соболезнований и запеканок. Однако на крыльце стояла большая картонная коробка, плотно обмотанная скотчем и вмятая на углах, а от нее удалялся курьер.

— Кто приходил? — спросила тетя, спустившись на первый этаж.

— Служба доставки. Вот, привезли. — Я втащила в гостиную коробку, не столько тяжелую, сколько большую и неудобную.

— Что это?

— Не знаю. Адресовано тебе. Обратный адрес — абонентский почтовый ящик в Калифорнии.

Я застыла, произнеся слово «Калифорния». Посмотрела на тетю — та тоже выглядела пораженной.

— У тебя ведь нет знакомых в Калифорнии? — уточнила я.

— Открой коробку, — словно робот, ответила тетя. — Сейчас ножницы принесу.

Я сорвала скотч голыми руками, откинула крышку. Мы дружно уставились внутрь — на беспорядочную груду светлой одежды, пропахшей ладаном; на бусы и разнообразные безделушки.

— Вещи твоей мамы, — дрожащим голосом проговорила тетя.

Я бережно извлекла из коробки нитку бус, словно от моего прикосновения они могли порваться. Едва удержалась от того, чтобы обмотать эти длинные яркие полосы вокруг шеи, закутаться в мамино естество, вдохнуть его в последний раз. Помогли ли ей эти вещи обрести покой? Наполнили ли ее любовью и смыслом, как раньше наполняли мы?

«Почему ты ушла, мама? И почему не попрощалась?»

* * *

Мы с тетей не успели продвинуться дальше бус, как Калеб позвал завтракать. Мы согласились, что блинчики пахнут умопомрачительно и что дать им остыть — грех. Тетя пошла наверх за Эллен (которая наверняка не ела блинов с начала двухтысячных), а я закрыла коробку. И почувствовала облегчение от того, что можно отойти от нее, пусть и на время. Неделя выдалась трудная, прямо-таки изматывающая. Вряд ли я выдержала бы сейчас новое испытание — знакомство с личными вещами покойной матери.

После завтрака и мытья посуды тетя вернулась к посылке. Я не могла бросить ее страдать в одиночестве — ведь ей тоже было страшно.

— Ну почему ее прислали именно сегодня… — Она уставилась на коробку.

— Да… — поддержала я. — Тут и без того тяжело… Знаешь, не обязательно разбирать коробку сейчас.

— Потом легче не будет.

— Не будет, — вздохнула я.

— Иди сюда. — Тетя опустилась возле коробки на колени и похлопала по полу. — Давай вместе.

Кивнув, я села рядом. Она права — не важно, когда разбирать мамины вещи, все равно будет ужасно больно. Нам обеим не помешает моральная поддержка. Тетя потянула коробку за крышку, я глубоко вдохнула в тщетной надежде уловить неповторимый мамин аромат: смесь ванили, сирени и какой-то зелени. Однако уловила лишь запах картона и старья. Сердце чуть не лопнуло от горя.

Тетя извлекла ожерелье из бусин, покачала перед собой. Стеклянные шарики заколыхались, заиграли на свету.

— На Эрин это выглядело бы красиво, — тихонько сказала она.

Я молча кивнула, не доверяя собственному голосу. Меня душили слезы. Я опустила руку в коробку и выудила небесно-голубой шарф. Помяла газовую ткань в пальцах, провела ею по лицу, мечтая ощутить хоть какую-то связь. Ничего. Шарф совсем не напоминал о маме. Может, даже не принадлежал ей, откуда мне знать? Вдруг нам прислали вещи чужой матери, тоже умершей?

В расстроенных чувствах я вновь потянулась к коробке. Должна же там найтись вещь, которая меня расшевелит, которая безоговорочно принадлежала маме! Пальцы нащупали плотную бумагу — мягкую, очень истрепанную. Я осторожно высвободила находку. Ахнула, узнав обложку бесценного томика «Анны Карениной». Одно из любимых маминых произведений. Сколько раз мы с Лани пытались — безуспешно — его прочесть! Однажды холодной зимой я осела в Берлине, чтобы накопить денег для дальнейшего путешествия, нашла в библиотеке хостела «Анну Каренину» и наконец ее одолела. Больше всего меня поразили первые строки: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему».

Пока мы с тетей безрезультатно искали внутреннюю часть книги среди скромных и печальных обломков маминого существования, я размышляла над словами автора. Вот она, уникальность нашей несчастливой семьи: мать, оставившая после себя лишь разбитые курильницы да потрепанные шарфы с острым запахом пачули.

Пальцы нащупали нечто, похожее на книгу, и я извлекла находку в надежде на остатки «Анны Карениной» или мамин дневник. Мама была заядлым летописцем. Сколько ее помню, она вела хронику своей жизни в тетрадях. Хранила их содержимое и местоположение в глубочайшем секрете. Мне удавалось видеть дневник лишь у мамы в руках: когда она сворачивалась клубочком в кресле у окна, или отдыхала в кресле-качалке на крыльце, или даже пряталась в домике для игр позади дома. Лани порой натыкалась на эти тетради, но никогда не рассказывала мне, где именно. В тяжелые времена после маминого исчезновения я перевернула ее спальню вверх дном в поиске дневников — вдруг там содержалось объяснение, почему она сбежала или куда подалась? Дневников я не нашла…

Вот и сейчас я достала из коробки не дневник, а толстую брошюру в грязной, обтрепанной обложке ярко-желтого цвета. Зачитанную до дыр книжицу, чем бы она ни была, явно любили. Я увидела название, и сердце екнуло: «Официальное руководство для всех членов «Общины жизненной силы»: идеалы и духовные практики». Хотелось отшвырнуть брошюру немедленно, но любопытство победило. Возможно, это шанс узнать побольше о секте, которая поглотила маму, и понять, почему она ушла от нас туда и ни разу не оглянулась.

Сжав зубы, я открыла книжку. Первую же страницу после титульного листа занимало шикарное фото основательницы ОЖС, Ретты Куинн. Судя по блеску волос и макияжу в стиле «смоки айс», фото относилось к звездному прошлому мадам Куинн. Я подавила желание в нее плюнуть и перевернула страницу.

«Во что мы верим», — было написано вверху жирным шрифтом.

«Мы верим в укрепляющую силу солнца. Верим в энергию, которую оно в нас вливает. Верим в то, что являемся сосудами для этой энергии. Верим, что наш человеческий долг — беречь и приумножать энергию, ниспосланную солнцем, дарителем энергии, а следовательно, и дарителем жизни».

Мне не хватило терпения читать дальше дурацкий манифест. Из-за этого бессмысленного культа я потеряла мать. Я раздраженно перелистнула страницу. «Краткое жизнеописание нашей основательницы Ретты Куинн», проиллюстрированное еще одним эффектным фото. Я не удержалась и произнесла пару ласковых слов.

— Джози? — Тетя оторвалась от разглядывания каких-то фотографий. — Что у тебя там?

— Вот что. «Официальное руководство для всех членов «Общины жизненной силы»». Смотри, на первых же пяти страницах — два огромных снимка Ретты Куинн. Какое самолюбование!

Тетя полистала руководство. Нахмурилась. Через несколько страниц замерла, щеки от злости пошли красными пятнами.

— Не могу. — Она отбросила книжицу, словно та жгла руки. — Знаю, я говорила… но мне нужен перерыв. Прости.

— Не извиняйся. — Я почувствовала себя виноватой: зачем показала ей это безобразие? Только еще сильнее расстроила… — Тебе помочь?

Она коротко кивнула и скрылась на лестнице. Столь внезапный уход никак не вязался с моей спокойной тетей, и я задумалась — что ее так оскорбило? Наверное, все та же эгоистка Ретта Куинн, разрушающая семьи ради самовосхваления?

Я подняла книгу и обнаружила, что мадам Куинн тут ни при чем. Руководство было открыто на первой главе, названной (довольно нескладно) «Отныне мы твоя семья. Плюс полезные советы по дистанцированию от не-членов общины (включая кровных родственников)».

Хуже того, на полях стояла приписка маминым почерком — «лучшая». Мне стало дурно.

Я побросала вещи назад в коробку и решила пробежаться, прочистить мысли. Однако во мне проснулась мазохистка, и по дороге наверх за спортивным костюмом я набрала «#Пересмотрдела». «Твиттер» сообщил, что сегодня утром был выложен спецвыпуск подкаста. Я против собственной воли загрузила его в телефон и отправилась на пробежку.

Отрывок из расшифровки: «Пересмотр дела: убийство Чака Бурмана», серия 4: «Все про Эрин», 25 сентября 2015 года

Кем была Эрин Бурман? Этим вопросом сейчас задается каждый, поэтому я решила посвятить ему специальный выпуск. В понедельник мы вернемся к запланированной программе.

Эрин Бурман, урожденная Эрин Энн Блейк, появилась на свет в Элм-Парке, Иллинойс, в 1966 году. Дочь фермера и недавней американки ирландского происхождения. Средняя из трех детей. Насколько мне известно, детство Эрин было счастливым… до января 1978. Тогда одиннадцатилетняя Эрин играла со своим восьмилетним братом Деннисом у замерзшего пруда на семейной ферме. Деннис каким-то образом провалился под лед и утонул. Местные рассказывают, что Эрин кинулась спасать брата и чуть не погибла от переохлаждения.

Сара Спайсер, одноклассница Эрин, рассказала мне о том, как смерть Денниса отразилась на Эрин.

САРА: Мы с Эрин очень дружили. Обе росли на фермах, нас это объединяло. Она была веселой и смешливой, любила пошутить и пошалить. После смерти Денниса все изменилось. Из Эрин будто соки выпили. Она вообще перестала улыбаться. Я не преувеличиваю, нет-нет. Эрин стала совершенно другой.

Возможно, Эрин так и не оправилась после гибели брата, однако улыбаться все же начала. После школы поступила в Элм-Паркский колледж и, конечно, именно там познакомилась с будущим мужем, Чаком Бурманом. Если некоторые и не одобряли этих отношений — как-никак, Чак был ее преподавателем, — то близкие, наоборот, радовались. Джейсон Келли, бывший зять Эрин, вспоминает о положительном влиянии Чака на Эрин.

ДЖЕЙСОН: Чак — лучший подарок в жизни Эрин. К моменту их знакомства я уже около трех лет встречался с Амелией и за все это время ни разу не видел улыбки на лице ее сестры. Ни разу. Затем она стала ходить на свидания с Чаком и неожиданно начала даже смеяться и шутить. Шутки были ужасны — Эрин не понимала, когда они уместны, а когда нет, — зато она шутила!

Еще она вернулась к выпечке. Амелия — А. — часто рассказывала, что ее сестра в детстве обожала печь, но после смерти брата забросила это занятие. Вскоре после знакомства Эрин с Чаком мы пригласили их на день рождения А. Эрин принесла самодельный торт. Кошмарный, редкая гадость. Эрин что-то основательно напутала с ингредиентами, но она очень собой гордилась, и потому все восторженно нахваливали ее творение. Потом она сама попробовала торт, поняла, что он несъедобен, и мы затаили дыхание — как она отреагирует? Эрин смеялась до слез. Помню, какой счастливой была в тот вечер Амелия. Говорила, что Эрин потихоньку вновь становится собой.

Через два года после знакомства Эрин с Чаком поженились, еще через год у них родились девочки-близнецы. Джейсон намекал на некие черные полосы у Эрин — мол, порой его жена тревожилась по поводу психического состояния сестры; но в целом, по словам Джейсона, жизнь в семействе Бурманов текла счастливо и ровно.

Затем, в 2000-м, любимые родители Эрин и Амелии погибли по вине пьяного водителя. Мне рассказали, что после этого Эрин впала в депрессию. Стала замкнутой, перепады настроения участились.

ДЖЕЙСОН: Мы с А. тогда разводились, так что я уже там не жил. Но слышал от общего друга, что Эрин переживала смерть родителей очень тяжело. К примеру, знакомые организовывали для А. и Эрин доставку еды, так как Эрин отказывалась принимать угощение. Оставляла корзины на крыльце. Иногда их забирали девочки, иногда — Чак, по возвращении домой, а возвращался он поздно, часов в девять-десять. В общем, ничего хорошего.

Невозможно вообразить столь жестокую несправедливость — когда у женщины, ставшей свидетельницей гибели брата и в одночасье потерявшей обоих родителей, судьба отнимает еще и мужа. Однако мы знаем, что именно так и случилось.

И все пошло совсем уж наперекосяк.

Эрин, и без того подавленная и склонная к приступам затворничества, после смерти мужа окончательно впала в уныние. Переехала вместе с дочерьми на другой конец города, к сестре Амелии. Она отказывалась покидать дом; исключение делала лишь для поездок в суд по делу Уоррена Кейва, там ни с кем не общалась, не снисходила даже до вежливого «без комментариев» для журналистов. Как только суд закончился, Эрин удалилась в сестринский дом, и, кроме ближайших родственников, больше ее в Элм-Парке никто не видел.

Она отвергла даже друзей. Беверли Доддс Уайт — школьная подруга, у которой Эрин находилась в злополучную ночь гибели мужа, — рассказала мне, насколько та изменилась.

БЕВЕРЛИ: Мы с Эрин подружились в старших классах, но после ее замужества потеряли связь. Вновь встретились, когда я после развода вернулась в Элм-Парк. Это было в октябре 2002 года. Я еще не успела толком переехать, как мне назначили срочную стоматологическую операцию по удалению зуба мудрости. Врачи сказали, что со мной должен кто-нибудь быть — друг, родственник, — а я знала в городе только Эрин. Я ей позвонила, и она согласилась поехать со мной, помочь, за что я была ей очень благодарна.

ПОППИ: Она сильно изменилась за эти годы?

БЕВЕРЛИ: Ни капли. Все такая же молчаливая. Это, правда, не имело значения, потому что разговаривать я не могла. Такая же добрая… Я после операции чувствовала себя настоящей развалиной, одурманенной болеутоляющими; все время то проваливалась в сон, то выныривала, а Эрин замечательно обо мне заботилась: приносила ледяную крошку и прочее.

ПОППИ: Не упоминала ли Эрин угроз в свой адрес или в адрес мужа? Возможно, говорила, что она опасается Уоррена Кейва или еще кого-нибудь?

БЕВЕРЛИ: Я такого не помню. Впрочем, в тот день я была как в тумане из-за больших доз болеутоляющего. Единственное мое четкое воспоминание — я проснулась от громкого стука в дверь. Это пришла полиция и сообщила Эрин о смерти мужа.

ПОППИ: Что было после? Вы с Эрин обсуждали убийство Чака? Говорила ли она о Мелани или Уоррене Кейвах?

БЕВЕРЛИ: После я общалась с Эрин лишь раз. Через несколько дней я поправилась и позвонила ей, предложила свою помощь. Эрин была вне себя от горя. Рыдала, твердила, что это она виновата… У меня просто сердце разрывалось.

ПОППИ: Твердила, что она виновата?

БЕВЕРЛИ: Винила себя, понимаете. Если бы Эрин не уехала ко мне, ее муж был бы дома не один и, возможно, остался бы жив. Тогда я разговаривала с ней в последний раз. На дальнейшие мои звонки она не отвечала. Смерть мужа разрушила Эрин.

Не только Беверли столкнулась с подобным отношением — Эрин перестала отвечать на любые звонки. Перестала выходить из дома. Словно исчезла.

И однажды исчезла по-настоящему.

Памела Боланд — учительница, которая работает с Амелией в одной средней школе, — вспоминает, как она узнала об исчезновении Эрин.

ПАМЕЛА: Стоял июнь. Школу распустили на каникулы, но в то лето ремонтировали классы в северном крыле, и учителям полагалось участвовать. Как-то утром Амелия не приехала на работу, что совершенно на нее не похоже. Даже не позвонила по поводу своего отсутствия, и я забеспокоилась. Амелия Келли — ответственнейший человек. Наверное, она серьезно заболела, решила я и днем заехала к ней узнать. Эрин пропала. Амелия страшно убивалась, твердила — сестра что-то с собой сделала. Я постаралась успокоить бедняжку, но что тут можно сказать в утешение? Все знали, что ее сестра большим умом не блещет. Потом, недели через две, Амелия получила письмо от Эрин: та сообщила, что вступила в некую «Общину жизненной силы». Мы поискали название в Интернете и, сами понимаете, что нашли.

Печально знаменитая «Община жизненной силы» — секта, дислоцирующаяся в Северной Калифорнии, — пропагандирует простую, залитую солнцем жизнь. О жизни, которую Эрин Бурман — или сестра Анахата, как звали ее в ОЖС, — вела последние десять лет, известно мало. Амелия Келли больше не получала писем от сестры. Независимые члены ОЖС избегают общения с внешним миром, и сестра Анахата не была исключением.

Затем, как все мы теперь знаем, в начале этой недели тяжелая жизнь Эрин Бурман трагически оборвалась. Тело Эрин обнаружили в петле, оно висело на дереве — явное самоубийство. По моим сведениям, это первый случай, когда член ОЖС лишил себя жизни. Суицид противоречит всем идеалам и верованиям «Общины жизненной силы», и ее специалист по связям с общественностью уже замучился развеивать слухи о массовой депрессии в рядах членов общины. Этот человек, называющий себя братом Эрнестом — и Хемингуэй тут ни при чем, речь идет о добродетели, — согласился поговорить со мной по телефону, обсудить душевное состояние Эрин Бурман, предшествовавшее ее безвременной кончине. Брат Эрнест, предупредил меня, что не станет комментировать духовные практики ОЖС.[8]

ПОППИ: Вам известно, откуда Эрин Бурман узнала об «Общине жизненной силы»?

ЭРНЕСТ: Сестра Анахата, как многие наши братья и сестры, обратилась к нам в трудный период своей жизни. Она решила отказаться от общепринятого западного образа жизни и пойти по пути просветления.

ПОППИ: То есть вы не знаете, как именно она вас нашла? В Интернете, например, или где-то еще?

ЭРНЕСТ: «Община жизненной силы» присутствует в Интернете.

ПОППИ: Вы были свидетелем появления Эрин Бурман — извините, сестры Анахаты — в «Общине жизненной силы»?

ЭРНЕСТ: Да, я хорошо помню ее прибытие. Приобщившись к нашему образу жизни, многие новые члены общины испытывают чувство освобождения, однако колоссальное облегчение сестры Анахаты нельзя сравнить ни с чем. Она была чрезвычайно восприимчивой и чуткой личностью, внешний мир сломил ее дух. Сестра Анахата прибыла к нам в плачевном состоянии.

ПОППИ: Она упоминала своего мужа, Чака Бурмана?

ЭРНЕСТ: По имени — нет, тем не менее было очевидно, что сестра Анахата пережила большую утрату. Столь рассеянная аура встречается лишь после тяжелой травмы. Однако любовь и забота наших братьев и сестер сделали свое дело, и сестра Анахата оставила тяготы внешнего мира в прошлом. За год она достигла значительного прогресса и стала неотъемлемой частью общины. Сестра Анахата ухаживала за детьми, заводила любовные связи и украшала наше существование неповторимой добротой и удивительным светом. Мы безутешны из-за смерти нашей сестры, нам будет ее очень не хватать.

ПОППИ: Имела ли сестра Анахата доступ в Интернет?

ЭРНЕСТ: Я говорил, что мы обеспечиваем присутствие в Интернете. Этим занимается информационная группа; людей в ней мало, их тщательно отбирают, все они убежденные приверженцы нашего образа жизни. Официальный доступ в Интернет имеют лишь члены информационной группы — эта мера направлена на то, чтобы уберечь более впечатлительных братьев и сестер от вездесущих соблазнов современного мира. Сестра Анахата относилась именно к таким впечатлительным личностям и, следовательно, не имела разрешения на пользование Интернетом. Однако наша община — не тюрьма, и при желании сестра Анахата могла выйти в Интернет.

ПОППИ: Как вы думаете, сестре Анахате было известно об этом подкасте и о возродившемся интересе к убийству ее мужа?

Я прекрасно знаю, что некоторые интернет-круги обвиняют в самоубийстве Эрин Бурман меня. Вот уже пять дней, с момента ее трагической гибели, мне не дает покоя предположение, будто я могу быть к этому причастна.

ЭРНЕСТ: Наверняка было известно. Незадолго до того, как сестра Анахата покинула нас, в общину проникли некие люди, вооруженные камерами и записывающими устройствами. Непрошеные гости подкараулили сестру Анахату, когда та шла с утренней медитации. Утренняя медитация помогает братьям и сестрам раскрываться духовно, и после нее мы особенно уязвимы и беззащитны. После этого столкновения сестра Анахата вернулась к давно забытому саморазрушительному поведению.

Она, скорее всего, поправилась бы благодаря любви и поддержке своих братьев и сестер, однако на следующий день какая-то банда подростков нарушила нашу церемонию и принялась изрыгать злобные проклятия на сестру Анахату и остальных присутствующих. Нас всех это глубоко потрясло и ранило, сестру Анахату — в первую очередь. Члены «Общины жизненной силы» сделали все возможное, чтобы помочь ей в эти темные времена… Увы, к моему сожалению, мы так и не сумели спасти сестру Анахату.

Скажу честно, слова брата Эрнеста меня встревожили. И все же, проведя много-много часов в размышлениях, я пришла к выводу, что подкаст не виноват.

«Как же так, Поппи! — воскликнете вы. — Разве ты забыла о чужаках, которые прорывались на территорию ОЖС, преследовали и изводили Эрин Бурман? Разве они не фанаты твоего шоу?»

Верно, а потому заявляю официально: хотя я бесконечно благодарна за вашу необыкновенную поддержку и участие в подкасте, я ни в коем случае — ни в коем! — не хочу, чтобы мои слушатели вторгались в личную жизнь тех, кто связан с этим делом. Пожалуйста, помните, они — не выдуманные персонажи; речь о реальной жизни и реальных людях. Относитесь к ним с уважением, прошу вас.

Возможно, если бы не подкаст, никто бы не отыскал Эрин Бурман в поселении ОЖС. С другой стороны, может, и отыскал бы. Убийством Чака Бурмана интересуюсь не только я; мне просто достался самый большой интернет-ресурс. Я знаю не меньше двадцати сайтов — регулярно обновляемых, между прочим, — которые посвящены делу Чака Бурмана; а на CrimeJunkie.net часто всплывают конспирологические теории.

И давайте не забывать, что на самом деле убило Эрин Бурман. Это сделали не чужаки. Это сделали призраки ее собственного прошлого. В ОЖС она обрела покой, убежала от своих горестных воспоминаний — или просто спрятала их глубоко внутри, — но они так и остались частью нее. Все, знавшие Эрин Бурман, упоминали о ее душевной нестабильности. Даже брат Эрнест, чье общение с Эрин ограничивалось годами ее пребывания в секте поклонников солнечного света, разглядел в душе Эрин тьму.

Так вот. Я сожалею, если мой подкаст каким-то образом спровоцировал нападки на ранимую женщину, но уверенно заявляю, что он не виновен ни в чьей смерти.

Глава 15

Я сбилась с ритма при первом упоминании покойного дяди Денниса и попала ногой в выбоину на тротуаре, когда раздался голос дяди Джейсона. Меня так расстроил этот жаждущий славы самозванец, который взялся пересказывать мамину жизнь, что к началу разговора Поппи с Беверли Доддс Уайт я была вынуждена присесть на бордюр. Там я и провела следующие полчаса, внимая с ужасом и любопытством. Каждые две-три минуты я мысленно восклицала: «С меня хватит!», порывалась выключить подкаст — и слушала дальше, до конца.

В наушниках стало тихо, однако я не двинулась с места. Я была потрясена. Поппи Парнелл не винит себя в маминой смерти, а зря. Даже если теория Поппи верна, даже если Уоррен Кейв пожизненно сел в тюрьму за преступление, которого не совершил, а убийца папы остался на свободе… что ж, тогда это несправедливость, но для борьбы с ней существуют другие средства. Поппи не обратилась в юридические инстанции, она предпочла превратить трагическую папину смерть в шоу.

Я, наверное, просидела бы на этом бордюре весь день, лелея черные мысли о Поппи, но ко мне вышел хозяин соседнего дома, вынес бутылку воды и поинтересовался моим самочувствием. Я решила, что пора возвращаться к тете.

— Долгая пробежка, — добродушно заметил Калеб, когда я переступила порог дома.

Я машинально кивнула, все еще переваривая услышанное.

— Ты не заболела, милая? — Калеб озабоченно пощупал мой лоб. — Бледная что-то.

Первым побуждением было ответить, что все в порядке, потом я вспомнила о своем решении быть с Калебом честной. Не успела я открыть рот и рассказать о подкасте, как в прихожую вошла тетя. Я сразу передумала откровенничать. Если она еще не знает о спецвыпуске про маму, то лучше пусть недобрым вестником выступит кто-нибудь другой, а не я.

— Я в порядке. — Ложь оказалась горьковатой на вкус. — Видимо, переусердствовала. Голова немного кружится. Приму горячий душ и сразу взбодрюсь.

— Не зря я сомневаюсь в пользе бега. — Тетя похлопала себя по мягкому животу.

— Ты нас всех переживешь, — с притворной веселостью сказала я. — Калеб, пойдем наверх, поможешь мне?

В спальне я плотно закрыла дверь и опустилась на кровать, борясь со слезами. Калеб сел рядом, под его весом матрас чуть прогнулся, мое бедро коснулось бедра Калеба, и я безотчетно опустила голову на его твердое плечо. Он, к моему огорчению, помедлил, затем все же прижал мою голову ладонью к себе и принялся ласково перебирать волосы.

— Я хочу быть честной, — приглушенно сообщила я в плечо Калеба. — Только боюсь твоей реакции.

Он напрягся, рука замерла.

— Реакции на что?

Я решительно вздохнула, села ровно, посмотрела Калебу в глаза. С горечью увидела в них настороженность, ощутила раскаяние за то, что дала повод в себе сомневаться. Загасила жгучую боль в сердце и начала:

— Утром Поппи Парнелл выложила специальный выпуск. Мне тяжело слушать каждую серию, сам понимаешь, — из самого страшного события моей жизни Поппи сделала всеобщее развлечение, — но сегодняшний выпуск был самым трудным.

Калеб сжал мою ладонь. Воодушевленная его поддержкой, я продолжала:

— Серия полностью про маму: ее детство, душевное здоровье, секту… Поппи могла бы рассказать про маму много разного, а рассказала лишь о ее сложностях и странностях. Очевидная попытка уйти от ответственности, ведь Поппи сыграла немалую роль в мамином самоубийстве. Она хочет выпутаться из неприятной ситуации и ради этого изображает маму сумасшедшей.

— Ох, Джо… — Калеб поморщился. — Представляю, каково тебе такое слушать…

— Это еще полбеды. Настоящая беда в том, что журналистка права. В известном смысле, по крайней мере. У мамы… имелись проблемы. Отчасти потому я тебе о ней и не рассказывала. Больно было…

Калеб медленно, нежно описывал большим пальцем круги на моей ладони.

— А сейчас хочешь рассказать?

Я нервно сглотнула, кивнула.

— Да. Если ты хочешь послушать.

— Конечно хочу, — негромко ответил Калеб.

Я поведала ему о маме все, что пришло на ум: о ее неземной красоте лесной нимфы, о волшебных играх, которые она устраивала для нас в хорошие дни, — и о днях плохих, когда мама запиралась в спальне или домике для игр. Я описала наш тринадцатый день рождения и испеченный мамой восхитительный трехъярусный торт с марципановыми фигурками; затем описала, как она расколотила все стаканы в буфете.

Закончила я с судорожным вздохом:

— Вдруг это передается по наследству?!

— Ты не превратишься в свою маму, любимая, — ласково заверил Калеб.

— А если превращусь? Ты меня бросишь?

— Нет, конечно.

— Нельзя ручаться, — покачала головой я.

— Послушай, милая, я не страдаю от заблуждения, будто ты у меня идеальная. Не идеальная. Ты пинаешься во сне, губишь все мои комнатные растения, и хозяйка из тебя та еще.

— А ты разбрасываешь вещи, узурпируешь пульт от телевизора, а читаешь такое, что сказать стыдно, — немедленно парировала я. — Ах да, еще я знаю про сигареты, которые ты прячешь в ящике с носками.

— Знаешь?.. — Калеб нахмурился. — Я, собственно, вел к тому, что я люблю тебя, со всеми твоими недостатками. В здравом уме, не в здравом — мне не важно, потому что любить тебя я буду всегда, несмотря ни на что. — Он криво улыбнулся. — Надеюсь, и ты меня не разлюбишь, хоть я, как выяснилось, неряшливый, эгоистичный, невежественный курильщик.

— Конечно не разлюблю! — По щекам побежали слезы. — Перечисленные тобой мелкие изъяны лишь доказывают, что ты совершенно не представляешь, о чем я. Я говорю о настоящем мраке, Калеб. Ты не можешь ручаться, что по-прежнему будешь меня любить. Ты не представляешь…

— Не забывай — на днях я выяснил, что ты много лет мне лгала. Тем не менее я здесь и признаюсь тебе в любви. Думаю, правильно будет сказать — у меня это всерьез и надолго. Несмотря ни на что. Какая бы беда ни грянула, мы переживем ее вместе. Я тебя очень сильно люблю, Джо.

Внутри у меня прорвало плотину, и я с рыданиями бросилась Калебу на шею.

— И я тебя люблю! Не знаю, чем я тебя заслужила, но обещаю, что всю оставшуюся жизнь буду заглаживать свою вину перед тобой.

— Ничего ты не должна заглаживать, — тихонько проговорил он мне в шею. — Только будь со мной честной. Больше я ни о чем не прошу.

* * *

К середине дня сестра еще не давала о себе знать, и меня начали посещать мысли, что наше робкое примирение было всего лишь побочным результатом горя. Видимо, ничего не изменилось. Последняя серия «Пересмотра» пробудила во мне нестерпимое желание поговорить о маме с кем-нибудь, кто ее помнил, но звонить сестре я не желала — боялась ее знаменитого норова, боялась и тех вопросов, которые поднял подкаст. Я уже почти убедила себя в том, что вчерашний разговор ничего не значил, когда Лани позвонила и пригласила нас с Калебом на ужин.

Я радовалась присутствию Калеба: одно дело обнимать сестру в нашей бывшей комнате, и совсем другое — поглощать полноценный ужин в доме Лани, с ее семьей. Я не проводила так много времени в одном помещении с Лани с тех самых пор, как она в семнадцатилетнем возрасте съехала из тетиного дома.

Мы поднялись на новенькое крыльцо в маленьком особнячке Лани и Адама, расположенном возле загородного клуба; Калеб взял меня за руку, и я с благодарностью сжала его ладонь.

Двери открыла сестра в фартуке, призывающем «Поцеловать повара», я в изумлении вытаращила глаза. Представлять, что Лани живет в этом доме с панорамными окнами и ухоженными лужайками, было странно, но видеть ее в незатейливом фартуке и с крупинкой рубленого чеснока на щеке — еще страннее. Женщина, которая стояла передо мной и улыбалась приветливой напомаженной улыбкой, не имела ничего общего с той сестрой, которая запиралась от меня в нашей комнате и курила там травку. Женщина эта не имела ничего общего и с той сестрой, с которой я росла и которой нашептывала во тьме свои секреты.

— Спасибо, что пришли. — Лани обняла нас по очереди.

— Спасибо за приглашение. — Я протянула бутылку красного вина.

— Благодарю. — Лани мельком глянула на подарок. — Входите. Я заканчиваю готовить ужин, а Адам в магазине — мы забыли купить помидоры для салата.

Обстановка гостиной почти в точности имитировала гостиную в родительском доме Адама. То ли первоначальная миссис Айвз занималась тут оформлением, то ли новая миссис Айвз послушно следовала советам свекрови. Стены неброского серо-коричневого цвета, мебель в тон, тщательно разложенные повсюду декоративные подушки для акцента. Посреди комнаты, на ковре, заваленном яркими пластмассовыми детальками, сидела Энн. При нашем появлении она подняла взгляд и сообщила:

— Я пекла с мамой рогалики.

— Здо́рово, — энергично кивнула я. Как, интересно, нужно разговаривать с восьмилетними девочками? — Ты наверняка ей очень помогла.

Калеб, не страдавший комплексами по поводу общения с детьми, заметил:

— Сколько у тебя лего!

— Я строю город. — Энн указала на небольшие островки скрепленных деталей и пояснила: — Тут больница. Вот школа. А это будет небоскреб.

— Грандиозно. — Калеб опустился на пол и поджал под себя ноги. — Мне нравится. Можно, я помогу?

Девочка кивнула и подвинула к Калебу детали.

— Веди себя хорошо с дядей Калебом, — велела Лани дочери, увлекая меня в кухню. Мне же она сказала: — Он ей понравился. Нам с Адамом в лего играть не разрешается.

Я посмотрела, как Калеб увлеченно обсуждает с Энн планы строительства, и улыбнулась.

— Калеб много работает с детьми. Они к нему тянутся.

— Он ведет себя непринужденно. — Лани поставила вино на высокую тумбу и достала кувшин чая со льдом. Наливая мне напиток, добавила: — Хороший будет отец.

— М-м-м, — уклончиво промычала я.

Я никогда не позволяла себе думать о детях, или браке, или других прелестях будущего: постоянно ждала, что Калеб меня бросит. Теперь же — когда он не только узнал правду о моем прошлом, но и доказал свою любовь, — наверное, ничто не мешало мечтать. Однако я пока не была готова открываться перед сестрой.

Лани неверно истолковала мою неуверенность и погладила меня по руке.

— А ты станешь хорошей матерью.

Руке стало тепло от этого прикосновения. Давно забытое чувство — а ведь когда-то я воспринимала тело Лани как продолжение собственного. Душа рвалась на части, меня раздирали противоречивые чувства: боль от прошлых предательств и надежда на воссоединение в будущем. Я не сумела выразить все это словами и стала со смехом рассказывать Лани, как однажды в книжном магазине меня обязали председательствовать на детских чтениях, как дети учуяли мой страх и перестали обращать на меня внимание и как мероприятие свелось к бросанию пирожных и диким воплям.

Когда я закончила рассказ, в кухню вбежала Энн с конструкцией из лего. Лани похвалила дочь и передала загадочный объект мне (с подсказкой, что это машина «скорой помощи»), я тоже выразила восторг, и Энн ускакала в гостиную.

Лани смотрела вслед девочке с нежной улыбкой. Я никогда не видела на лице сестры подобного выражения.

— Чудесный ребенок, — проговорила я.

— Спасибо, — вновь улыбнулась Лани. — Знаешь, кого она мне напоминает? Тебя.

— Меня? Нет. Она похожа на тебя, как две капли воды.

Лани отвесила мне шутливый шлепок.

— Сама знаешь, кто еще похож на меня, как две капли. Я имею в виду характер. Вот, к примеру, лего. Помнишь, бабушка с дедушкой как-то подарили нам на Рождество набор лего? Меня он совершенно не интересовал, а ты строила потрясающие штуки.

— Да, вот с ними-то ты играть хотела, — улыбнулась я.

— Знаешь, что Энн смотрела вчера по телевизору? Документальный фильм про Магеллана на канале «История». Сама понимаешь, это у нее не от меня.

— И не от Адама, — не удержалась я. — История всегда нагоняла на него скуку.

— Да, — кивнула Лани. Помолчала. — Так приятно… Энн многим пошла в тебя. Это немного облегчает мою тоску по тебе.

— Лани… — Я замолчала.

— Да, — торопливо добавила сестра, переходя на жизнерадостный тон. — И еще это меня радует. Я себя утешаю — раз у Энн такие склонности, значит, она вырастет хорошей.

— Конечно хорошей! — удивилась я. — С чего ты взяла, что может быть по-другому?

— Из-за меня. — Лани пожала плечами. — Я через раз отправляю ее в школу без денег на обед, регулярно забываю подписывать разрешения на походы и экскурсии, а стираю так редко, что у моего ребенка вообще уже не должно остаться чистой одежды.

— По-моему, ты к себе чересчур строга. Быть родителем непросто.

— Но оно того стоит! — Лани вдруг подняла на меня огромные сияющие глаза. — Решив оставить ребенка, я толком не понимала, что меня ждет. В какой-то момент накатил страх — вдруг я совершаю ужасную ошибку? Это ведь огромная ответственность, моя жизнь полностью изменится, и, в довершение ко всему, малышка много лет будет целиком зависеть от меня. Потом она родилась, и все мои сомнения волшебным образом исчезли. Я не представляла, что могу испытывать настолько сильные чувства! Энн — весь мой мир, Джози.

— Я рада. — Я сжала ладонь сестры. — Ты действительно изменилась. Я тобой горжусь.

Лани перевернула ладонь и обхватила своим безымянным пальцем мой, как в детстве. Печально улыбнулась.

— Я не изменилась, не так чтобы очень. Осталась такой же ненормальной, как и раньше. Просто научилась это скрывать. Иначе Адам меня бросит и заберет Энн, а она мне дороже всех на свете.

— Адам не сделает ничего… — начала я и тут же осознала, что понятия не имею о намерениях Адама.

— Сделает. Не из злости. Просто он боится, что я стану как мама. Или того хуже.

Я пристально посмотрела на сестру, внезапно насторожившись.

— Ты о чем?

Не успела Лани ответить, как распахнулась задняя дверь и вошел Адам с покупками. Взглянул на меня, и на его лице мелькнуло странное выражение — нечто среднее между беспокойством и облегчением.

— Джози, привет, — улыбнулся он одними губами, глаза остались серьезными. — Рад тебя видеть.

Я рассеянно поздоровалась в ответ. Что подразумевала Лани под «или того хуже»? С ней что-то происходит?

— Добыл помидоры черри, — сообщил Адам и, вынув их из пакета, принялся мыть.

— Спасибо. — Лани выудила из раковины пригоршню помидоров, бросила на разделочную доску. Взяла нож и уточнила: — Ты ведь любишь помидоры, Джози?

Я кивнула. Меня немного обеспокоило то, что моя сестра-близнец забыла, люблю ли я помидоры. Впрочем, с последней нашей совместной трапезы прошло уже лет десять.

— Встретил в магазине Теда Леланда, — сказал Адам. — Друг моего отца, помнишь? Пару лет назад мы праздновали у него дома Рождество.

Лани нахмурилась, ее рука зависла над помидором.

— Короче говоря, у Теда есть сын, чуть старше нас. Он возвращается в город. По этому случаю Леланды устраивают вечеринку и приглашают нас.

— Жена Теда… — натянуто произнесла Лани, сжимая-разжимая пальцы на ручке ножа, — преподает в колледже, да?

— Да, по-моему, так, — кивнул Адам.

— И она красивая?

— Симпатичная, кажется. — Он бросил на меня смущенный взгляд.

Адам не понимал, куда клонит Лани, но я понимала. Профессор Леланд была коллегой нашего отца, причем довольно симпатичной — помню, я встречала ее в колледже несколько раз. По словам Поппи Парнелл, в колледже ходили слухи о романах отца со студентками… или, возможно, другими преподавателями. Я отмела их, как обычные сплетни, а вот Лани, судя по ее лицу, — нет. Единственный вопрос — имелись ли у нее причины подозревать профессора Леланд? Я ждала, поделится ли сестра своими мыслями.

— Жену Теда зовут Перл, верно? — мягко поинтересовалась Лани.

— Да, — подтвердил Адам. — Хорошая у тебя память.

— Если бы, — тихонько сказала Лани и рассекла помидор с резким чавкающим звуком.

* * *

Лани отправила меня в столовую за салатницей. Я застыла перед китайским буфетом, разглядывая чайные сервизы и граненые хрустальные бокалы, и тут в комнату вошел Адам.

— Пришел помочь мне отыскать салатницу? — беспечно спросила я.

Он оглянулся и шагнул ко мне — настолько близко, что я отпрянула.

— Лани не спала двое суток, — прошептал Адам.

По коже пробежал тревожный холодок, я посмотрела в сторону кухни, мысленно прошлась по контрольному списку, который разработала еще в юношестве. Зрачки? Нормальные. Дыхание? Без особенностей. Поведение? Обычное, даже милое, если не считать небольшой зацикленности на профессоре Леланд, но это объяснимо. Подкаст сводит с ума нас всех.

— Точно? На вид с ней все в порядке.

— Ну, не могу поручиться, что она совсем не спала. Лани двое суток не ложилась в постель. Я вставал посмотреть, где она, — Лани была в своем кабинете, рисовала.

Несмотря на очевидное беспокойство Адама, я улыбнулась.

— Ей это всегда удавалось. Лани прирожденный художник.

Он кивнул.

— Согласен. Я уговаривал ее давать уроки рисования в клубе. Но не в том суть, Джози. Лани не спит, и я переживаю.

Я прикусила губу — вспомнила, как отец говорил почти то же самое о маме. Впервые я услышала это примерно в возрасте Энн. Мама начала в шесть утра пылесосить коридор наверху и разбудила нас с Лани, а мы пожаловались папе.

— Будьте терпеливы с мамой, — посоветовал он. — У нее сейчас сложный период. Она не спит, и я за нее немного переживаю. Но если мы все будем относиться к ней очень-очень по-доброму, то мама скоро вновь сможет спать.

В последующие годы она часто страдала приступами бессонницы, причем уснуть в такие периоды даже не пробовала. Мы спускались завтракать, а мама сидела на том же месте, что и накануне, в том же наряде — писала в дневнике или читала. Потому-то она и одолела «Анну Каренину» много раз.

— Что мне сделать, Адам?

— Не знаю. Я просто надеялся, вдруг у тебя есть какие-нибудь идеи. Лани порой срывается… ну, становится немножко нервной. Обычно это проходит за пару дней, а сейчас она на взводе несколько недель, с начала подкаста. — Адам переступил с ноги на ногу, опять беспокойно покосился в сторону кухни. — Из ее рассказов я понял, что у вашей мамы были похожие симптомы. Вдруг…

— Лани — не наша мать! — оборвала я. — Она ходила к врачам?

— К целой куче. Я уже в отчаянии.

В глазах Адама читалась боль, и на душе у меня чуть потеплело, несмотря на обстоятельства.

— Не знаю, что делать, — продолжал он. — Со мной она говорить отказывается. Мол, нечего обсуждать. Только с каждым новым выпуском подкаста становится все издерганнее.

— Это должно скоро закончиться, — заметила я. — Подкаст не может длиться вечно.

— Твою сестру нужно спасать. Она разрушается, Джози.

В мысли вновь закрались назойливые сомнения, рожденные подкастом. «Пересмотр» оказался трудным для всех нас, но, если он и правда повлиял на Лани столь сильно, как утверждает Адам… Значит, она испугалась? Поняла, что Поппи Парнелл до чего-то докопалась?

— Адам, — осторожно начала я, — помнишь, мы с Лани на днях поссорились? Так вот, это случилось из-за подкаста.

— То есть? — напрягся он.

— Я начинаю склоняться к мысли, что в теории Поппи есть доля правды, — сообщила я почти шепотом. — Как думаешь, не ошиблась ли Лани насчет Уоррена?

В глазах у Адама вспыхнуло чувство вины. Выходит, подкаст зародил сомнения не только во мне.

— Не надо, — тихо сказал он. — Если еще и ты… Не надо. Это ее убьет.

— Только между нами…

— «Между нами» ничего нет, Джози. Больше нет.

— Что вы тут делаете? — неожиданно раздался голос Лани.

Я повернулась к ней, щеки вспыхнули, в голове закружились корявые фразы-извинения.

— Ничего, — с удивительной легкостью соврал Адам. — Помогаю Джози искать салатницу.

Лани с подозрением прищурилась.

— Джози сама найти не в состоянии?

— Не-а, твоя сестрица слепа, как летучая мышь.

Лани уставилась на меня.

Только тут я заметила у нее на внутренней стороне руки глубокий порез чуть выше запястья. По бледной коже струйкой стекала темная кровь.

— Боже мой! — воскликнула я. — Лани, что с рукой?

Она с непроницаемым видом посмотрела на рану.

— Нож соскользнул.

— Господи, Лани, ничего себе «соскользнул»! — ахнул Адам. — Пойдем-ка перевяжем.

Она кивнула и позволила ему увести себя из столовой. Я взяла с полки салатницу, побрела следом. Руки и ноги дрожали.

* * *

Мы ужинали на заднем крыльце, как и хотела Лани, ели салат, спаржу и жареного цыпленка, любовались тем, как солнце опускается за соседние дома. Я внимательно наблюдала за сестрой, и мне было тревожно: когда никто на нее не смотрел, она нажимала пальцем на бинт и улыбалась. Что произошло в кухне? Действительно ли нож соскользнул сам? Или Лани порезала себя специально? Неужели Адам прав, и она действительно разрушается?

Несмотря на неудачное начало, дальше ужин протекал в приятной атмосфере. Энн продекламировала стих, который написала для школы. Лани оказалась очаровательной хозяйкой. Адам начал объяснять Калебу, как в Элм-Парке устроен рынок жилья. Калеб бодро кивал и задавал вопросы по существу, хотя совершенно не интересовался недвижимостью. В разгар беседы Лани потянулась к открытой бутылке с вином. Адам, и глазом не моргнув, небрежно отодвинул бутылку подальше от жены. Движение было настолько ловким, что Калеб, в отличие от меня, ничего не заметил. Я посмотрела на сестру и только тут обратила внимание на ее бокал — не просто пустой, а чистый. За весь вечер Лани не выпила ни грамма вина. Я не могла вспомнить, пила ли она дома у тети после похорон.

— Еще цыпленка? — жизнерадостно предложила мне Лани.

И не проявила ни малейшего недовольства по поводу того, что Адам контролирует ее отношения со спиртным.

Я взяла цыпленка и похвалила сестру за вкусное угощение, а она сообщила, что узнала секрет приготовления бесподобного жареного цыпленка из нового кулинарного шоу. У меня закружилась голова, я словно попала в некое параллельное измерение. Я не понимала, что меня беспокоит сильнее: повязка на руке Лани или искренний блеск в ее глазах, когда она рассуждает о температурном режиме духовки.

И тут Калеб вспомнил про подкаст.

В защиту Калеба следует сказать — он знал, что я хотела поинтересоваться у Лани ее мнением о последней серии, и не подозревал о тревогах Адама насчет психического состояния моей сестры. Я же не сводила глаз с Лани, все ждала какой-нибудь выходки, — и в результате забыла предупредить Калеба, что решила не обсуждать подкаст.

И вот он, накладывая себе добавку спаржи, буднично спросил:

— Лани, как тебе спецвыпуск «Пересмотра»? Джо очень расстроил рассказ о вашей маме. Тебя тоже?

Адам поперхнулся цыпленком, Лани окаменела. В ее глазах словно начали сгущаться грозовые тучи, подбородок знакомо выпятился. Еще мгновение — и спокойствие Лани разобьется вдребезги. В отчаянии я сделала единственное, что пришло в голову: опрокинула чай со льдом.

Все вскочили, принялись бросать в лужу салфетки. Я решила, что уловка сработала, однако вскоре Лани ушла за новым кувшином ледяного чая — и пропала. Через пять минут воспоминание о ее окровавленной руке заставило меня подняться на ноги.

— Пойду помогу Лани. — Я старалась говорить беспечно и сдерживать назревающую панику, чтобы не пугать Энн.

— Спасибо, — одними губами произнес Адам.

В кухне никого не было; кувшин для чая стоял пустым. Мой желудок сжался, я замерла, напряженно прислушалась. Обозвала себя дурочкой: Лани, наверное, просто пошла в туалет. Однако после разговора с Адамом, происшествия с ножом и мучительного страдания на ее лице при упоминании подкаста я не сомневалась — что-то случилось.

В гостиной зашуршала бумага, и я поспешила туда. Лани сидела, скрестив ноги, на полу у книжного шкафа; перед ней лежала большая открытая книга.

— Привет, — робко проговорила я. — Что смотришь?

— Университетский альбом Адама, — ответила Лани, не поднимая взгляда. — Ты же знаешь, когда мы обручились, он перевелся из Мичиганского университета сюда, в наш колледж.

— Я не знала. — Я опустилась рядом. — Адам молодец, поступил благородно.

Она покачала головой.

— Думаю, он на меня за это в обиде. Считает, что я сломала ему жизнь.

— Чушь! К тому же, жизнь Адама вовсе не сломана. Вы, ребята, прекрасно ладите.

Лани улыбнулась без намека на теплоту и посмотрела в открытый альбом. Я последовала примеру сестры с легким волнением, ожидая увидеть на фото хорошо знакомую беспечную улыбку юного Адама.

Однако Лани разглядывала не студентов. Она раскрыла альбом на снимках преподавателей. В центре страницы улыбалась профессор Леланд.

Я вновь вспомнила странную реакцию Лани на упоминание четы Леландов.

— Что на этой странице? — осторожно поинтересовалась я.

— Ничего. — Сестра вдруг захлопнула альбом.

— Как ты себя чувствуешь? — нерешительно спросила я.

— Хорошо, — ровным голосом ответила она. — С чего вдруг такие вопросы?

Я чуть не сказала о своих переживаниях из-за ее бессонницы, но побоялась выдать Адама.

— Ты расстроилась после вопроса Калеба. Он теперь чувствует себя виноватым.

Лани посмотрела в сторону.

— Слышала изречение — мол, мы выходим замуж за своих отцов?

— Ты думаешь, Калеб похож на нашего отца? — удивилась я.

— Я думаю, на него похож Адам.

Я посмотрела на закрытый альбом. Зацикленность Лани на возможных папиных любовницах начинала обретать очертания.

— Ты подозреваешь Адама в измене?

— Он зарекомендовал себя не самым верным мужчиной на свете. — Она со значением посмотрела на меня.

Я сглотнула ком в горле и заверила:

— Адам тебя любит.

— Папа тоже любил маму, — упрямо возразила сестра.

Спасибо, что не сказала: «Адам тоже любил тебя».

Я не успела ответить, в гостиную вошла Энн.

— Мама?

— Да, солнышко?

Голос Лани вдруг стал ласковым. Она улыбнулась дочери, и лицо тут же утратило мрачное выражение. «Адам ошибается, — окончательно решила я. — Лани совсем не похожа на нашу маму». Та никогда не оберегала нас от своего дурного настроения.

— Вас с тетей Джози зовут папа и дядя Калеб.

Мы вернулись с Энн на крыльцо, и остаток ужина прошел без инцидентов. Вскоре мы уже жевали домашнее печенье, а соседские ребятишки звали Энн играть в «Призрака на кладбище».

— Пальто возьми! — крикнула ей вслед Лани.

— Чудесный был ужин. — Я встала, собираясь помочь сестре убрать со стола. — Спасибо вам большое.

— Сядь, Джози, — велел Адам. — Мы сами.

Они исчезли в доме, унося тарелки; мы с Калебом остались на крыльце одни. Калеб глубоко вздохнул, оглядел деревья, отделяющие двор от поля для гольфа. Их листья едва окрасились золотом.

— Кто же знал, что в Иллинойсе так красиво? — произнес Калеб.

— Я. Знала, но забыла. Я не была здесь десять лет.

— Чтоб я так жил! — улыбнулся он.

Вечерний покой нарушил звон бьющейся посуды. Сердце испуганно застучало, я побежала в дом. Посреди кухни стояла Лани, рядом на полу еще дрожали осколки тарелок, ее босые ноги покрывали остатки ужина. Опущенные вдоль тела руки она сжимала в кулаки, а сама дрожала от ярости.

— Черт побери, Адам! — взвизгнула Лани.

Он коснулся ее руки, мягко что-то сказал. Это было ошибкой. Лани схватила кувшин из-под чая со льдом и швырнула в мужа. Он пригнулся, тяжелый стеклянный сосуд с глухим звуком стукнулся о стену, упал на пол и треснул.

— Лани! — крикнула я. — Перестань!

Она вихрем развернулась; я увидела ее безумный взгляд, хорошо знакомый со времен юности, и похолодела.

Пост из «Твиттера», опубликовано 26 сентября 2015

Глава 16

В ту ночь сон ко мне не шел, я мучилась из-за тревоги и чувства вины. После того, как Лани метнула кувшин, я предложила забрать Энн на ночь к нам — пусть Адам с Лани разберутся между собой, — но сестра отказалась. Вновь нацепила на себя маску идеальной жены и заявила, что все у них в порядке. Должна ли я была предпринять какие-то меры? Давным-давно я усвоила, что лучший способ пережить приступ бешенства Лани и не повредиться при этом умом — игнорировать ее поведение. Однако сейчас в дело замешан ребенок. Доверяю ли я сестре? Никогда себе не прощу, если с Энн что-нибудь случится…

В два часа ночи я разбудила Калеба.

— Давай съездим к Лани, узнаем, все ли там нормально.

Он сонно заморгал.

— С ума сошла, Джо? Ночь на дворе.

— Я волнуюсь. Лани швырнула в Адама кувшин и…

— Успокойся, любимая. — Калеб погладил мою щеку. — Твоим родным сейчас тяжело, вы все живете в жутком стрессе, в том числе и твоя сестра. Вот она и вспылила немного. Сейчас уже все хорошо, я уверен. Позвонишь ей утром.

Он отвернулся и сразу уснул, а я осталась в одиночестве — вглядываться в ночь, думать и гадать. «Твою сестру нужно спасать» — говорил Адам. О чем говорил? Будто знал — или, по крайней мере, подозревал, — что Лани замешана в чем-то плохом.

В памяти тут же всплыли слова сестры: «Разве могу я теперь в этом признаться?»

Да, Лани что-то скрывает, у меня больше не было в этом сомнений.

* * *

В семь часов будильник Калеба разбудил нас песней «Come as You Are». С полгода назад Калеб обнаружил, что в качестве сигнала будильника можно устанавливать музыку, и с тех пор мы стали просыпаться под одну и ту же песню. (К слову сказать, это была одна из немногих привычек Калеба, по которой я совершенно не скучала во время его отъездов. Я любила группу «Nirvana», как и все люди, но не с утра пораньше.)

Я уснула лишь три часа назад, поэтому совсем не обрадовалась раннему подъему. Накрыла голову подушкой и жалобно сообщила:

— Очень рано.

— Прости, любимая, — пробормотал Калеб хриплым со сна голосом, обнял меня теплой рукой и привлек к себе. — У меня через полчаса онлайн-совещание.

— Кто назначает совещания по воскресеньям?

— Шеф. Я не был в офисе уже несколько недель, поэтому не имею права возражать. — Калеб прижался к моей спине. — Но у меня есть еще пятнадцать минут…

— Погоди, солнце! — запротестовала я, когда его рука скользнула между моих бедер. — В соседней комнате спит тетя!

— Я тихонько, — шепнул он мне на ухо.

— А я не умею тихонько. Придется тебе потерпеть.

Калеб шутливо застонал.

— Придется мне принять холодный душ.

— Если будешь хорошо себя вести, то я, возможно, приму холодный душ вместе с тобой.

— Ну-ну, — рассмеялся Калеб и вылез из-под одеяла.

«Еще парочку минут», — подумала я и провалилась в сон.

* * *

Проснулась я в десять тридцать, в комнате никого не было. Я поплелась вниз в поисках кофе и обнаружила за кухонным столом тетю, разгадывающую кроссворд. Она успела надеть платье в цветочек и тщательно подколоть седеющие волосы.

— Доброе утро, дорогая! — приветствовала меня тетя А. — Видимо, вы с сестрой вчера замечательно провели время, раз ты так заспалась.

— Э…

Я застыла. Судя по радостному выражению лица, тетя предвкушала подробности вчерашнего ужина, но подробности, которых она жаждала — объятия, отпущение прошлых грехов, — отошли на задний план под натиском тревоги, не дававшей мне ночью спать. Я не хотела рассказывать правду и рушить тетины надежды, поэтому ушла от прямого ответа.

— Здорово, что Лани с Адамом нас пригласили. Энн просто чудо, да?

Тетя просияла и принялась рассказывать о весеннем танцевальном вечере, где Энн блистала — по крайней мере, по словам тети, которую никак не назовешь лицом незаинтересованным.

— Калеба она тоже очаровала, — заметила я. — А где, кстати, он?

— Калеб устроил офис в мастерской. — Тетя указала наверх. — Бедняга, у него столько работы!

— Да, после возращения из-за границы он всегда очень занят, — кивнула я. — А Эллен тут? Или на занятии по пилатесу?

Тетя помрачнела.

— Твоя кузина уехала портить лицо, подаренное ей Богом.

— О… — Я подавила смешок, вспомнив планы Эллен на утро. — Ботокс.

Вчера она сказала, что записалась к Трине Томпсон на осветление волос и борьбу с морщинами. Я пришла в ужас: неужели Эллен позволит Трине тыкать в свое лицо иголкой — той самой Трине, которая прославилась на всю школу после того, как во время препарирования на уроке биологии упала в обморок?

— Трина — квалифицированный косметолог! — раздраженно сообщила Эллен. — Между прочим, у нее делала уколы ботокса Габби Элдридж, а Габби ты недавно видела. Она выглядит не хуже, чем в юности, а может, даже лучше. Давай и тебя запишем к Трине.

Я сменила тему, как только Эллен потянулась пощупать мой лоб на предмет морщин.

— Хочешь со мной в церковь? — предложила тетя. — Я уже готова.

— Меня не жди. — Я опустила ломтик хлеба в тостер. — Я сначала позавтракаю и выпью кофе. К тому же мне надо посмотреть расписание рейсов в Нью-Йорк.

— Улетаешь? — тихо спросила она.

— К сожалению, нас с Калебом ждет работа. Он не может бесконечно выполнять свои обязанности из мастерской. Но «горящие» авиабилеты нам не по карману, так что мы наверняка погостим еще день-другой.

Я старалась не смотреть на тетю — и без того знала, что ее огорчил мой скорый отъезд, что ее неизменная улыбка слегка померкла, а морщинки у глаз проступили отчетливее.

* * *

После ухода тети я, захватив тост и кофе, перешла в гостиную. Старый дом громко вздохнул, стены застонали, над головой скрипнули половицы. Я вздрогнула, затем вспомнила: Калеб. Надо мной располагалась тетина мастерская, где он сейчас работал. Тетина мастерская… и бывшая мамина комната. Давным-давно я сидела на этом самом диване и слушала, как наверху вышагивает мама. Потом шаги стихли. Затем мама исчезла.

Я включила телевизор и сделала погромче звук, чтобы разогнать призраков. Улыбнулась, увидев в списке воспроизведения на цифровом видеомагнитофоне любимую тетину мыльную оперу «Дерзкие и красивые». Я не смотрела ее лет десять, но знакомые персонажи успокаивали. Тетя фанатично записывала каждый выпуск, и я провела немало вечеров рядом с ней на диване, попивая горячий шоколад или прихлебывая подслащенный чай со льдом — в зависимости от времени года — и с головой погружаясь в запутанные отношения экранных героев.

Я нажала «Воспроизвести», и тут на подъездной дорожке зашуршал гравий, затем на крыльце послышались шаги. Я отставила кофе, готовая идти открывать дверь, но та без стука распахнулась. В зеркале в прихожей отразилась Лани. Я вгляделась в ее лицо: она ничуть не походила на человека, способного умышленно отправить в тюрьму невиновного. Хотя — как знать?

— Джози? — позвала сестра.

— Я тут. — Я поставила сериал на паузу.

Лани вошла в гостиную, на ее лице вспыхнула и погасла улыбка — словно помеха по экрану пробежала.

— Привет. Чем занимаешься?

Я махнула рукой в сторону телевизора.

— Заглядываю в прошлое.

Лани расплылась в довольной усмешке; сейчас она совсем не напоминала взбесившуюся фурию, которую видела вчера я, или женщину на грани психического срыва, которую описывал Адам.

— Да ладно! Ты тоже это смотришь?

— Первый раз за сто лет. Брук и Ридж, оказывается, до сих пор вместе?

— Опять вместе, — поправила Лани и села рядом на диван. — У них были промежуточные любовные романы. Она даже выходила замуж за его брата, представляешь?

Я покосилась на сестру — шутка с подтекстом или нет?

— Слушай, Джози… Я прошу прощения за вчерашнее. Последние недели выдались тяжелыми. Поппи Парнелл не давала мне проходу, а потом мама… Нервы шалят сильнее, чем обычно.

Я заставила себя кивнуть, пристально глядя на сестру. Честна ли она сейчас? Или ее большие грустные глаза скрывают злую душу?

— Что это? — внезапно спросила Лани, показав на коробку в углу комнаты.

— Мамины вещи из ОЖС. Прислали вчера.

Лани молча встала и, подойдя к коробке, опустилась перед ней на колени — чуть ли не благоговейно. Осторожно открыла крышку и погрузила внутрь руку.

— Смотри! — воскликнула она, вынимая пачку фотографий.

Их было штук тридцать или сорок, аккуратно сложенных в стопку и перевязанных зеленой лентой. С верхнего фото улыбались беззубые младенцы — мы с сестрой-близняшкой, — и мою душу затопило горячей волной. Мама думала о нас! Я присоединилась к Лани, и мы стали рассматривать фотографии, одну за другой. К концу стопки я была в слезах. На последнем снимке мы с сестрой — карапузы, недавно научившиеся ходить, — «помогали» маме печь печенье. Она обнимала нас обеих, сияя от гордости, а на носах и в волосах у нас красовалась розовая глазурь.

Лани легонько погладила пальцем мамины локоны.

— Я не знала, что она взяла это с собой.

— Я тоже. Думала, мама хочет нас забыть.

— Джози… — с болью в голосе произнесла сестра. — Ты правда так думала?!

Я коротко описала свою встречу с сестрой Амамус в Калифорнии, когда мне прямым текстом сообщили — мама не желает меня видеть.

— Мы не знаем, что ею двигало, — сказала Лани. — Но она всегда нас любила.

— Я этого почти не помню.

— Вот. — Она сунула мне в руки фотографию. Нам с сестрой по шесть лет, в зубах зияют дырки, щеки обгорели на солнце; мы щуримся в объектив, а между нами на коленях стоит мама, обнимает обеих, ее темными волосами играет ветер; на заднем плане высится размытая гора Рашмор. — Помнишь эту поездку?

Я попыталась вспомнить, вглядываясь в смеющееся беззаботное лицо мамы. Она была тогда счастлива? Или просто хорошо скрывала печаль?

— Это когда нас одних отпустили в бассейн, и управляющий потом долго ругался?

— Нет, ты путаешь с поездкой в Йеллоустон, мотель в Канзасе, несколькими годами позже. А по дороге к горе Рашмор папа заблудился, и мы никак не могли найти, где поесть. Помнишь? Родители разрешили нам слопать по целой пачке чипсов в машине. Потом доехали наконец до какой-то ночной закусочной, и нас в десять вечера накормили яичницей-болтуньей и молочным коктейлем. Ну?

Я улыбнулась неожиданно четкому давнему воспоминанию: мы с Лани, усталые, дурно пахнущие и босые, сидим на ярко-красном виниловом диванчике и потягиваем молочный коктейль — у меня клубничный, у Лани шоколадный, — периодически угощая друг друга, а мама с папой стоят у прилавка, тычут в карту и беседуют с официанткой — у нее прокуренный голос, — выясняют, где именно мы сбились с пути.

Я вновь взяла пачку фотографий в надежде вспомнить что-нибудь еще. Пролистывая их во второй раз, ощутила смутное беспокойство. Вот снимок, где мы втроем в саду. Я внимательно рассматривала мамино лицо, пыталась воскресить в памяти ее улыбку, смех. Взгляд зацепился за расплывчатую фигуру позади мамы, я прищурилась. Светлые волосы, розовое легкое платье… Мелани Кейв.

Я закрыла ее нечеткое лицо большим пальцем, с трудом сглотнула и спросила у Лани:

— Ты знала про Мелани Кейв?

— В смысле? — Голос сестры прозвучал глухо, сдавленно.

От этого голоса у меня внутри все перевернулось. Она знала о романе между Мелани и нашим отцом, сомнений не было. Знала о том, что у Мелани имелся мотив для убийства. Почему же обвиняла Уоррена?

Я не успела найти ответ — в дверь неожиданно постучали.

Я открыла. Передо мной предстала Поппи Парнелл с занесенным кулаком, готовая постучать вновь. Жабьи глаза за стеклами очков в массивной черной оправе выпучились, взгляд забегал между мной и Лани.

— Ух ты, — произнесла Поппи вместо приветствия, едва не истекая слюной. — Вы обе здесь.

— Уходите. — Я попыталась закрыть дверь.

Поппи придержала дверь рукой и обратилась к Лани:

— Я сегодня приходила к вам домой.

— Знаю. — Сестра встала рядом со мной. — Я не открывала, потому что не хотела с вами разговаривать.

Поппи помахала в сторону Лани пальцем — жест показался знакомым до отвращения — и без приглашения шагнула в коридор.

— Когда люди так поступают, я начинаю подозревать их в во лжи.

— Это частный дом, — возмутилась я. — Вы не имеете права входить без приглашения.

Поппи пропустила мои слова мимо ушей.

— Вы обе отказываетесь принимать участие в моем подкасте, но я хочу в последний раз обратиться к вам с просьбой.

— Нам это неинтересно, — ответила я.

И с удивлением заметила, что мы с Лани держимся за руки. По чьей инициативе — моей или ее?

— Я понимаю ваши сомнения и надеюсь вас переубедить, — не сдавалась Поппи. — Пока что моя история основывается на описаниях людей, которые знали вашего отца поверхностно. Рассказ по-настоящему выиграл бы от мнения тех, кто знал Чака Бурмана близко.

— На хрен ваш рассказ, — отрубила Лани, крепче стиснув мои пальцы.

— Похоже, возникло недоразумение. Мой подкаст воспринимается как кампания по освобождению Уоррена Кейва, однако у меня другая цель. Я хочу пересмотреть дело, выступив незаинтересованным сторонним наблюдателем. Убийство вашего отца потрясло всех, и есть вероятность, что чувства помешали достоверному расследованию. Я лишь хочу, чтобы правда вышла наружу, а ваш отец был отомщен.

— Бред сивой кобылы, — сообщила я. — Чудесная версия, но я в нее ни капли не верю. Вы мечтаете лишь об одном — заработать на слухах.

— Я журналист, Джози. Я не торгую слухами. Точнее, неподтвержденными слухами.

— Что это значит? — Сестра вздрогнула.

— Это значит, что я слышала о вас, Лани, кое-что интересное. — Улыбка Поппи стала зловеще-приторной. — Например, слышала, будто ваш муж в старших классах был возлюбленным вашей сестры.

— Не впутывай Адама, — прошипела Лани. — Он тут совершенно ни при чем.

— Может, и ни при чем. — Поппи с невинным видом пожала тощими плечиками. — Но когда суд выносит пожизненный приговор на основании слов одной-единственной женщины, то лучше бы ей иметь чертовски безупречную репутацию, вам не кажется? Если же эта женщина способна отбить парня у собственной сестры-близняшки… ну, наверное, такое поведение может поставить под сомнение многое.

— Глупости. К тому же Лани не отбивала у меня парня. — Я удивилась, как легко с моего языка слетела ложь. — Я уехала путешествовать. Лани с Адамом сошлись уже после моего отъезда.

— Я слышала другое. — Судя по тону, Поппи не купилась на мою сказку.

— А, так теперь вы обвиняете во лжи нас обеих? Это все, на что вы способны?

— Конечно, не все! — Глаза Поппи за стеклами очков блеснули. — Советую завтра ознакомиться с моим подкастом. Вас ждет сенсация.

Волосы у меня на руках встали дыбом. Я посмотрела на сестру, но та стояла с непроницаемым лицом.

— Очередные сплетни? — холодно поинтересовалась Лани.

— Послушаете — узнаете. — Поппи ткнула в нашу сторону пальцем. — Анонсов не делаю. Разве что в обмен на интервью — ваше мнение о подкасте.

— И не мечтай! — презрительно усмехнулась Лани.

— Подумайте, — настаивала Поппи.

Возможно, она продолжила бы свои увещевания, однако тут в открытые входные двери вплыла Эллен. Вид у нее был чрезвычайно белокурый, отекший и несколько раздраженный. Она уперлась руками в бедра и обратилась к Поппи:

— Вы что здесь делаете?

— Растолковываю вашим кузинам очевидную истину: мой подкаст только выиграет от интервью с теми, кто знал их отца по-настоящему. — Поппи склонила голову в сторону Эллен и чуть улыбнулась. — Успеха я не достигла. Давайте вы поможете кузинам понять, какую пользу принесет их участие, — или дадите интервью сами?

— Шуточки шутим? — с невозмутимым видом ответила Эллен. — Проваливай из маминого дома, халтурщица!

— Я заканчиваю завтрашнюю серию сегодня вечером, — заявила непробиваемая Поппи. — Это ваш последний шанс послушать интервью до его выхода в эфир и поделиться своей версией о той ночи.

— Проваливайте, — отрезала Эллен. — Мой муж — юрист. Не вынуждайте ему звонить.

— Откуда столько враждебности? — Тоненькие брови Поппи подпрыгнули вверх, она словно задумалась, как быть: прислушаться к нашим требованиям или остаться и что-нибудь разнюхать. Наконец кивнула. — Хорошо, я ухожу. Но оставляю свою визитку. Пожалуйста, очень прошу, подумайте об интервью. — Холодный бесстрастный взгляд Поппи остановился на мне. — Вместе мы добьемся для вашего отца возмездия.

Пост из «Твиттера», опубликовано 27 сентября 2015

Глава 17

— Скатертью дорожка! — Эллен захлопнула за Поппи дверь. — Не знаю, кому как, а мне нужно выпить.

— Тяжелый день? — хмыкнула Лани и выдернула свою руку из моей. — Наверное, колоть яд себе в лоб очень утомительно.

— На твое счастье, мне не нужно напрягать мышцы на лбу, чтобы сделать вот так. — Эллен с приветливой улыбкой показала средний палец. — Хочешь — пей с нами, хочешь — не пей.

— Я не пью, — с каменным выражением лица сказала моя сестра.

— Точно! — Эллен щелкнула пальцами в притворной забывчивости. — Ты же в завязке. Алкоголик-трезвенник.

Лани сверкнула глазами, открыла рот для ответа, но посмотрела на меня — и закрыла. Затем произнесла:

— Я уже собиралась уходить.

— Останься, — попросила я, удивив себя не меньше остальных. — В холодильнике наверняка есть чай со льдом или…

Я осеклась. Пусть мы с Лани и хотели восстановить отношения, однако между нами лежали долгие десять лет боли и обид. Рим не за один день строился, и нашу с сестрой близость за пару дней не вернуть — тем более, когда Поппи Парнелл задает вопросы о папиной смерти.

— Лучше пусть мне ткнут в глаз раскаленной кочергой, чем заставят слушать рассказы нашей нудной кузины о новейших достижениях в пластической хирургии.

— Просто кладезь остроумия, — съязвила Эллен.

Сестра недовольно посмотрела на меня — мол, неужели ты опять встанешь на сторону Эллен? Я отвела взгляд. Именно Эллен пришла мне на помощь, когда все окончательно рухнуло, именно Эллен держала меня за руку, пока я оплакивала свою семью; Лани рядом не было.

Словом, моя сестра спустилась с крыльца, а я пошла в кухню следом за кузиной. Та достала из холодильника игристый мускат и налила сладкого вина в бокалы.

— Рассказывай, — велела Эллен. — Что здесь делала всеобщая нелюбимица из гнусного подкаста?

— Именно то, что тебе говорила. Убеждала нас с Лани дать интервью. Намекала на некую сенсацию в следующем выпуске и обещала рассказать нам о ней заранее только в том случае, если мы дадим комментарий.

— Дамочка просто разнюхивает, — пренебрежительно отмахнулась Эллен. — До сих пор она публиковала лишь старые сплетни, перепетые на новый лад.

Я взболтала вино в бокале.

— Ты слушала третью серию? Там довольно убедительно говорится о том, что папу убила Мелани Кейв, а не Уоррен. После сцены в похоронном бюро эта версия выглядит еще убедительнее.

— Ты правда так думаешь? Будто Мелани Кейв отправила сына в пожизненное заключение за свое преступление?

— Если Мелани убийца, то что здесь странного? Она вполне могла засадить другого.

— Засадить? — развеселилась Эллен. — Ты выражаешься, как коп из телевизора.

— Да нет же, все логично, — настаивала я. — У Мелани был мотив. Была возможность. Голосовое сообщение, опять же… Единственное противоречие — слова Лани, что она видела Уоррена. — Я облокотилась о барную стойку. — Почему я не могу избавиться от этих мыслей? Ужас просто. Убийца Уоррен Кейв. Если папу убил не он, то зачем Лани его обвинять?

— Я сейчас кое-что спрошу, только ты не злись, — осторожно начала Эллен и подлила нам вина. — У тебя не возникало мысли, что твоя сестра солгала?

— Зачем? Зачем ей лгать и защищать Мелани Кейв?!

Эллен посмотрела мне в глаза — вопреки обыкновению, молча. Поднесла бокал к губам и проговорила:

— Возможно, Лани защищала не Мелани Кейв.

У меня кровь застыла в жилах.

— Что?

После посещения косметического салона лицо у Эллен стало на редкость невыразительным.

— Тебе никогда не приходило в голову, что вашего отца убила Лани?

Руки и ноги вдруг онемели. Бокал выскользнул из непослушных пальцев и разбился вдребезги о кухонный пол.

— Нет! — отрезала я. — Господи, Эллен, нет! Он же наш папа!

— Ты права, — без всякой убежденности в голосе сказала Эллен. — Забудь о моих словах.

* * *

Забыть такое обвинение, конечно, было невозможно.

Эллен собрала с пола осколки и ловко перевела разговор на безобидные сплетни, услышанные в салоне. Я бездумно кивала и периодически смеялась, прихлебывала вино из крепкой кружки, выданной мне взамен бокала, — но не слушала. Слова кузины назойливо пульсировали в голове и вызывали в памяти картины: вот сестра душит маму, вот переворачивает в нашей комнате всю мебель в приступе бешенства, вот выжигает сигаретой собственное лицо на семейной фотографии. Меня затрясло.

— День добрый, дамы. — Спустившийся по задней лестнице Калеб прервал и мои мрачные мысли, и какую-то веселую историю в исполнении Эллен.

— Как работа? — спросила я в надежде отвлечься.

— Продвигается потихоньку, — пожал плечами он.

Затем вдруг вскрикнул и недовольно посмотрел вниз. Нагнулся, поднял с пола крупный осколок стекла.

— Что это? — спросил он удивленно.

— Джози разбила бокал, — сообщила Эллен.

Калеб слегка нахмурился, посмотрел на меня, на Эллен, затем на бутылку. Сказал с кривой усмешкой:

— Не рановато ли напиваться, девочки?

— Кое-где уже почти вечер, — напомнила я.

— На другом континенте.

— Мне пора на выход, — объявила кузина и, хихикая в кулак, выплыла из кухни.

Калеб, прищурившись, смотрел вслед Эллен.

— Она выглядит сегодня немножко странно, правда?

— Эллен говорит, это временно.

— Что у вас тут было? Я слышал, кто-то приходил?

Шокирующее обвинение кузины вновь затуманило мысли, но озвучить его я не сумела. Это безумие. Лани — кто угодно, только не убийца.

— Нас посетила Поппи Парнелл, — наконец ответила я.

— Пиранья чертова, — с отвращением прокомментировал Калеб.

— Именно, — кивнула я, лихорадочно подыскивая тему для разговора. Я не хотела обсуждать завтрашнюю сенсацию Поппи; не хотела мучиться мыслью о возможной правоте Эллен. — У тебя есть время посмотреть расписание самолетов?

— Да. Ты точно готова возвращаться? Тебе не нужно побыть здесь, с тетей? Помочь ей разобраться с наследством и все такое?

— Моя мать провела последние десять лет жизни в коммуне, где все было общее — и дети, и сексуальные партнеры. Ее имущество находится в коробке, которая стоит в гостиной. Никакого наследства нет, разбираться не с чем.

— Вот как… — Калеб невесело улыбнулся. — Сейчас я перекушу, и мы посмотрим рейсы, хорошо?

— Сбегаю наверх за ноутбуком.

В гостиной я увидела стопку маминых фотографий и машинально прихватила их с собой. Я сидела на кровати в спальне и смаргивала слезы, любуясь счастливыми лицами: мама, Лани… Я вглядывалась в радостную улыбку сестры — искреннюю улыбку, которой не видела уже много лет, — и обвинения Эллен казались еще безумнее. Лани любила отца. Я пролистала стопку в поисках доказательств этой любви, но не нашла ни одной папиной фотографии. Ощутила вдруг беспокойство. Вновь пересмотрела фотографии, уже быстрее. Может, мама хранила папины снимки отдельно? Наверное, они в коробке.

Я бросила пачку на кровать и бросила взгляд на фото в рамке: оно стояло на тумбочке после того, как я показала его Калебу. На снимке большая папина рука обнимала плечи Лани, а она улыбалась, щеки радостно горели, и льнула к отцу с обожанием.

Эллен сошла с ума. Моя сестра ни за что не убила бы нашего папу.

* * *

На следующее утро я сидела, скрестив ноги, на кровати и писала электронное письмо начальнице — «возвращаюсь в Нью-Йорк завтра вечером, смогу выйти на работу в среду». В ожидании ответа я зашла в «Фейсбук», стала лениво прокручивать ленту. Сердце екнуло: шапочная знакомая — девушка, с которой я жила на одном этаже во время своего единственного семестра в колледже и о которой ни разу с тех пор не вспоминала, — поделилась ссылкой на сайт «Пересмотра».

«Новая серия!!! — гласил комментарий к посту. — Ближайшие 60 минут меня не трогать!»

«Сенсация», — сказала Поппи.

Мысль, что эта едва знакомая девушка — девушка, поставившая три восклицательных знака и перепутавшая ноль с буквой «о», — вскоре узнает о моей семье то, чего еще не знаю я, сводила с ума. Забыв о возвращении в Нью-Йорк, я зашла на сайт Поппи и поставила серию на скачивание.

— Чем занимаешься? — беззаботно поинтересовался Калеб.

Он вышел из своего импровизированного кабинета, расположенного напротив моей спальни, и зевнул. Замер, увидев на моем лице угрюмую решимость.

— Серьезно, Джо, что ты делаешь?

— Поппи Парнелл выложила новую серию.

— Хочешь слушать этот бред? — Калеб озабоченно нахмурился. — От него одни огорчения.

— Не хочу я его слушать! — огрызнулась я. Ласковые глаза Калеба удивленно округлились, и мне тут же стало стыдно. — Боже, Калеб, прости, я не хотела на тебя кричать. Просто… — окончание фразы потонуло в горьких слезах.

— Ну вот… — Он сел рядом на кровать, обнял меня за плечи. — Не плачь. Завтра вернемся домой, и станет легче.

Мне хотелось ему верить. Я прижималась головой к груди Калеба, вслушивалась в успокаивающее биение его сердца и приказывала себе верить. Завтра вечером я лягу в нашу кровать в Бруклине — и больше не буду вертеться всю ночь в старой односпальной кровати и думать о том, что моя сестра совсем рядом, всего лишь на другом конце города.

Однако отъезд в Нью-Йорк ничего не изменит: мои родители останутся мертвы, сестра продолжит разрушаться, а подкаст — вызывать сенсацию.

Я решительно высвободилась из уютных объятий Калеба и взяла наушники.

Отрывок из расшифровки: «Пересмотр дела: убийство Чака Бурмана», серия 5: «Вопрос репутации», 28 сентября 2015 года

Личная репутация играет в деле Уоррена Кейва огромную роль. Полицейским — а позднее и присяжным — было легко поверить Лани Бурман, хорошенькой девушке с печальными глазами, дочери всеми любимого профессора и местной жительницы. Так же легко было проникнуться подозрением к Уоррену Кейву, который выглядел и вел себя вызывающе, употреблял наркотики и жил в городе недолго.

Однако последние две недели, проведенные мною в Элм-Парке, заставили задуматься: а откуда взялась эта репутация? Вдруг она основана всего лишь на стереотипах и предубеждениях? Думаю, о некоторых ключевых персонажах нам известна далеко не вся правда.

Начну с Лани Бурман. Каждый раз, когда я осмеливаюсь усомниться в добропорядочности этой женщины, кое-кто из вас начинает упрекать меня в «обвинении жертвы». Во-первых, позвольте напомнить, кто в данном деле действительно является жертвой: Чак Бурман, чья жизнь трагически оборвалась, и, возможно, Уоррен Кейв, в чью невиновность я начинаю верить все сильнее. Лани Бурман — не жертва, и я уж точно ее ни в чем не обвиняю. Не приписываю ей никаких грехов или проступков. Я проливаю свет на личность Лани, чтобы ее заявления можно было оценить правильно.

Я попробовала отыскать тех, кто знал Лани незадолго до смерти отца. Это оказалось легче сказать, чем сделать. Чак и Эрин обучали детей дома, поэтому преподавателей и одноклассников у них не было. Чак, Эрин и бабушки с дедушками (все четверо) мертвы. Остальные родственники отказались участвовать в подкасте.

Собственно, я нашла лишь одного человека, готового поведать мне о подростковых годах Лани Бурман, — Джейсона Келли, бывшего мужа Амелии. Он помнит Лани радостным и игривым ребенком. Однако воспоминания Джейсона Келли неполны, поскольку он развелся с Амелией за два года до смерти Чака и больше не общался с семейством Бурманов. За два года наклонности подростка могут резко измениться.

Ясно одно — на каком-то этапе Лани из радостного и игривого ребенка превратилась в бунтаря. Согласно полицейским данным, ее периодически штрафовали за мелкие правонарушения: нахождение вне дома в поздний час, бродяжничество, хранение алкоголя. Один раз ее арестовывали за хулиганство, еще один — за хранение небольшого количества марихуаны. В обоих случаях обвинения не выдвигали. Я поговорила с Гарольдом Гринуэем, директором Элм-Паркской школы во времена учебы там близнецов Бурман. Он назвал Лани источником проблем.

ГРИНУЭЙ: Девочки Бурман раньше обучались на дому, и они трагически потеряли родителей. Мы понимали, что на адаптацию к школе понадобится некоторое время, однако Лани просто испытывала наше терпение. Регулярно прогуливала уроки, не выполняла задания, игнорировала правила — дресс-код, например, или запрет на табачные изделия. Мы принимали меры — отправляли к ней социальных педагогов, разговаривали с ее опекуном, — все напрасно, до Лани невозможно было достучаться.

Одноклассники вторят директору: окружающие хотели помочь Лани, но она всех отвергала. Я побеседовала с Триной Томпсон, одноклассницей близнецов Бурман.

ПОППИ: Когда вы познакомились с близнецами?

ТРИНА: В январе 2003 года, когда они перевелись к нам в школу. Конечно, о них говорили повсюду. Убийство их отца стало самым громким событием в городе со времен поджога ресторана «Семейное древо». Все читали газеты, к тому же это интересно, когда в школу приходят новенькие с домашнего обучения, да еще и близнецы.

ПОППИ: Вы с ними дружили?

ТРИНА: Я бы не сказала, что дружила с обеими, — скорее, близко общалась с Джози. Она встречалась с моим другом, и мы тусовались в одной компании. Джози была довольно милая, только скрытная.

ПОППИ: А Лани?

ТРИНА: Нет и нет. Лани Бурман интересовали только самые отпетые школьные хулиганы. Вначале все относились к ней очень приветливо, но она вела себя с нами по-скотски. А потом вообще подсела на наркотики. По слухам, Лани воровала деньги из шкафчиков в раздевалках. А! Еще она была в той компании, которая испортила футбольное поле перед игрой выпускников.

У всех, с кем я разговаривала, имелись похожие истории о Лани Бурман. Одна женщина пожаловалась, что Лани плюнула на нее в коридоре; другой мужчина, что она стащила у его матери лекарства во время его домашней вечеринки. Можно смело сделать вывод: репутация у Лани оставляла желать лучшего.

Однако в 2002 году Лани Бурман была просто девушкой с огромными глазами, а плохой репутацией обладал Уоррен Кейв. Судя исключительно по внешности, его легко можно было принять за злодея. Я сама подумала именно так, когда увидела фотографии Уоррена тех времен. При первой беседе с его матерью я решила, что ее нежные воспоминания о сыне — самообман и иллюзии. Затем я встретилась с Уорреном, и он показался мне уважительным и красноречивым. «Ясно, — подумала я, — это всего лишь маска хорошего парня, которую надели ради меня». Однако тюремные надзиратели в разговоре со мной назвали поведение Уоррена практически образцовым — одним из лучших в блоке.

С первого дня приезда в Элм-Парк я то и дело встречаю людей, которые готовы поручиться за Уоррена — даже того Уоррена, из 2000-х, — а не за Лани. К примеру, на этой неделе я пила кофе в местной кофейне, как вдруг ко мне подошла женщина и представилась Жанетт Рагнорак, учительницей математики Уоррена в старших классах. Она рада моему участию в этом деле, потому что уверена в невиновности Уоррена.

ЖАНЕТТ: Вам никогда не убедить меня в том, что Уоррен Кейв кого-то убил. Он ходил ко мне на продвинутую алгебру за год до случившегося и был куда мягче, чем хотел казаться. Одевался, правда, как жнец с косой, но был не опаснее карликовой песчанки. Однажды я заметила, что он невнимателен на уроке, — толкает лист бумаги по спинке впереди стоящего стула. Я собралась уже сделать замечание, когда поняла: Уоррен ловит паучка. Другие ученики, особенно мальчики, его раздавили бы, а Уоррен осторожно подцепил паука бумагой, пересадил сперва себе на ладонь, затем на подоконник. Я так хорошо запомнила, потому что это оказалось полной неожиданностью. Уоррен совсем не походил на добряка, способного на подобные поступки. Однако внешность обманчива. Именно так я и подумала, когда услышала о его аресте за убийство. Он даже паучка не в силах обидеть — не то что хладнокровно убить человека.

Учительница математики — не единственный человек, обратившийся ко мне со словами защиты в адрес Уоррена. Женщина, отрекомендовавшаяся школьной подругой Мелани, поведала мне, как он нянчил ее ребенка.

МОНИКА ВУЛИ: Конечно, выглядел Уоррен отталкивающе — прическа эта, и одежда, и ухмылка еще… Но никого другого мой Дэнни и на дух не переносил, только Уоррена подпускал. Главный секрет — в его золотом сердце.

Я слышала рассказы и других жителей Элм-Парка, которые хвалили Уоррена, однако не желали светиться в подкасте. Впрочем, существует поговорка: много баек — еще не факт.

Тем не менее я сделала важное наблюдение. Если об Уоррене люди говорили добрые слова, то о Лани я слышала прямо противоположное. У той же Жанетт Рагнорак нашлось что сообщить о близняшке Бурман.

ЖАНЕТТ: Лани Бурман училась в моем классе двумя годами позже Уоррена. Мой предмет — математика, и я привыкла к тому, что дети его ненавидят, но таких, как Лани, нужно еще поискать. Если я не обращалась непосредственно к ней, она укладывала голову на парту. При каждом удобном случае вставала и уходила. За все годы преподавания мне ни разу не приходилось взыскивать с ученика плату за учебник, а Лани Бурман портила книги, закрашивая маркером целые страницы.

От многих других я слышала похожие истории — как Лани срывала уроки, курила в туалете, воровала в столовой.

Впрочем, опять же — байки. И все же они интересны тем, что предлагают некий контекст, обрисовывают мировоззрение ключевых фигур.

Как бы то ни было, наиболее интересное интервью этой недели к байкам не относится. Речь в нем шла не просто о контексте — она шла о факте.

Как вы, бесспорно, помните, у Уоррена Кейва не было алиби на ночь убийства Чака Бурмана. Уоррен твердил, что он «ради кайфа» напился сиропа от кашля на кладбище, а потом подрался с какими-то ребятами в парке. Эти неизвестные ребята — единственные, кто мог подтвердить, что Уоррен в момент убийства Чака Бурмана находился в другом месте. Однако их личности так и не были установлены, даже за тринадцать минувших лет. Несмотря на призывы адвоката Уоррена к этим людям, никто из них не объявился.

До нынешней недели.

Мне позвонила женщина по имени Мэгги Каллас. В октябре 2002 года отличница Мэгги училась в выпускном классе и, по ее словам, находилась в парке в ночь убийства Чака Бурмана — и видела там Уоррена.

МЭГГИ: Уоррен говорил правду о том, что в ту ночь его бросили в озеро. Я там была.

ПОППИ: Расскажите, как все произошло.

МЭГГИ: Мы выпивали в парке. Обычно мы такого не делали, вы не подумайте, просто шла осень последнего школьного года, и мы чувствовали себя неуязвимыми. Нас было пятеро, кажется. Может, шестеро. Я, Кит и… Ладно, сейчас уже трудно вспомнить. Мы прилично напились, и тут появился Уоррен Кейв на велосипеде. Он выглядел очень смешно. Представьте — парень-гот, долговязый и нескладный, волосы покрашены ужасно, и он на велике, мать честная, на велике! И его водит из стороны в сторону. Ребята… в общем, уже вдрызг пьяные… они стали швырять в Уоррена все подряд. Он разозлился, началась потасовка, и Уоррен угодил в воду.

ПОППИ: По утверждению Уоррена, его удерживали под водой, пока он не потерял сознание.

МЭГГИ: Про это я не знаю. Говорю же, мы напились. Девочки стояли в отдалении. Парни возились у озера. Потом они вдруг рванули оттуда, и мы все убежали.

ПОППИ: Вы знали о призыве — сообщить любую информацию о местонахождении Уоррена в тот вечер?

МЭГГИ: Да.

ПОППИ: Почему же не сообщили?

МЭГГИ: Испугались. Ходить в парк с наступлением темноты нельзя, а пить там — тем более. К чему нам неприятности? Все мы были, условно говоря, хорошими детьми. Члены ученического совета, игроки спортивных команд. Мы боялись, что подобное признание сломает нам будущее. И мы не поступим в колледж. В общем, решили держаться вместе и сидеть тихо. Поверьте, пожалуйста: мы не подозревали о последствиях. Думали — если Уоррен невиновен, это докажут в суде и без нас. Дураки были. Мне очень стыдно. Я побоялась разрушить свою жизнь — и помогла разрушить чужую.

ПОППИ: Почему вы решили признаться сейчас? Уоррен сидит в тюрьме больше двенадцати лет.

МЭГГИ: Повторю — я не верила, будто наше свидетельство что-нибудь изменит. Не знала, когда именно убили мистера Бурмана, и считала, что Уоррен мог побывать в обоих местах. Девочка видела, как он нажал на курок, так? И его отпечатки? Раз Уоррена признали виновным в суде, на то имелись причины. Потом я начала слушать ваш подкаст и поняла, что важно иметь на руках все факты.

Мэгги увильнула от ответа на мой вопрос о том, кто был с ней в тот вечер. Сказала — пусть они сами решают, признаваться им или нет. Однако вначале она все же проговорилась и назвала имя — Кит. Я изучила выпускные альбомы и нашла Кита Барона: он входил в ученический совет и школьную команду по легкой атлетике. Сейчас Кит работает в сфере технологий и живет в Кремниевой долине, но с нежностью вспоминает юность в Иллинойсе. Он согласился побеседовать со мной по телефону. Разговор начался довольно приветливо, мы поболтали об Элм-Парке, прежнем и нынешнем. Стоило мне упомянуть интервью с Мэгги, как все изменилось.

ПОППИ: Мэгги Каллас рассказала, что она была с вами и прочей компанией в Линкольн-парке ночью 19 октября 2002 года и что вы видели там Уоррена Кейва.

КИТ: Нет, это не так.

ПОППИ: Уверены? Может, попробуете вспомнить поточнее?

КИТ: Мне незачем вспоминать. Я уверен. Я не был в ту ночь в парке и никогда не видел Уоррена Кейва за пределами школы.

ПОППИ: Почему же тогда Мэгги утверждает, будто вы бросили Уоррена Кейва в озеро?

КИТ: Она так сказала?

ПОППИ: Она сказала, что вы с друзьями подрались в парке с Уорреном и в конце концов бросили его в озеро.

КИТ: Я… С меня хватит.

ПОППИ: У вас есть шанс открыть правду, Кит. Расскажите, что произошло в парке той ночью.

КИТ: Идите к черту.

Кит проигнорировал мои дальнейшие попытки пообщаться. Мэгги отказалась называть имена остальных друзей, находившихся в парке, а обзвон вероятных кандидатов из выпускного альбома не дал результата. В связи с этим я обращаюсь ко всем с просьбой: если вы обладаете информацией о том, что произошло в Линкольн-парке той ночью, пожалуйста, сообщите мне. Можете остаться анонимным, но сообщите, прошу. Правда хочет на свободу.

Глава 18

Я лежала на кровати и невидящим взглядом смотрела в потолок. В ушах продолжал звучать грудной голос Мэгги Каллас, который сообщал Поппи Парнелл и всем слушателям: «Уоррен говорил правду о том, что в ту ночь его бросили в озеро». Вывод напрашивался сам собой: если Уоррен говорил правду, то Лани — нет.

Я вздрогнула от неожиданного воспоминания: мы вдвоем прячемся в стенном шкафу, жмемся друг к другу в кромешной тьме, стискиваем ладони до боли в костях, и Лани горячо шепчет: «Это я виновата».

— Предлагаю маникюр! — заявила Эллен, распахивая дверь. — Нам нужно укреплять родственные узы, а времени осталось мало, завтра мы обе разъедемся по домам.

Я медленно села. В голове громким эхом отдавались проклятые слова Лани.

— Ой, — опешила Эллен при виде моего лица. — Джози, что случилось?

Я потрясла головой, прогоняя ужасные мысли, и заставила себя раскрыть рот:

— Поппи Парнелл не соврала. Она действительно сотворила сенсацию.

— Какую?

— Взяла интервью у некой Мэгги Каллас…

— Мэгги Каллас? — перебила Эллен. — Я ее знаю. Мы были в десятом классе, а она — в выпускном. При чем здесь Мэгги?

— Она подтвердила заявление Уоррена, что он был той ночью в Линкольн-парке. По словам Мэгги, она видела Уоррена. И это ее друзья толкнули парня в озеро.

— И что? — пожала плечами Эллен. — Если только Мэгги не видела Уоррена точно в момент убийства твоего отца, то никакой сенсации я не вижу. Мы ведь и так знали, что Уоррен был в парке. Иначе как бы этот наркоман попал в озеро?

— Верно, — дрожащим голосом ответила я. — Только тогда версия, будто он специально окунулся в озеро и смыл с себя улики, не выдерживает критики, раз Уоррена туда бросили.

— Может…

— Нет, Эллен. Невероятных совпадений не бывает. — Я судорожно вздохнула. — К тому же рассказ Мэгги оживил кое-какие мои воспоминания о той ночи. Я тогда рано уснула. Я понятия не имею, ложилась ли Лани вообще. А когда она прибежала наверх, ее всю трясло. И она была потной.

— Дыши, Джози, — приказала Эллен. — Ты сама себя слышишь? На глазах у твоей сестры убили отца. Естественно, она была в шоке. Вот если бы ее не трясло и не заливало потом, то это выглядело бы странно.

— Но ты вчера говорила… — Я осеклась, не в силах произнести худшее, повторить слова, сказанные Лани в темноте.

— Я тебя умоляю! — Эллен махнула рукой, словно стирая озвученные ею подозрения. — Я была пьяна и молола разную чушь.

— Значит, ты считаешь, что Уоррен застрелил папу, а потом отправился в парк и там попался на глаза Мэгги?

— Не знаю. — Голос кузины смягчился. — Послушай. Тебе известно, что мы с твоей сестрой не слишком друг друга любим. Она настоящая сволочь, да еще и неблагодарная — ведь моя мама столько для нее сделала! Я никогда не прощу Лани за то, как она обошлась с тобой. Но я не считаю ее воплощением зла, а уж в те времена она и подавно такой не была. Раз Лани говорит, что она видела Уоррена, то я ей верю.

Я кивнула, хотя совсем не избавилась от сомнений. До папиной смерти Лани не имела проблем с законом, однако и кристальной честностью не отличалась: украдкой читала мамины дневники, прятала книги, воровала конфеты. Эти мелкие преступления не перерастали ни во что серьезное, им было далеко до лжесвидетельства и, уж конечно, до отцеубийства, и все же…

Перед глазами с внезапной четкостью всплыла сцена из того — последнего — дня: мы только-только завершили партию в теннис, я и Лани сели отдышаться на краю корта, а папа побежал вдоль ограды за укатившимся мячиком. В папиной спортивной сумке зазвонил мобильный, и Лани взяла его — подумала, что это мама. Взглянула на имя на экране и изменилась в лице.

— Кто там? — спросила я.

— Никто, — отрезала сестра, отключила телефон и сунула его на дно сумки, под вещи.

Когда вернулся отец с непослушными мячиками, Лани встретила его холодной, злой улыбкой. О звонке ничего не сказала, и я поняла по поведению сестры, что мне лучше тоже помалкивать.

Мог ли тот звонок быть от Мелани? Могла ли Лани знать о папином романе? Могла ли взяться за решение проблемы самостоятельно?

* * *

Думать, будто Лани убила папу, было невыносимо и страшно, поэтому я сделала более безопасный вывод: Мэгги Каллас лжет. Не знаю зачем — может, ей кто-то заплатил? — да и не важно. Если Мэгги лжет, значит, моя сестра — нет. Я даже пожалела, что не согласилась на предложение Поппи Парнелл об интервью; возможно, она разрешила бы мне поговорить с Мэгги лично.

Поиск в Интернете обнаружил женщин по имени Маргарет Каллас в Омахе, Портленде, Чарльстоне, Фениксе и в каком-то Телефоне, штат Техас. Кто из них — нужная мне Мэгги (и есть ли она среди них вообще)? Я потихоньку стащила телефон Эллен и изучила ее друзей на «Фейсбуке». Как и следовало ожидать, Мэгги Каллас оказалась в списке, и — неожиданный подарок — ее телефон значился в профиле. Я торопливо переписала номер и вернула мобильный кузины на место.

Позже я спряталась в гараже и позвонила Мэгги. Едва дыша, прислушалась к гудкам в трубке и чуть не поперхнулась, когда мне ответили.

— Мэгги Каллас? — спросила я, хотя и без того узнала голос из подкаста.

— Да. С кем имею честь?

— Джози Бурман, — начала я.

— Откуда у вас мой номер?! — Радушного приема как не бывало.

Я испугалась, что Мэгги бросит трубку, и выпалила:

— Вы лжете про Уоррена Кейва?

Раздался тихий щелчок, и связь оборвалась. Я перезвонила — после первого гудка включилась голосовая почта. Я безуспешно набирала номер вновь и вновь и терялась в догадках. Что это значит? Мэгги избегает меня, потому что лжет? Или по каким-то другим причинам? Как узнать, если она со мной не разговаривает?

* * *

В последний вечер в Элм-Парке Калеб предложил свозить тетю А. (и, само собой, Эллен) на ужин. Мы предпочли не «Закусочную Рея», а один из стыдливо-претенциозных ресторанов, выросших вокруг колледжа за последнее время. Нововведение вызвало у меня улыбку: я вспомнила театральные папины жалобы на то, что в студенческом городке негде прилично поесть. Ресторан подавал продукты местных фермерских хозяйств, именовал себя «Три сестры» и демонстрировал стенную роспись с изображением упомянутых сестер (тыквы, кукурузы и фасоли) в исполнении местного художника. Это заведение, с травяными коктейлями и стеклянными стаканами из переработанного вторсырья, органично вписалось бы в наш бруклинский квартал. Когда я поделилась своим наблюдением, тетя А. меня удивила — сказала, что она бы с удовольствием съездила к нам в гости. Тетя никогда не проявляла интереса к Нью-Йорку — и меня это устраивало, ведь Калебу я о ней лгала. К моей радости, Калеб поддержал идею и тут же стал записывать на бумажной салфетке достопримечательности, которые тете стоило бы посмотреть.

Мы вчетвером славно поужинали, и к тому времени, когда официант — совсем молодой парень с окладистой бородой дровосека — положил на стол десертное меню, я почти забыла о существовании Поппи Парнелл.

— Ну что, дамы? — широко улыбнулся Калеб. — По десерту?

— Я пас. — Эллен со светской улыбкой отодвинула меню.

— Ну, а я себя побалую, — ответила тетя.

— Что вы посоветуете? — спросила я у официанта, изучая перечень десертов.

И окаменела.

— Лично я больше всего люблю блонди на коричневом сливочном масле, который подается с ванильным мороженым и корично-шоколадным соусом, — говорил официант, но я видела лишь первый пункт меню, блюдо под названием «Мамин шоколадный кекс».[9]

В животе неприятно урчало, необъяснимое ощущение дежавю сбивало с толку.

— Джо? — позвал Калеб. — Ты как?

Мамин шоколадный кекс.

Почему этот десерт так меня пугает?

Мамин шоколадный кекс. Мамин шоколадный кекс.

В голове промелькнула обрывочная картинка — то же смутное воспоминание, которое мучило меня после рассказа Адама о Лани и кексах. Сейчас оно неожиданно выкристаллизовалось, обрело четкость. Тошнота подступила к горлу, я прижала ладонь ко рту.

— Кекс, — продолжал ни о чем не подозревающий официант, — тоже необычный.

«Это был необычный кекс».

Я резко отодвинулась от стола, зазвенев диковинными стаканами и напугав не только свою семью и нашего официанта, но и других посетителей. Кинулась в туалет, возблагодарила свою счастливую звезду за то, что он оказался рассчитан на одного и пуст, — и принялась извергать из себя рыбу стоимостью в тридцать долларов.

Я вспомнила день кексов.

Тем летом мне было пятнадцать, я страдала от тошнотворного желудочного гриппа, и меня рвало три дня подряд. На четвертый день я проснулась после обеда и почувствовала себя немного лучше. Ощутила дикий голод — я не ела уже пятьдесят часов. Выбралась из кровати и на слабых ногах побрела вниз.

На столе стояли кексы: три штуки поменьше, украшенные мелкими розовыми цветочками, — на тарелке; один большой кекс с красными розами — на голубом фарфоровом блюде. Шоколадная глазурь соблазнительно блестела. Не в силах терпеть голод, я схватила большой кекс, щедро откусила и начала жевать.

Услышала стук задней двери, голоса мамы и Лани. И замерла. Мама пекла часто, но украшать кексы у нее не хватало терпения — разве что по особым случаям. Скорее всего, кексы предназначались для мероприятия в папином колледже или для какого-то празднования дома. Однако маскировать следы моих зубов было уже поздно, и я решила уничтожить улики: вновь набила полный рот кекса.

Мама внесла в столовую свежесрезанные цветы — и остановилась, увидев меня.

— Джози! Ты встала!

Я кивнула, продолжая неистово жевать и пряча остатки кекса за спиной.

Мама моргнула. Перевела взгляд на пустое блюдо, затем вновь на меня.

— Это ты взяла кекс?

Голос был высоким и тонким — красноречивое свидетельство того, что мама занервничала.

Я потупилась от стыда и продемонстрировала остатки кекса. Все еще жуя, пробормотала:

— Прости.

Она бросила вазу, подлетела ко мне, одной рукой дернула за подбородок, а второй залезла мне в рот, принялась выуживать пережеванные куски кекса и швырять их на пол.

— Это был необычный кекс! — рявкнула мама. — Он для папы, на нашу годовщину! Неужели непонятно? Глупая ты эгоистка!

— Больно! — взвыла я, пытаясь вырваться из ее цепких рук. — Прости. Перестань, пожалуйста!

— Ты все испортила! — не унималась мама. Теперь она обхватила меня локтем за шею, по-прежнему орудуя во рту второй рукой. Я задыхалась, по щекам бежали слезы. — Я планировала необычный сюрприз, а ты его испортила. Испортила! Все кончено!

— Мама! — крикнула от дверей Лани. — Перестань!

Голос сестры вернул маму к действительности, и пытка прекратилась. Я упала на пол, задыхаясь и плача. Лани кинулась ко мне, подала воды, мама же, как ни в чем не бывало, стала собирать рассыпавшиеся цветы. В результате я усвоила урок: не стоило спешить с переходом на твердую пищу. Возвращаясь в комнату, я вновь почувствовала себя больной. И еще целых два дня не употребляла ничего, кроме чистой жидкости.

Я вытерла рот в туалете «Трех сестер» и уставилась в зеркало. Оттуда на меня смотрела женщина с мамиными темными волосами, с ее светло-голубыми глазами. Физическое сходство с мамой было поразительным. Что еще мы от нее унаследовали? Я подумала о Лани, как она швыряет кувшин, дикий, затуманенный взгляд… Неужели внутри нас таится нечто зловещее?

* * *

Ночью меня выдернуло из сна жужжание телефона. На электронных часах светились цифры 2:32. Калеб недовольно что-то промычал во сне. В ресторане я умылась, прополоскала рот и заверила родных, что со мной все в порядке, — хотя воспоминание теперь настойчиво пульсировало в голове. Вернувшись домой, мы сразу легли.

— Алло? — шепнула я в телефон.

— Джози? — Голос Лани звучал глухо и словно издалека. — Ты спишь?

Я уже позабыла, какой беззащитной бывала моя сестра в предрассветные часы. В два часа ночи происходило волшебство: через пропасть между нашими кроватями Лани начинала шептать, как она тоскует по папе и маме, по нашей близости, по прежней жизни. Поначалу эти признания дарили мне надежду; я думала, что ко мне возвращается та Лани, которую я когда-то знала и любила. Однако потом, как всегда, наступало утро, и она вновь вооружалась черной одеждой, черной подводкой для глаз и дурным характером.

— Лани? Что такое?

— «Сначала перлы». Тебе это о чем-нибудь говорит?

Бессмысленная фраза, произнесенная чуть заплетающимся языком, воскресила в памяти прошлые телефонные звонки Лани — нетрезвой Лани.

— Ты пила?

— Мне не спится. В голове засела эта фраза, а я не могу вспомнить, откуда она взялась. «Сначала перлы». Фраза как-то связана с мамой, но когда и где она такое говорила?

— Если говорила вообще.

— Точно. Если говорила вообще. — Лани удрученно вздохнула. — Мне все кажется, что разгадка рядом. Но только я хочу ее ухватить, как она тает. Просто ужас, мои воспоминания о маме стали такими дырявыми…

Я спросила, чувствуя как бешено колотится сердце:

— А остальные воспоминания? Они тоже дырявые?

— В смысле?

Кажется, она искренне озадачилась.

— Во всем ли ты уверена? Все ли помнишь точно?

Сестра хранила молчание.

— Лани?

— Помнишь контрольную по английскому, которую нам устроила мама? — отозвалась она. — Там нужно было составить схему предложений. И ты списала.

— Хм… Нет, Лани. Я никогда не списывала.

— По-другому никак. В английском я лучше тебя, но ты получила максимальную оценку. Можешь объяснить?

— Ну ладно, ладно. Я списала контрольную по английскому, которую мама дала нам пятнадцать лет назад. Это был единственный раз, и я страшно переживала. И что?

— А то, что тогда я приняла твои слова на веру. Я догадывалась о списывании, однако ты утверждала обратное, и я не опровергала. Когда мама тебя обвинила, я встала на твою защиту.

— При чем тут…

— О любимых людях нужно заботиться, — прошипела Лани. — Иначе их можно потерять.

— Что ты имеешь?.. — начала я, но она уже отключилась.

Я сразу перезвонила — и услышала автоответчик. В груди нарастал ужас. Я уже решила набрать номер Адама, но затем напомнила себе, что провокации и недоговорки всегда были для Лани смыслом существования. Просто я разучилась правильно на них реагировать.

Ветка обсуждения на www.reddit.com/r/reconsideredpodcast, опубликовано 29 сентября 2015

Серия 5 — доверие к Лани (self.reconsideredpodcast)

опубликовал(а) 4 часа назад jennyfromtheblock

Заканчиваю слушать пятую серию и ловлю себя на сомнениях. Поппи упирает на школьные годы Лани, чтобы оценить, заслуживает ли та доверия. В подкасте все говорят, что после гибели отца у Лани начались проблемы с поведением. А как бы вы себя чувствовали на ее месте? Разве не так же?

elmparkuser1 10 очков 3 часа назад

Но Джози-то вела себя не так. Она была членом футбольной команды и ученического совета, дружила с нормальными ребятами.

jennyfromtheblock 3 очка 3 часа назад

Все люди реагируют на травму по-разному. Я считаю, что реакция Лани была совершенно объяснима.

Глава 19

Мы с Калебом купили билеты на рейс в половину девятого вечера из аэропорта О’Хара и запланировали выехать из Элм-Парка около четырех. Так мы все успевали: доехать до Чикаго, вернуть арендованный автомобиль и пройти проверку службы безопасности. К трем тридцати сумки были собраны, Эллен нагрузила меня модными журналами (услужливо отметив странички с прическами, которые она для меня подобрала), а я пообещала тете вернуться вместе с Калебом на Рождество. Вот только с Лани я не смогла связаться. Я звонила ей весь день, она не отвечала, и моя тревога росла. Ночной звонок сестры казался предзнаменованием. «Произошло что-то плохое».

Когда я упомянула Лани в десятый раз за десять минут, Калеб вручил мне ключи от автомобиля со словами:

— Съезди к ней.

— Спасибо. — Я поцеловала его в щеку. — Хорошая мысль. Так даже лучше, попрощаюсь лично.

Я открыла входную дверь, думая лишь о сестре, и едва не сбила с ног ее дочь, которая тянулась к звонку.

— Энн! — удивилась я. — Ты что здесь делаешь?

— Меня прислала мама, — с лучезарной улыбкой ответила девочка.

В животе заурчало от беспокойства, я оглядела улицу в поисках Лани.

— А где она сама?

Энн, унаследовавшая материнский талант уходить от вопросов, вручила мне запечатанный конверт.

— Мама просила тебе передать.

На конверте, заклеенном полоской неровно оторванного скотча, стояло мое имя, нацарапанное толстым карандашным грифелем. Пока я вскрывала конверт, в ушах тревожно звенело, руки дрожали. Внутри лежал тетрадный лист, испещренный следами от кофейных чашек. Слова, написанные зелеными чернилами, и до боли знакомый почерк.

«Джозинка-Мимозинка», — начиналось послание. Так Лани звала меня в детстве.

Зря я позвонила среди ночи. Прости. Забыла о том, что другие спят. Я-то больше не сплю. Нет покоя нечестивым, и все такое прочее.[10]

Однако польза бессонницы состоит в том, что она дарит уйму времени на раздумья. В три часа ночи мир тих до жути, поэтому начинаешь слышать себя. Вот что я поняла: я все разрушаю. Помнишь царя Мидаса, легендарного правителя, который своим касанием обращал все в золото? Я — как он, только наоборот. Все, чего я касаюсь, превращается в мусор и гниет.

Единственное, что я еще не успела испортить, — моя дочь. Однако я знаю, что со временем погублю и ее. Это неизбежно. Она заслуживает лучшей матери. Адам заслуживает лучшей жены. Ты заслуживаешь лучшей сестры. Ты была права насчет меня: мне нельзя доверять, я предательница, ужасный человек. Я лишь надеюсь, что после моего ухода ты, Адам, Энн — все вы — сумеете выбраться из той каши, которую я заварила, и запомните главное: я всегда вас любила. Понимаю, это ничего не меняет и меня не оправдывает, но говорю, как есть. Я люблю вас троих, как любила маму и папу, а любовь и верность — с изрядной порцией глупости в придачу — мои слабые места.

Господи, Джози, как же я устала.

Навеки

твоя сестра

— Ах, чтоб тебя! — Калеб, читавший письмо из-за моего плеча, точно выразил мои чувства.

Я в какой-то оторопи повернулась к нему и сумела пролепетать лишь:

— Я никогда не называла ее ужасным человеком.

Калеб быстро погладил мое плечо, присел перед Энн и с дружеской улыбкой сказал:

— День добрый, мадемуазель. Тебя сюда мама доставила?

— Меня подвез почтальон. — Энн нахмурила бровки. — Только не разрешил мне письма вручать.

— Почтальон, значит? — Калеб встревоженно на меня посмотрел. — А почему?

Энн, не подозревая о наших страхах, улыбнулась:

— У нас с мамой сегодня приключение. Она разрешила не идти в школу. Мы были в кино, катались на роликах и гуляли в парке! Потом ели пончики, а потом мама сказала, что ей нужно исчезнуть, а я должна попросить кого-нибудь отвезти меня сюда. — Энн показала на конверт в моих руках. — Мама написала там адрес.

— Попросить кого-нибудь тебя отвезти? — От ужаса мой голос стал писклявым. — Кого угодно? Мама так и сказала?

Энн кивнула.

— Что вы тут топчетесь? — К дверям подошла тетя. — О, Энн! Разве уроки уже закончились?

— Мама разрешила не идти сегодня в школу.

Я с угрюмым выражением лица показала тете письмо. Она начала читать, вскрикнула, прижала руки к груди.

— Бабушка? — нахмурилась Энн.

— Что она натворила?! — взвизгнула тетя.

— У нас приключение, — упрямо сказала малышка.

Хотя и она, похоже, начала проникаться нашим страхом.

Я закивала головой, точно марионетка.

— Да-да, приключение. Хочешь, дядя Калеб угостит тебя апельсиновым соком?

— Гениальная мысль, Джо. — Калеб, не дожидаясь ответа, взял Энн за руку и повел в кухню.

— Где она может быть? — спросила потрясенная тетя А.

— Не знаю, — мрачно сказала я. — Поговорю с Адамом. Позвони мне, если появятся новости. Или если придумаешь, где искать Лани.

* * *

Я влетела в приемную, хлопнув дверью.

— Добрый день, — радостно приветствовала меня секретарь. Она то ли не замечала моего волнения, то ли была хорошо вышколена. — Добро пожаловать в «Айвз. Дома мечты». Чем могу помочь?

Я промчалась мимо и распахнула дверь с табличкой «Адам Айвз-младший». Адам сидел в мягком офисном кресле, вальяжно откинувшись на спинку, задумчиво жевал карандаш и разгадывал кроссворд.

— Джози? — удивился он. — Ты откуда?

Я захлопнула дверь перед самым носом секретаря и ткнула письмо Лани Адаму в лицо.

— Вот это мне вручила твоя дочь.

— Что там? — Он забрал листок.

— А ты прочти и объясни что.

Его взгляд побежал по строчкам, лицо вытянулось.

— Твою мать…

Из меня разом вышел весь воздух, ноги подкосились. Я хотела, чтобы Адам рассмеялся и сказал — письмо ничего не значит, Лани просто дурачится. Хотела услышать — она дома, отсыпается после пьянки. Надеялась, что Адам найдет объяснение.

Я упала в кресло по другую сторону стола.

— Это… Думаешь, это предсмертная записка?

— Возможно, — тихо проговорил он.

— Черт возьми! — Я стукнула кулаком по столешнице. — Ты мне целую неделю твердил, что волнуешься за Лани. Как же ты допустил такое?!

— Я не знал…

— Значит, утром она выглядела нормально?

Адам чуть пожал плечами.

— Это важно, — настаивала я. — Как Лани выглядела утром?

— Я ее не видел. Ночевал здесь. — Он кивнул в сторону дивана, где лежали бесформенная подушка и скомканный вязаный плед. Только тогда я заметила легкую щетину на его подбородке и складки на рубашке. — Мы с Лани поссорились.

— Из-за чего?

— Ты на меня тоже разозлишься. — Адам покачал головой.

— Адам, богом клянусь, если с Лани что-нибудь случиться, пока ты тут тянешь резину, то твой труп будут искать очень долго.

— Новая серия «Пересмотра», — нахмурился он. — Ты слушала?

Сердце оборвалось; я вспомнила свою собственную реакцию на эту серию.

— Кажется, догадываюсь. Ты обвинил Лани во лжесвидетельстве?

Адам поерзал и опустил взгляд.

— Наверное, я зашел несколько дальше.

«Не надо, — отреагировал он на мое предположение о том, что Лани ошиблась насчет Уоррена. — Это ее убьет».

— Что ты сделал? — прошептала я, боясь услышать ответ.

— Как ты думаешь… — Адам замолчал. Посмотрел на меня. Светло-карие глаза были огромными и влажными. — Только честно, Джози. Как ты думаешь, могла ли тот выстрел сделать Лани?

Когда он озвучил мою собственную мысль — дикую, предательскую мысль, — я в ней не укрепилась. Наоборот, с тошнотворной ясностью поняла, что мы ошиблись. Мы все ошиблись. По-другому никак. Лани бывала буйной и безрассудной, но по-настоящему причиняла зло одному-единственному человеку на свете — себе самой.

— Неужели ты ей это сказал?

— А ты сама никогда так не думала? — В голосе Адама слышалось отчаяние. — Честно? Если Уоррен Кейв не стрелял, то для чего Лани его обвиняла?

— Адам, речь идет о твоей жене. О матери твоего ребенка. Ты действительно считаешь ее способной на убийство?

Он прикусил щеку, пожевал. Наконец ответил:

— Я никогда не знаю, чего ожидать от Лани.

— Бог с ним. — Я встала. — Сейчас главное — ее разыскать. Ты можешь уйти с работы?

Он кивнул, по щеке скатилась слеза.

— Пойдем.

* * *

Я шла за Адамом к его дому, и от воспоминаний мне становилось не по себе. Сколько наших свиданий Лани испортила! Сколько раз Адам отвозил меня домой в слезах — когда мне сообщали по телефону, что видели мою сестру в совершенно невменяемом состоянии… Самый ужасный случай произошел одним осенним вечером две тысячи третьего года, вскоре после маминого бегства.

Я почувствовала беду, едва Адам затормозил у обочины. До полуночи оставалась одна минута, а тетин дом сиял огнями, точно новогодняя елка: свет горел на всех этажах, в окне гостиной вспыхивали разноцветные пятна от работающего телевизора, а входная дверь была приоткрыта. Пузырь на крыльце старательно вылизывал лапу.

Замирая от мутного страха, я отмахнулась от прощальных поцелуев Адама и выскочила из машины. Взлетела на крыльцо. Сердце билось гулко и бешено, будто хотело выпрыгнуть из груди. Я подхватила Пузыря, тот громко возмущенно мяукнул и махнул на меня лапой; с котом на руках я побрела по дому и стала звать родных. Никто не откликался. В полном отчаянии я уже добралась до подвала, как вдруг услышала шаги на крыльце. Выпустила Пузыря и кинулась навстречу семье.

В гостиную вошли лишь двое.

— Что случилось? Почему дом нараспашку? Я здорово испугалась.

Тетя А. уронила ключи на столик в прихожей и судорожно вздохнула:

— Твоя сестра пыталась себя убить.

Кажется, сердце у меня перестало биться. Дышать я точно перестала. Все мое существование зависело от слова «пыталась».

— Пыталась?

— Она проглотила полбутылки водки и полпузырька валиума, который остался после вашей мамы. Потом пришла ко мне и сообщила, что передумала. Расхотела умирать. — Тетя шмыгнула носом и потрясла головой, смаргивая слезы. — Мы доставили ее в больницу вовремя. Лани поправится.

У меня вырвалось рыдание.

— Почему ты мне не позвонила?!

— Прости, Джози. Лани не разрешила.

— Что?! Почему?

— Потому что она чокнутая сука, — пробормотала Эллен и с гордым видом зашагала на второй этаж.

Тетя проводила дочь хмурым взглядом.

— Прости, — сказала она и тоже стала подниматься по лестнице.

Оставила меня гадать, за что именно извинилась.

Ночью меня преследовала череда кровавых снов, один страшнее другого. Облегчение, которое я испытала при пробуждении, длилось лишь миг — пока мой взгляд не остановился на пустой кровати Лани и на меня не навалилась действительность.

Я должна увидеть сестру!

Я протопала в кухню и объявила о своем желании.

Кофейная чашка в тетиных руках задрожала.

— Не знаю, стоит ли.

— Она моя двойняшка! — В глазах вскипели слезы. — Которая пыталась покончить с собой. Мне нужно ее увидеть.

— Джози…

— У меня больше никого не осталось. Тетя А., пожалуйста. Мне очень нужно к ней.

— Хорошо. — Тетя мрачно кивнула. — Я понимаю. На твоем месте я чувствовала бы то же самое. Только, милая, должна предупредить: Лани может тебе не обрадоваться.

Лифт доставил меня на третий этаж — в детское отделение. В больнице пахло спиртом и болезнями, по этажу бродили бледные тихие дети. И моя сестра — здесь?! Она решила, будто мертвой быть лучше, чем живой?! Что на нее нашло? Да, нашу жизнь идеальной не назовешь, зато нас двое! У Лани есть я, а у меня — она. Это дорогого сто́ит!

— Привет, — поздоровалась я, входя в палату.

Лани смотрела в окно, ее лицо в отражении выглядело непривычно унылым. Я вздрогнула. Позвала еще раз:

— Лани, как ты себя чувствуешь?

Она повернулась так резко, что ее волосы — жирные и свалявшиеся — каруселью взметнулись над головой. Посмотрела на меня красными слезящимися глазами и хрипло прошипела:

— А как я, по-твоему, себя чувствую?

Я неловко потопталась на месте. Нужно было послушать совета тети — или хотя бы взять ее с собой.

— Что, язык проглотила? — съязвила сестра. — Или ты способна обсуждать лишь супервеселые собрания болельщиков, суперважные уроки и своего суперклевого пай-мальчика?

Мои щеки вспыхнули, из глаз побежали горячие слезы.

— Лани, что с тобой?

— Вчера вечером я пыталась себя убить. — Она прищурилась, голос прозвучал до абсурда спокойно. — Приняла смертельную дозу транквилизаторов вместе с алкоголем. Ты была на своем милом свиданьице — наверное, вязала жилетки для бездомных котят и спасала китов вместе со своим мальчиком-девственником, — а я в это время пыталась усыпить себя на веки вечные. Вот что со мной.

Я со свистом втянула воздух.

— Это из-за меня?

Лани коротко хохотнула, и резкий смех перешел в удушливый кашель. Она схватилась за горло, болезненно поморщилась. Поморгала слезящимися глазами и с презрением выплюнула:

— Ну конечно, ты все о себе! Хватит быть эгоисткой, Джози!.. Только знаешь? Оказывается, у нас больше общего, чем я думала. Правда-правда. И ты, и я, сестренка, мы всего-навсего мыши. Я-то считала, трусиха у нас ты, — а выяснилось, что и я боюсь не меньше. Не сумела довести дело до конца. А теперь проваливай.

Ветка обсуждения на www.reddit.com/r/reconsideredpodcast, опубликовано 29 сентября 2015

Новые сплетни про Лани Б. (self.reconsideredpodcast)

опубликовал(а) 1 час назад elmparkuser1

Некоторые в этой ветке считают, будто мы слишком много времени посвящаем обсуждению проблем Лани, но, по-моему, Поппи упустила кое-что важное: в октябре 2003 (или около того) Лани Бурман намеренно приняла слишком большую дозу транквилизаторов. Мне не дает покоя вопрос: она попыталась покончить с собой, потому что упекла Уоррена за решетку и устала от мук совести? Или… потому что сама застрелила отца?

toopunkrockforthis –3 очка 1 час назад

Твои беспочвенные обвинения противно читать. Пиши их где-нибудь в другом месте.

caffeinecold 18 очков 1 час назад

Привет, Лани!

Глава 20

«О любимых людях нужно заботиться, — сказала она. — Иначе их можно потерять».

Я не позаботилась о своей сестре. Тот ночной звонок был криком о помощи, а я его проигнорировала. Я целых тринадцать часов ничего не предпринимала, а моя сестра тем временем рассыпалась на кусочки. Адам предупредил — Лани хрупкая, — а я пошла на поводу у своих обид десятилетней давности и не помогла ей.

— Ты как? — спросил Адам, отпирая входную дверь. — Бледная что-то.

Я покачала головой и села на ступеньку крыльца.

— Я не могу войти, Адам. Вдруг она?..

Я похолодела и крепко зажмурилась, отгоняя кошмарные картины безжизненного тела сестры.

Адам вздохнул и опустился рядом.

— Тебя очень долго здесь не было. Ты просто забыла, на что способна Лани.

— Хочешь сказать, это просто розыгрыш?

— Нет. Конечно нет. Но исчезнуть — вполне в ее духе. Месяца два назад я вернулся с работы и обнаружил запертую дверь и Энн на крыльце. Лани не забрала дочь из школы, и Энн сама пришла домой. Лани не отвечала на звонки, никто не знал, где она. Наконец в восемь вечера Лани явилась — глаза стеклянные… Знаешь, где она была? В библиотеке. Меня три часа трясло от паники, я обзванивал больницы, а Лани целый день читала «Унесенных долбаным ветром»! — Адам покачал головой. — Сейчас все по-другому, знаю. Она уже несколько недель сама не своя из-за подкаста, а тут еще такое письмо… Я лишь хочу сказать — не нужно сразу предполагать худшее.

— Господи, надеюсь, ты прав.

— Вот что. — Он встал. — Я осмотрю дом, хорошо? Ты пока позвони тете и выясни, не рассказала ли Энн чего-нибудь еще. А потом обменяемся информацией.

Я кивнула, сдерживая слезы. Я не позаботилась о сестре. Оставалось надеяться, что сделать это еще не поздно.

* * *

За несколько часов мы с Адамом в поисках Лани прочесали весь город. Поговорили с работниками пончиковой (Энн они вспомнили, а Лани — нет). Обыскали парк, спортзал и библиотеку. Адам проверил кредитку жены, и мы съездили на заправку, где эта кредитка использовалась, показали фотографии Лани — вдруг ее видели, вдруг она говорила кому-нибудь, куда едет. Никто ничего не вспомнил. Адам обзвонил всех, кого сумел, я изучила каждую запись в «Твиттере» с хэштегом #Пересмотр. Пусто.

Около девяти вечера мы вернулись к дому Адама, измученные и оцепенелые. Одолели ступени крыльца, я потянулась к дверной ручке — и застыла. У меня перехватило дыхание от внезапного воспоминания — Лани в дурацком фартуке открывает двери. С тех пор, как сестра обнимала меня на этом самом пороге, прошло лишь несколько дней. Куда она пропала?

— Я был уверен, что мы ее найдем, — глухо произнес Адам.

— Найдем обязательно, — неубедительно отозвалась я.

— Может, она вернется домой.

От надежды, прозвучавшей в его голосе, мне стало больно: я тоже целых двенадцать лет лелеяла надежду, ждала, что мама вернется. Однако напоминать Адаму о схожести ситуаций было выше моих сил, и я вошла в дом.

В гостиной обнаружилась Эллен — она по-турецки сидела на полу и листала телефонный справочник.

— Привет. Ты что здесь делаешь?

— Изучаю, не отметила ли Лани каких-нибудь телефонных номеров. — Эллен нахмурилась в ответ на мое удивление. — Не смотри на меня так. Хоть я с твоей сестрой и в контрах, но смерти я ей не желаю. Боже мой.

— Вернулись! — В комнату вошел Калеб. — Есть новости?

— Нет. — Я сокрушенно покачала головой. — А у вас?

— Увы, любимая, — ответил он мне, а Адаму сообщил: — Амелия укладывает Энн спать.

— Отлично, спасибо, — кивнул тот. — Энн расстроена?

— Пока нет. Она по-прежнему думает, что это все часть приключения.

— Бедняжка. — Эллен прижала ладонь к груди.

— Мы искали повсюду, — пожаловалась я. — Лани никто не видел. Не понимаю. Не могла же она просто исчезнуть!

— Ваша мама смогла, — заметил Адам. — Вы долго не знали, где она.

— О… — В голове вдруг мелькнула догадка. — Точно. Об этом я не подумала. Может, Лани в Калифорнии?

— В ОЖС? — Эллен наморщила нос. — Чтобы Лани вступила в секту? Скажи еще, что твоя сестра записалась добровольцем в армию!

— Да не вступила! — нетерпеливо пояснила я. — Она могла поехать туда из-за мамы, почтить ее память, ощутить близость. Лани много думала о маме. Тут мы все обыскали. Остается только там, в Калифорнии.

— Лани не покупала билета на самолет, — возразил Адам. — Ты забыла? Я проверил ее кредитку. По ней только за бензин платили на заправке.

— Значит, она добирается на машине.

— На одном-единственном баке бензина?

— Просто горючее еще не кончилось, — отчаянно защищала я свою идею. — Ну, ребята! Больше Лани быть негде. Вы сами понимаете, что я права. Я улечу утром. И буду в Калифорнии раньше Лани.

— Джо, даже если она действительно там, ты ее не найдешь, — мягко заметил Калеб. — Это все равно что искать иголку в стоге сена. Нет, хуже — в амбаре сена. Мы понятия не имеем, где находится поселение ОЖС.

— Верно… — неохотно кивнула я. — Но я знаю человека, который может помочь. Пять лет назад я встречалась в Сан-Франциско с членом ОЖС, сестрой Амамус. У меня наверняка сохранились ее контактные данные. Хотя она велела никогда ее больше не беспокоить, я просто спрошу про Лани: не появлялась ли та. Или, например, передам через сестру Амамус сообщение.

Я просмотрела свою архивную корреспонденцию, нашла номер сестры Амамус и тут же его набрала. Механический голос в трубке сообщил, что номер больше не обслуживается. Нахмурившись, я сочинила письмо автору, когда-то снабдившему меня телефоном сестры Амамус. Обрисовала нашу тяжелую ситуацию и попросила дать новые контактные данные. Почти сразу получила ответ — электронный адрес уже не действителен.

Я швырнула мобильный на пол, громко выругалась. Нагнулась за телефоном — и краем глаза заметила на журнальном столике толстую тетрадь.

— Это что?

— Бейсбольная статистика, — пояснил Адам. — Я люблю записывать результаты матчей.

— В детстве Лани вела дневник в такой же тетради. А сейчас?

— Я никаких дневников не видел, — пожал плечами он. — Где бы он мог храниться?

— Раньше Лани прятала дневник под матрасом, — вспомнила я.

— Пойдем посмотрим.

Я проследовала за Адамом наверх, помедлила у закрытой двери, за которой тетя А. спокойным тихим голосом читала Энн. Мне отчетливо вспомнилась нежность на лице Лани, когда та говорила о дочери. Нежность эта никак не вязалась с нынешним исчезновением: та Лани не могла намеренно лишить Энн матери.

При виде супружеской кровати Адама и Лани у меня вдруг предательски сдавило грудь. Тем не менее я отмахнулась от призрака прошлых обид и сосредоточилась на важном. Отодвинула кремовые простыни, запустила руки под матрас. Увы, там ничего не было. Я повернулась к прикроватной тумбочке, выдвинула ящики. Любовные романы, ночные кремы, бутылочки из-под таблеток — и никаких дневников.

Я показала Адаму пустую бутылочку, укоризненно спросила:

— Лани принимает валиум?

— Ей прописали, — пожал плечами он.

— Ты ведь помнишь, что она пыталась убить себя этими самыми таблетками? Помнишь?! — Голос у меня дрожал.

Адам побледнел.

— Столько времени прошло, Джози, — сказал он неуверенно.

— Черт возьми, Адам, если она… — Я замолчала, не желая договаривать. Осмотрела шкаф и комод, не нашла ничего интересного и вновь взглянула на Адама. — Где еще поискать?

Он отвел меня в помещение, которое отрекомендовал как «студия Лани». В этом красивом доме студия оказалась единственной комнатой, похожей на мою сестру. Большой библиотечный стол был завален самыми разными журналами — глянцевыми модными, «National Geographic», кулинарными брошюрами, — а также обрывками бумаги, кусками ткани, лентами и какими-то пушистыми комочками, напоминавшими внутренности плюшевой игрушки. Посреди комнаты на полу красовался открытый ноутбук, рядом стояли пустая чашка из-под кофе и тарелка с черствой надкушенной булочкой неопределенного возраста. На незаконченном полотне у дальней стены уже вырисовывалась ферма посреди полей, а перед ним валялась палитра с засохшими красками. На стуле стояла законченная картина — полуразрушенный фермерский дом, похожий на старый дом бабушки с дедушкой.

— Прости за беспорядок, — проговорил Адам. — Уборщицу Лани сюда не пускает. Да и меня — редко.

Я отодвинула ногой испачканный свитер, обнаружила под ним раскрытый фотоальбом и уставилась на точно такую же семейную фотографию, как на моей прикроватной тумбочке. Сердце сжалось. Я подняла альбом, перевернула несколько страниц, остановилась на знакомом снимке, который почему-то выглядел непривычно. Я не сразу поняла, в чем дело: наша семья на ферме, мы все вчетвером сидим на тюках с сеном… вот только на экземпляре Лани отец отрезан ножницами.

— Это ее телефон? — прервал мои мысли Калеб.

Я проследила за его взглядом. На полу лежал мобильный. Меня окатило волной паники. Почему Лани не взяла с собой телефон? Неужели… Я подумала о таблетках наверху, встревоженно посмотрела на Адама. Тот стал серым, как тень.

Калеб подобрал телефон, тыкнул в экран.

— Тут пароль, — сообщил он и отдал находку Адаму.

Тот покачал головой.

— Я не знаю пароля.

Я забрала мобильный и ввела дату нашего рождения — мой собственный ненадежный пароль. Телефон ожил, на экране возникла фотография Энн. Адам прижал костяшки пальцев ко рту и отвернулся. Я торопливо пролистала короткий список контактов: Адам, врач Энн, няня Энн, школа Энн, тетя А., Эллен, студия пилатеса — и Райдер Стронг.

— Вот оно! — воскликнула я. — Райдер Стронг.

— Лани уже давно не дружит с Райдер, — возразил Адам. — Номер, наверное, столетней давности.

— Райдер приходила на похороны, — напомнила я и нажала «позвонить».

То ли номеру было далеко не сто лет, то ли Райдер его сто лет не меняла — после третьего гудка в трубке раздался сиплый, полный надежды голос:

— Лани? Господи, ну и напугала ты меня!

— Нет, Райдер. Это Джози, сестра Лани.

— О. — Надежда уступила место холодности. — Я спешу к доктору.

— Подожди, пожалуйста, — взмолилась я. — Я ищу Лани.

В ответ раздался лишь тихий щелчок — Райдер оборвала разговор. Я перезвонила. На этот раз мне не ответили. Я громко чертыхнулась, к глазам подступили слезы.

— Что такое? — Эллен погладила мою руку.

— Повесила трубку! — прорычала я.

И набрала сообщение, которое Райдер не смогла бы проигнорировать: «Лани пропала и оставила странное письмо. Думаю, она что-то с собой сделала. Прошу, скажи, если тебе что-нибудь известно. Вопрос жизни и смерти».

Я стала ждать, затаив дыхание.

Через несколько секунд телефон завибрировал.

— Джози? — нерешительно произнесла Райдер.

— Спасибо! — выдохнула я. — Что тебе известно?

— Сперва скажи, что в письме.

— Типичная предсмертная записка, Райдер. И я нашла пустую бутылочку из-под валиума в спальне Лани. Так что не тяни время, говори.

При слове валиум Эллен округлила глаза — вспомнила ту страшную ночь.

— Черт, — тихо сказала Райдер. — Слушай, я не знала.

— Мне без разницы. Ты видела ее?

— Да, видела.

На меня нахлынуло облегчение.

— Где? Когда?

— Здесь. Она явилась днем, сказала, что не спала несколько ночей, попросила разрешения отдохнуть у меня. Я, конечно, разрешила, и она прикорнула на диване. Я подумала, что Лани потом захочет кофе, когда проснется. Сбегала за молоком. А когда вернулась, ее уже не было.

— Куда она пошла?

— Не знаю.

— Подумай, Райдер. — Я отказывалась верить, что разгадка от нас ускользает. — Пожалуйста. Это очень важно. Подумай хорошенько. Что Лани еще говорила?

— Для тебя — ничего приятного. Я спросила, с чего она вдруг явилась ко мне, — мы ведь даже не перезванивались. Лани ответила, что ей некуда идти, с Адамом она больше жить не может, и к тете идти нельзя, потому что ты не хочешь ее видеть.

Я прикусила губу, вспомнив ночной разговор с сестрой.

— Что еще?

— Да ничего толком. Говорила, что она дико устала. Плела какую-то ерунду про «хочу уснуть, чтобы перестать быть собой». — Райдер вздохнула. — Если честно, Джози, мне показалось, она под кайфом.

По спине побежали мурашки — ночью мне тоже показалось, что Лани говорит как-то неразборчиво…

— Что она приняла?

— При мне — ничего, — уточнила Райдер. — Просто я много раз видела Лани под кайфом и знаю, какая она…

— Да уж, — мрачно согласилась я. — Можешь вспомнить что-нибудь еще? Что угодно.

— Да нет. Она твердила только одно — устала, хочу спать… Ой, подожди! Еще она пробормотала что-то… типа — хочу вернуть время, когда была смелой. «Хочу с этим покончить». Кажется, так она сказала.

— Что?! — в ужасе ахнула я.

— Да… Но говорю же, она, по-моему, была под кайфом. Вряд ли ее слова что-то значат.

— Господи, Райдер, очень на это надеюсь.

Я повесила трубку и рухнула в кресло у стола. Меня трясло от невыплаканных слез.

— Успокойся, Джози. — Эллен погладила мои вздрагивающие плечи. — Что рассказала Райдер?

— Лани пришла к ней днем. Объяснила, что много ночей не спала. Потом пробормотала: «Хочу вернуть время, когда я была смелой». О чем она?

Адам наморщил лоб.

— Понятия не имею. Что еще?

«Хочу с этим покончить»…

Я сглотнула, отвела взгляд.

— Больше ничего.

— То есть мы так ничего и не выяснили. — Он вздохнул, плечи поникли.

— Мы выяснили, что днем Лани приходила к Райдер, — поправила я. — В спальне у Лани куча пустых склянок из-под таблеток, и она, по словам Райдер, была не в себе. Под кайфом. Может, опять обзвонить больницы? Калеб, сделаешь? И еще. Лани могли задержать за вождение в нетрезвом виде. Эллен, позвонишь в полицейский участок? Адам, ты свяжись со всеми знакомыми Лани, кого только вспомнишь. А я… я тоже кое-что…

Как только я нажала «отбой» на мобильном, в комнату вошла тетя.

— Джози, Адам, вы вернулись. Узнали что-нибудь?

Я коротко ввела ее в курс дела.

— О нет… — Тетины глаза увлажнились. — Милая моя. Представляю, каково тебе сейчас. До сих пор помню, как я тревожилась из-за вашей мамы. Невыносимое чувство.

«Ну конечно. Мама».

* * *

Когда я подъезжала к кладбищенским воротам, часы на приборной доске показывали одиннадцать вечера. Ворота были заперты; вывеска сообщала, что кладбище закрывается с наступлением темноты. Мою сестру не удержала бы даже сотня вывесок, поэтому я припарковала машину неподалеку от ворот и перемахнула через ограду. Тут же споткнулась о невысокое надгробье, полезла в карман за телефоном, решив посветить под ноги, и обнаружила, что забыла его в машине. Меня пробрала дрожь от внезапного осознания — я заперта на кладбище среди ночи. Листва на деревьях зловеще зашелестела.

Я сглотнула и побрела наугад в темноте, борясь с иррациональным страхом упасть в открытую могилу. Через какое-то время мне почудился звук шагов. Я окаменела. Сторож, который пришел арестовать меня за незаконное проникновение? Какой-нибудь выродок, который тайком слоняется по кладбищу — как любил слоняться Уоррен Кейв?

Или моя сестра?

— Лани? — прошептала я. — Лани, это ты?

Нет ответа.

Я затаила дыхание, напрягла слух… На кладбище стояла полная тишина.

Я неуверенно продолжила путь к месту погребения родителей. Легко нашла мамину могилу — только над ней возвышался холмик из свежей земли. Грудь сдавило — здесь не было никаких следов Лани. Ни цветов, ни памятных безделушек, ни платочков в пятнах туши… Моя сестра сюда не приходила — а если и приходила, то давно. Я повернула назад — скорей бы убраться из этого леденящего душу места, — но что-то меня не отпускало. Я встала на колени перед надгробием. Здесь, под землей, лежат бок о бок мои родители… Я коснулась ладонью выгравированных имен.

Не знаю, чего именно я ожидала.

Где-то вдалеке вновь послышался жутковатый шорох. Я вскочила и со всех ног бросилась к машине.

Пост из «Твиттера», опубликовано 29 сентября 2015

Глава 21

Я благополучно добежала до машины, села и расплакалась от бессилия. Мысли бестолково носились по кругу, я вновь и вновь вспоминала события предыдущих дней. Меня не покидало назойливое чувство, будто я что-то знаю — или должна знать, — однако упускаю из виду.

Я проиграла в голове последний разговор с Лани, взвесила каждое слово, которое вспомнила, вывернула все фразы наизнанку в поисках подсказки. Впустую. Лани несколько раз упомянула маму, но не поехала ни на кладбище, ни в Калифорнию…

Точно не поехала в Калифорнию? Адам сказал, что билеты на самолет с карты Лани не покупались; ладно, а вдруг у нее есть другая, тайная кредитка? Или она заплатила наличными? В приливе возбуждения я нашарила мобильный и дрожащими пальцами набрала номер авиакомпании. Первый шаг в моем неосуществимом плане — обзвонить всех авиаперевозчиков и описать им сестру. Пока я слушала автоматическое сообщение, мне вспомнились слова Калеба: даже прилетев в Калифорнию, мы вряд ли найдем ОЖС.

«Это все равно что искать иголку в стоге сена. Нет, хуже — в амбаре сена».

Я повесила трубку.

Картины Лани. Сено, которое Адам видел у нее в волосах.

Я знала, где искать сестру.

* * *

На ржавых воротах красовалась неоновая надпись «ПРОХОД ЗАПРЕЩЕН», но сами ворота были открыты. Сердце забилось сильнее — здесь кто-то есть! Несмотря на кромешную черноту предутреннего неба, я погасила автомобильные фары и осторожно въехала на изрытую колеями грунтовую дорогу. По днищу били колоски сорной травы, я ползла вперед в темноте и щурилась, стараясь разглядеть границы заросшей дороги. Когда-то я могла отыскать путь к дому с закрытыми глазами, но сейчас боялась пропустить неожиданный поворот и увязнуть в топкой траве у пруда. Включить фары? Ну уж нет, цель близка; я не позволю какому-нибудь фермеру с ружьем и обостренным чувством собственности встать между мной и сестрой.

Наконец под безлунным небом проступили очертания дома. Сердце окончательно сбилось с ритма; я остановила машину и уставилась на некогда чудесный коттедж — настолько живописный, что он так и просился на картину пейзажиста Гранта Вуда. Теперь краска местами облезла и вылиняла до неузнаваемых оттенков, от ослепительно-белого до тускло-серого. На деревянных перилах крыльца не хватало реек, в прогнивших ступенях зияли дыры. Коттедж скорее напоминал кадр из фильма ужасов, а не средоточие радужных семейных воспоминаний.

Дом пустовал давно. Если честно, удивительно, как он вообще выстоял. Семейные фермы давно вышли из моды, и я полагала, что новые владельцы снесли здание и освободили место под что-нибудь прибыльное. Оказывается, почему-то не снесли. Вот он, дом — темнеет передо мной, заброшенный и жуткий.

Я выключила двигатель и вышла из машины. Тишина… Лишь яростный стрекот сверчков да изредка зловещее уханье совы. Я поднялась на крыльцо по боковым балкам, раньше служившим опорой для ступеней. Сырое дерево мягко пружинило под ногами. Затаив дыхание, я взялась за ручку — сейчас дверь распахнется, и наружу хлынет аромат свежеиспеченного хлеба и бабушкиных свечей с запахом корицы, как в детстве. Ручка недовольно заскрипела, но не поддалась.

Отступив назад, я оглядела дом. Одно из окон оказалось разбито, и я пролезла в дыру, шагнув на осколки стекла.

Гостиная бабушки с дедушкой. Их пожитки — диван в патриотичную шотландскую клетку, круглый ковер из лоскутков, семейные фотографии в рамочках, любовно расставленные на незамысловатой мебели, — канули в лету. Мебель увезли и продали с торгов, фотографии и дорогие сердцу безделушки бережно упаковали в коробки и спрятали на чердаке у тети А. Без вещей комната выглядела голой. Стены по-прежнему украшали яркие цветастые обои, над камином призрачно белело пятно — след от висевшего здесь пасторального пейзажа. Теперь вместо крошечных фермеров, которые пашут поле рядом с мирно пасущимися крошечными овцами, кто-то вывел желтые каракули краской из аэрозольного баллончика.

Я затаила дыхание, прислушалась. Никаких признаков жизни…

— Лани?

Ни звука, даже половица не скрипнула.

— Лани? — позвала я еще раз.

Несмотря на полную тишину, я не желала сдаваться. В груди настойчиво пульсировало знакомое чувство — сестра во мне нуждается. Я перешла из гостиной в столовую; здесь полосатые обои были изрисованы граффити, а на истлевшем ковре валялись смятые банки из-под пива. Без огромного обеденного стола, который дедушка собрал сам и который давно поселился в столовой у тети, комната выглядела гораздо меньше, чем мне помнилось. Я переместилась в кухню, по пути заглянула в кладовую: ничего, лишь пустые полки да вороватый топоток мышиных лап. Застыв на облезлом линолеуме, я закрыла глаза и мысленно увидела, как помогаю бабушке вмешивать свежую чернику в тесто для блинов, как вместе с сестрой нарезаю лимоны для лимонада. Я почти ощущала запах сахара и фруктов — но то был лишь мираж. По пути к лестнице на второй этаж я задержалась у окна и посмотрела наружу.

Из-за облака вышла луна, осветив участок между домом и амбаром. И в этом свете блеснул черный бок внедорожника моей сестры. Машина была брошена перед амбаром, распахнутая дверь последнего зияла, точно пасть спящего чудовища.

Замок на задней двери заело, и в спешке я его чуть не сломала. Я бежала к амбару, и о моем прибытии возвещал громкий барабанный стук сердца.

Безбрежная, непроглядная тьма внутри остановила меня на пороге. Заморгав, я включила фонарик на мобильном телефоне, и слабый луч света выхватил туманные столбы пыли да смутные очертания старой сельскохозяйственной техники.

— Лани? — позвала я. — Ты здесь?

Ответа не было, однако меня не покидала уверенность — сестра внутри, в амбаре.

Наконец ухо уловило звук. Тихий шорох, совсем слабый, я едва его не пропустила.

Я вошла внутрь и крикнула вновь:

— Лани! Я знаю, ты здесь!

До чего оглушительная тишина… Неужели шорох померещился?

— Я не уйду, пока тебя не увижу!

Вверху скрипнуло, я запрокинула голову, прищурилась в темноту. Глаза медленно привыкали к отсутствию света, постепенно начинали видеть. Какое-то движение под потолком, на галерее. Сеновал. Я направила телефон туда, но слабый луч не дотянулся. В кромешной тьме кто-то едва слышно мычал — я с изумлением узнала детскую песенку «Братец Джон».

— Лани! — взмолилась я. — Спускайся. Я знаю, ты здесь.

Темноту прорезал луч света сверху. Сестра шагнула к краю сеновала, зажав фонарь подбородком. Свет отбрасывал длинные тени на ее бледное лицо, превращал в страшную пародию на Лани.

— Да, здесь.

— Что ты там делаешь? — крикнула я, боясь услышать ответ.

— Помнишь, однажды мы с тобой играли, и на нас спикировала летучая мышь?

Я кивнула. Нам было по восемь лет — переходный возраст, когда еще хочется играть понарошку, но уже просыпается тяга к приключениям. Мы набили рюкзаки куклами и розовыми пластмассовыми чашечками и взобрались по крутой лестнице на сеновал, решив устроить чаепитие на тюках с сеном. Я не дружила с высотой и потому всегда боялась сеновала — даже до того, как на нас спикировала летучая мышь. Она задела мои волосы; кожистые крылья рассекли воздух, и по спине у меня побежали мурашки. Я в ужасе завизжала, съежилась, прикрыв голову руками. А сестра осталась спокойной. Лани права — в нашей паре она была смельчаком.

— Да, — вновь кивнула я. — Папа сказал, что мышь хотела выпить чаю.

— Помнишь, дедушка прибежал с метлой нас спасать, залез сюда и начал размахивать этой штукой? А бабушка стояла внизу и кричала ему — осторожно, не то упадешь и сломаешь шею?

— Помню.

— Тебе не кажется смешным, что люди настолько озабочены своей смертностью? Дедушка не упал и не сломал шею. Он не умер в тот день, зато умер через пять лет. Разве эти пять лет что-то изменили, по большому счету? Еще несколько сборов урожая, еще несколько рождественских праздников. Потом — бац! И какой-то пьяный подросток стирает тебя с лица земли.

— Пять лет — долгий срок, Лани. А жизнь бесценна.

— Разве? Даже если ты не делаешь в жизни ничего хорошего? Не меняешь мир к лучшему, не приносишь никакой мало-мальской пользы, а только разрушаешь чужое счастье?

— Лани, спускайся. Мне будет гораздо удобнее рассуждать на экзистенциальные темы, когда ты окажешься на твердой земле.

Она отбросила фонарик, лицо вновь погрузилось во тьму.

— Прости, сестренка. Я не спущусь. Во всяком случае, по лестнице.

— Тогда я поднимусь, — предложила я с гулко бьющимся сердцем. — Ладно?

— Дело твое.

Лестница оказалась еще ненадежнее, чем я помнила; меня накрыло волной страха. Я утешалась тем, что тут дерево осталось твердым — в отличие от прогнившего крыльца. Поднимаясь, я не уставала благодарить темноту — она мешала увидеть землю. Наконец я добралась до сеновала, под ногами зашелестели остатки старого сена. Я не могла заставить себя подойти к краю, где стояла Лани. В детстве она обожала торчать на краю помоста и наблюдать за кипучей амбарной жизнью внизу — словно королева, обозревающая свои владения. Я никогда не составляла ей компанию, очень боялась. Меня злила подобная несправедливость. Мы ведь близнецы. Почему же способность нормально переносить высоту не дана мне? Со временем я поняла, что это касалось не только высоты; моя сестра вообще не испытывала страха.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я.

— Что ты здесь делаешь? — эхом прозвучало в ответ.

— Ищу тебя.

— Зря. — Лани занесла одну ногу над пропастью. Мое сердце подпрыгнуло. — Разве Энн не отдала тебе письмо?

— Отдала. Ты не могла бы поставить ногу обратно? Пожалуйста.

Лани посмотрела мне в глаза и чуть подалась к обрыву — дерзко, отважно. Она якобы не хотела, чтобы я ее искала, но так ли это на самом деле? Не ждала ли сестра меня? Знала ведь — я брошусь на поиски. Надеялась, что я ее спасу? Раньше я именно так и поступала.

— Лани, — взмолилась я. — Не надо.

Она вздохнула и вернула ногу на помост.

— Не знаю, как быть, Джози. Я всем все испоганила…

В недалеком прошлом я бы с ней согласилась. Лани представляла собой эквивалент бульдозера: сметала все на своем пути. Она нанесла миллион обид нашей многострадальной тете; толкнула хрупкую, истерзанную маму в лапы сектантов; разрушила мои отношения с Адамом, попутно лишив меня всякой опоры. Добрую треть жизни я во всех бедах винила сестру — но теперь начинала понимать, какой несправедливой была. Адам сыграл далеко не пассивную роль в том «соблазнении»; мама бросила нас задолго до того, как на ее лицо опустилась подушка Лани; а мое путешествие по миру в конечном итоге пошло мне на пользу. И действительно испортила Лани только собственную жизнь.

Поэтому я протянула к ней руку и проговорила:

— Это неправда. Давай-ка. Пойдем домой.

— Я не могу пойти домой. — Лани направила луч фонарика за край сеновала, туда, где внизу под покровом темноты лежала твердая земля. — Прости.

— Подумай о дочери, Лани. Ей нужна мать.

Лицо сестры дернулось.

— Без меня Энн будет лучше.

— Ты катастрофически ошибаешься, — заверила я и, собрав все свое мужество, безрассудно шагнула к сестре с вытянутой рукой.

Лани повернулась ко мне настолько резко, что ее шатнуло. Я в ужасе застыла.

— Не ошибаюсь. Девочке нужна мать, на которую можно равняться. Нужен образец для подражания. Я не такая. Не могу быть такой. Я старалась — боже мой, как я старалась! — но ничего не вышло. Я — ходячее несчастье и приношу лишь боль и страдания.

— Нет, Лани. У тебя есть близкие, они тебя любят и переживают, они помогут. У тебя есть я.

Я дотянулась до сестры, и на этот раз она не отпрянула.

— Прости за то, что я разрушила твою жизнь, — произнесла Лани.

— У меня в жизни все в хорошо. — Я крепко стиснула ее ладонь. — Ничего ты не разрушила.

— Я все разрушила.

— Перестань. Это неправда.

Лани выдернула руку и погасила фонарик, отступив в тень.

— Ты не все знаешь.

«Как ты думаешь, могла ли тот выстрел сделать Лани? — всплыли в голове слова Адама. — Если Уоррен Кейв не стрелял, то для чего Лани его обвинила?»

Я сглотнула, прогоняя страх, и предложила:

— Значит, расскажи.

Ответа не последовало. Я пошарила рукой в непроглядной темноте. Внезапно рядом вспыхнул огонек зажигалки, и я испуганно отшатнулась.

— Погаси. Тут же сено. Загорится вмиг.

Лани не обратила внимания на предостережение, громко затянулась; кончик сигареты заалел в темноте.

— Лани, — настойчиво повторила я. — Пожалуйста, давай выйдем из амбара.

Молчание. Единственным доказательством ее присутствия служило движение сигареты: вверх-вниз, вверх-вниз. Затем, на выдохе, Лани проговорила — очень тихо, едва слышно:

— Не думаю, что это Уоррен Кейв.

— Что? — Наверняка я неправильно разобрала, слова невнятные. — Что ты сказала?

— Не думаю, что это Уоррен Кейв, — повторила она четче. — Не думаю, что он убил отца.

У меня заледенела кровь. «Если Уоррен Кейв не стрелял»…

— Подожди, — оборвала я собственные мысли. — Ты не думаешь? То есть не знаешь?

— Нет, — прошептала Лани. — Не знаю. Я была уверена. А теперь все запуталось. Не думаю, что это Уоррен.

— А кто? — спросила я, не смея дышать.

Она слегка пожала плечами.

Я выдохнула; кровь оттаяла и вновь неспешно заструилась по венам. Это — не признание, это — растерянность.

— Лани, скажи правду. Ты что-нибудь принимала?

Она шмыгнула носом и бросила сигарету, светящийся кончик исчез в темноте под ногой сестры.

— Не в том дело, Джози.

— Сколько ты уже не спишь?

— Ты мне не веришь, — изумленно произнес голос во мраке. — Я наконец-то говорю правду, а ты не веришь.

— Верю! — Я испугалась вновь ее оттолкнуть. — Верю, что ты уже не знаешь наверняка. А еще я верю, что ты устала и что сейчас не совсем трезва… Давай поедем домой, к разговору вернемся, когда поспим. Обещаю.

— Не могу я пока спать, неужели не понимаешь?! Кругом сплошная каша! — Лани громко скрипнула зубами. — С одной стороны, у меня есть четкое воспоминание: Уоррен Кейв выходит через заднюю дверь. Я видела. Я помню его большое черное пальто, черные крашеные волосы. Помню, как он приставляет пистолет к папиному затылку; помню, как говорит: «Это ты виноват». И нажимает курок. Я все это помню.

В глубине моего сознания мелькнула какая-то мысль. Я хотела попросить Лани повторить сказанное, но она уже продолжала:

— Только временами это воспоминание уже не такое четкое. Временами мне кажется, Уоррен говорил что-то другое, что-то… что-то про перлы. Временами я вижу его волосы, однако не вижу лица. Иногда снова все проясняется, хотя проясняется как-то неправильно. Например, я, бывает, вижу его руку на пистолете четко, будто на фотографию смотрю. И одновременно почему-то вижу на этой руке золотую вспышку.

— На Уоррене могло быть кольцо, — вставила я.

— Понимаешь, — медленно произнесла Лани, царапая ногтями по своей груди и оставляя на ней неглубокие красные следы, — я стояла слева от Уоррена. Кольцо было у него на левой руке. Обручальное кольцо.

Я моргнула.

— Обручальное?! То есть, как у Мелани?

— Мелани — левша? — спросила Лани и громко сглотнула. — Рука с кольцом держала пистолет. А Уоррен правша.

— Откуда ты знаешь?

— Помнишь, он весь суд царапал что-то в блокноте? Я тогда не сводила с Уоррена глаз, он писал правой рукой.

«Это ты виноват».

— Знаешь… — начала сестра.

«Это ты виноват, и ты за все ответишь».

— «Это ты виноват», — перебила я. — Так ты услышала? Точно?

— Точнее некуда.

— Это новое воспоминание? Или старое?

Лани растерянно покачала головой:

— Старое. Я с самого начала помнила, что слышала именно такие слова.

— Мелани Кейв, — уверенно заявила я. — В день убийства она оставила папе голосовое сообщение. Сказала: «Это ты виноват».

— Уверена? — уточнила Лани, и в глазах ее мелькнуло некое подобие надежды.

— Да, — кивнула я. — Уверена. Поппи включала запись в одной из серий подкаста.

— Мелани Кейв, — тихо проговорила Лани. С облегчением вздохнула и неожиданно включила фонарик, ослепив меня. — Значит, это была Мелани Кейв.

Ветка обсуждения на www.reddit.com/r/reconsideredpodcast, опубликовано 30 сентября 2015

Голосовые сообщения Мелани (self.reconsideredpodcast)

опубликовал(а) 8 часов назад jennyfromtheblock

Давайте обсудим голосовые сообщения, которые Мелани Кейв оставила Чаку Бурману? «Ты за все ответишь»? Это, по-вашему, нормально? Почему на суде никто не обратил на это внимания?

miranda_309 72 очка 7 часов назад

Потому что именно Мелани оплачивала адвоката защиты.

attractivenuisance 30 очков 6 часов назад

И какого адвоката! О-очень усердного!

Источник: студент юрфака, второй курс

miranda_309 49 очков 6 часов назад

Умница.

Источник: практикующий адвокат

attractivenuisance 12 очков 6 часов назад

Хотите сказать, адвокат Уоррена нарушила профессиональную этику? Причем умышленно?

jennyfromtheblock 81 очко 4 часа назад

МЕЛАНИ КЕЙВ, НАРОД. Не отвлекайтесь от темы.

Глава 22

Я уговорила Лани сесть в мой автомобиль и пообещала вернуться за ее машиной позже. По дороге в город сестра молчала. Я даже подумала, что она уснула, но нет: Лани смотрела на лунный свет, заливающий голые поля. Ее лицо напоминало маску, не выдавало чувств. О чем она думала? Возможно, вновь мысленно прокручивала ту страшную ночь — и теперь узнавала в преступнике Мелани Кейв.

— Я пока не хочу домой, — сообщила Лани, когда мы въехали в город. — Отвези меня к тете.

— Точно? Адам с ума сходит от тревоги.

— Я ему позвоню и скажу, что со мной все в порядке.

— Лани…

— Два часа ночи, Джози. Если я вернусь домой сейчас, то напугаю Энн. Не хочу, чтобы она видела меня в таком состоянии. Сперва надо поспать — или хотя бы принять душ.

— Ты ее мама, — мягко напомнила я. — Энн любит тебя в любом состоянии.

— Знаю, — ответила Лани, по-прежнему не отрывая взгляда от окна. — Все равно. Не надо, чтобы она волновалась обо мне, как мы волновались о маме.

* * *

Тетин дом стоял темным и тихим, слышалось лишь равномерное тиканье часов в коридоре. Не спал только один Пузырь; он приветственно урчал и крутился у наших ног, настойчиво терся о лодыжки до тех пор, пока Лани не подхватила его на руки.

— Давай постелю тебе на кушетке в мастерской? — предложила я.

— Я не устала, — покачала головой Лани.

Я с подозрением ее оглядела, подметила темные круги под глазами, напряженно сжатые губы.

— Когда ты в последний раз спала?

— Ладно, — уступила она. — Попробую поспать. Бог с ней, с кушеткой, прилягу на диване.

— Я посижу с тобой внизу.

Мне не хотелось оставлять сестру одну, в опасной близости к выходу.

— Я не сбегу, Джози, — ласково заверила она. — Все со мной нормально. Иди наверх и поспи по-человечески, в своей постели. Тебе это явно не помешает. А я, скорее всего, покручусь на диване, да и включу телевизор.

— Точно?

— Точно. — Лани поцеловала меня в щеку. — Топай в кровать.

Наверху я осторожно легла рядом с Калебом. Толком не проснувшись, он что-то невнятно пробормотал, закинул на меня руку и крепко прижал к себе. Я ощутила спиной биение его сердца, подумала о том, что Лани дома, в безопасности, — и мое тело наконец начало расслабляться. Я погрузилась в глубокий-глубокий сон, какого не знала уже несколько недель.

* * *

— Джози.

Я поморгала в темноте. Кто-то меня позвал? Или приснилось?

— Джози? — прошипела темнота голосом сестры. — Ты спишь?

— М-м, — промычала я, пробуждаясь. — Лани?

— Вставай, — настойчиво шепнула она и схватила меня за руку. — Я тебе кое-что покажу.

Я выскользнула из объятий Калеба и спустилась за сестрой по центральной лестнице. Часы в коридоре пробили четыре. Лани повела меня в гостиную, где на боку стояла коробка с мамиными вещами — раскрытая. Бусы, шарфы, фотографии, другие мелочи были разложены в небольшие кучки по кругу.

— Ты обещала лечь спать, — напомнила я.

— Спать не хотелось, и я начала разбирать мамины вещи.

— Вижу.

— А это ты видела? — Лани схватила с пола что-то ярко-желтое, сунула мне под нос.

«Официальное руководство для всех членов «Общины жизненной силы»».

— Да. — Я нахмурилась, вспомнив мамину приписку.

«Лучшая». Что имела в виду мама? Сбежать от нас — лучшая авантюра в ее жизни? Или бросить нас — лучшая идея из всех?

— Ты читала? — Голос Лани сорвался на визг. — И не рассказала? Мне что, знать не обязательно?!

— Ого, спокойно. Я не думала, что это руководство для тебя настолько важно. Прости.

Она с любопытством посмотрела на меня.

— А ты много прочла?

— Первую главу, — пожала я плечами. — Тетя А. ужасно расстроилась, и дальше мы читать не стали.

— Тогда тебя ждет сюрприз, — мрачно сообщила сестра. — Посмотри в конце.

Я взяла руководство, пролистала в конец — и от удивления вскрикнула. Последние страницы не содержали печатного текста, они назывались «Место для заметок» и были исписаны маминым почерком. Неразборчивым, повернутым ко мне вверх ногами — но очень узнаваемым, с характерными черточками у букв «т» и «ш».

— Что это?

— Видимо, мамин дневник, который она вела в ОЖС.

Мама использовала в основном синюю шариковую ручку; одни слова были смазаны до неузнаваемости, другие написаны очень мелко, не разобрать. Даже те, которые удалось прочесть, я толком не поняла. Дневник? Или заметки по ОЖС? Трудно сказать.

«Ты здесь, — гласила первая строчка. — Небо в алмазах. Алмазы — солнце. Солнце — жизнь. Сияющее солнце сохранность спокойствие светлый разум».

Живот свело. Я столько лет мечтала узнать хоть что-нибудь о нашей загадочной матери, и вот теперь, когда ответ о ее жизни в секте лежал — в буквальном смысле! — в моих руках, мне не хватало духу. Я предпочла бы запомнить маму ласковой и заботливой женщиной, а не странной личностью, пишущей бессвязные слова.

— Не надо это читать. — Я закрыла руководство. — Помнишь, в какой тайне мама хранила свои дневники? Она не хотела бы, чтобы мы читали ее сокровенные мысли.

— Она не станет возражать, — мягко заметила Лани.

Я покачала головой, не в силах объяснить сестре настоящую причину: я не хочу знать.

— Джози, это единственная возможность понять, какой стала мама после ухода от нас. Мы должны прочесть. Обязаны, ради нее же. — Лани забрала у меня руководство и начала читать вслух: — «Выкинь из головы. Начни сначала. Начни здесь. Ты здесь. Ты здесь. Здесь. Куда ни пойди, ты здесь».

— Нам это ничего не даст, — возмутилась я. — Сама видишь!

— Не упрямься. — Она потянула меня вниз, села рядом и положила раскрытую книгу на наши колени. — Давай просто читать. Может, что-нибудь прояснится.

Чутье не подвело Лани: по мере того, как мы молча читали и переворачивали страницы, мамин почерк становился все тверже, а предложения — полнее. За ее мыслями уже можно было уследить, и оказалось, что это не дневник в привычном понимании слова. Мама документировала не повседневные дела, а главные события своей жизни, хорошие и плохие, причем не обязательно в хронологическом порядке: здесь упоминались и свадьба с папой («самая счастливая девушка в мире»), и смерть дяди Денниса («я виновата виновата виновата»).

Я наткнулась на запись: «И еще кексы. Сама от себя в шоке. Если бы я не… Не спала потом неделю. Глупая, легкомысленная. Однако урок усвоен: нет смысла бросать начатое на полпути».

Внутри все оборвалось. Что это значит? Я быстро проглядела страницу, но о кексах больше ничего не увидела. Мама что-то с ними сделала? Что? И зачем? Неужели она… неужели хотела меня отравить? Я с ужасом вспомнила — кекс предназначался не мне.

Он предназначался отцу.

Я повернулась к Лани. Мне не хватало слов, чтобы озвучить вспыхнувшую в голове дикую теорию, я и сама в нее не верила… Сестра была белее мела. Тоже вспоминала историю с кексами?

— Лани, ты чего?

— Вот, — тихо ответила она и ткнула пальцем в другое место на той же странице.

«Я увидела на ней жемчуг. Перлы. Знак. Все возвращается к перлам, с самого начала. Кошмарная Перл Леланд была лишь первой».

— Перл Леланд, — прочла я вслух. — Что тут… Мама имеет в виду, что у папы был роман с Перл Леланд?

Лани кивнула, зажмурив глаза.

— Думаю, да.

Она принялась раскачиваться вперед-назад, закрыв глаза и обхватив себя руками. Что ее так расстроило? Неужели новость об очередном романе отца? Вряд ли.

— Это еще не все, да? — спросила я, легонько коснувшись плеча сестры.

— Не все, — прошептала она. — В ночь папиного убийства…

— Хочешь сказать, папу убила Перл Леланд?! — ахнула я.

Лани помотала головой.

— По-моему… По-моему, его убила мама.

В голове как будто загромыхало, во рту возник металлический привкус. Мысли взорвались тысячей крошечных залпов, осколки легли в неком подобии порядка. Однако я не поддалась.

— Нет, — твердо заявила я и отмела тот факт, что сама чуть не озвучила то же самое подозрение.

— Послушай, — зачастила Лани тоненьким голосом, — в ту ночь в кухне кто-то был. На подходе к ней я услышала вроде бы: «Сначала Перл, а теперь»…

— Ты точно помнишь?! Почему раньше ничего такого не говорила?!

— Потому что не была уверена в этих словах. Они прозвучали неразборчиво, а смысла я и вовсе не поняла. Честно, я иногда думала, что мне померещилось. Ну зачем бы Уоррену такое говорить? А я не сомневалась, что убийца — Уоррен.

— А теперь не сомневаешься в словах про перлы? Почему?!

— Потому что я начинаю вспоминать. — Лани тяжело сглотнула. — Не только это. Другое. Например, кого я видела.

— Мелани Кейв, — слабым голосом подсказала я. — Ты видела Мелани Кейв, помнишь?

— Прости, Джози… — Глаза у Лани были огромными и мокрыми. — Это была мама. Думаю, я смогу доказать это при помощи пистолета.

— Его не нашли, — упрямо покачала головой я.

— Не нашли, — признала сестра. — Но я уверена, что стрелок держал оружие в левой руке. Мама была левшой!

— Лани…

— И кажется, я знаю, где пистолет.

Я перевела взгляд с угрюмого лица сестры на запись в книжке: «И еще кексы». Может, памяти Лани и нельзя доверять, однако с кексами точно что-то было не так. Если мама призналась в том, что добавила в них яду… Я подумала о фотографиях, которые она взяла с собой в ОЖС, — ни одного изображения отца. Неужели мама действительно так злилась, что пыталась его убить?

И если да, то хватило бы ей решимости попробовать еще раз?

Глава 23

В половине шестого утра мы с Лани приехали на Сайан-Корт. Я не видела дом своего детства больше десяти лет, и у меня перехватило дыхание. В глубине души я полагала, что дом всегда будет нести на себе неизгладимый отпечаток произошедшей здесь трагедии. Я ожидала увидеть мрачный обветшалый особняк, напоминающий об убийстве моего отца каждому прохожему.

Однако увидела ничем не примечательную картину: белый коттедж в голландском колониальном стиле, с веселой голубой отделкой и остатками ярких петуний в цветочных ящиках на окнах. Крыльцо перекрасили и качели привели в порядок, но большой вяз во дворе остался прежним, а на тротуаре до сих пор виднелись инициалы, которые мы с сестрой начертили в жидком бетоне.

Здесь наши подозрения выглядели нелепо. Если бы мама убила папу, мы бы почувствовали. Маленький опрятный райончик не сумел бы утаить столь чудовищную тайну, зачах бы под ее тяжестью.

Держась за руки, мы с Лани прокрались на задний двор. В предрассветной тьме идти было трудно, я споткнулась о поливочный шланг, продралась сквозь кусты роз — крошечные шипы впились в лодыжки. Перед старым домиком для игр я замерла, тоска по прошлому и дурное предчувствие не пустили дальше. Лани же решительно распахнула дверцу и вошла.

Я робко шагнула следом. Я боялась до умопомрачения, словно внутри ждали измазанные кровью стены. Домик оказался светлым и жизнерадостным. Стены, которые раньше были болотного цвета — как у нас в столовой, — теперь сияли солнечно-желтой краской; на миниатюрных окнах висели занавески в розовый цветочек. В углу стоял розовый пластиковый стол, за которым восседали одноглазая кукла и плюшевая панда. На столе красовались розовые пластмассовые чашечки и настоящее инжирное печенье.

Лани быстро осмотрела интерьер и устремилась к раковине.

Над ней в дешевой пластмассовой рамке висела фотография принца Уильяма и принцессы Кейт. Лани швырнула снимок на стол. Попробовала просунуть пальцы между раковиной и стеной, зло рыкнула.

— Помоги! — прошипела она. — Тут какой-то уплотнитель…

— Зачем ты туда лезешь?

— Помнишь тайник за раковиной? — хмуро бросила сестра.

Я подошла, стараясь отогнать все мысли. Этот маленький домик хранил столько счастливых воспоминаний; в голове не укладывалось, что он мог скрывать в себе жуткую тайну. Я погрузила ногти в резиновый уплотнитель, надавила, царапая пальцы о стену, и наконец ухватилась за край раковины.

Лани ликующе взвизгнула. Досчитала до трех, и мы дернули изо всех сил. Сначала раковина не поддалась, но в конце концов дрогнула и оторвалась от стены. От неожиданности мы отлетели назад, бросили раковину на пол. На ее месте в стене осталась маленькая черная дыра. Отяжелевшими от ужаса руками я нащупала телефон и включила фонарик. Слабый луч высветил стопку книг, ворох блестящих конфетных фантиков и что-то еще — темное, с тусклым зловещим блеском. Сердце ушло в пятки с такой скорость, что я едва не потеряла сознание.

Лани оказалась права. Она знала, где пистолет. Значит…

Я вовремя совладала с чувствами и успела удержать сестру, потянувшуюся за оружием:

— Не трогай.

— Стоять! — рявкнуло вдруг у нас за спиной.

Мы дружно обернулись. В дверях домика свирепо размахивал бейсбольной битой мужчина в спортивных шортах и толстовке с эмблемой футбольной команды «Chicago Bears».

— Я вызвал полицию, — заявил он. — Так что проваливайте побыстрее!

— Знаете, — грустно улыбнулась Лани в сторону тайника, — мы лучше подождем копов. Я хочу им кое-что сообщить.

* * *

Мы провели день в потрясенном молчании. Я непрерывно ругала себя за то, что отпустила Лани с Сайан-Корт вместе с неулыбчивыми полицейскими. Молодые — явно из преданных слушателей Поппи Парнелл, — они так гнусно ухмыльнулись, услышав имя сестры, что сердце у меня упало. Полицейские не поверили, что она просто нашла пистолет. Решили — Лани сама его туда спрятала.

Они ей предложили — приказным тоном — проехать с ними в участок и дать показания. Почему я не настояла отвезти сестру лично? Почему разрешила ей влезть на заднее сиденье полицейского автомобиля? Почему, если уж на то пошло, не полезла следом? Почему не потребовала для нее адвоката?

Потому что меня совершенно оглушило открытие — папу убила мама. Способность мыслить рационально мне отказала, и к тете я вернулась одна. Сбивчиво пересказала все, что вспомнила Лани (мой доклад был встречен ошеломленным молчанием), и принялась раз за разом названивать в полицейский участок. Я то вежливо наводила справки о сестре, то ядовито интересовалась, сколько времени занимает дача показаний. В конце концов мне велели не надоедать и намекнули, что дальнейшие звонки будут расценены как намеренное причинение беспокойства. Тогда я стала расхаживать кругами по дому. Я игнорировала звонки начальницы, посыпавшиеся после моего невнятного голосового сообщения — сегодня я в Нью-Йорк не прилечу, — и звонки Клары, явно подосланной начальницей. Все мои мысли занимала сестра.

Полицейские подозревали Лани в том, что пистолет спрятала она, и я их за это не винила, хотя отчаяние и затуманило мне разум. Нашла пистолет именно Лани. Я и сама еще недавно грешила подобными мыслями, а ведь речь о моей родной сестре!

И о родной матери…

Во рту появился привкус желчи. Я сглотнула и поморщилась — кислота обожгла горло. Потянулась за водой и увидела рядом со стаканом на журнальном столике руководство ОЖС. На вид — просто невинная книжица. Я медленно ее взяла и открыла на маминых записях. Пожалуйста, пусть я все перепутала, пусть там написано другое — просто бессонница превратила нас с Лани в параноиков, наслала галлюцинации… Нет, ничего не исчезло: ни фраза о Перл Леланд, ни упоминание кексов.

Я запустила дневник через всю комнату, он с противным стуком врезался в стену и упал на пол. В голову ударил гнев, руки и ноги налились бешенством. Мне мало, хочу еще разрушений! Эти вещи… лежат тут как ни в чем не бывало, целые и невредимые, будто моя мать — обычная женщина. Она… она убийца. Моя родная мать. С мучительным воплем, от которого Пузырь испуганно метнулся из комнаты, я налетела на материнские вещи, разложенные на полу руками Лани. Я рвала шарфы в клочья, крушила каблуками кадильницы и швыряла осколки в стену. Буйство длилось до тех пор, пока в гостиную не вбежал Калеб и не обхватил меня крепко-крепко, прижав мои руки к телу. Он принялся нашептывать мне на ухо что-то ласковое, и я постепенно обмякла, навалилась на него. Во мне не осталось ничего, кроме слез, да еще невыносимой тоски, которая сожрала бы меня живьем, дай я ей волю.

* * *

— До сих пор никаких новостей… Слишком долго, вам не кажется? — встревоженно спросила тетя и при помощи палочек для еды принялась гонять по картонной тарелке кусочек цыпленка в панировке; запахло густым соусом.

Тетя заказала китайской еды на целую армию: курица в кисло-сладком соусе, говядина с брокколи, свинина в кунжуте, сладкий жареный «цыпленок генерала Цзо», овощи ло-мейн, многочисленные мисочки с супом, горы яичного рулета, жареных пельменей-вонтонов и бескрабовую закуску краб рангун. Мы собрались за столом и разложили угощение по тарелкам. Правда, никто к нему толком не притронулся. Нормально поела лишь ни о чем не подозревающая Энн. Пузырь стащил краба рангуна и жадно слопал его в углу.

— В таких делах нужно время, — откликнулась Эллен. — Она в надежных руках. Лучшего адвоката по уголовным делам, чем Алек Грин, во всем штате не найти.

Я распаковала печенье с предсказанием, методично разломала на кусочки. Оптимизма Эллен я не разделяла. Прошло двенадцать часов с тех пор, как Лани увезли в полицейский участок; шесть часов — как Адам назвал бредом предположение, будто она остается там по собственной воле; и час — как Алек Грин, рекомендованный Питером адвокат, прибыл в Элм-Парк и устроил совещание с Адамом у того дома. Насколько я знала, ни Адам, ни Алек до участка пока не доехали.

— Может, не стоило вызывать адвоката по уголовным делам? — Морщины у тети на лбу стали глубже. — Вдруг это сочтут доказательством ее вины?

— Соглашаться на полицейский допрос без адвоката не должен ни один человек! — властно заявила Эллен. — Особенно, если он указал место, где тринадцать лет хранилось орудие убийства.

Я развернула предсказание, спрятанное в печенье: «Правда подарит тебе свободу». Ишь ты, избитая фраза под видом предсказания судьбы? Возмутительно! А в нынешнем положении — еще и оскорбительно! Внутренне клокоча, я изорвала бумажку на мелкие кусочки и зарыла их в свою нетронутую порцию риса. Калеб сжал под столом мое колено.

— Кошмарный сон какой-то, — пробормотала тетя. — Каждый раз одно и то же: вот вроде бы все, мы опустились на самое дно, дальше падать некуда, — и обязательно происходит что-нибудь еще страшнее… Лани утверждает, будто Эрин…

Тетя А. горько всхлипнула. Я погладила мягкое плечо. Больше всего на свете мне хотелось заверить ее, что все будет хорошо, успокоить, как часто успокаивала меня в прошлом она сама. Только я не могла сказать, что все действительно будет хорошо, не могла даже представить такого варианта развития событий. Мне оставалось одно — всем нам оставалось одно: надеяться.

— Разве это возможно? — глухо проговорила тетя сквозь слезы и крепко сжала мою руку. — Я всегда боялась за вашу маму, переживала, что она опасна для себя самой… Мне и в голову не приходило, будто Эрин способна причинить вред кому-нибудь другому. Тем более вашему отцу. Она так сильно его любила!

— Видимо, не так уж и сильно, — мрачно заметила Эллен. — Выстрел в затылок — странный способ выразить любовь.

— Эллен Морин! — гаркнула тетя. — Ради бога, имей уважение!

Эллен пристыженно опустила взгляд.

— На этой ноте, — вмешался Калеб, резко отодвинув стул, — я начну убирать со стола.

Я встала помочь, но Калеб ласково усадил меня обратно, отнес тарелки с почти не тронутой едой на кухню, вернулся за полными коробками с китайским угощением. Эллен пробормотала матери извинения, а Энн сунула Пузырю еще один кусочек краба рангуна. В другой день тетя отчитала бы внучку за кормление старого кота жареной пищей, однако сегодня, когда Лани сидела в полицейском участке, будущее ее было туманно, и над нами висел призрак ее ареста, — сегодня тетя А. лишь поморщилась.

— Когда вернется мама? — неожиданно спросила Энн.

— Скоро, — надтреснутым голосом солгала тетя.

Сглотнула слезы и ради малышки попыталась напустить на себя беззаботный вид. От Эллен это не укрылось. Она сочувственно пожала материнскую руку и с наигранной веселостью предложила Энн поиграть наверху в «салон красоты». Я вспомнила презрение, с которым Лани относилась к озабоченности Эллен своей внешностью. Интересно, как бы она среагировала на то, что ее восьмилетнюю дочь хотят приобщить к лаку для ногтей и к туши для ресниц?.. Энн, конечно, радостно согласилась. Она побежала к лестнице, тетя благодарно кивнула дочери, та в ответ поцеловала мать в макушку.

Когда Эллен с девочкой ушли наверх, тетя повернулась ко мне.

— Возможно, Лани ошибается, правда? Даже более чем возможно. Она была совершенно уверена насчет Уоррена Кейва. Если она обозналась однажды, значит, могла обознаться опять?

— Не исключено, — пробормотала я.

Мне хотелось сказать тете, что она права, что Лани, ясное дело, обозналась, что многолетнее употребление наркотиков проело дыры в ее сознании и повредило память. Что, конечно же, наша мама — тетина сестра — не совершала того ужасного преступления, в котором ее обвиняет Лани. Конечно, моя сестра ошибается… Однако я лично читала строки, написанные мамой в руководстве ОЖС. Лани не ошибалась, теперь уже не ошибалась.

— Этого не может быть, — упрямо простонала тетя.

— Послушай. — Я взяла ее теплую ладонь обеими руками, крепко сжала. — Последние дни нам пришлось несладко. Нет, черта с два! Нам приходилось несладко последние недели. Мы все измотаны. У нас сейчас не нервы, а оголенные провода, и мыслить ясно мы не в состоянии. Давай попробуем пока выбросить это из головы, хорошо? Скоро Лани вернется домой, и мы ее расспросим.

— Ты права. — Тетя шмыгнула носом. — Нервы у меня действительно никуда не годятся. Пойду наверх, прилягу. Пожалуйста, сообщи, если будут новости.

Я кивнула.

В дверях тетя помедлила, оглянулась.

— Ты сильная женщина, Джози. Я тобой горжусь, — сказала она и вышла.

Я понуро опустила голову. Сама я ничуть собой не гордилась. Я испытывала стыд за то, что в детстве не замечала напряжения в доме — а ведь оно наверняка было. Я сожалела о годах, потраченных на войну с сестрой. А если бы я приехала в Элм-Парк раньше? Сумели бы мы вместе с ней выяснить правду? А если бы сумели, придумали бы, как отыскать маму? И бережно наладили бы с ней контакт — и тогда она не повесилась бы? И невиновный вышел бы из тюрьмы… Я содрогнулась, представив Лани под арестом, и в очередной раз упрекнула себя — почему отпустила сестру одну? Почему просидела столько времени без толку, положившись сперва на полицию, а затем на Адама с адвокатом? Куда они, кстати, подевались? Неужели до сих пор ничего не выяснили?

Я набрала сообщение Адаму — потребовала новостей, замаскировав требование под просьбу.

Неожиданно в двери постучали. Сердце екнуло.

Лани!

Если подумать, то это не могла быть она. Лани никогда не стучала. Однако думать я была не в состоянии, слишком тревожилась. Я пробежала по гостиной, перескакивая через последствия своего недавнего буйства, и распахнула входную дверь.

На крыльце стояла Поппи Парнелл: светлые волосы с рыжеватым отливом профессионально уложены, очков и след простыл. Она улыбнулась хищной напомаженной улыбкой, и сердце у меня упало еще до того, как я заметила кинооператора.

— Джози! — с радостным возбуждением воскликнула Поппи.

— Уходите! — рявкнула я и попыталась захлопнуть перед ней дверь.

— Не торопитесь. — Непрошеная гостья придержала дверь ногой. — Я хочу кое-что показать. Вам будет интересно.

— Вы немного опоздали, — с горечью сообщила я. — Не заметили белый флаг на нашем доме? Вы были правы. Уоррен Кейв не убивал отца.

Поппи бросила взгляд назад, на оператора.

— Ты снял?

— Зачем? — спросила я. — Хотите выложить на сайте еще и видео? Какой смысл? Вы получили то, что хотели. Пора бы и меру знать.

— Это вряд ли, — засмеялась она. — К тому же, вам действительно будет интересно, поверьте.

С трудом сдерживая торжествующую ухмылку, Поппи продемонстрировала толстую книгу. В ней не хватало обложки, а страницы держались вместе благодаря скотчу, но я сразу ее узнала: мамин томик «Анны Карениной».

— Где вы его взяли? — дрожащим голосом спросила я.

— У меня в ОЖС есть подруга, — самодовольно усмехнулась Поппи. — Она обнаружила книгу в комнате вашей матери и решила передать находку вам с сестрой.

— Из ОЖС нам уже присылали мамины вещи. — Я ничего не понимала.

— Что тут скажешь? Моя подруга хотела, чтобы томик обязательно попал в ваши руки, и попросила доставить вам лично. — Поппи протянула книгу широким жестом. — Вот, я доставила.

Я почуяла ловушку, но не сумела устоять. Схватила книгу.

— Знаете, я не удержалась и пролистала томик. Надеюсь, вы не против. «Анна Каренина» — одна из моих любимых книг. — Поппи кивнула оператору и вновь повернулась ко мне, даже затряслась от возбуждения. — Взгляните на страницу восемьсот восемьдесят.

— Нет, — бросила я.

Сердце билось так быстро, что я испытывала дурноту. Я не понимала замысла Поппи, но не собиралась плясать под ее дудку. Ни за что!

Лицо журналистки дрогнуло, она выдернула роман из моих рук. Небрежно пролистала страницы, некоторые даже порвала в спешке, затем сунула открытую книгу мне под нос и ткнула пальцем.

— Смотрите!

Я сопротивлялась, сколько могла, упрямо глазела на Поппи, а не следовала ее приказам; однако нездоровое любопытство в конце концов победило, и я опустила взгляд. Сердце замерло. Поля страницы были исписаны — вне всякого сомнения, маминым почерком.

Родные мои девочки…

Этих трех слов хватило, чтобы меня сокрушить. В глазах потемнело, я едва не выронила книгу. Привалилась к дверному косяку, глубоко вдохнула и стала читать.

Пишу и знаю, что уже никогда вас не увижу. Очень много хочу вам сказать, но мне не хватает слов, так что буду кратка: я люблю вас. Я никогда и никого так сильно не любила — потому и должна была от вас уйти. Вашего отца я тоже любила, и это погубило нас обоих. Умоляю, не думайте плохо ни о нем, ни обо мне. Папа совершал ошибки, но не смертельные — а я воспринимала их именно так, хотя не следовало. Во всех своих горестях я винила лишь его, но это правда только отчасти. Я выражаюсь неясно? Простите. Я убила вашего отца. Лишилась рассудка. Вы можете подумать, будто я и сейчас не в себе, но даю слово, я никогда в жизни не испытывала такой уверенности. Вам было лучше без меня живой, и вам будет лучше со мной мертвой. Берегите друг друга. С любовью, мама.

К концу чтения мои ноги дрожали так сильно, что я с трудом сохраняла вертикальное положение. Мы думали, мама не оставила прощального письма, а она оставила. Причем не просто письмо — признание. Я представила худенькую маму, как она сидит в темной комнате в коммуне, сгорбившись над потрепанной книгой, изливает на ее полях свою грешную душу. Я проглотила ком в горле. Если бы повернуть время вспять! Я не дала бы папе сбиться с пути — или, по крайней мере, заставила бы родителей поговорить друг с другом, высказать обиды, прежде чем они перерастут в смертельную ревность.

— Скажите, что вы чувствуете, Джози? — со зловещей улыбкой спросила Поппи.

— Мерзкая стервятница, — прошипела я. — Убирайся!

Из-за плеча журналистки вынырнул оператор, взял мое лицо крупным планом.

— Проваливайте отсюда! — Я с криком рванула вперед, закрыла объектив рукой и толкнула его вниз.

— Джо? — Калеб вбежал в прихожую, как только я захлопнула дверь перед Поппи и ее жалкой свитой. — Что случилось?

Я с рыданиями упала ему на плечо.

* * *

После того, как сестру продержали под замком больше двенадцати часов без предъявления обвинений, полицейским понадобилось лишь пятнадцать минут на ее освобождение — стоило им увидеть томик «Анны Карениной». Я ворвалась в участок, невменяемая от злости — на Поппи Парнелл, на мать, на сестру, на всех, — но даже меня удивила столь быстрая развязка. Я швырнула книгу невозмутимому полицейскому, объяснила, что это такое и как оно ко мне попало, — и меня провели в комнатку без окон. Я не поняла ее предназначения — то ли для допросов, то ли для ожидания, — а сопровождающий исчез раньше, чем я рискнула задать вопрос. Я сидела на пластиковом стуле под жужжащими лампами дневного света, яростно ковыряла кутикулу и игнорировала звонки тети и Калеба, которые не хотели отпускать меня в участок одну. Я приготовилась ждать не меньше часа и даже немного пожалела, что отдала книгу, — она помогла бы скоротать время, — однако вскоре другой полицейский привел Лани.

Я невольно ахнула: вид у нее был — краше в гроб кладут. Волосы жирными прядями прилипли к голове, лицо приобрело землистый оттенок, глаза ввалились, под ними залегли фиолетовые синяки. В левом глазу лопнул капилляр, и радужка будто плавала в море крови.

— Не советую покидать город до тех пор, пока не закончат экспертизу почерка из книги, — бросил полицейский сестре. Одарил меня жестким взглядом. — Вас это тоже касается.

— Прям сплю и вижу, как бы сбежать, — фыркнула Лани ему вслед.

— Выглядишь ужасно, — заметила я.

— Чувствую себя еще хуже, поверь. Пойдем отсюда.

Я последовала за сестрой по узким коридорам, и наконец мы вышли на улицу. Солнце уже готовилось нырнуть за горизонт, отбрасывало длинные тени на почти пустую стоянку. Я торопливо огляделась — наверняка Поппи Парнелл с оруженосцем-оператором поджидают в засаде, — однако никого не обнаружила.

В машине я вставила ключ в замок зажигания — но не повернула его. Взлянула на сестру, маленькую и взъерошенную на пассажирском сиденье. Лани смотрела перед собой, в покрасневших глазах читалось отчаяние, подбородок чуть подрагивал.

— Ты как вообще?

Она издала короткий лающий смешок, очень невеселый.

— Никогда в жизни не чувствовала себя такой задолбавшейся. А это о чем-то говорит.

Я с трудом сглотнула.

— Тебя ведь не арестовали, правда?

— Правда. Нельзя арестовать за преступление, за которое уже вынесен обвинительный приговор. — Лани презрительно шмыгнула носом. — Ну, так мне объяснили.

— Тебя не должны подозревать в убийстве папы. Особенно теперь, когда у полиции есть мамина записка.

— Спасибо, что принесла ее. И что приехала за мной. — Она помолчала, пожевала потрескавшуюся нижнюю губу. — Я так понимаю, Адам не явился, потому что еще не остыл? Злится на меня?

— Адам не явился, потому что я не сказала ему о своей поездке в участок, — призналась я. — Я плохо соображала, когда выскакивала из дома. Адам был у вас, совещался с твоим адвокатом.

— У меня есть адвокат?

— Один из лучших, если верить Эллен.

Лани вздохнула, посмотрела в окно.

— Видимо, он мне понадобится.

— Может, и нет. Адам позвонил адвокату еще до того, как явилась Поппи с маминым письмом. Оно все меняет.

Сестра пожала плечами.

— Хотя меня больше не подозревают в убийстве собственного отца, нужно еще убедить копов в том, что я не умышленно солгала про Уоррена, а это сложно.

Настала моя очередь пожимать плечами. Лани пристально посмотрела на меня.

— Ты ведь знаешь, что я не умышленно?

— Знаю…

Она уловила мою неуверенность; рот сестры искривился, лицо дрогнуло от боли.

— Неужели ты считаешь меня способной на такое?

Душу всколыхнуло знакомое негодование — опять сестра изображает из себя жертву! Я огрызнулась:

— Да ладно, Лани, можно подумать, вранье — совершенно не в твоем характере.

— Тебе я не вру. — Глаза у нее стали огромными и подозрительно заблестели. — Тебе я никогда не вру.

— Ты просто не всегда говоришь правду, да? Например, ты ни разу за тринадцать лет не сказала мне, что убийца — мама.

— Я сама не знала! — крикнула Лани. Она глубоко вздохнула, опустила взгляд, подергала сломанный ноготь. — Похоже на бред, Джози, я понимаю, но это правда. Я видела ее — теперь я уверена, что видела, — но не могла принять, не могла переварить. Я каким-то образом убедила себя, что передо мной Уоррен Кейв.

— Странно… — Я тоже вздохнула. — Я хочу тебе верить. Очень хочу. Только не представляю… Так не бывает. Ты не могла не знать, хоть и не признаешься.

— Я не знала, — твердо повторила она. — Клянусь. Иногда перед глазами вдруг вспыхивали какие-то картинки из той ночи, и мне казалось, что это, может, и не Уоррен… Но, Джози, честное слово, я не воспринимала их всерьез. Считала просто страшным сном. Один психиатр думал, что причина моих видений — посттравматический синдром, другой — что повышенная тревожность. Я посещала кучу докторов, мне прописывали горы лекарств, и никто — никто! — не предполагал проблем с памятью.

— Бог с ними, с докторами. А ты сама? Тебе никогда не приходило в голову, что ты ошибаешься? Никогда? Даже в тот раз, когда ты пыталась подушкой задушить маму? Помнишь? Можешь посмотреть мне в глаза и сказать, что ты душила ее не из-за того, чего якобы не знала?!

Лани вздрогнула, отвела взгляд.

— Не знаю, ясно? Может, из-за того, а может, и нет. Не помню толком. Я конкретно накачалась наркотиками в тот вечер. Все мои тогдашние мысли могли быть как наркотической паранойей, так и реальным воспоминанием. — Она впилась грязными ногтями в свою ладонь, поморщилась от боли. — Думаешь, мама потому и ушла? Решила, что я знаю?

— Вряд ли, — ласково сказала я. Видимо, меня биологически запрограммировали смягчаться при виде страданий сестры. — Да и в письме ничего такого не было. Раньше ты с мамой эту тему поднимала?

— Нет. — Лани яростно помотала головой. — С чего вдруг? К тому же ты помнишь, какой она тогда была. Даже если бы я что-нибудь вспомнила, разве смогла бы с ней поговорить? Сама подумай.

Я мысленно увидела безжизненное мамино лицо, ее тусклые пустые глаза — и внутри все оборвалось. Да, стать свидетелем убийства не посчастливилось моей сестре-близняшке, но, может быть, я тоже должна была догадаться? Вдруг я пропустила какие-то подсказки, не заметила чего-то в мамином поведении? Мне вспомнилась та страшная октябрьская ночь: как хлопнула дверь, как сестра выглянула в окно и побелела, как быстро затащила меня в шкаф.

— Лани, — неожиданно позвала я. — Помнишь, что ты сказала в ночь папиной смерти? Когда мы сидели в темном шкафу? Ты сказала: «Это я виновата». О чем ты говорила?

Глаза у нее потемнели.

— Я знала, что папа спит с Мелани.

— Знала?

— Да… Я заглянула в мамин дневник. Она об этом писала. — Лани вонзила ногти в мягкую плоть на внутренней стороне руки, вздрогнула. — Только я слишком поздно поняла важность написанного. Я должна была сказать что-нибудь, предпринять что-нибудь… Тогда все обернулось бы по-другому. Мы могли помешать, предотвратить. Я могла предотвратить. Когда я увидела Уоррена — или того, кого приняла за Уоррена, — то поняла: все из-за моего молчания. На меня напал ступор. Это я виновата.

Лани стиснула зубы с такой силой, что они явственно заскрежетали, и тут я впервые поняла масштаб боли и вины, которые несла в себе сестра с ночи убийства. Не просто боль от картины страшной папиной смерти, не просто ужас при виде нажимающей на курок матери, а непрекращающаяся пытка — беспочвенная уверенность в том, что она, Лани, могла все предотвратить, что именно из-за нее мы потеряли родителей. Я нащупала руку сестры.

— Ты не виновата.

— Теперь-то я понимаю. — Она крепко, до боли в костях, сжала мою ладонь.

— Ты виновата во многом, — не удержалась я, — только не в этом.

Лани печально улыбнулась и немного ослабила хватку.

— Как думаешь, мы сможем начать с чистого листа?

— Мы с тобой?

— Мы все. Ты, я, Адам, тетя А., Эллен. Моя дочь. Уоррен Кейв. Сможем перешагнуть через жуткое прошлое и начать с чистого листа?

— По-моему, так не бывает. Мы сможем нормально жить дальше, однако вряд ли начнем с чистого листа.

Лани сглотнула, поерзала и робко обхватила своим безымянным пальцем мой.

— Но ты считаешь, что нормально жить дальше мы сможем?

Я посмотрела на наши ладони, сплетенные по-детски. Сколько всего произошло с тех пор, как мы его придумали, сколько смертей, предательств, отчуждения… Есть ли у нас шанс вновь стать сестрами, которые используют тайное рукопожатие, сестрами, которые нашептывают друг другу секреты в темноте?

Я крепче переплела наши пальцы.

— Давай попробуем.

Отрывок из расшифровки: «Пересмотр дела: убийство Чака Бурмана», серия 6: «Финал», 5 октября 2015 года

Добро пожаловать на финальный эпизод подкаста «Пересмотр дела: убийство Чака Бурмана». Хочу немного отвлечься от темы и поблагодарить всех, кто помог в осуществлении этого проекта. От хороших ребят из «Werner Entertainment Company» до моего помощника. Я всем признательна за поддержку. Однако самое большое «спасибо» — вам, мои слушатели. За недолгий срок существования программы вы неоднократно удивляли меня своими мудрыми и прозорливыми комментариями. Я ценю каждый ваш твит, каждое электронное письмо и каждый телефонный звонок. Поверьте, я не просто так говорю — без вас подкаст действительно не состоялся бы.

Начиная изучать обстоятельства смерти Чака Бурмана, я не знала, чего ожидать. Не имела ни малейшего понятия, есть ли хоть доля правды в заявлении Мелани Кейв о невиновности ее сына — или она просто несчастная мать, не желающая принять страшную истину о своем ребенке. Я не представляла, чего именно добьюсь, — да и добьюсь ли вообще. Самое безумное, о чем я позволяла себе мечтать, — это обнаружить в деле доказательства, которые приведут к новому суду.

Однако теперь мы точно знаем, что произошло с Чаком Бурманом, — и Уоррен Кейв тут ни при чем.

Рядом со мной находится Стивен Голдберг, нынешний владелец бывшего дома Бурманов на Сайан-Корт. Стивен, расскажите, пожалуйста, слушателям о событиях среды.

СТИВЕН: Примерно в пять тридцать утра я, как обычно, вышел на утреннюю пробежку и вдруг услышал странные звуки из домика для игр.

ПОППИ: Разрешите вас прервать и описать домик для игр. В нем всего одна комната, но внешне он оформлен под миниатюрный семейный дом. Внутри — кухонька, с игрушечными холодильником, плитой и раковиной. Насколько я знаю, все это смастерил для дочерей Чака Бурмана его тесть.

СТИВЕН: Наши дочери любят играть в домике. В общем, я услышал шум и решил, что в домик забрался зверь или бездомный — а это оказались те самые девочки Бурман. Одна оторвала от стены раковину. Она изначально прилегала не плотно, и, когда мы въехали, я ее законопатил. Замазал по-быстрому, не стал тратить время на ремонт по всем правилам… Если бы стал, то, может, нашел бы пистолет раньше.

Совершенно верно. Пропавший пистолет Чака нашли в стене домика для игр на заднем дворе участка, там же обнаружили и полиэтиленовую накидку с пятнами крови.

Еще более потрясающая новость — после находки оружия Лани отреклась от своих показаний против Уоррена Кейва. Заявила, будто НЕ видела Уоррена.

Невероятно, но это еще не все: по словам Лани, на самом деле на курок нажала ее мать, Эрин Бурман. Чака Бурмана убила жена.

— Поппи! — воскликнете вы. — Ты четыре недели кряду доказывала, что нельзя верить ни одному слову Лани. И теперь предлагаешь поверить в Эрин-убийцу, полагаясь лишь на слова все той же Лани?

Нет, конечно, нет. Для этого вы слишком умны, я знаю. Однако я убеждена, что преступница — Эрин Бурман. Привожу аргументы. Баллистическая экспертиза подтвердила: пистолет Чака является орудием убийства, а полиция обнаружила на нем отпечатки двух человек, Чака и Эрин. Эрин утверждала, будто никогда не держала в руках этот пистолет, даже не видела его ни разу. Так откуда взялись ее отпечатки?

Самое же главное — на полях одной из книг Эрин была найдена шокирующая предсмертная записка. Источник в ОЖС прислал мне книгу, не подозревая о ее важности, и я обнаружила письмо… в котором Эрин признается в убийстве мужа. Официально полицейское управление Элм-Парка еще ждет окончания графологической экспертизы, но у меня есть опыт в анализе почерка, и я уверена — письмо настоящее.

К сожалению, оно не дает ответов на все вопросы. Намекает на убийство мужа из ревности — за роман с Мелани, — но не говорит прямо. Действительно ли это являлось мотивом? Было ли убийство спланировано заранее? Зачем Эрин ушла в «Общину жизненной силы» — чтобы каяться в содеянном или прятаться от закона? Эрин Бурман мертва, и мы вряд ли узнаем ответы на все вопросы.

Я надеялась получить согласие Лани на интервью и обсудить с ней столь неожиданный поворот событий. Увы. Однако я сумела достать копию ее официальных показаний в полицейском участке. Согласно новым показаниям, в ту роковую ночь в октябре 2002 года Лани спустилась на первый этаж попить. Когда она подошла к кухне, туда через заднюю дверь шагнула темноволосая фигура в черном и выстрелила в отца. Лани приняла эту фигуру за Уоррена Кейва.

Могла ли она действительно спутать Эрин с Уорреном? Или девочка солгала специально, чтобы защитить мать?

Я встретилась с психологом, доктором Эйлин Уайтхолл-Линч, и обсудила с ней ситуацию. Хочу обратить ваше внимание: доктор Уайтхолл-Линч не общалась с Лани Айвз напрямую — лишь гипотетически рассуждала о возможных вариантах.

ПОППИ: Спасибо за выкроенное для меня время, доктор Уайтхолл-Линч. По вашему мнению, могла ли Лани спутать свою мать — родную мать — с семнадцатилетним соседом?

ДОКТОР УАЙТХОЛЛ-ЛИНЧ: Человеческий мозг — удивительный орган. Он делает все возможное, чтобы нас защитить. На глазах у Лани ее мать безжалостно убила отца. Невообразимый ужас. Травмированный мозг попытался обработать увиденное. Худой темноволосый преступник, который выглядит, как мама, но по логике, мамой быть не может? Значит, это худой темноволосый сосед. Я полагаю, что, когда мозг Лани пришел к подобному выводу, она использовала имеющуюся информацию для укрепления собственной веры. В показаниях Лани от 2002 года видно, что она всегда побаивалась Уоррена. Ее мозг просто не сумел переварить правду, поэтому «подсунул» более подходящую кандидатуру — неприятного соседа.

Перейдем к вопросу, которым все вы наверняка задаетесь: а что же Уоррен? Он уже на пути домой?

Почти. Жернова правосудия вертятся, пусть и медленно, и мне известно из достоверного источника о скором освобождении Уоррена. Думаю, вы помните, как в начале подкаста Мелани заявила, что ни она, ни ее сын не станут возбуждать иска против Лани. Их намерения не изменились. Уоррен потерял двенадцать лет жизни, но сказал мне, что Бог велел прощать.

УОРРЕН: «Ибо если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и вам Отец ваш Небесный. А если не будете прощать людям согрешения их, то и Отец ваш не простит вам согрешений ваших». Евангелие от Матфея, глава шестая, стихи четырнадцатый и пятнадцатый.

Мелани заверила меня, что она последует примеру сына.

МЕЛАНИ: У меня не было ни малейших сомнений в том, что Лани лгала о той ночи. Я испытала огромное облегчение, когда она это признала. Наш затянувшийся кошмар подошел к концу. Временами во мне просыпаются мелочность и злопамятность, они требуют призвать Лани Бурман к ответу за украденные у моего сына годы жизни, но мы с Уорреном проявим благородство. Лучше сосредоточимся на предстоящем освобождении. Я уже планирую праздничный ужин по случаю возвращения сына.

Моя работа закончена. Спасибо за то, что слушали, и главное — за то, что принимали участие. Если программа вам понравилась, пожалуйста, сообщите моему начальству из «Werner Entertainment Company» о своем желании услышать меня вновь.

Это Поппи Парнелл, и я с вами прощаюсь. Еще раз спасибо. Подписывайтесь весной на блог «Пересмотр дела с Поппи Парнелл», где я буду изучать другие дела — нераскрытые, но не забытые!

От автора

Тысяча благодарностей всем, кто не жалел времени и сил на подготовку этой книги: моему непревзойденному агенту, Лизе Грубка, которая на каждом этапе оказывала неоценимую помощь; блестящему редактору, Лорен Маккена, которая понимала героев романа с самого начала и помогала сочинять им достойную историю своими прозорливыми комментариями; всем в издательстве «Fletcher& Company», кто выступал в поддержку книги (Грейн Фокс, Мелисса Чинчилло и Эрин Макфадден); всем в компании «Gallery Books», кто принимал участие в редактировании и публикации (Луиз Бурк, Дженнифер Бергстром, Элана Коэн, Марла Дэниелс, Челси Коэн, Акаша Арчер, Лиз Псалтис, Диана Веласкес, Мелани Мицман, Макензи Хики и Кристин Дуайер); Кэтрин Ричардс из «Pan Macmillan», чьи вдумчивые комментарии и энтузиазм были большим подспорьем; а также Мишель Вейнер, Мишель Крус и Оливии Блауштайн из «Creative Artist Agency». Я очень признательна Молли Глик, которая поддержала этот проект с самого начала — и познакомила меня с Лизой. Я преклоняюсь перед талантом каждого из вас и безмерно ценю все, что вы сделали.

Я также испытываю глубокую благодарность к своим друзьям, семье и близким, поддерживавшим и подбадривавшим меня на протяжении всего пути: к мужу, Марку Хедрику, который придавал мне смелости идти за мечтой и служил настоящей опорой во время волнительного писательского процесса; к маме, Мэри Барбер, моему наиболее преданному болельщику, которая верит в меня всегда (даже когда сама я не верю); к брату, Дэвиду Барберу, который терпеливо и вдумчиво ответил на все мои вопросы об уголовном праве штата Иллинойс и познакомил меня с «Сериалом» — подкастом, вдохновившим на эту книгу; к моему покойному отцу, Ричарду Барберу, который взращивал во мне творческие способности с малых лет и от которого я унаследовала ген рассказчика; ко всем друзьям, которые не обозвали меня сумасшедшей, когда я решила бросить юриспруденцию ради писательства (или которым, по крайней мере, хватило вежливости не говорить мне этого в лицо). Я всех вас люблю.

В заключение — отдельная благодарность сотрудникам «V-Bar» на Салливан-стрит в Нью-Йорке; «Старбакса» на 41-й улице и Пьемонт-авеню в Окленде; «Philz Coffee» в Вашингтоне и бара отеля «Мариотт» в Варшаве. Все они обеспечивали меня кофе и/или вином, пока я писала, ругала и переписывала огромные куски книги. Спасибо за то, что вы меня не гнали.

Примечания

1

Мизогинист — женоненавистник; мизантроп — человеконенавистник. — Здесь и далее примечания переводчика.

2

Saturday Night Live («Субботним вечером в прямом эфире») — вечерняя музыкально-юмористическая программа американского телевидения. В ней комедийные актеры разыгрывают юмористические репризы.

3

Джеффри Дамер — американский серийный убийца, орудовавший в конце ХХ века.

4

Имя сестры Амамус происходит от латинского слова amo («любить») и означает «Мы любим».

5

Анахата — сердечная (четвертая) чакра в традициях индуизма и буддизма. На санскрите это слово означает «невредимое, духовное место».

6

Elm — по-английски название дерева ильм (вяз), очевидно давшее название городу Элм-Парк.

7

Сид Вишес (Sid Vicious, Злобный Сид) — британский музыкант, басист панк-рок-группы «Sex Pistols». Умер в 1979 году в возрасте двадцати одного года.

8

На слух имя Хемингуэя — Эрнест (Ernest) — воспринимается так же, как слово «Earnest», означающее «честный, ревностный».

9

Блонди — американский десерт-пирожное, похожий на брауни (шоколадное пирожное без крема), но в блонди вместо какао кладут ваниль

10

«No rest for the wicked» («Нет покоя нечестивым») — дважды платиновый альбом рок-музыканта Оззи Осборна.

Content

Кэтлин Барбер
Ты спишь?

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

От автора

Примечания