Уилбур Смит

Падение с небес

Wilbur Smith

A Sparrow Falls

© Orion Mintaka 1977, 2018

© В. Г. Яковлева, перевод, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2020

Издательство АЗБУКА®

* * *

Посвящается моей жене Мохинисо. Она – лучшее, что подарила мне жизнь

Небо над полями сражений во Франции покрывали низкие синюшно-свинцовые тучи; тяжелые и будто исполненные чувства собственного достоинства, они не спеша катились в сторону германских позиций.

Бригадный генерал Шон Кортни провел здесь уже четыре года и острым глазом фермера и скотовода научился предугадывать погоду так же точно, как и на родных просторах Африки.

– Вечером снег пойдет, – проворчал он.

– Ничего удивительного, сэр, – отозвался лейтенант Ник ван дер Хеевер, дежурный офицер, оглянувшись на него через плечо.

Нагружен ван дер Хеевер был тяжело. Кроме винтовки и патронташа, он тащил на себе брезентовый ранец, поскольку генерал Кортни собирался нагрянуть в офицерскую столовую Второго батальона, чтобы там пообедать. Однако в данный момент ни сам полковник, ни остальные офицеры батальона не догадывались о чести, что скоро им будет оказана, и Шон злорадно ухмылялся, предвкушая, какую панику вызовет его неожиданный визит. И только содержимое ранца предназначалось в качестве пусть небольшого, но вознаграждения за пережитое потрясение: там лежало с полдюжины бутылок шотландского виски и жирный гусь.

Шон прекрасно знал, что для подчиненных столь непринужденные манеры их командира, его неожиданные, без предупреждения и без свиты, визиты на передовую носят, мягко говоря, дезорганизующий характер. Неделю назад он снял трубку полевого телефона и случайно подслушал разговор между двумя офицерами, майором и капитаном.

– Этот старый хрыч думает, что тут у нас война с бурами. Ты что, не можешь как-нибудь придержать его в штабе?

– Легко сказать… попробуй удержи слона.

– Ну, по крайней мере, предупреждай, когда он идет…

Шон снова усмехнулся и поплелся дальше за своим адъютантом; по ногам в обмотках хлопали полы шинели, а голова под каской, смахивающей на суповую тарелку, из-за холодной погоды была замотана шелковым шарфом. Доски, проложенные в траншее, пружинили под тяжестью двух мужчин, липкая грязь булькала и хлюпала под ногами.

Эту часть передовой он не знал; не прошло еще и недели, как бригада вышла на позиции. Но в нос ему ударил хорошо знакомый смрад. Затхлый, пахнущий плесенью запах сырой земли и грязи, густо насыщенный ароматами гниющей плоти и нечистот и застоялым душком, оставленным сгоревшим бездымным порохом и разрывами фугасов.

Шон принюхался и с отвращением сплюнул. Он знал, что не пройдет и часа, как перестанет замечать эту вонь, но сейчас казалось, что она ложится на гортань изнутри, словно холодная смазка. Он снова посмотрел на небо и нахмурился. То ли ветер переменился и тянул теперь с востока, то ли в лабиринте траншей они не туда свернули, но низкие тучи катились уже совсем не в том направлении, на которое, как он прекрасно помнил, указывала карта.

– Ник!

– Да, сэр!

– Ты, случайно, не заблудился?

В глазах оглянувшегося на него подчиненного мелькнула неуверенность.

– Как вам сказать, сэр…

Последние четверть мили траншеи оказались пусты, им не встретилось ни единой души в этом запутанном лабиринте меж высокими земляными стенками.

– Надо бы осмотреться, Ник.

– Слушаюсь, сэр.

Ван дер Хеевер бросил быстрый взгляд вперед вдоль траншеи и сразу обнаружил то, что искал. У следующего перекрестка стояла прислоненная к стенке деревянная лестница. Она доставала до самого верха бруствера из мешков с песком. Лейтенант двинулся к ней.

– Будь осторожен, Ник! – крикнул ему в спину Шон.

– Слушаюсь, сэр, – ответил молодой человек. Он прислонил винтовку к стенке траншеи и полез вверх.

Шон прикинул, что до передовой они не дошли ярдов триста-четыреста, а смеркается довольно быстро. Воздух под низкой облачностью окрасился в мягкий пурпурный цвет, для точной стрельбы такого освещения маловато, а кроме того, Шон знал, что, несмотря на свой возраст, ван дер Хеевер – вояка опытный. Выглядывать поверх бруствера надо быстро – как сурикат выглядывает из своей норы.

Вот лейтенант присел на корточки на самом верху лестницы; быстро высунув голову, огляделся и сразу же нырнул вниз.

– Холм далеко слева, – сообщил он.

Холмом они называли округлый курган, поднимавшийся не более чем на сто пятьдесят футов над однообразной, почти лишенной ориентиров равниной. Когда-то его покрывал густой лес, но теперь от леса остались расщепленные обрубки стволов высотой по пояс, а склоны были усеяны воронками разрывов.

– А ферма далеко? – спросил Шон, глядя вверх.

Ферма представляла собой прямоугольник раздолбанных стен без крыши прямо перед участком, который оборонял батальон. Для артиллерии, пехоты и авиации ферма являлась главным ориентиром.

– Сейчас посмотрю, – отозвался ван дер Хеевер и снова высунул голову.

Выстрел винтовки «маузер» очень похож на резкий щелчок, громкий и неприятный; в своей жизни Шон так часто слышал этот звук, что научился точно определять расстояние, с которого стреляли, и направление выстрела.

Одиночный выстрел с пяти сотен ярдов, сделанный прямо напротив.

Голова ван дер Хеевера дернулась назад, словно он получил тяжелый удар кулаком, и сталь его каски прозвенела, как гонг. Подбородочный ремешок с треском порвался; круглая каска, крутясь, высоко взлетела в воздух, а затем упала на доски, устилающие дно траншеи, и покатилась в лужу серой грязи.

Какое-то мгновение руки ван дер Хеевера еще держались за верхнюю перекладину лестницы, потом пальцы вяло разжались, он опрокинулся назад и тяжело повалился на дно траншеи; полы его шинели взметнулись, как крылья, и опали.

Шон застыл на месте, не в силах поверить, что Ника подстрелили. Разум не желал примириться с этим, но, как старый солдат и к тому же охотник, он, несмотря на весь ужас случившегося, пытался оценить этот выстрел.

Что за стрелок там засел? Пять сотен ярдов, да еще в этом сумеречном свете, – сначала над бруствером промелькнула голова в каске, за три секунды следовало прикинуть дальность и направление, направить ствол и, когда всего на мгновение снова показалась голова, быстро взять на мушку и сделать выстрел. Фриц, совершивший такое, либо снайпер-виртуоз с реакцией леопарда, либо просто самый удачливый стрелок на всем Западном фронте.

Все это быстро пронеслось в голове Шона, когда он тяжелой походкой подошел к своему адъютанту и опустился перед ним на колени. Взяв лежащего за плечо, развернул к себе; к горлу подкатила тошнота, грудь охватил ледяной холод.

Пуля попала в висок и вышла за противоположным ухом.

Шон приподнял его пробитую голову и опустил себе на колени. Сняв с себя каску, стал разматывать шелковый шарф. Отчаяние душило его.

Он аккуратно обернул шарфом голову парня, и сквозь тонкую ткань сразу проступила кровь. Пользы от этого никакой, но, по крайней мере, руки заняты и не так остро ощущается собственная беспомощность.

Он уселся на грязные доски, склонив над телом этого еще совсем мальчика отяжелевшие плечи. Голова Шона казалась еще больше из-за густой вьющейся шевелюры темных, жестких как проволока, словно подернутых инеем, волос с проседью. Короткую густую бороду тоже прошивала седина, а большой крючковатый нос смотрел в сторону, словно сломанный.

Только черных лоснящихся изогнутых бровей седина не коснулась да темно-синие глаза оставались чисты, смотрели живо и твердо, как у совсем еще молодого человека.

Долго сидел так Шон Кортни, обнимая мальчика; наконец, глубоко вздохнув, положил его голову на землю. Потом встал, закинул ранец на плечо и двинулся по ходам сообщения дальше.

За пять минут до полуночи полковник, командир Второго батальона, нырнул под светомаскировочную штору, скрывающую вход в офицерскую столовую. Выпрямившись, рукой в перчатке стряхнул с плеч снег.

Еще полгода назад эта офицерская столовая, зависть всей бригады, являлась немецким блиндажом. Расположенная на тридцать футов ниже уровня земли, она оставалась неуязвимой даже во время самого мощного артиллерийского обстрела. Пол был сработан из толстых деревянных брусьев, и даже стены были обшиты защищающими от холодной сырости панелями. У задней стенки жарко пылала пузатая печка. Вокруг нее на трофейных стульях полукругом расселись свободные от службы офицеры. Полковник сразу углядел среди них дородную фигуру генерала, расположившегося поближе к огоньку в самом большом и удобном кресле; сбросив шинель, командир батальона поспешил к нему.

– Генерал, прошу меня простить. Если бы я знал, что вы придете… я был на обходе.

Хмыкнув, Шон Кортни тяжело поднялся с кресла и пожал ему руку.

– Иного я от вас и не ждал, Чарльз. Но ваши офицеры приняли меня радушно… мы оставили вам кусочек гуся.

Полковник быстро оглядел офицеров и слегка нахмурился: щеки его молодых подчиненных раскраснелись, в искрящихся глазах бегали чертики. Выпивать с генералом – сущее безрассудство, и его долг – предостерегать их от подобного. Сам старик, разумеется, тверд как скала, глаза его под черными бровями сверкали, как штыки, но полковник слишком хорошо его знал и потому догадывался, что в желудке у него плещется не менее кварты шотландского виски и что генерал чем-то глубоко обеспокоен. Тут до него наконец дошло. Ну конечно…

– Я крайне сожалею о том, что случилось с юным ван дер Хеевером, сэр. Вахмистр успел доложить мне об этом.

Шон сделал успокоительный жест, но глаза его на мгновение омрачились.

– Если бы я только знал, что вы идете сегодня вечером на передовую, сэр, – продолжал полковник, – я бы вас предупредил. С этим чертовым снайпером беда, да и только. Началось буквально с первого же дня, как мы здесь. Один и тот же тип, разумеется. Меткая сволочь, жуть. Ничего подобного я прежде не видел. Кругом полное затишье, а у нас просто кошмар. Всю неделю потери.

– Какие приняли меры? – задал вопрос Шон.

Все увидели, как лицо его потемнело от гнева, и в разговор быстро вмешался старший адъютант:

– Я говорил с полковником Кейтнесом, он командир Третьего батальона, сэр, и он согласился прислать к нам Андерса и Макдональда…

– Так вы с ним договорились! – радостно воскликнул полковник. – Вот это хорошо, просто замечательно! Никак не ожидал, что Кейтнес расстанется с этой своей парочкой.

– Уже утром они были у нас и весь день изучали обстановку. Я предоставил им полную свободу действий. Как я понимаю, охоту они начнут завтра.

Молодой капитан, командир роты «А», вынул часы и посмотрел на циферблат:

– Они начнут на моем участке, сэр. Я как раз собирался идти туда, пожелать им удачи. На позиции они выдвигаются в половине первого. Если вы не возражаете, сэр.

– Нет, конечно, – отозвался полковник. – Шагай, Дики, пожелай им удачи и от меня тоже.

Андерса и Макдональда в бригаде знали все.

– Я бы хотел познакомиться с ними, – неожиданно заявил Шон Кортни.

Полковник с готовностью согласился:

– Конечно, сэр. Я тоже пойду с вами, сэр.

– Нет-нет, Чарльз, вы и так всю ночь провели на холоде. Достаточно будет Дики.

С полночного темного неба густо валил снег. Он приглушал ночные звуки, окутывая все вокруг плотной пеленой; даже размеренные очереди станкового пулемета системы Виккерса, бьющего в брешь колючей проволоки на левом фланге батальона, были почти не слышны.

Марк Андерс сидел, завернувшись в одеяло, которое ему здесь одолжили; он склонил голову к лежащей у него на коленях книжке, пытаясь в колеблющемся свете свечного огарка разобрать буквы.

Явное потепление, сопровождающее снегопад, и тишина вместо звуков, доносящихся снаружи крохотной землянки, разбудили человека, который спал рядом. Он покашлял и, перевернувшись на другой бок, приоткрыл щелку в брезентовом пологе.

– Черт побери, – проворчал он и снова закашлялся утренним кашлем заядлого курильщика. – Этого еще не хватало, зараза! Снег пошел. – Он снова повернулся к Марку. – Все читаешь? – хриплым голосом спросил он. – Вечно сидишь носом в книгу. Глаза испортишь… как потом будешь стрелять?

Марк поднял голову.

– Снег идет уже целый час, – проговорил он.

– Все читаешь, читаешь… зачем тебе все это надо? – гнул свое Фергюс Макдональд; его оказалось не так-то легко сбить с мысли. – Что тебе это дает?

– Не люблю снег, – сказал Марк. – Мы не рассчитывали, что начнется снегопад.

Снег значительно усложнял стоящую перед ними задачу. Он накроет мягкой белой мантией всю землю. Кто бы ни попытался выползти из траншеи на нейтральную землю, он оставит после себя след, который с рассветом выдаст его внимательному врагу.

Фергюс зажег спичку. Прикурив две дешевые сигареты, одну передал Марку. Закутанные в одеяла, они сидели рядышком, прижавшись друг к другу.

– Послушай, Марк, ты ведь можешь отменить охоту. Пошли их подальше, и все. Ты ведь доброволец, слышь, парень.

Минуту они курили молча.

– Этот фриц очень опасен, – ответил наконец Марк.

– Если снег не закончится, он и сам завтра не вылезет. Будет лежать себе и плевать в потолок.

Марк задумчиво покачал головой:

– Если он настолько хорош, обязательно выйдет.

– Да, – кивнул Фергюс. – Такой он и есть. Вспомни выстрел вчера вечером… весь день пролежать на холоде, потом с пятисот ярдов словно в упор, да еще почти в темноте… – Фергюс прервал себя, потом быстро продолжил: – Но ведь и ты парень не промах. Ты у нас лучший.

Марк ничего не сказал, только аккуратно сбил пальцем с сигареты горящий кончик.

– Ну что, идешь? – спросил Фергюс.

– Да.

– Тогда поспи хоть немного. День у тебя будет долгий.

Марк задул огарок свечи, лег на спину и натянул одеяло на голову.

– Вот-вот, тебе надо хорошенько выспаться, – повторил Фергюс. – Когда надо будет, я разбужу.

Он с трудом подавил желание отечески потрепать товарища по худенькому плечу под одеялом.

Молодой капитан что-то тихо сказал стоящему на стрелковой ступеньке окопа часовому.

– Туда, сэр, – шепотом ответил ему тот и подбородком указал вдоль затемненной траншеи.

Ступая по доскам, капитан пошел дальше; закутанный в шинель, он сейчас походил на медведя. Ростом на целую голову выше, Шон двинулся следом. За поворотом они увидели сквозь мягкую пелену падающего снега вырытую в стенке траншеи небольшую землянку, а в ней – тускло светящую красным жаровенку. Вокруг нее на корточках, словно собравшиеся на шабаш ведьмы, сидели темные фигуры.

– Сержант Макдональд!

Одна из фигур поднялась и выступила вперед.

– Я, – послышался ответ, в тоне которого чувствовалась самоуверенность, если не дерзость.

– Андерс с вами?

– Куда он денется, – ответил Макдональд.

Еще одна из окружающих жаровню фигур встала и сделала шаг вперед. Андерс, будучи повыше ростом, двигался с грацией, как спортсмен или танцор.

– Ну как, Андерс, готовы? – спросил капитан тихим окопным полушепотом.

За молодого товарища ответил Макдональд:

– Парень в отличной форме, сэр.

Он проговорил это властным голосом – ни дать ни взять импресарио боксера-профессионала. Сразу ясно, что парень – его собственность и своего высокого мастерства самостоятельно он никогда бы не достиг.

Как раз в этот момент высоко в небе, словно белый огонь, приглушенный падающим снегом, вспыхнула яркая осветительная ракета.

В людях Шон разбирался не хуже, чем в лошадях. В любой толпе мог четко определить человека с гнильцой или, напротив, человека доброго и великодушного. Эту способность он приобрел с жизненным опытом, подкрепленным глубокой природной проницательностью.

В свете ракеты взгляд его быстро пробежал по лицу сержанта, который оказался старше своего протеже. Костлявое, худосочное лицо обитателя трущоб, близко поставленные глазки, тоненькие губы с опущенными уголками. Словом, ничего примечательного. Шон перевел взгляд на его товарища.

Светло-карие, широко поставленные, ясные глаза поэта или человека, который всю жизнь прожил в открытых до самого горизонта просторах земли. Веки широко распахнуты и не закрывают радужной оболочки, так что виден чистый белок вокруг роговицы, свободно плавающей, словно полная луна. Шон встречал такие глаза всего несколько раз в жизни, и впечатление от столь прямого, искреннего и пронизывающего взгляда оказывалось почти гипнотическим: казалось, такой взгляд проникает Шону в самую душу.

За первым впечатлением, когда они обменялись взглядами, последовали другие. Прежде всего Шона поразила чрезвычайная молодость этого человека. Где-то между семнадцатью и двадцатью… скорее, все-таки семнадцать – так показалось Шону. Потом он сразу отметил изящное сложение этого мальчика. Несмотря на ясную безмятежность взгляда, он был подтянут и собран, как сжатая пружина, в любую минуту готовая распрямиться. За последние четыре года Шон часто встречал такое. Особый дар этого мальчика обнаружился сразу, и его безжалостно эксплуатировали все – и Кейтнес, командир Третьего батальона, и похожий на хорька Макдональд, и Чарльз, и Дики, а теперь вот и он, сам Шон. Использовали его немилосердно, то и дело посылая за линию фронта.

Парень держал в руке дымящуюся кружку с горячим кофе; из рукава шинели торчало худенькое запястье, усеянное красными точками укусов злющих вшей. Шейка мальчика, тоненькая и длинная, каким-то странным образом все же удерживала голову; щеки выглядели ввалившимися, глаза глубоко запали.

– Это генерал Кортни, – сказал капитан.

Когда свет ракеты померк, Шон вдруг увидел, как осветились глаза юноши новым светом, и услышал, что от страха и восхищения у парня перехватило дыхание.

– Ну здравствуй, Андерс. Я много о тебе слышал.

– А я о вас много слышал, сэр.

Откровенно восторженный тон мальчика не понравился Шону. Небось наслушался всех этих историй, с досадой подумал он. В полку все гордились им, и каждому новобранцу рассказывали про Шона героические байки. И с этим ничего поделать было нельзя.

– Большая честь познакомиться с вами, сэр, – добавил мальчик.

Он проговорил это запинаясь, даже слегка заикаясь – еще один признак, говорящий о серьезном напряжении, – однако слова его прозвучали искренне.

Перед ним стоял легендарный Шон Кортни, человек, заработавший на золотых приисках Витватерсранда пять миллионов фунтов стерлингов и мгновенно, по капризу судьбы, потерявший все до единого пенни. Шон Кортни, который гонялся за предводителем буров генералом Леру по всей Южной Африке и в конце концов после страшной рукопашной схватки взял его в плен. Воин, который в узком ущелье отбил свирепые атаки зулусских отрядов Бомбаты, а потом оттеснил их прямо на поджидающие в засаде пулеметы; который вместе со своим бывшим врагом генералом Леру участвовал в подготовке и написании Устава Союза, объединившего четыре независимых государства Южной Африки в единое и могучее целое. Человек, который заработал еще одно огромное состояние, включающее землю, крупный рогатый скот и строевой лес; тот самый, который отказался от поста в кабинете Луиса Боты, а также поста главы Законодательного совета Наталя и, возглавив полк, отправился во Францию. Естественно, что глаза этого мальчишки так разгорелись, а речь запиналась… Но все равно это раздражало Шона. «Мне шестьдесят лет, – криво усмехаясь, думал он, – я слишком стар, чтобы разыгрывать из себя героя».

Тем временем ракета погасла, и снова наступила темнота.

– У вас найдется еще одна кружка этого кофе? – спросил Шон. – Что-то я чертовски замерз.

Он взял в обе ладони протянутую кружку с обитыми краями и, устроившись поближе к жаровне, принялся шумно отхлебывать, дуя на горячий напиток. Остальные после недолгой паузы нерешительно последовали его примеру. Всем казалось несколько странным по-приятельски сидеть на корточках рядом с генералом. Наступило долгое молчание.

– Ты, случайно, не из Зулуленда? – неожиданно задал мальчишке вопрос Шон, чутким ухом уловив знакомый акцент. И, не дожидаясь ответа, продолжил на зулусском: – Velapi wena? Откуда ты родом?

– С севера, это за Эшове, на реке Умфолози, – легко и естественно перешел парень на зулусский, несмотря на то что не говорил на нем уже целых два года.

– А-а, эти места я хорошо знаю. Я там охотился, – сказал Шон и снова перешел на английский: – Значит, твоя фамилия Андерс? Я знавал одного Андерса. В восемьдесят девятом он занимался перевозками от залива Делагоа. Как там его звали… Джоном, что ли. Да-да, Джоном. Старина Джонни Андерс. Случайно, не родственник? Может, отец?

– Дедушка. Мой отец рано умер. А у дедушки на Умфолози есть кусок земли. Там я и живу.

Парнишка, похоже, немного расслабился. В свете жаровни Шону показалось, что напряженные морщинки вокруг его губ разгладились.

– Я и не знал, что вы водите знакомство с такими бедняками, как мы, сэр, – подал голос Фергюс Макдональд, в его словах звучала едкая ирония. Сержант сидел наклонившись к жаровне, и Шон видел его язвительно искривленные губы.

Шон неторопливо кивнул. Так, значит, Макдональд – один из этих. Из тех, кто так настырно стремится установить новый порядок – с профсоюзами, Карлом Марксом и большевиками, кто бросает бомбы и обращается друг к другу «товарищ». Шон вдруг в первый раз обратил внимание на то, что у сержанта рыжие волосы, а с тыльной стороны ладоней – золотистые веснушки. Он снова повернулся к Марку Андерсу:

– Это дед научил тебя стрелять?

– Да, сэр, – в первый раз улыбнулся парень, согретый воспоминанием. – Он подарил мне мою первую винтовку, «мартини-генри». При выстреле – жуткое облако дыма, прямо как на лесном пожаре, зато на сто пятьдесят ярдов стреляла точно.

– С этой винтовкой я охотился на слонов. Прекрасная вещь, – согласился Шон и вдруг почувствовал, что, несмотря на огромную разницу в возрасте, целых сорок лет, он видит в парнишке друга.

Возможно, недавняя гибель другого блестящего молодого человека, Ника ван дер Хеевера, оставила в душе Шона болезненную пустоту, и теперь ему остро захотелось оказать отеческое покровительство этому юноше.

Фергюс Макдональд, похоже, это тоже почувствовал и, как ревнивая женщина, вклинился в разговор.

– Ну, парень, давай-ка, пора уже приготовиться, – сказал он.

Улыбка исчезла с губ Марка, хотя взгляд оставался все такой же спокойный. Он скованно кивнул, согнув свою тонкую шейку.

Фергюс Макдональд явно трясется над этим парнем, подумал Шон, словно тренер, готовящий своего бойца в раздевалке к бою. Сержант снял с юноши тяжелую и просторную шинель, китель. Под шерстяной рубахой и двумя вязаными свитерами на нем обнаружилась шерстяная, чуть не до пят нижняя рубаха. Шею грел шерстяной шарф, намотанный в несколько слоев.

Фергюс надел на него комбинезон, плотно закрывший собой несколько слоев остальной одежды – он не будет цепляться за ветки или развеваться на ветру, привлекая внимание врага. На голову натянул шерстяную маску, оставляющую открытыми только глаза, а сверху кожаный шлем летчика – Шон сразу понял зачем. Британская стальная каска имеет широкие поля, а кроме того, от винтовочной пули она все равно не защитит.

– Марк, мой мальчик, главное – голову держи пониже.

Затем последовали двупалые перчатки с отрезанными пальцами, а сверху – толстые, просторные рукавицы.

– И почаще двигай пальцами. Не давай им замерзнуть.

Дальше небольшая кожаная сумка на ремне через плечо, удобно помещающаяся под мышкой.

– Там бутерброды с ветчиной и горчицей, шоколад и леденцы – все как ты любишь. Не забывай про еду, будет теплее.

Завершали экипировку четыре полные обоймы патронов: три – по карманам на бедрах комбинезона, одна – в особый карман на левом рукаве.

– Каждый патрон я смазал лично, – объявил Фергюс, главным образом для того, чтобы его услышал генерал. – Будут входить в ствол, как… – последовало грязное сравнение, которым Фергюс явно хотел продемонстрировать пренебрежение к чинам и званиям. Но Шон не обратил на это внимания, ему было интересно наблюдать за приготовлениями к охоте.

– Катберта высовывать не стану, пока солнце не поднимется высоко.

– Катберта? – переспросил Шон.

Фергюс хмыкнул и жестом показал на третью фигуру, неподвижно лежащую в глубине землянки. До этого Шон не замечал ее; Фергюс снова хмыкнул, увидев озадаченное выражение лица генерала, и протянул руку к этой фигуре.

Только теперь Шон понял, что это манекен, но при свете жаровни он выглядел вполне реалистично, голова в каске сидела на плечах довольно натурально, под правильным углом. Правда, кукла была изготовлена только до бедер, ниже торчала палка от метлы.

– Хотелось бы знать, как ты собираешься это сделать? – задал вопрос Шон, адресуя его юному Марку Андерсу, но за него ответил Фергюс.

– Вчера фриц стрелял с низкой точки северного склона холма, – с важным видом проговорил он. – Мы с Марком рассчитали углы двух его выстрелов и засекли его с точностью до пятидесяти ярдов.

– Но он может поменять позицию, – возразил Шон.

– С северного склона он никуда не денется. Этот склон весь день в тени, даже когда светит солнце. А ему надо стрелять из тени на свет.

Шон кивком выразил согласие: звучит вполне логично.

– Пожалуй, – сказал он. – Но фриц может стрелять и с любой огневой точки на позициях немцев.

– Не думаю, сэр, – спокойно ответил Марк. – В этом месте их позиции далеко.

Германские укрепления действительно располагались по самому гребню холма.

– Ему нужна дистанция покороче. Он стреляет с близкого расстояния. Свою позицию он устраивает на нейтральной полосе и, вероятно, каждый день меняет ее, но всякий раз подбирается как можно ближе к нашим траншеям, все время оставаясь в тени.

Теперь мальчишка не спотыкался на каждом слове, сосредоточившись на проблеме. Голос его звучал тихо и внушительно.

– Я выбрал для парня хорошую позицию, сразу за фермерским домом, – с авторитетным видом вступил в разговор Фергюс Макдональд; он снова взял на себя роль наставника Марка. – На расстоянии меньше двухсот ярдов весь северный склон перед ним как на ладони. Сейчас выдвинется и устроится на месте, пока темно. Я нарочно посылаю его пораньше. Хочу, чтобы он оказался на месте раньше фрица. Не хватало, чтобы он в темноте наткнулся на эту сволочь. А потом мы подождем, пока станет светло и ясно, и я начну работать здесь с Катбертом, – он похлопал по кукле и снова усмехнулся. – Не так-то просто, черт побери, заставить его двигаться, чтобы получилось натурально, будто неопытный новобранец высовывает голову, чтобы в первый раз посмотреть из окопа на Францию. Если держать на виду долго, он обо всем догадается, а если слишком быстро убрать, он не успеет выстрелить. Да, не так-то это просто.

– Можно себе представить, – язвительно пробормотал Шон, – это самая опасная и трудная часть работы.

Снова повернувшись к Марку, он успел-таки заметить, как на лице Фергюса Макдональда мелькнуло выражение неприязни.

– Ну, еще кружечку кофе, парень, и пора двигаться. Пока не перестал снег, тебе надо оказаться на месте.

Шон полез во внутренний карман шинели и достал серебряную фляжку, которую Руфь дала ему с собой, когда полк отправлялся в Европу.

– Сделай кофе покрепче, – сказал он, протягивая ее Марку.

Тот смущенно помотал головой:

– Спасибо, сэр, не надо. От этого глаз косит.

– А можно мне, если вы не против, сэр? – быстро встрял Фергюс Макдональд и так же быстро протянул руку над жаровней.

Прозрачная коричневатая жидкость свободно забулькала ему в кружку.

Еще до наступления полуночи вахмистр послал людей проделать в колючей проволоке перед позицией взвода «А» проход.

Марк остановился перед окопной стремянкой и взял винтовку в левую руку. Над головой взлетела еще одна ракета, и в ее свете Шон увидел, насколько решителен и сосредоточен этот парень перед выполнением своей задачи. Он отдернул затвор, и Шон заметил, что это не стандартная, укороченная винтовка системы Ли-Энфилда, рабочая лошадка британской армии, а американская Р-14, которая тоже стреляла патронами калибра.303, но ствол имела длиннее и прицел гораздо точнее.

Марк вставил в магазин две обоймы и закрыл затвор, загнав один тщательно выбранный и смазанный патрон в патронник.

В последние мгновения, пока горела ракета, он посмотрел на Шона и едва заметно кивнул. Ракета погасла, и в наступившей темноте Шон услышал быстрые и легкие шаги вверх по перекладинам стремянки. Ему хотелось сказать: «Удачи тебе», но он подавил этот порыв и стал хлопать по карманам, ища сигары.

– Пойдемте обратно, сэр? – тихо спросил капитан.

– Шагай один, – проворчал Шон; голос его прозвучал грубовато, словно в предчувствии надвигающейся трагедии. – Я еще постою здесь.

Хотя толку в этом не было никакого, ему почему-то казалось, что если он сейчас уйдет, то оставит этого мальчика одного.

Марк быстро передвигался вдоль шнура, проложенного дозорными, который вел его к проходу сквозь колючую проволоку, проделанному для него саперами. Двигался он пригнувшись, держа шнур в левой руке, чтобы не потерять; в правой он нес винтовку. Ноги переставлял осторожно, ступал легко, стараясь не волочить их по снегу, а вес тела распределял равномерно на каждую ногу, чтобы не сломать успевший образоваться наст.

Но каждый раз, когда взлетала осветительная ракета, приходилось падать лицом вниз и неподвижно лежать, съежившись; темное пятно в свете ракеты на белом снежном покрове маскировалось только непрерывно и густо падающим снегом. Когда гасла ракета и наступала темнота, он снова вскакивал и двигался дальше, понимая, что оставил за собой пятно тронутого снега. Как правило, никто этому не придавал большого значения, поскольку в изрытой взрывами снарядов пустыне ничейной земли такие отметины незаметны. Но Марк знал, что на рассвете каждый дюйм ничейной земли станет внимательно изучать пара глаз человека непростого, отыскивая на ней только ему понятные знаки.

Его вдруг охватил леденящий холод одиночества, казавшийся даже холоднее наполненного ледяными снежинками воздуха. Все его существо пронизало чувство беззащитности, которое возникает, когда тебя поставили против опытного и беспощадного врага, невидимого, страшного и искусного, который не задумываясь убьет при малейшей твоей ошибке.

Очередная ракета упала и погасла; он снова вскочил на ноги и, спотыкаясь, двинулся к темной полуразрушенной стене бывшего фермерского дома. Возле нее присел на корточки, пытаясь восстановить дыхание, – страх сжимал горло, мешая дышать. Столь сильное чувство ужаса перед неизвестностью он испытал впервые в жизни. Что такое страх – Марк хорошо знал: последние два года это чувство постоянно сопровождало его, но такого парализующего ужаса он не испытывал еще никогда.

Он тронул пальцами холодную как лед щеку: она дрожала, и зубы, словно за компанию, выбивали мелкую дробь.

– Если так пойдет дело, как я буду стрелять? – в отчаянии прошептал он. До боли сжав челюсти, сложил ладони вместе и сунул их между ног в попытке унять дрожь. – И здесь оставаться нельзя.

Ну да, здесь его обнаружить легче всего. Немецкий снайпер в первую очередь будет внимательно изучать эти руины. Надо выбираться отсюда побыстрее. И двигать обратно к своим траншеям. Жуткий страх превратился в настоящую панику; как безумный, он поднялся, собираясь бежать обратно, даже готов был бросить здесь прислоненную к стенке винтовку.

– Bist du da?[1] – тихо прошептал кто-то в темноте совсем рядом.

Марк мгновенно застыл на месте.

– Ja[2], – прозвучал ответ у стены подальше.

Левой рукой Марк нащупал винтовку; правая рука взялась за рукоятку пистолета, указательный палец привычно лег на спусковой крючок.

– Komm, wir gehen zurück[3].

Совсем близко от Марка прошла чья-то тяжело нагруженная фигура; он почти не видел ее, скорее чувствовал. Готовый в любой момент снять палец с предохранителя винтовки, Марк повел стволом вслед. Немец тяжело споткнулся на ненадежном снежном полотне; катушка с проводом и инструменты, которые он тащил на себе, глухо лязгнули друг о друга. Немец выругался:

– Scheisse![4]

– Halt den Mund[5], – отозвался другой.

И они двинулись дальше в сторону немецких траншей, проходящих наверху, по гребню холма.

Марк никак не мог ожидать, что в такую погоду немцы вышлют команду к проволочным заграждениям. Прежде всего он думал о немецком снайпере, но теперь обрадовался неожиданной удаче.

Эта парочка проведет его сквозь немецкие заграждения, и их отчетливые, глубокие следы спрячут его след от вражеского стрелка.

Приняв решение, он с удивлением обнаружил, что страх куда-то исчез, руки тверды как скала и уже не дрожат и дышит он глубоко и спокойно. Вспомнив свою недавнюю слабость, он невесело усмехнулся и легко зашагал вслед за немцами.

Не успели они пройти и сотню шагов, как вдруг снегопад прекратился. Марк растерялся. Он очень рассчитывал на то, что снег будет идти по крайней мере до рассвета. Однако упрямо продолжал шагать следом за фрицами. И чем ближе они подходили к своим позициям, тем быстрее и увереннее двигались.

В двух сотнях ярдов от гребня Марк покинул их и свернул в сторону. Он продолжил путь один вокруг склона холма, шаг за шагом, чуть ли не на ощупь пробираясь через частые проволочные заграждения, пока наконец не узнал то самое место, которое они с Фергюсом выбрали еще днем с помощью биноклей.

Ствол одного из дубов, которые когда-то росли на холме, упал прямо вниз по склону, вывернув из мягкой, перепаханной взрывами земли огромный клубок перепутанных корней. Марк заполз туда, выбирая между ними местечко, куда бы падала густая тень и закрывала его от лучей низкого зимнего солнца. Он повозился на животе, пока корни почти наполовину не закрыли его, но так, чтобы оставалась возможность двигать головой и плечами и наблюдать за всем, что происходит перед ним на северном склоне холма.

Теперь первая забота – тщательно проверить винтовку, особенно довольно уязвимый прицел системы Бисли, убедиться, что он не повредился или не сбился, пока он пересекал нейтральную полосу. Потом Марк съел два бутерброда с ветчиной, выпил несколько умеренных глотков сладкого кофе и надвинул на лицо, включая нос, шерстяной шарф для теплоты и чтобы замаскировать пар изо рта. Потом опустил лоб на деревянный приклад винтовки. Он давно выработал в себе привычку мгновенно засыпать, когда надо. Пока он дремал, снова пошел снег.

Марк проснулся, когда пришел болезненно-серенький рассвет, и обнаружил, что весь покрыт тонкой белой пеленой снежинок. Стараясь не очень нарушить ее, он медленно поднял голову и часто заморгал, сбрасывая снежинки с ресниц. Замерзшие пальцы плохо сгибались; чтобы разогнать кровь, он как следует подвигал ими, не снимая перчаток.

Ему снова повезло… не многовато ли сразу две удачи за ночь? Сначала двое немцев провели его через проход в проволочном заграждении, и вот теперь этот тоненький слой естественной маскировки, позволяющий слиться с окружением среди спутанных корней дуба. Что-то и вправду слишком ему везет, не качнулся бы маятник в обратную сторону.

Тьма постепенно съеживалась, уходя, и сектор обзора расширялся. Все существование Марка теперь сосредоточилось в его двух широко раскрытых золотисто-карих глазах. Его взгляд быстро и скрупулезно прочесывал местность, фиксируя и изучая одну за другой каждую неровность, каждую складочку, каждую подробность рельефа, любой предмет и заметное пятнышко, необычный изгиб снежного покрова или земли, будь то пенек уничтоженного артобстрелами леса, упавшая веточка или неровные края взрывной воронки. Он пытался найти тень там, где ее не должно быть, любой признак отклонений от нормы под только что выпавшим снегом – словом, искал любые признаки затаившейся жизни.

Незадолго до девяти снегопад снова прекратился, а к полудню небо просветлело: в облачном покрове образовались дыры, на землю упал единственный жиденький солнечный луч и, словно прожектор, пополз по южному склону холма.

– Отлично, Катберт, давай-ка мы с тобой сделаем так, чтобы фриц немножко пострелял.

На карте, которую ему одолжил вахмистр, Фергюс отметил каждое точное попадание немецкого снайпера. Это произошло в двух довольно близко расположенных друг к другу точках в одной и той же секции траншеи. Здесь бруствер был слишком низок для нависающей громады холма с его господствующей позицией по отношению к переднему краю их обороны. И когда тут было убито пятеро бойцов, бруствер подняли, наложив побольше мешков с песком, а всякого невнимательного или беспечного воина встречали коряво написанные предупреждающие надписи: «ПРИГНИСЬ. РАБОТАЕТ СНАЙПЕР».

Между двумя опасными точками было шагов пятьдесят, и Фергюс понял, что снайпер достиг успеха, терпеливо поджидая, когда его жертва пойдет по этому отрезку траншеи. Увидит стрелок мелькнувшую голову в первом проеме и целится во второй, положив палец на спусковой крючок и смиренно дожидаясь, когда та в нем появится. Готовясь к работе, сержант объяснил все это Шону Кортни: тот оказался так заинтригован начавшейся охотой, что только крупная атака германца могла заставить его сейчас вернуться в штаб. Еще утром он позвонил новому адъютанту и сообщил, где его искать в случае чего.

– Но только при крайней необходимости, – свирепо прорычал он в трубку.

– Я протащу его с юга на север, – толковал Фергюс, – и заставлю этого чертова фрица отвернуться от позиции Марка, это даст нашему парню еще секунду-другую, когда тот будет разворачиваться обратно к гребню.

Со своей куклой Фергюс Макдональд обращался умело, Шон не мог этого не признать. Чтобы над поднятым бруствером виднелась голова, сержант нес ее на пару футов выше среднего человеческого роста, при этом довольно натурально наклонял манекен, создавая впечатление, будто человек старается быстро проскочить опасный проем.

Шон вместе с юным капитаном, здоровенным краснорожим вахмистром и полудюжиной других военных разных чинов ждали за вторым проемом, наблюдая, как Фергюс уверенно шагает к ним по доскам траншеи.

Когда он подходил к проему, все невольно затаили дыхание, с напряженной тревогой ожидая, что произойдет.

Словно щелчок пастушьего кнута в морозном воздухе, от склона холма донесся выстрел винтовки Маузера, и кукла в руках Макдональда резко дернулась.

Фергюс сразу опустил ее и упал на колени, внимательно разглядывая аккуратную круглую дырочку в голове из папье-маше.

– Вот зараза! – с горечью прошептал он. – Обосраться!

– В чем дело, Макдональд?

– Проклятый фриц… ах ты, долбаный козел…

– Макдональд!

– Он засел в том же укрытии, что и мой мальчик!

Шон не сразу понял, о чем он говорит.

– Он там, между поваленных дубов… прямо над Марком. Выбрали одну и ту же позицию.

Злобный и хлесткий выстрел винтовки «маузер» раздался так близко, так громко и резко, что еще несколько секунд звучал в ушах Марка комариным писком.

Ошарашенный Марк далеко не сразу пришел в себя. Немецкий снайпер лежал в каких-нибудь двадцати футах от него, не больше. По какому-то жуткому совпадению он выбрал на склоне холма то же самое место. Впрочем, нет, это не совпадение. Опытным взглядом охотника и тот и другой нашли идеальное место, откуда легче всего достигнуть своей цели: принести своей жертве быструю смерть. Итак, маятник фортуны Марка качнулся-таки в другую сторону.

После выстрела Марк несколько долгих секунд не шевелился; все чувства оказались усилены и обострены выбросом адреналина, который звенел в его венах, и сердце билось с такой силой, что казалось, сейчас выскочит из грудной клетки.

Немец затаился немного левее и выше по склону, как раз за левым плечом. А левая сторона у Марка не защищена, здесь корни дуба его не прикрывают.

Не поворачивая головы, он скосил глаза и боковым зрением увидел неподалеку еще один лежащий на земле дубовый ствол. Еще целую минуту Марк лежал не двигаясь и краем глаза наблюдал, пытаясь заметить там хоть какое-нибудь шевеление. Но ничего не увидел. Стояла страшная, гнетущая тишина; наконец вдалеке, в миле или даже больше, прозвучала короткая пулеметная очередь.

Марк стал осторожно поворачивать голову влево, очень медленно, как хамелеон, который охотится на муху. Постепенно искажение при боковом зрении пропало, и он смог окинуть взглядом весь уходящий вверх склон.

Ближайший дубовый ствол был весь искромсан шрапнелью, вся кора с него оказалась содрана, оторваны целые куски древесины. Ствол упал поперек впадины на склоне, перекрывая ее, словно мостик; несмотря на то что снег почти полностью засыпал впадину, между землей и стволом оставалась узенькая щель шириной дюйма три посередине. Марк видел, как от снежной поверхности за этой щелью отражается свет.

В этот момент ему показалось, будто там что-то коротко шевельнулось. Всего лишь на одно мгновение и на какую-нибудь шестнадцатую долю дюйма, но Марк сразу уловил движение. Прошло секунд пять, не меньше, пока он понял, что это такое.

Из-за дубового ствола, в самом конце его, торчит кончик винтовки. Чтобы спрятать четкие очертания и чтобы противник не увидел бликов света на металле, винтовочный ствол обернут мешковиной, но хищное маленькое отверстие не прикрыто.

Значит, немец лежит вполоборота к Марку, укрывшись за стволом; как и у Марка, правая его сторона защищена, и разделяет их менее двадцати футов.

Марк еще минут десять наблюдал за винтовочным стволом врага, но тот больше так и не пошевелился. У этого немца есть и выдержка, и терпение. Он только перезарядил винтовку и снова замер, погрузившись в суровое и настороженное состояние оцепенения.

«Он такой опытный, что нет никакой возможности переменить позицию, чтобы стрелять наверняка, – думал Марк. – Если шевельнусь хоть на дюйм, он услышит и быстро меня прикончит. В одну секунду».

Чтобы занять позицию поудобнее, пришлось бы отползти футов на двадцать, а то и больше, но тогда перед ним окажется ствол «маузера», лоб в лоб, а немец, конечно, заметит его движение. Нет, нельзя давать противнику, тем более такого уровня, столь большое преимущество.

Шли долгие минуты затишья, и напряжение не спадало ни на секунду. Марку казалось, что каждый нерв, каждая жилочка его тела заметно дрожит, хотя на самом деле шевелились у него только пальцы в перчатке правой руки. Он безостановочно разминал их, чтобы они всегда оставались теплыми и не утратили гибкости. Глаза Марка тоже двигались, медленно поворачивались туда и сюда, осматривая разбитый ствол дуба; время от времени он моргал, чтобы убрать наворачивающиеся от напряженного наблюдения и холодного воздуха слезы.

– Черт побери, что там происходит? – беспокойно спрашивал нервничающий Фергюс Макдональд, пристально глядя сквозь линзы перископического бинокля, позволяющего спокойно вести наблюдение, не высовываясь из-за бруствера.

– Парня загнали в угол, – отозвался генерал Кортни. Не отрывая глаз от другого перископа и слегка поворачивая его, он водил объективом по склону. – Попробуй пройтись с Катбертом еще разок.

– Вряд ли он снова клюнет, – тут же возразил Фергюс, подняв на него узко поставленные глаза с розовыми от холода и напряженного ожидания веками.

– Это приказ, сержант, – отрезал Шон Кортни.

Широкий лоб его сморщился, брови резко сдвинулись, темно-синие глаза сощурились, а голос походил на рычание старого льва. Сила и харизма этого человека и тон приказа вызвали трепет даже у Фергюса Макдональда.

– Слушаюсь, сэр, – угрюмо пробормотал он и поплелся к своей кукле, стоящей рядом с огневой точкой стрелка.

Снова щелкнул выстрел, и Марк Андерс от неожиданности быстро моргнул пару раз широко раскрытыми карими с позолотой глазами. Не отрываясь, сосредоточенно, как охотничий сокол, он смотрел на склон.

Сразу же после выстрела послышался лязг затвора: немец перезарядил винтовку. И снова кончик обмотанного мешковиной ствола слегка шевельнулся… но потом глаза Марка сместились чуть в сторону.

Он увидел еще движение, столь неуловимое, что заметить его мог только очень внимательный глаз. Это был просто вздох в узкой, не более трех дюймов, щели между стволом поваленного дуба и укрытой снегом землей. Только это единичное и быстрое движение воздуха, а потом снова все замерло.

Марк долго и пристально вглядывался в эту щель; секунды тянулись медленно, но больше ничего не видел. Просто какая-то тень и еще очертания неопределенной фигуры, на которую падал тусклый отсвет, отраженный снежным покровом за ней. И вдруг он увидел кое-что еще.

В узенькой щелке он разглядел небольшую полоску ткани, а потом смог разобрать на этой серой ткани прошитый стежками, слегка выступающий над живой плотью шов.

Сквозь щель виднелась небольшая часть фигуры этого немца. Он лежал возле дальнего конца поваленного дуба, и голова его была повернута в ту же сторону, куда и винтовка.

Марк аккуратно прикинул в уме пропорции его тела. Ствол винтовки являлся единственной точкой привязки, двигаясь от которой он представил себе, где расположена голова, плечи, туловище и бедра…

«Да-да, там должны находиться бедра, – думал Марк. – Я вижу его бедро или верхнюю его часть…»

Потом вдруг освещение изменилось. В облачном покрове появилось что-то вроде дыры, солнце нашло ее, и ненадолго стало светлее. Марк разобрал кусочек ремня с пустой петлей, в которой должен был находиться штык. Это подтвердило его догадку. Теперь он знал, что небольшой выступ в том месте, где виднелась серая материя, – это начало бедра там, где оно переходит в тазовый пояс.

«Сквозь оба бедра, – спокойно размышлял Марк. – Пуля прошьет его навылет. А ведь там находится бедренная артерия…»

Он осторожно стал снимать перчатку с правой руки.

Теперь надо бесшумно лечь на один бок и переместить длинный ствол винтовки на девяносто с лишним градусов в сторону.

«Господи, помоги», – молча взмолился он и начал движение.

Невероятно медленно ствол винтовки стал смещаться, и одновременно Марк переносил вес тела на другой локоть.

Казалось, прошлая целая вечность, пока ствол винтовки не развернулся в сторону узкой щели под лежащим дубом; юноша скрючился, стараясь в этом неестественном положении удержать оружие. Он понимал, что снять винтовку с предохранителя перед выстрелом нельзя: даже такой едва слышный металлический щелчок сразу насторожит немца.

Марк положил палец на спусковой крючок и подхватил рычажок, нащупывая точку блокировки предохранительного устройства. Тщательно прицелился, для чего пришлось неудобно повернуть голову, и большим пальцем надавил на рычажок предохранителя, одновременно сохраняя нажатие на спусковой крючок, который должен сработать при самом слабом нажиме. Все приходилось делать как можно более плавно, чтобы не сбить прицел с клочка виднеющейся в щели серой ткани униформы.

Грохот выстрела, казалось, расколол низко нависшее свинцовое небо, и пуля ударила прямо в узенький проем. Марк видел, как с мягким шлепком она вошла в живую плоть врага.

Немец громко закричал. Это был дикий, бессмысленный вопль. Марк отдернул затвор винтовки и с автоматическим проворством загнал в патронник очередной патрон. Следующий выстрел слился с эхом первого, так что показалось, будто это один звук. Пуля влетела точно в щель, и на этот раз Марк увидел, как яркой струей брызнула алая кровь и окрасила снег; от горячей крови снег таял, и пятна быстро расплывались, сливаясь в одно бледно-розовое облако.

Потом в щели уже ничего не было видно: либо удар пули отбросил немца, либо он сам откатился в сторону. На снегу виднелось только розовое пятно.

Марк загнал в патронник новый патрон и, повернувшись лицом к стволу, стал настороженно ждать, в любую секунду готовый сделать еще один выстрел.

Чувств он не испытывал никаких, только хладнокровно и чутко прислушивался; нервная система была крайне напряжена, зрение обострилось до предела.

Какое-то время стояла полная тишина, но потом донесся какой-то звук. Сначала Марк не понял, что это, но звук повторился. Это были всхлипывания.

Вот они зазвучали громче, надрывнее, превратившись в душераздирающие рыдания.

– Ach, mein Gott – mein lieber Gott… – прерывисто и жалобно причитал мужской голос. – Das Blut – ach Gott – das Blut[6].

Причитания терзали душу Марка, слушать их казалось невыносимым. Рука его задрожала, и он почувствовал, что губы тоже дрожат. Марк попытался стиснуть зубы, но и они вдруг дробно застучали.

– Прекрати, боже мой, да прекрати же, – шептал он.

Винтовка выпала у него из рук. Ладонями в рукавицах он зажал уши, стараясь заглушить ужасные крики умирающего немца.

– Прошу тебя, ну пожалуйста! – умолял его Марк уже вслух. – Прекрати, прошу тебя!

И немец, похоже, услышал его.

– Hilf mir… lieber Gott – das Blut![7] – Голос его прервался беспомощными и отчаянными рыданиями.

Неожиданно для себя Марк, утопая в снегу, пополз вверх по склону холма.

– Иду, иду. Не бойся, – бормотал он. – Только прекрати плакать.

Все нутро его переворачивалось, когда он это слышал.

– Ach mein lieber Gott, ach, meine Mutti…[8]

– Господи, да прекрати же ты, прекрати…

Марк подтянулся и обогнул край ствола.

Немец полулежал, опершись спиной о ствол дуба. Обеими руками он тщетно пытался остановить пульсирующий фонтан яркой артериальной крови, бьющий сквозь слабеющие пальцы. Две пули пробили оба бедра, и снег вокруг него напоминал жидкую розовую кашу.

Немец повернул к Марку белое с землистым оттенком лицо, в котором не осталось ни кровинки, оно блестело, покрытое тонким слоем испарины. Немец был молод, так же молод, как и сам Марк, но быстро приближающаяся смерть разгладила его черты, и он казался даже еще моложе. Он походил на мраморного ангела с гладким белым лицом странной красоты. Вокруг его голубых глаз обозначились синие круги, на лоб упали пряди выбившихся из-под каски золотистых волос.

Он открыл рот и что-то сказал, но Марк ничего не понял; под полными обескровленными губами сверкнули белые, ровные зубы.

Прислонившись спиной к стволу, немец медленно оседал, продолжая смотреть на Марка. Руки с живота упали на снег, размеренно пульсирующий фонтанчик крови стал уменьшаться и потом прекратился совсем. Голубые глаза утратили лихорадочный блеск, потускнели, взгляд утратил сосредоточенность.

Марку казалось, что ткань его сознания рвется, словно тонкий шелк. Он ощущал это почти физически – словно слышал, как рассудок его не выдерживает и подается внутри.

Глаза мертвого немца помутились, черты, казалось, растаяли как воск, но потом снова медленно восстановились. Марк чувствовал, как разрыв становится все шире, и наконец шелковая завеса разума прорвалась, а за ней вставали мрак и гулкая, наполненная эхом бездна.

Черты мертвого немца продолжали менять форму, пока не застыли окончательно, и Марк, словно в дрожащем, кривом зеркале, видел собственное лицо. Собственное испуганное лицо, карие, исполненные ужасом глаза, собственный раскрытый рот, из которого вырвался крик отчаяния и боли всего мира.

Взрыв запредельного страха вырвал последние нити, скрепляющие рассудок Марка, и он услышал свой пронзительный крик… ему показалось, что ноги сами куда-то его понесли, но в голове царил сплошной мрак, а тело стало легким, почти невесомым, как летящая птичка.

Немецкий пулеметчик яростным рывком снял с предохранителя свой «максим» и резко повел стволом, скрытым под наполненным водой кожухом, влево и одновременно вниз, нацелив его на укрытые мешками с песком огневые позиции британцев.

Вдруг его внимание привлекла фигурка бегущего вниз по склону наискосок и влево человека, и пулеметчик потянул за деревянные рукоятки и дал короткую горизонтальную очередь; он целил немного ниже, делая поправку на естественное стремление, стреляя по находящейся внизу цели, забирать слишком высоко.

Марк Андерс едва ли почувствовал, как в его спину, словно молот, ударили две пули.

Фергюс Макдональд плакал. Шон удивленно смотрел на него: такого он от этого человека не ожидал. Из покрасневших глаз сержанта медленно стекали слезы, и тот сердито вытирал их кулаками.

– Разрешите кого-нибудь выслать за ним, сэр? – попросил он.

Юный капитан через плечо сержанта осторожно взглянул на Шона.

Генерал ответил едва заметным кивком.

– Думаешь, добровольцы найдутся? – неуверенно спросил капитан.

– Добровольцы найдутся, сэр, – хрипло ответил Фергюс, – парни понимают: он же ради них совершил подвиг.

– Ну хорошо, вышлем, как только стемнеет.

Марка нашли сразу после восьми часов. Он висел на ржавой колючей проволоке в самом конце склона, похожий на сломанную куклу. Фергюсу Макдональду пришлось поработать специальными ножницами, пока его не отцепили, а потом еще час тащили на носилках по грязи и мокрому снегу к британским позициям.

– Он мертв, – сказал генерал Кортни, при свете лампы глядя на истощенное белое лицо.

– Нет, он не мертвый! – горячо заявил Фергюс Макдональд. – Моего мальчика так легко не убьешь.

Локомотив громко свистнул, и колеса его застучали по железным пролетам моста. Над трубой распустился серебристый султан пара, но ветер сразу сдул его в сторону.

Марк Андерс стоял на площадке единственного пассажирского вагона. Схватившись за поручень, высунулся вперед; ветер трепал его мягкие каштановые волосы, летящий из топки горячий пепел жалил щеки, а он, щуря глаза, смотрел вниз, на несущуюся под мостом реку.

Заросшая тростником река, встречаясь с опорами моста, образовывала темные водовороты и несла свои воды дальше, к морю.

– Для этого времени года уровень воды довольно высокий, – пробормотал вслух Марк. И добавил: – Вот дедушка обрадуется, когда увидит меня.

На его губах заиграла нечастая для него улыбка.

В последние месяцы он почти не улыбался.

Локомотив с лязгом и свистом прогрохотал по стальному мосту и вырвался на склон противоположного берега. Сразу же ритм работы его двигателя изменился, скорость замедлилась.

Марк наклонился и подобрал видавший виды армейский ранец. Открыв калитку площадки, он спустился по железным ступенькам и повис, держась одной рукой, над бегущей под ним насыпью из гравия.

Уклон сделался круче, и поезд замедлил ход. Марк сбросил с плеча ранец и, нагнувшись пониже, как можно более осторожно опустил его на гравий. Ранец подскочил и покатился вниз по насыпи, пробиваясь сквозь кустарник, словно удирающий зверек.

Потом Марк свесился к бегущей земле, дожидаясь, когда поезд достигнет вершины подъема; спрыгнул на насыпь и побежал, чтобы не упасть на скользящем под ногами гравии.

Марку удалось удержаться на ногах. Он остановился. Поезд прогрохотал мимо, и на площадке последнего вагона юноша увидел охранника.

– Эй, ты, прыгать на ходу запрещено! – крикнул ему страж, сердито глядя на Марка.

– А ты отправь меня к шерифу! – крикнул в ответ Марк.

Он шутливо отдал охраннику честь; локомотив на противоположном спуске, энергично ворча, наддал скорости, и колеса на стыках застучали чаще. Охранник показал ему кулак, и Марк отвернулся.

От встряски, полученной во время прыжка, снова заболела спина. Шагая по шпалам в обратную сторону, он сунул руку под рубашку и пощупал себя под мышкой. Под лопаткой обнаружил две впадинки и в который раз изумился, как все-таки близко одна из них находится к твердым выступам позвоночника. Мышечная ткань на шрамах была совсем нежной, и прикосновения к ней доставляли даже приятные ощущения; правда, заживали эти раны не один бесконечный месяц. Марк невольно содрогнулся, вспомнив перестук тележки, на которой подвозили перевязочный материал, бесстрастное, почти мужское лицо старшей медсестры, когда она вставляла в открытые пулевые отверстия длинные пробки из ваты; он ярко помнил и нескончаемую пронзительную боль, когда сверкающими нержавеющей сталью хирургическими щипцами с него снимали окровавленные повязки. До сих пор в ушах у него стояло собственное, захлебывающееся от всхлипов дыхание и строгий, равнодушный голос старшей сестры:

– Господи, да что это вы как ребенок, право!

И так все время, день за днем, неделя за неделей, пока он не впал в горячечный, лихорадочный бред, подхватив воспаление пробитых пулей легких, что казалось ему счастливым избавлением от жутких страданий. Мрачная полумгла легочного воспаления продолжалась долго – от стационара Добровольческого медицинского отряда в полях Франции, покрытых перемешанным с грязью мокрым снегом, изрытых колесами карет «скорой помощи» и похоронными командами, непрерывно копающими могилы позади палаточного госпиталя, и до Центрального военного госпиталя под Брайтоном… а потом плавучий госпиталь, несущий его через всю Атлантику домой, в душное пекло тропиков, госпиталь для выздоравливающих с красивыми клумбами и лужайками… О, как долго! В целом год и два месяца. Как раз закончилась эта война, которую люди совершенно неверно стали называть Великой. Боль и бредовое состояние затуманили ход времени, но все равно ему казалось, что прошла целая жизнь.

Да, целую жизнь он прожил в кровавой бойне, среди смертей и трупов, в страданиях и боли, а сейчас как будто родился заново. Вот и боль в спине быстро утихла. Раны почти зажили, радостно думал он и, спускаясь по насыпи, чтобы подобрать свой ранец, старался гнать прочь ужасные воспоминания.

Земельные владения Андерсов находились почти в сорока милях вниз по течению, а поезд пришел с большим опозданием, близился полдень. Марк понимал, что раньше следующего вечера он не доберется; и странное дело: теперь, когда он уже почти дома, острое желание добраться как можно скорее прошло.

Шагал он легко, широким, с детства усвоенным шагом охотника, слегка поддерживая ранец на спине, когда недавно зажившие раны начинали деревенеть; лицо охлаждалось благодатным потом, проступающим сквозь тонкую хлопчатобумажную рубаху.

Он не появлялся здесь много лет, и долгое отсутствие обострило благодарное восприятие мира, по которому он сейчас странствовал; все то, что прежде привлекало мимолетное внимание, теперь казалось новым и вызывало восторг, от которого он давно отвык.

Густые заросли кустарника по берегам реки буквально кишели мириадами живых существ. Стрекозы, словно украшенные драгоценными камешками, сновали туда и сюда, трепеща прозрачными крылышками и спариваясь в полете: мужская особь устраивалась сверху женской, и длинное блестящее брюшко самца, изгибаясь, соединялось с брюшком самки; бегемот с громким шумом и фырканьем выныривал на поверхность реки, смотрел розовыми водянистыми глазками на шагающего по берегу Марка и, шевеля крохотными ушками, снова барахтался, как гигантский черный пузырь в потоке зеленой речной воды.

Марку казалось, что он странствует по древнему Эдему, куда еще не пришел человек; ему неожиданно пришло в голову, что именно этого одиночества не хватало его исстрадавшемуся телу и разуму для того, чтобы окончательно исцелиться.

На ночь он остановился на покрытом густой травой отвесном берегу реки, где почти не было комаров – они летали гораздо ниже. Заросли кустарника, в которых сквозила неуютная темнота, тоже остались внизу.

После полуночи его разбудил леопард: хрипло мурлыкая, хищник шагал по песчаному руслу реки, а Марк лежал и слушал, как он медленно движется вверх по течению, пока звуки не затерялись среди скальных выступов. Но снова уснул он не сразу, все лежал и с удовольствием наблюдал, как приближается рассвет.

За последние четыре года каждый божий день, даже когда выпадали совсем плохие, мрачные дни, он думал о своем деде. Иногда мимолетно, но бывало, что и подолгу, как тоскующий по дому школьник изводит себя мыслями о семье, о родных и близких. Дед являлся его семьей, отца и матери Марк не знал. Дед оставался с ним рядом всегда, с самых первых, еще смутных воспоминаний до настоящего времени, неизменный в своей силе и спокойной мудрости.

Глубокую, острую тоску по деду Марк ощущал почти как физическую боль. Особенно когда в памяти возникал образ деда, сидящего на широкой, обшитой досками веранде в жестком резном кресле-качалке, облаченного в старую помятую рубашку цвета хаки с кое-как пришитыми заплатами, давно не стиранную и с открытым воротом, из-под которого торчал пучок растущих на груди седых волос. Юноша отчетливо видел его шею и отвислые щеки, сморщенные, как у индюка, темно-коричневые от загара и покрытые пятидневной серебристой щетиной, которая блестела, словно мелкие осколки стекла; огромные белые лоснящиеся усы деда, кончики которых, смазанные воском, торчали в стороны, как страшные пики; широкополую фетровую шляпу, низко надвинутую на лоб над яркими и веселыми светло-карими глазами. Шляпа на нем была всегда, пропитанная потом и с засаленной лентой; он никогда не снимал ее, даже за едой, – Марк подозревал, что дед даже спать укладывался в ней в свою большую медную кровать.

Марк помнил, как дед, бывало, застынет неподвижно во время какой-нибудь работы с острым ножом в руке, перекатит табак из одной щеки в другую, и вдруг жвачка летит в старую пятигаллоновую банку из-под сиропа, служившую ему плевательницей. Попадал дед точно с десяти футов, не проронив на пол ни единой капли темно-коричневой слюны, и как ни в чем не бывало продолжал свой рассказ, словно и не случилось никакой паузы. А какие это были рассказы! От его историй широко раскрытые глаза мальчишки едва не выскакивали из орбит, после этих баек он нередко просыпался по ночам и со страхом заглядывал под кровать.

Марк помнил деда в ситуациях и пустяковых, и серьезных: вот он нагибается, берет горсть плодородной земли, пропускает ее между пальцев и вытирает ладони сзади о штаны с гордым выражением на иссохшем, но бодром лице.

– Земля Андерсов – хорошая земля, – приговаривал он, кивая с мудрым видом.

Или стоят они рядом с высоким и худым дедом в густом колючем кустарнике, у него в руках большая и старая винтовка «мартини-генри»; вдруг она оглушительно рявкает, выпустив облако дыма, отдача сотрясает немощное старое тело, и, словно черная гора, на них бросается огромный, обезумевший от крови и ран буйвол.

Четыре года прошло с тех пор, когда Марк видел деда в последний раз и общался с ним. Сначала он писал деду длинные, исполненные тоски по родному дому письма, но дед не умел ни читать, ни писать. Марк надеялся, что какой-нибудь друг или знакомый прочтет ему письма, хотя бы даже сама почтальонша, а потом кто-нибудь напишет ответное письмо.

Надежда оказалась тщетной. Старик был горд и ни за что не позволил бы себе открыть чужому человеку, что он не умеет читать. Тем не менее все эти долгие четыре года Марк продолжал писать по одному письму в месяц. И вот наконец завтра он в первый раз за все это время узнает, как поживает его дед.

Марк снова уснул и проспал еще несколько часов. Проснувшись, в предрассветной темноте развел костер и сварил кофе. А как только рассвело достаточно, чтобы видеть тропинку и собственные ноги на ней, он снова двинулся в путь.

Поднявшись на взгорье, он полюбовался, как из моря выходит солнце. Далеко над морским простором громоздились, словно горы, темные грозовые тучи, а за ними вставало солнце. Тучи горели всеми оттенками красного, от темно-пурпурного до розового, контур каждого облака сиял золотисто-алым ободком, а в просветах пробивались солнечные лучи.

Земля под ногами Марка пошла под уклон; начинались прибрежные низины с заросшими густым лесом долинами и пологими, покрытыми золотистыми травами холмами, и так до самого побережья с бесконечными белоснежно-песчаными пляжами.

Пониже от места, где стоял Марк, через край возвышенности переливалась река, серебристо-белыми языками прыгая по скалам в глубокие и темные, заполненные водой ямы с мощными водоворотами, на поверхности которых огромными кругами ходила пена, словно отдыхая и набираясь сил, перед тем как совершить очередной прыжок вниз.

Вот тут в первый раз Марк заторопился, двинувшись по крутой тропинке вниз, стараясь не отставать от реки, но когда он спустился на теплую, словно пребывающую в глубокой дреме равнину, утро было уже в полном разгаре.

Река здесь стала шире и мельче, она совсем смирила свой нрав и теперь тихо змеилась между открытых песчаных берегов. Здесь уже появились другие птицы, как и звери в лесу и на холмах, но теперь Марк не обращал на них внимания. Удостоив лишь мимолетным взглядом стаи длинноклювых аистов на песчаных отмелях и ибисов с серповидными клювами, чья великолепная стая с неистовыми, безумными, звенящими криками поднялась в воздух, он поспешил дальше.

У подножия огромной смоковницы находилось одно незаметное, отмеченное лишь полуразвалившейся пирамидкой из камней местечко, которое для Марка имело особое значение: здесь проходила западная граница Андерсленда.

Пирамидка была сложена между серых чешуйчатых корней дерева, ползущих по земле, словно некие древние пресмыкающиеся. Марк остановился, чтобы поправить ее. Когда он принялся за работу, с веток дерева, шумно хлопая крыльями, слетела стая упитанных зеленых голубей – они лакомились там горькими желтыми плодами.

Закончив дело, Марк тронулся дальше. Теперь он шагал легко и упруго, расправив плечи, и глаза его сияли новым светом: он опять идет по родному Андерсленду, как нарек эту землю тридцать лет назад его дед. Андерсленд – это восемь тысяч акров плодородного, шоколадного цвета суглинка с густо заросшими сочной травой пологими холмами, земля, которая через четыре мили выходит к полноводной, никогда не пересыхающей реке.

Прошагав полмили, Марк хотел свернуть от реки и через еще один гребень немного срезать путь к дому, как вдруг издалека донесся тяжелый, потрясший землю удар, а за ним в неподвижном теплом воздухе зазвучали далекие человеческие голоса.

Марк озадаченно остановился и прислушался; раздался еще один удар, но на этот раз ему предшествовал треск ломающихся веток дерева и подлеска. Сомнений не оставалось: там валят лес.

Отбросив первоначальное намерение, Марк двинулся дальше по берегу реки. И вдруг из зарослей леса вышел на открытое пространство, которое напомнило ему страшные, опустошенные поля Франции, изорванную, перепаханную и разоренную взрывами снарядов землю.

Группы темнокожих людей в набедренных повязках из белого полотна и в тюрбанах валили тяжелые деревья и очищали от подлеска берег реки. Сначала Марк не понял, кто эти странные люди, но потом вспомнил, что совсем недавно читал в газете статью про рабочих-индусов, которых тысячами завозили из Индии для работы на новых плантациях сахарного тростника. Это были жилистые мужчины с очень темной кожей, и трудились они, как муравьи, по всему берегу реки. Их тут были сотни… Впрочем, нет, Марк прикинул и понял: какие там сотни – тысячи, не считая групп, обслуживающих воловьи упряжки. Большие парные упряжки крупных, сильных животных не торопясь перетаскивали поваленные стволы и укладывали их штабелями, чтобы потом сжечь.

Не совсем понимая, что происходит, Марк свернул от реки и взошел на ближайший холм. И с гребня ему открылся весь Андерсленд, а за ним земля дальше на восток до самого моря.

Везде, насколько хватало взгляда, царило опустошение. Над подобным стоило поразмыслить. Эту землю пустили под плуг, всю без остатка. И лес, и пастбища оказались уничтожены и распаханы, запряженные волами фургоны медленно двигались по открытой земле, одна упряжка за другой, а плодородная, шоколадно-коричневая земля была вся исполосована широкими лоснящимися бороздами. До слуха стоящего на холме ошеломленного Марка доносились крики пахарей и приглушенное щелканье длинных бичей.

Марк сел на первый попавшийся камень и почти целый час наблюдал, как трудятся люди и животные. Ему стало страшно. Он испугался того, что все это могло означать. Дед ни за что не допустил бы, чтобы над его землей так надругались. Он ненавидел и плуг, и топор. Дед обожал стройные деревья, и вот теперь они со стоном и треском падают на землю. Он лелеял свои пастбища, трясся над ними, как скряга, словно желтые травы в самом деле состояли из чистого золота. Он никому и ни за что, пока он жив, не позволил бы закопать их плугом в землю.

Вот почему так испугался Марк. Видит бог, пока его дед был жив, он ни за что не продал бы Андерсленд.

Марк и в самом деле не хотел разрешить свои недоумения. Через силу он заставил себя встать и стал спускаться вниз.

Темнокожие работники в тюрбанах не поняли его вопросов, но энергичными жестами отправили юношу к толстому господину в хлопчатобумажной куртке, который с важным видом расхаживал от одной группы рабочих к другой, то и дело шлепая легкой тростью по черным голым спинам, или останавливался и старательно записывал что-то в большую черную тетрадь.

Он поднял голову и, увидев перед собой белого человека, вздрогнул и принял подобострастную позу:

– Добрый день, господин…

Он хотел было продолжить, но блестящие, жадные глазки его быстро пробежали по фигуре Марка, и он увидел, что перед ним стоит еще совсем молодой человек, небритый, в грязной и изрядно помятой одежде армейского образца. У него не осталось сомнений, что все пожитки этого бродяги умещаются у него в ранце.

– Скажу честно, больше рабочих нам здесь не требуется, – высокомерно обронил он, мгновенно сменив тон. – Я здесь главный.

– Отлично, – кивнул Марк. – Тогда скажите мне, что эти люди делают в Андерсленде.

Этот тип раздражал его, он повидал немало таких в армии: всегда наглые с нижестоящими и всегда готовые лизать задницу вышестоящих.

– А разве не видно? Готовим землю, будем выращивать сахар.

– Эта земля принадлежит мне и моей семье, – сказал Марк.

И снова тон этого человека мгновенно изменился.

– А-а, добрый молодой господин, значит, вы из ледибургской компании?

– Нет-нет, мы здесь живем. Вон там у нас дом. – Марк махнул рукой в сторону холма, за которым находилось его жилище. – И это наша земля.

Господин весело захихикал и покачал головой, словно толстый темнокожий ребенок.

– Теперь здесь никто не живет. Увы! Все это теперь принадлежит компании, – проговорил он и сделал широкий жест рукой, заключая в него весь пейзаж от нагорья до самого моря. – Скоро везде тут будет один только сахар, вот увидишь, парень. Сахар, один только сахар.

Он снова захихикал.

С вершины холма старый дом выглядел как прежде, утопая в деревьях сада: виднелась лишь крашенная зеленой краской крыша из рифленого листового железа. Но как только Марк, шагая по заросшей тропинке, бежавшей мимо курятников, приблизился к нему, стало видно: все оконные рамы вместе со стеклами вынуты, в стенах зияли только пустые темные квадраты, а широкая веранда совсем пуста, даже табуретки не осталось. Пропало и кресло-качалка, а в самом конце веранды провисла крыша, а оторвавшаяся от стены водосточная труба держалась на одном честном слове.

Сад без ухода стоял страшно запущенный, растения посягнули уже и на самый дом. Дед всегда аккуратно подкашивал их и каждый день выметал опавшие листья из-под деревьев и между ровных рядов ульев, стоящих в тени и выкрашенных белой краской. Все ульи тоже кто-то варварски разграбил, разворотив их топором.

В комнатах остались голые стены. Вынесли все сколько-нибудь ценное, даже старую, почерневшую кухонную печку, которую они с дедом топили дровами, все-все, кроме плевательницы на веранде, сиротливо валяющейся на боку: содержимое пролилось на пол, оставив на досках темное пятно.

Марк медленно бродил по пустому дому, переходя из комнаты в комнату; чувство страшной утраты и горя терзало его. Под ногами шуршали листья, занесенные ветром в помещения, а из паутины, развешенной во всех углах и в пустых дверных проемах, множеством сверкающих глазок за ним настороженно наблюдали огромные черно-желтые пауки.

Марк вышел из дома и направился к небольшому семейному кладбищу. На душе у него сразу стало легче, когда он увидел, что новых, свежих могил там не прибавилось. Здесь лежали бабушка Элис, ее старшая дочь и двоюродный брат, которые умерли еще до рождения Марка. Все те же три могилки. Могилы деда здесь не было.

Марк достал из колодца ведро с водой и попил – вода была холодна и вкусна. Потом он поплелся в сад, набрал полную шляпу плодов гуайавы и сорвал зрелый, пожелтевший ананас. На заднем дворе горделиво расхаживал молодой петушок, которому чудом удалось спастись от жадных лап мародеров. Целых полчаса Марк гонялся за ним, пока наконец не сбил камнем с крыши, и тот с отчаянным клекотом, рассыпая перья, упал на землю.

Ощипанный и тщательно вымытый, петушок отправился в котелок над костром, который Марк развел на заднем дворе. Пока он варился, Марку пришла в голову неожиданная мысль.

Он вернулся в спальню деда. В дальнем углу, где когда-то стояла большая медная кровать, опустился на колени и нащупал неплотно прибитую доску. Складным ножом подцепил ее там, где торчал единственный гвоздь, и оторвал.

Сунув руку в образовавшееся отверстие, Марк извлек сначала пачку конвертов, перевязанную сыромятным ремешком. Он быстро перебрал их и убедился, что ни один конверт никто так и не вскрыл. На всех конвертах значился адрес, написанный его резким почерком. Письма были аккуратно сложены в этом тайнике. Но здесь оказались не все письма Марка. Проверив последнее отправление, Марк обнаружил, что штемпель проставлен одиннадцать месяцев назад. Увидев дату, Марк задохнулся, и на глаза его навернулись слезы.

Он отложил пачку в сторону, снова полез в отверстие и достал коробку из-под чая, на крышке которой был изображен портрет бабушки в очках в стальной оправе. Это был своеобразный сундук с сокровищами деда.

Солнце клонилось к закату, и в комнатах быстро темнело. Прихватив коробку и пачку писем, Марк отправился на задний двор. Там он сел на ступеньки кухонного крыльца и открыл коробку из-под чая.

В ней лежал кожаный кошелек, а в нем – сорок золотых соверенов; на одних была голова бородатого прежнего президента Южно-Африканской республики Крюгера, на других – королей Эдуарда и Георга. Марк спрятал кошелек во внутренний карман куртки и в меркнущем вечернем свете стал рассматривать остальные сокровища деда. Пожелтевшие и потертые от времени фотографии бабушки Элис в молодости, свидетельство о браке, вырезки из старых газет с сообщениями и статьями о ходе Англо-бурской войны, дешевые женские украшения, те самые, что и на фотографиях Элис, медаль в подарочном футляре, медаль королевы за Южную Африку с шестью планками, включая планки за Тугелу, Ледисмит и Трансваальские кампании. Здесь лежали табель Марка с отметками, выданный в ледибургской школе, и диплом университетского колледжа Порт-Наталя – эти документы дед ценил больше всего, как и всякий неграмотный, испытывая благоговейный ужас перед учением и написанным словом. Чтобы заплатить за учебу Марка, он продал часть своих призовых быков, а их он ценил очень высоко. Кроме соверенов, все остальное в коробке из-под чая не представляло особой ценности, но для деда эти вещи были дороже всех сокровищ мира. Марк аккуратно сложил их обратно в жестянку и сунул ее в ранец.

Уже почти в сумерках Марк съел жилистого петуха, закусил фруктами и, завернувшись в одеяло, улегся спать на полу кухни. Но уснул он не сразу, тяжелые мысли не давали ему покоя.

Теперь ему стало понятно, что дед, куда бы он ни отправился, собирался вернуться в Андерсленд. Не будь у него такого намерения, ни за что он не оставил бы здесь этого драгоценного для него клада.

Разбудил Марка удар сапога в ребра; он перевернулся и сел, охнув от боли.

– Быстро вскочил на ноги и ходу отсюда! Шевелись!

Еще не вполне рассвело, но Марк сумел разглядеть лицо этого человека. Чисто выбрит, с тяжелой, гладкой челюстью, зубы ровные, словно кто специально их так подточил, и очень белые на фоне сильно загорелого лица. Голова круглая, как пушечное ядро, и кажется очень тяжелой – возможно, потому, что он держит ее на толстой шее низко, как боксер-тяжеловес на ринге.

– Встать! – повторил он, снова отводя назад изношенный коричневый сапог для верховой езды.

Марк вскочил на ноги, встал в стойку и приготовился защищаться. Оказалось, что противник ниже ростом, зато коренаст и плотен, с широкими толстыми плечами и грузным корпусом.

– Это частная собственность, и бродягам здесь делать нечего! – прорычал он.

– Я не бродяга… – начал Марк.

Но мужчина бесцеремонно оборвал его грубым хохотом.

– Ну да, скажи еще, что на тебе модные шмотки, а за дверью тебя поджидает «роллс-ройс». Ах, простите, я на минуточку ошибся.

– Меня зовут Марк Андерс, – сказал Марк. – Эта земля принадлежит моему дедушке Джону Андерсу…

В глазах человека, кажется, что-то мелькнуло, злая усмешка пропала, в лице появилось то ли сомнение, то ли тревога. Явно нервничая, он быстро облизал губы и снова заговорил, но голос его по-прежнему оставался тверд и спокоен:

– Я об этом ничего не знаю… я знаю только, что эта земля теперь принадлежит компании по недвижимости «Ледибург эстейтс», я у них работаю десятником, и ни я, ни руководство компании не желаем, чтобы вы тут шлялись. – Помолчав, он переступил с ноги на ногу, опустил плечи и выставил тяжелую челюсть. – А еще я знаю, что всегда с большим удовольствием бью морду. И бог знает почему, давненько этого не делал.

Они стояли набычившись друг против друга, и Марк вдруг почувствовал прилив горячей злости. Ему очень хотелось принять вызов этого типа, хотя он прекрасно понимал, насколько тот силен и опасен. Рожа настоящего убийцы, не говоря уже о весе и физической мощи. Марк взял себя в руки, плечи его тоже опустились.

Его мучитель это заметил, видно было, что он наслаждается ситуацией. Крепко сжав зубы, громила тонко улыбнулся, на шее выступили жилы, он слегка качнулся, перенеся вес на пальцы ног.

А Марк вдруг почувствовал страшное отвращение к насилию. Он успел уже навидаться его в жизни, а кроме того, драться сейчас особых причин не имелось. Он отвернулся и нагнулся за сапогами.

Человек наблюдал, как он одевается, возможно слегка разочарованный, но готовый к дальнейшему противостоянию.

– Как ваше имя? – спросил Марк, закидывая ранец на плечо.

– Друзья зовут меня Хобдей.

– А фамилия?

– Просто Хобдей.

– Хорошо, я запомню, – сказал Марк. – А вы молодец, Хобдей.

Он спустился во двор и двинулся в путь, а через пятнадцать минут, когда оглянулся с гребня возвышенности, где дорога на Ледибург поворачивает на север, увидел, что Хобдей все еще стоит на заднем дворе усадьбы Андерсленд и внимательно за ним наблюдает.

Фред Блэк смотрел, как Марк поднимается на холм. Положив руки на ограждение бассейна с травильным раствором против паразитов скота, он неторопливо жевал табак – высокий и худой, дочерна загорелый на солнце и сам высохший, как брусок жевательного табака.

С Джоном Андерсом они были закадычными дружками, и он знал Марка с тех пор, когда тот еще ползал. Однако юноше стало ясно, что сейчас Фред его не узнал.

Шагах в пятнадцати Марк остановился и приподнял шляпу.

– Здравствуйте, дядя Фред, – приветствовал он Блэка.

Фред и теперь не сразу признал Марка – прошла секунда, прежде чем он с радостным воплем подбежал и обнял внука старого друга.

– Господи, мальчик мой, а тут болтали, что тебя убили во Франции!

Они уселись рядышком на ограду загона. Мальчишки-зулусы сквозь узкий проход прогоняли под ними скот к краю бассейна, и животные торопливо прыгали в глубокий и зловонный химический раствор, снова появлялись на поверхности, боязливо фыркая и задрав нос кверху, и потом выходили по откосу с другой стороны.

– Уже год прошел, как он умер… нет, больше… ну да, больше года, прости господи. Мне и в голову не пришло, чтобы тебе сообщить. Я ж говорю, все считали, что ты погиб во Франции.

– Все в порядке, дядя Фред, – сказал Марк.

Он удивился, что новость совсем не потрясла его. Видимо, он уже понял это и смирился с утратой, хотя горе легло на душу тяжким грузом. Они долго молчали; сидящий с ним рядом старик уважал его чувства.

– А как он… – Марк поколебался, не решаясь употребить это слово. – Как он умер?

– Да как тебе сказать…

Фред Блэк приподнял шляпу и осторожно потер лысую розовую макушку.

– В общем, все случилось довольно неожиданно. Они с Питом Грейлингом и его сынком отправились добыть немного мяса в Чакас-Гейт.

На Марка сразу нахлынули яркие воспоминания. Чакас-Гейт, большой природный заповедник на севере, где дед обучал его искусству охоты. Уже давно, в 1869 году, эту территорию власти объявили охотничьим заказником, но охраны там не назначили, и жители Северного Наталя и Зулуленда считали его в некотором смысле своей собственностью.

– Ну вот, прошло, значит, пять дней, а старик в лагерь все не возвращается. Искали его еще четыре дня и потом нашли.

Он немного помолчал, бросив на Марка быстрый взгляд.

– Как ты себя чувствуешь, мальчик мой?

– Нормально, – ответил Марк. А сам подумал о том, что повидал в жизни много смертей и сам не раз убивал и все же еще одна смерть, тем более деда, глубоко его тронула. – Продолжай, пожалуйста, дядя Фред.

– В общем, Пит рассказывал, что, похоже, он карабкался вверх на гору и оступился, упал на свою винтовку, а она возьми и выстрели. Прямо ему в живот.

Они смотрели, как в бассейн прыгает последний бык. Фред Блэк, кряхтя, слез с забора и встал, держась за поясницу.

– Совсем старый уже становлюсь, – проворчал он.

Марк тоже спрыгнул, и они направились к дому.

– Пит со своим сынком похоронили его там же. Четыре дня пролежал на солнце – куда такого тащить домой? Место обозначили, а когда вернулись в Ледибург, то сходили в магистратуру и дали, значит, показание под присягой…

Тут Фреда перебил крик, и они увидели бегущую к ним по аллее голубых эвкалиптов тоненькую девичью фигурку. Толстая светло-каштановая коса подпрыгивала на бегу и била ее по спине; быстро мелькали под вылинявшей юбкой из дешевой хлопчатобумажной ткани длинные, загорелые босые ноги с грязными ступнями.

– Марк! – снова крикнула она. – О, Марк!

Он узнал ее, только когда она оказалась уже совсем близко. За четыре года девушка очень изменилась.

– Мэри… – только и смог выговорить Марк.

Горечь утраты тяготила его сердце. Время поговорить еще появится. Но даже в печали он не мог не заметить, что Мэри Блэк уже не тот озорной чертенок, на которого он когда-то старшеклассником ледибургской средней школы смотрел свысока, а совсем взрослая девушка.

У нее было все то же усеянное веснушками смеющееся лицо и крупные, немного неровные передние зубы, но теперь она подросла и превратилась в крепкую, простоватую деревенскую девушку с широкими бедрами и звонким, радостным смехом.

Ростом она едва достигала Марку до плеча, фигурка ее под тоненьким, потрепанным платьицем стала округлой и полненькой, бедра при ходьбе покачивались, ягодицы так и ходили, талия расширялась кверху наподобие горлышка вазы, а полные груди при каждом шаге свободно подпрыгивали.

Они шагали рядом, и она засыпала его бесконечными требовательными вопросами. Девушка все время держала его под руку, а потом и вовсе схватила за руку и стала трясти, чтобы добиться ответов на свои вопросы, снизу вверх озорно заглядывая ему в глаза и громко, заливисто смеясь. А Марк смотрел на нее и ощущал в душе странное беспокойство.

Жена Фреда Блэка узнала его сразу, еще со двора, и протяжно вскрикнула – так кричит дойная корова, когда у нее надолго отняли теленка. У нее было девять дочерей, а она всегда страстно желала иметь сына.

– Здравствуйте, тетя Хильда… – начал было Марк. И тут же чуть не задохнулся, попав в ее крепкие объятия.

– А отощал-то как, бедный, изголодался небось! – вскричала она. – И что это на тебе надето, от этого же воняет, и от тебя тоже воняет, Марки… а волосы-то, волосы… скоро до земли отрастут.

Четыре незамужние сестрицы под руководством Мэри установили посреди кухни оцинкованную ванну и влили в нее несколько ведер горячей воды. На задней веранде Марка усадили на табуретку, обмотав шею простыней, а тетя Хильда вооружилась огромными тупыми ножницами и принялась его стричь.

Потом она прогнала протестующих дочерей с кухни. Как отчаянно Марк ни боролся, защищая свою стыдливость, она не обратила на это внимания.

– Я женщина старая, видала и получше, да и подлинней, – заявила она.

Решительно содрав с него всю одежду, она швырнула ее поджидающей за открытой дверью Мэри.

– Возьми постирай, детка… и держись подальше от этой двери.

Марк покраснел до пят и быстренько окунулся в горячую воду.

Уже в сумерках Фред Блэк с Марком сидели во дворе на крышке колодца, и между ними стояла бутылка бренди. Напиток под названием «Кейп смоук» оказался лютый, едкий, как серная кислота, и Марк, глотнув разок, больше к своему стакану не прикасался.

– Да, я частенько об этом думал, – согласился Фред, слегка уже осоловевший от бренди. – Старина Джонни любил свою землю.

– Он когда-нибудь говорил с вами, что хочет ее продать?

– Нет, никогда. Мне всегда казалось, что он будет жить здесь вечно. Частенько говаривал, что хочет лежать в земле рядом со своей Элис. Хотел, чтоб его там и похоронили.

– А когда вы в последний раз видели дедушку, дядя Фред?

– Дай подумать, – он почесал лысый затылок. – Где-то около двух недель до того, как он отправился с Грейлингами в Чакас-Гейт. Ну да, верно. Он съездил в Ледибург, закупил патронов, кое-какие припасы. Заглянул к нам вечерком в старенькой двуколочке, мы с ним потолковали о том о сем, как всегда.

– И он не говорил ничего о продаже?

– Нет, ни словечка.

Тут распахнулась кухонная дверь, осветив двор желтым светом лампы, и в проеме показалась тетя Хильда.

– Еда на столе! – провозгласила она. – Давай-давай, Фред, не держи там мальчика, небось всяким глупостям там его учишь. И бутылку свою в дом не приноси. Слышал, что я сказала?

Фред, скорчив гримасу, вылил последние три дюйма темно-коричневой жидкости в стакан и кивнул пустой бутылке:

– Ну, прощай, старый дружок.

Он швырнул бутылку через забор и залпом, как пьют лекарство, осушил стакан.

Марк протиснулся на скамейку возле стены и оказался зажатым между Мэри с одной стороны и одной из ее крупных, грудастых сестер – с другой. Тетя Хильда сидела прямо напротив; накладывая ему на тарелку еду, она громко пеняла, что он мало ест.

– Фреду уже нужна здесь по хозяйству чья-то помощь. Он стареет, хотя этот старый дурак не догадывается об этом.

Не имея возможности отвечать с набитым ртом, Марк только кивал. Мэри потянулась за очередным куском еще теплого хлеба домашней выпечки. Ее большая грудь прижалась к Марку, и он чуть не подавился.

– У девочек никакой возможности познакомиться с хорошим парнем – торчат все время на ферме.

Мэри подвинулась к Марку, плотно прижавшись к нему бедром.

– Оставь парня в покое, Хильда, старая интриганка, – заплетающимся языком добродушно проговорил Фред, сидящий во главе стола.

– Мэри, добавь Марку подливки к картошке.

Девушка послушно исполнила просьбу матери и, наклоняясь к Марку, уперлась свободной рукой в его ногу повыше колена.

– Доедай, мой мальчик! На десерт еще будет молочный пирог, Мэри сама для тебя готовила.

Руку Мэри с его колена не убирала, наоборот, ладонь ее медленно, но целенаправленно ползла вверх. Все внимание Марка мгновенно сосредоточилось на этой ладони, и еда застревала в горле.

– Положить еще тыквы, Марки? – заботливо спросила тетя Хильда.

Марк слабо покачал головой. Он никак не мог поверить в то, что сейчас происходило под столом, прямо под носом у ее матери.

Его охватила нарастающая паника.

Стараясь действовать как можно более незаметно в сложившихся обстоятельствах, он опустил одну руку под стол и, не глядя на девушку, крепко схватил ее за запястье.

– Ну как, Марк, наелся?

– Да, конечно-конечно, вполне! – горячо ответил Марк, пытаясь оттащить руку Мэри.

Но не тут-то было: девка оказалась сильная, справиться с ней было не так-то легко.

– Мэри, лапочка, вымой тарелку Марка и положи ему кусочек твоего замечательного пирога.

Мэри и бровью не повела; казалось, она ничего не слышала, сидела, скромно уставившись в свою тарелку, щеки ее ярко порозовели, губы едва заметно трепетали. Сидя рядом, Марк смущенно ежился и ерзал.

– Мэри, что это с тобой, девочка моя? – раздраженно нахмурилась мамаша. – Ты меня слышишь, детка?

– Да, мама, я тебя слышу.

Она наконец вздохнула и, встрепенувшись, преодолела себя. Медленно встав, обеими руками взяла тарелку Марка. Он даже слегка просел на скамейке, ослабев от облегчения.

После долгого пешего пути и последующих треволнений Марк совсем выбился из сил и заснул почти мгновенно. Но спал беспокойно, его одолевали странные сны.

Ему снилось, что он гонится за каким-то темным видением по мрачной, призрачной местности, наполненной клубящимся туманом и зловещим, неестественным светом, но ноги не слушаются, двигаются еле-еле, каждый шаг дается с невероятным трудом, словно он ступает по вязкой жидкости.

Марк знал, что призрак, мелькающий сквозь туман впереди, – это его дед, и пытается кричать, старательно открывая рот, но ни единого звука не вылетает из него. Вдруг на темной спине призрака появляется маленькая красная дырочка, а из нее толчками вытекает яркая кровь, и тогда призрак поворачивается к нему лицом.

Мгновение Марк смотрит в лицо деду, умные желтоватые глаза над огромными остроконечными усищами улыбаются ему; и вдруг лицо начинает таять, как горячий воск, а вместо него проступают, словно поднимаются из-под воды, бледные черты прекрасной мраморной статуи. Да это же лицо того юного немца… Наконец Марк закричал и упал, закрывая лицо. Он тихо всхлипывал во мраке, но скоро в его измученном существе возникает другое ощущение.

Ему кажется, что кто-то ласкает его неторопливо и изощренно. Рыдания замирают у него в груди, и он постепенно всеми чувствами отдается порочному наслаждению. Он понимает, что именно скоро должно случиться, такое часто случалось с ним одинокими ночами, и теперь он с радостью ждет этого, медленно поднимаясь из глубин своего сна.

На самом краю сознания слышится голос – тихий, мурлыкающий полушепот:

– Тихо, тихо, не шуми, тихо… все хорошо, все будет хорошо… Только не поднимай шума…

Он пробуждался не сразу, постепенно, долго никак не мог понять, что эта теплая, крепкая плоть – реальность. В лунном свете, сочащемся сквозь окно над узкой стальной кроватью, над ним нависали тяжелые белые женские груди, они касались его груди, сияла нагая белая кожа.

– У Мэри получится лучше, – шептал хриплый настойчивый голос.

– Мэри?

Марк, задыхаясь, повторил это имя и сделал попытку сесть на кровати, но она всем весом своего тела мягко толкнула его обратно.

– Ты сошла с ума!

Он стал сопротивляться, но к его губам прижались ее губы – влажные, теплые и жадные, и под напором новых ощущений его сопротивление стало ослабевать. Кружилась голова, словно его рассудок засасывало в некий водоворот.

Охватившее Марка смятение еще больше усиливалось всеми теми ужасными вещами, которые ему были известны про женщин. О странных, неслыханных повадках женщин рассказывал ему полковой капеллан, и это знание всегда поддерживало его, помогая не поддаваться обольщениям наглых французских шлюх, а также дамочек, манивших его к себе из проемов дверей в темных лондонских переулках.

Капеллан рассказывал им, какие два одинаково ужасных и пагубных последствия ждут их от внебрачного соития с женщиной. Либо неизлечимая, разъедающая живую плоть болезнь, которая оставляет в паху у мужчины гнилую дыру и в конце концов доводит его до безумия, либо внебрачный ребенок, незаконнорожденный, безотцовщина, существование которого пятнает мужскую честь.

Опасность грозила слишком серьезная… Марк оторвал губы от голодного, сосущего и жаждущего рта девушки с возбуждающим языком.

– О господи! – прошептал он. – Так ведь ребенка заработаешь.

– Ну и что, глупенький, – хрипло прошептала она в ответ радостным голосом. – Мы ведь потом можем пожениться.

Он застыл, ошарашенный этими словами, а она неожиданно сменила позу, закинула ногу и оседлала лежащего на спине Марка, придавив его тяжелой и мягкой подушкой своего тела; на его лицо упали блестящие липкие волосы девушки, мешая ему дышать.

– Нет. – Он пытался вывернуться из-под нее. – Нет, нет, это безумие. И я не хочу жениться…

– Да! Ну что же ты… да, да!

Еще пару мгновений его держало почти парализованным это ощущение, но сразу же яростным рывком ему все-таки удалось сбросить ее с себя. Отчаянно вцепившись пальцами ему в плечи, она повалилась на бок, но уже через мгновение брякнулась с кровати на пол.

С грохотом упал умывальный столик, удар большого тела девицы об пол прокатился по спящему дому.

Снова наступила тишина, но длилась она всего мгновение; тут же в коридоре раздался дружный хор – кричали младшие сестры.

– Что у вас там происходит? – заревел Фред Блэк из большой спальни.

– В доме кто-то есть!

– Лови его, Фред, что ты лежишь как пень!

– Где мой дробовик?

– Папа, помоги! Папа!

Одним прыжком Мэри вскочила с пола. Схватив со стула свою ночную рубашку, быстро надела через голову.

– Мэри!

Марк сел на кровати, ему хотелось ей все объяснить, рассказать все вплоть до капеллана. Он наклонился, и в тусклом лунном свете ему удалось разглядеть ее искаженное яростью лицо.

– Мэри…

Уклониться Марк не успел: она со всего размаху влепила ему такую пощечину, что у него затрещали зубы и искры посыпались из глаз. Что и говорить, девица она была крупная и сильная. Когда в голове немного прояснилось, ее в комнате уже не было, но в ушах еще долго звенело и гудело, словно там поселился пчелиный рой.

Покрытый пылью грузовик затормозил рядом с Марком, когда он устало тащился по обочине дороги, глубоко изрытой колесами, с густо заросшим травой горбом между двумя колеями.

В кабине сидели мужчина средних лет и его жена.

– Куда направляешься, сынок? – окликнул мужчина Марка.

– В Ледибург, сэр.

– Ну давай, прыгай в кузов.

Последние двадцать миль Марк преодолел, сидя высоко на мешках с маисом; рядом с ним в кузове помещалась клетка с кудахчущими курами. Ветер трепал его жесткие, недавно подстриженные волосы.

Они прогрохотали по мосту через Бабуинов ручей. Марк озирался, поражаясь, как тут все изменилось. Ледибург, который когда-то представлял собой городишко, больше смахивающий на поселок, стал настоящим городом. Он сильно расширился, дойдя до самой реки, а внизу, под нагорьем, красовалось новенькое здание товарной станции с двором, где деловито маневрировали с полдюжины паровозов, развозя по путям товарные платформы, тяжело нагруженные пиломатериалами с лесопилок или мешками с сахаром с новой сахарной фабрики.

Сама же фабрика, громадное сооружение из стальных конструкций и гигантских котлов, являла собой образец успехов города на пути прогресса. Из полудюжины труб в небо поднимались дым и пар, образуя серую пелену тумана, который постепенно рассеивался, подхваченный легким ветерком.

Учуяв приторную вонь, распространяемую фабрикой в воздухе, Марк сморщил нос и со страхом посмотрел вниз на Мейн-стрит. Здесь располагалось не менее дюжины новых зданий с вычурными фасадами, украшенными изысканными чугунными решетками и затейливыми фронтонами, с витражами в дверях главного входа, с именами владельцев и датой постройки, рельефными буквами, обозначенными на штукатурке фасадов. Но все это затмевало гигантское четырехэтажное строение, покрытое, словно свадебный торт богатой невесты, декоративным орнаментом. На фронтоне его красовалась горделивая надпись: «Ледибургский сельскохозяйственный банк».

Водитель грузовика высадил Марка на тротуар прямо перед банком и, весело помахав рукой, поехал дальше своей дорогой.

Рядом с банком, среди множества двуколок и запряженных лошадьми экипажей, стояло не менее дюжины автомобилей; прохожие здесь все были хорошо одеты и жизнерадостны – словом, выглядели как жители процветающего и благоденствующего города.

Кое-кого Марк даже узнавал в лицо – когда-то, в прежние времена, они водили знакомство. Устало шагая по Мейн-стрит, он несколько раз останавливался, чтобы поздороваться с ними. И всякий раз его узнавали не сразу, а после минутного замешательства.

– Но послушай, Марки, – неизменно отвечали ему, – мы слышали… ну да, все считают, что тебя убили во Франции. Об этом даже писали в газетах.

Помещение Комиссии по делам регистрации земельных наделов находилось в запутанном лабиринте правительственных учреждений сразу за помещениями мирового суда и полицейского участка. Пока Марк добирался сюда из Андерсленда, у него имелось много времени все продумать, и теперь он точно знал, что станет делать и в каком порядке.

Закуток перед кабинетом оказался крохотный, с невзрачной деревянной скамейкой и такой же простенькой конторкой. Здесь сидел престарелый конторский служащий, близорукие глаза его прятались за очками в железной оправе, а лоб украшал потрескавшийся зеленый козырек для защиты глаз от резкого света. Он походил на старую ворону в своем черном шерстяном сюртуке с хлопчатобумажными нарукавниками и с костлявым востреньким носом; низко склонившись над столом, клерк совершал подвиг Геракла по штемпелеванию толстой стопки документов.

Несколько минут служащий продолжал свой труд, не обращая внимания на Марка. Марк терпеливо читал развешенные на стенке правительственные информационные сообщения. Служащий наконец раздраженно поднял голову и всем своим видом дал понять, что ему мешают исполнять работу, от которой, возможно, зависит судьба всего человечества.

– Я бы хотел взглянуть на документ, касающийся права на земельное угодье, сэр… если можно, – сказал ему Марк.

Земельный участок, не имеющий долгов по налогам, расположен в административном округе Ледибурга за № 42 в секторе А. Данная ферма, именуемая АНДЕРСЛЕНД… Акт о передаче права собственности, принятый в пользу компании недвижимости с ограниченной ответственностью «Ледибург эстейтс лимитед», зарегистрированной в Ледибурге в июне 1-го дня 1919 года. Настоящим доводится до всеобщего сведения, что ко мне, уполномоченному Комиссии по регистрации документов на право собственности, обратился за совершением нотариального действия ДЕННИС ПЕТЕРСЕН. Вышеупомянутый обратившийся предъявил доверенность, подписанную в Ледибурге 12-го дня мая 1919 года ДЖОНОМ АРЧИБАЛЬДОМ АНДЕРСОМ, чьи правомочия были засвидетельствованы согласно закону… и вышеупомянутый обратившийся за совершением нотариального действия заявил, что его поручитель действительно и в соответствии с законом продал…

Марк перешел к следующему документу.

Договор, составленный между ДЖОНОМ АРЧИБАЛЬДОМ АНДЕРСОМ, далее именуемым «продавец», и компанией «ЛЕДИБУРГ ЭСТЕЙТС ЛИМИТЕД», далее именуемой «покупатель», о продаже недвижимого имущества, а именно фермы, известной под названием АНДЕРСЛЕНД, вместе со всеми ее строениями и сооружениями, сельскохозяйственными культурами и запасами леса на корню, орудиями, инвентарем и поголовьем домашнего скота, в денежном выражении на сумму в три тысячи фунтов стерлингов…

В подтверждение вышеизложенного стороны поставили свои подписи: ДЖОН АРЧИБАЛЬД АНДЕРС – X (крест вместо подписи) и от имени компании «ЛЕДИБУРГ ЭСТЕЙТС ЛИМИТЕД» – ДИРК КОРТНИ (ЧЛЕН ПРАВЛЕНИЯ). В качестве свидетелей вышеизложенного:

ПИТЕР ЭНДРИС ГРЕЙЛИНГ

КОРНЕЛИЙ ЙОХАННЕС ГРЕЙЛИНГ

Прочитав последние два имени, Марк нахмурился. Пит Грейлинг с сыном отправились с дедом в Чакас-Гейт почти сразу же после того, как подписали Акт о продаже, а уже через несколько дней они же нашли его деда мертвым и похоронили его там в пустынном, необитаемом месте.

Генеральная доверенность на имя ДЕННИСА ПЕТЕРСЕНА.

Я, нижеподписавшийся ДЖОН АРЧИБАЛЬД АНДЕРС, настоящим документом доверяю вышеупомянутому ДЕННИСУ ПЕТЕРСЕНУ…

…подписано ДЖОНОМ АРЧИБАЛЬДОМ АНДЕРСОМ – X (о чем свидетельствует поставленный его рукой вместо подписи крест).

В качестве свидетелей подписали:

ПИТЕР ЭНДРИС ГРЕЙЛИНГ

КОРНЕЛИЙ ЙОХАННЕС ГРЕЙЛИНГ

Марк внимательно изучал пачку пергаментных юридических документов с их изящным шрифтом, скрепленных печатями красного воска и со свисающими тесемками из муарового шелка. Он тщательно переписал в записную книжку имена сторон, участвовавших в сделке, а когда закончил, конторский служащий, который все это время ревниво наблюдал за своими драгоценными бумагами, востребовал их обратно и за пять шиллингов пошлины неохотно вручил Марку официальную расписку.

Офис Бюро регистрации компаний располагался как раз напротив, через узенькую улочку, и здесь Марка приняли с совершенно другой тональностью. В этом мрачном помещении, похожем на пещеру, хозяйничала юная леди в строгой жакетке серого цвета с розоватым отливом и юбке свободного кроя, что находилось в странном противоречии с ее живыми глазами и бойким видом.

Как только Марк вошел и затворил дверь, хорошенькое маленькое личико ее с усеянным веснушками вздернутым носиком осветилось улыбкой, и уже через пару минут она дружески, с заговорщицким видом помогала ему разбираться в служебных записках, учредительных документах и договорах ассоциации «Ледибург эстейтс лимитед».

– Вы здесь живете? – спросила девушка. – Что-то я вас раньше не видела.

– Нет, я живу не здесь, – ответил Марк, не поднимая головы.

Сейчас он с трудом мог сосредоточиться на документах, тем более что живо помнил свою последнюю встречу с одной юной девицей.

– Повезло вам, – театрально вздохнула девушка. – Здесь у нас так скучно, по вечерам после работы совсем нечего делать.

Она с надеждой ждала ответа, но так и не дождалась.

Членами правления ледибургской компании недвижимости были мистеры Дирк Кортни и Рональд Бересфорд Пай, которые владели только по одной акции каждый, но этого хватало, чтобы получить право действовать как должностные лица компании.

Остальные девятьсот девяносто девять тысяч девятьсот девяносто восемь стопроцентных пятишиллинговых акций принадлежали Ледибургскому сельскохозяйственному банку.

– Большое вам спасибо, – сказал Марк, возвращая девушке папку и стараясь избегать ее откровенного взгляда. – А можно посмотреть папку с документами Сельскохозяйственного банка?

Она немедленно принесла и ее.

Миллионом акций Ледибургского сельскохозяйственного банка стоимостью в один фунт каждая владели три человека, все члены совета директоров компании.

Дирк Кортни: 600 000 стопроцентных акций.

Рональд Бересфорд Пай: 200 000 стопроцентных акций.

Деннис Петерсен: 200 000 стопроцентных акций.

Марк нахмурился; паутина оказалась сплетена искусно и замысловато, снова и снова встречались одни и те же имена. Он и их переписал в свою записную книжку.

– Меня зовут Марион, а вас как?

– Марк… Марк Андерс.

– Марк… какое сильное, романтичное имя! Вы читали «Юлия Цезаря»? Там был такой Марк Антоний – сильный и романтический персонаж.

– Да, сильный, – согласился Марк. – Это правда. Сколько я вам должен заплатить пошлины?

– О, да я просто сделаю вид, что ничего и не было.

– Нет, послушайте, не надо этого… я хочу заплатить.

– Ну хорошо… если вы так хотите.

Марк направился к выходу и остановился у двери.

– Спасибо, – смущенно поблагодарил он. – Вы были очень добры.

– О, не стоит благодарности. Если понадобится еще что-нибудь, заходите. Вы знаете, как меня зовут и где меня найти.

Вдруг она ни с того ни с сего густо покраснела. Пытаясь это скрыть, девушка схватила папки и отвернулась. А когда снова посмотрела в сторону двери, Марка уже не было; она грустно вздохнула, прижимая папки к пухлой маленькой груди.

Марк нашел и счета недвижимости деда, которые с пренебрежением предъявил ему судебный распорядитель в папке, озаглавленной «Имущество лиц, умерших без завещания, стоимостью менее 100 фунтов».

С правой стороны перечислялись две винтовки и дробовик, четыре упряжных быка и двуколка; все было продано на открытом аукционе за восемьдесят четыре фунта и шестнадцать шиллингов. С левой стороны – оплата услуг юристов и комиссионные вознаграждения некоему Деннису Петерсену, а также стоимость услуг по ликвидации землевладения. Всего набежало сто двадцать семь фунтов. Сальдо счета оказалось дебетовым. Разницу разверстали, и дело было закрыто. Джон Арчибальд Андерс ушел в мир иной, почти ничего после себя не оставив, даже тех трех тысяч фунтов, которые ему заплатили за Андерсленд.

Марк взял ранец и снова вышел на улицу, залитую яркими лучами полуденного солнца. По Мейн-стрит медленно катила цистерна с водой для поливки, ее влачили два быка; тонкие струи воды сверкали в воздухе, прибивая толстый слой пыли.

Марк постоял, вдыхая запах воды, льющейся на сухую землю, и разглядывая стоящее на другой стороне улицы громадное здание Ледибургского сельскохозяйственного банка.

В голове мелькнула мысль: а не пойти ли туда и не потребовать ли от сидящих там людей объяснений, что могло заставить старика изменить свое твердое решение умереть и быть похороненным в Андерсленде, как ему выплатили деньги за землю и что он с ними сделал?

Но эта мысль быстро испарилась. Люди, работающие в этом здании, являлись существами особой породы – не чета нищему, без гроша в кармане, внуку неграмотного, бедного фермера. В обществе люди поделены на определенные имущественные группы, и между ними – невидимые барьеры, перепрыгнуть которые никому не под силу, даже если у тебя есть университетский диплом, боевая медаль за отвагу и ты уволен из армии с прекрасной аттестацией.

Это здание – храм, посвященный богу богатства и власти, там обитают не люди, а полубоги. А все те, кто подобен Марку Андерсу, со своими требованиями дать ответ на совершенно пустячные вопросы о каком-то никому не известном старике, там незваные гости.

– «Имущество лиц, умерших без завещания, стоимостью менее ста фунтов», – громко прошептал Марк и отправился туда, где лязгала, шипела и пыхтела железнодорожная товарная станция.

– Да, – ответил ему начальник станции, – Пит Грейлинг был машинистом локомотива на магистральной линии, а сын у него работал кочегаром, но в свое время оба уволились, несколько месяцев назад, еще в тысяча девятьсот девятнадцатом году. – Он задумчиво потер подбородок. – Нет, куда они двинули, я не знаю, да и вообще, черт побери, я даже рад, что они ушли. Хотя погодите, кажется, вспомнил: сынок его что-то говорил про Родезию, мол, они туда собираются. Ферму хотят купить, что ли, – усмехнулся он. – Ферму! Интересно, на какие шиши? Хотят-то хотят, да хотелка не выросла. На зарплату машиниста или кочегара не очень-то разгуляешься.

Зал заседаний правления Ледибургского сельскохозяйственного банка занимал половину верхнего этажа здания; один ряд окон от пола до потолка выходил на восток, откуда в жаркие летние дни всегда дул прохладный ветерок с моря; другие окна смотрели в сторону нагорья. Оно служило прекрасным фоном раскинувшемуся внизу городу и придавало импозантный вид всему огромному помещению с высоким, аляповато расписанным потолком, на котором пляшущие белые херувимы с гроздьями винограда в руках застыли в вечном веселье.

Панели красного дерева, закрывающие стены, оттеняли зеленые бархатные портьеры с обработанными золотистой тесьмой краями.

Ковер на полу, тоже зеленый, обладал достаточной толщиной, чтобы заглушить топот копыт кавалерийской атаки. Стол для заседаний был сработан из мрамора и отделан золоченой бронзой в виде виноградных листьев и обнаженных женских фигур; они карабкались вверх по его ножкам, играли на арфах или с наигранной скромностью танцевали.

С одной стороны стола в почтительной позе стоял мужчина с короткой шеей и широченными плечами борца. Зад его бриджей лоснился от частого соприкосновения с лошадиным седлом, сапоги покрывала пыль, – видимо, он только что проделал долгий путь верхом на лошади. Мужчина держал в руках мягкую фетровую шляпу и нервно теребил пальцами ее поля.

Напротив него, на другом конце мраморного стола, в мягком кожаном кресле элегантно раскинулся другой человек. Даже когда он сидел, видно было, что это человек крупный, а его дорогой костюм из тонкого британского сукна скрывает широкие, сильные плечи.

На этих плечищах изящно сидела великолепная голова с лоснящимися, искусно подстриженными волосами, темные пряди которых, спускаясь на щеки, переходили в холеные бакенбарды. Сильный, гладко выбритый подбородок выдавался вперед, как у человека, привыкшего повелевать; над подбородком расположился широкий решительный рот с прекрасными белыми зубами, которыми сейчас он задумчиво покусывал нижнюю губу. Подперев подбородок кулаком с тщательно отделанными ногтями, он внимательно слушал, слегка хмурясь; на лбу его, над переносицей между темными умными глазами образовались три поперечные морщины в виде птичьей лапы.

– В общем, я подумал, что вам, наверно, это будет интересно, мистер Кортни, – слегка запинаясь, закончил говорящий и переступил с ноги на ногу, приминая ковер пыльными сапогами.

В зале заседаний наступило молчание. Человек беспокойно бросил быстрый взгляд на двух других джентльменов, расположившихся с обеих сторон Дирка Кортни, но потом снова перевел взгляд на сидящего между ними.

Дирк Кортни опустил руку на колени, и лицо его просветлело.

– Думаю, вы все сделали правильно, Хобдей, – сказал он, и улыбка сделала его лицо еще более привлекательным. – Идите в вестибюль и отдохните. Секретарь даст вам чего-нибудь подкрепиться, а потом мы с вами еще поговорим. Никуда не уходите.

– Да, сэр, мистер Кортни, сэр.

Человек живо направился к выходу. Как только за ним закрылась дверь, двое сидящих по обе стороны Дирка Кортни одновременно заговорили, перебивая друг друга:

– В свое время я предупреждал вас, что так оно и выйдет…

– Но вы же говорили, что он убит…

– Мне никогда не нравилась эта мысль…

– Ага, я так и думал, что на этот раз все зайдет слишком далеко…

Они говорили, волнуясь и задыхаясь, а Дирк Кортни сидел с плавающей на губах загадочной полуулыбкой и с пристальным вниманием разглядывал кольцо с бриллиантом на мизинце правой руки, вертя большой драгоценный камень так, чтобы тот поймал свет из окна и отправил мерцающее отражение на высокий потолок над головой своего хозяина.

Минуты через две оба говоруна наконец умолкли, и Дирк Кортни обратил на них вежливый взгляд:

– Ну что, вы закончили? Я вас выслушал и пришел к заключению, что все это в высшей степени умно, конструктивно и впечатляюще. – Он выжидательно посмотрел на одного, потом на другого и, не услышав ответа, продолжил: – К несчастью, вы не обладаете полнотой фактов. К вашему сведению, существует еще кое-какая информация. В город он прибыл утром и отправился прямо в Комиссию по земельным наделам, оттуда в Регистрационное бюро компаний, а потом наведался и к начальнику станции…

Раздался новый взрыв причитаний, а Дирк Кортни выбрал сигару из специальной коробки с увлажнителем и спокойно занялся ею: позолоченным перочинным ножичком аккуратно обрезал кончик, слегка послюнил между губ и, зажав сигару между указательным и большим пальцем, стал дожидаться, когда они снова замолчат.

– Благодарю вас, джентльмены… но, как я и говорил, джентльмен, о котором идет речь, отправился на товарную станцию и стал наводить справки о Грейлинге и его сыне.

На этот раз они не сказали ни слова, только обменялись между собой ошеломленными и недоверчивыми взглядами; молчание продолжалось все время, пока Дирк Кортни зажигал спичку, ждал, когда прогорит сера, и раскуривал сигару.

– Это все была ваша идея, – сказал Рональд Пай.

Он был как минимум лет на тридцать старше Дирка Кортни. Некогда сытое, тучное тело его под дорогой жилеткой теперь обвисло, покрытые поблекшими веснушками и возрастными пигментными пятнышками щеки тоже свисали, как петушиные сережки. Волосы выцвели и поредели; когда-то огненно-рыжие, они лишь кое-где сохранили свой прежний цвет. Но вот уши все так же бодро торчали в стороны, и казалось, что он вечно к чему-то настороженно прислушивается, как пустынная лисица фенек, и глазки его все так же хитро поблескивали, заглядывая в лицо Дирку Кортни.

– Да, – согласился Дирк Кортни. – Бо́льшая часть идей, возникающих здесь, действительно принадлежит мне. Именно поэтому с тех самых пор, как я начал одаривать вас своими идеями, чистая сумма резервов Сельскохозяйственного банка с полутора миллионов фунтов за десять лет увеличилась до пятнадцати миллионов…

Ронни Пай продолжал поедать его глазами, в тысячный раз горько сожалея о том, что десять лет назад вообще поддался искушению и допустил к управлению банком этого юного авантюриста, этого щеголеватого флибустьера.

Видит бог, имелась ведь возможность подумать, проявить осторожность; он достаточно долго колебался, прежде чем принять фантастическое предложение Дирка Кортни. Он слишком много знал об этом парне, знал всю его подноготную, знал, как он жил в Ледибурге и как при весьма сомнительных обстоятельствах ушел из дома, порвав со своим отцом и с семьей.

Потом уже, через несколько лет, Дирк неожиданно, без предупреждения, явился в офис к Рональду Паю и сделал свое роковое предложение.

С первого взгляда было видно, что прежний мальчик превратился в мужчину, причем крутого, чуть ли не отморозка, но предложение выглядело слишком заманчивым, чтобы сразу отказаться, несмотря на то что потом, немедленно после этого разговора, до него стали доходить слухи, тянущиеся за этим парнем, как стервятники за львом. Это должно было насторожить его; тот факт, что Дирк Кортни мог предложить за шестьдесят процентов банковских акций шестьсот тысяч фунтов стерлингов и при этом подкрепить предложение поручительством лондонского Ллойдс-банка, сам по себе являлся достаточным, чтобы наполнить слухи реальным содержанием. «Насколько реально, чтобы честный человек всего за несколько лет мог заработать такую прорву денег?» – задавал он себе вопрос.

Но в конце концов денежки соблазнили Ронни Пая, но не только они, а еще и возможность взять реванш над своим извечным врагом, генералом Шоном Кортни. Перспектива предоставить блудному сынку генерала столь высокое положение в самом средоточии родной земли клана Кортни приводила его в восторг. Словом, чашу весов перевесило злорадство плюс шестьсот тысяч фунтов наличных денег.

А сделка-то эта вышла боком.

– Я с самого начала был против, – говорил он сейчас.

– Мой дорогой Пай, вы против всякой новой идеи – в принципе. А ведь всего неделю назад вы млели от радости, как девственница перед брачной ночью, при виде балансового отчета «Ледибург эстейтс» и «Сахарной компании Зулуленда».

Дирк встал. Рост его производил сильное впечатление. Не выпуская сигары из крепких белых зубов, он обеими руками пригладил волосы, расправил складки широкого галстука и потрогал перламутровую булавку. Затем зашагал к противоположной стенке зала.

Здесь Дирк развернул висящую карту Зулуленда и Северного Наталя, сразу закрывшую половину стены, и отступил от нее. Крупный масштаб карты позволял четко провести границы каждой фермы. Фермы, принадлежащие компании «Ледибург эстейтс», были аккуратно закрашены зеленым цветом. Эти земли простирались от моря до гор – картина огромных земельных владений с их природными богатствами выглядела поистине впечатляющей.

– Вот, джентльмены, перед вами проект, которому вы столь яростно сопротивляетесь, – снова улыбнулся он. – Выходит, он оказался вам не по зубам.

Улыбка его погасла, и Дирк нахмурился. Когда он хмурился, длинные губы его язвительно сжимались, а в лучистых глазах сверкали злобные огоньки.

– Ключик ко всей этой операции находился здесь, на реке Умфолози; это вода, и нам она необходима, иначе все остальное не имеет смысла. И вот один глупый, упрямый, необразованный старый козел…

Дирк резко оборвал свою речь, но через секунду снова улыбнулся; от волнения голос его звучал глухо:

– И это все теперь наше, весь южный берег реки… и это еще не все!

Он вытянул руки с растопыренными пальцами и прижал их к карте, словно когтистые лапы.

– Вот здесь, – продолжал он, – и здесь, и вот это…

Руки его жадно поползли по карте на север. Со смехом он оглянулся на них, вскинув большую красивую голову.

– Вы только поглядите на себя, – рассмеялся он, – у вас коленки дрожат от страха… и все потому, что я делаю вас богатыми!

Теперь раскрыл рот Деннис Петерсен. Ровесник Ронни Пая, он был женат на его сестре, и, если бы не это, его никогда не усадили бы за мраморный стол с украшениями из золоченой бронзы, потому что как личность он ничего собой не представлял. Разодетый в пух и прах, этот толстый коротышка обладал невыразительными, словно смазанными, чертами лица и бесцветными глазками.

– И что же нам теперь делать? – спросил он, сцепив руки на коленях так, что казалось, он в отчаянии заламывает их.

– Нам? – добродушно отозвался Дирк и направился к его креслу. – Ты говоришь «нам», мой дражайший Деннис?

Несмотря на разницу в возрасте, он отечески потрепал Денниса по плечу.

– Вам, – он сделал упор на это местоимение, – не придется ничего делать. Отправляйтесь оба к себе в контору, а как только все кончится, я вам сообщу.

– Послушай, Дирк… – Деннис решительно выпятил подбородок. – Не надо больше этого… насилия, слышишь? – Но, встретившись глазами со взглядом Дирка, он сразу сник. – Прошу тебя, – промямлил он.

Дирк усмехнулся:

– Проваливайте складывать свои циферки… оба проваливайте… считайте свои денежки. И ни о чем не беспокойтесь.

Он помог им встать с кресел, положил руки на плечи и проводил до дверей.

– Деннис, – сказал он на прощание, – завтра в девять у нас заседание, я буду докладывать о новом заводе дубильного экстракта в Стэнгере. Мне понадобятся цифры, позаботьтесь о том, чтобы они у меня были.

Когда Дирк Кортни остался один, лицо его изменилось, глаза сузились. Погасив окурок сигары в пепельнице из оникса, он направился к двери, ведущей в вестибюль.

– Хобдей, – тихо позвал он. – Подойдите сюда на минутку, прошу вас.

У охотников такое бывает: казалось бы, только что след выглядел отчетливым и свежим – и вдруг потерялся. Подобное с Марком уже случалось однажды, когда они с дедом охотились неподалеку от Чакас-Гейт.

– Все, след пропал, тупик, – пробормотал он вслух.

Марк неуверенно остановился посреди главной улицы Ледибурга. Казалось, найти могилу деда уже невозможно. Найти и доставить его останки домой, перезахоронить рядом с женой Элис в Андерсленде.

Еще одна проблема, хотя и не столь важная, – куда девались деньги, которые дед выручил за Андерсленд? Три тысячи фунтов. В глазах Марка эта сумма представляла собой огромное состояние, и было бы хорошо как-нибудь выведать, что с ними случилось. С такой суммой он мог бы просто купить себе землю где-нибудь в другом месте.

Тут Марк столкнулся с проблемой, о которой до сих пор старался не думать, признавая, что шансов здесь мало и все они очень слабые. Стоило только представить, что́ для этого нужно сделать, как что-то болезненно сжималось в животе. С большим трудом он взял себя в руки и двинулся к высокому зданию Ледибургского сельскохозяйственного банка. Но не успел к нему подойти, как часы на церковной башне в конце улицы пробили пять, эхо звона прокатилось по всей долине, и с десяток сотрудников банка группой, весело переговариваясь, вышли из парадного входа, явно довольные, что рабочий день закончился, а страж в униформе принялся закрывать на замки массивные двери красного дерева.

Ощутив тайное облегчение, Марк повернул обратно.

– Завтра приду, – твердо пообещал он себе.

Пансион, располагавшийся за церковью, сулил обед и ночлег за семь шиллингов и шесть пенсов, но Марк всего секунду думал об этом. Соверены из тайника деда стоило поберечь, они еще пригодятся.

Добравшись до моста через Бабуинов ручей, он спустился на берег и двинулся вниз по течению, чтобы подыскать местечко, где можно заночевать.

Вскоре нашлось отличное место в четверти мили от моста, с деревьями и сухими ветками для костра, но как только Марк спустился к воде, в нос ударила страшная вонь, он не успел даже коснуться фляжкой потока. Марк присел на корточки у воды. Вдоль берега у самой кромки колыхалась густая мыльная пена, покрывающая и стебли тростника. И тут Марк впервые обратил внимание на цвет тростника: он был весь бурый и, по-видимому, мертвый, а в воде булькали зловещие пузырьки какого-то газа. Он набрал пригоршню воды и понюхал, после чего с отвращением выплеснул обратно и встал, вытирая руки о штаны.

Мимо него, крутясь на водоворотах возле зарослей тростника, по течению медленно проплыла большая желтая рыбина, весом не менее четырех фунтов, с раздутым животом и выпученными мутными, гниющими глазами. Охваченный дурными предчувствиями, Марк с тревогой наблюдал за ней, словно этот отравленный, гниющий остов имел некий особый, значительный смысл в его жизни. Его передернуло, он вскарабкался на берег и закинул на плечо ранец.

Марк направился в обратную сторону, вверх по течению, время от времени останавливаясь и вглядываясь в речное русло, пока не дошел до стальных конструкций новой сахарной фабрики; здесь воды речного потока словно кипели, от них поднимались струйки бледного пара, клочья густого тумана повисли на жестких зарослях бурого тростника. За следующим поворотом он наткнулся на торчащую над противоположным берегом черную сточную трубу диаметром дюймов шесть, из которой непрерывным потоком хлестала горячая, окутанная паром жидкость.

На несколько секунд направление ветра изменилось, и в ноздри Марка пахнуло химической вонью, отвратительной и едкой; он закашлялся и поскорее отвернулся.

А уже в сотне ярдов вверх по течению, между зеленых стеблей грациозно качающегося на ветру тростника журчала чистая вода, и в глубине омута Марк разглядел извивающиеся тела мурен и суетящихся на белоснежном песке под водой маленьких черных и розовых крабов.

На первом подъеме нагорья, у берега образованной водопадом заводи с медленно кружащей водой, Марк нашел подходящее место для ночлега. Над его головой, словно мягкие зеленые опахала, свисали листья растущих между деревьями папоротников; сняв одежду, он вошел в свежую, прохладную воду, и она показалась ему удивительно приятной.

После купания, не одеваясь, он уселся возле заводи на покрытый мхом камень и, достав старенькую бритву, чисто выбрился. Затем вытерся рубахой, сполоснул ее и повесил сушиться возле разведенного костерка. Поджидая, когда закипит вода в котелке, голый по пояс, он вышел по склону на открытое место и сверху оглядел долину.

Солнце уже коснулось края нагорья, и его косые алые лучи приятно согревали тело. Освещенные ими железные крыши домов блестели, как полированные, и столб дыма, поднимающийся из трубы сахарной фабрики, окрашивался в золотисто-бронзовый цвет. Ветер уже стих, и в этом спокойствии и тишине африканского вечера дым высоко поднимался в вечернее небо.

Вдруг внимание Марка привлекло какое-то движение вдали. Он сощурился, стараясь получше рассмотреть, что там такое.

За чертой города по открытой местности двигалась группа всадников. Даже на таком расстоянии Марк понял, что это охотники. Четверо всадников, сбившись в тесную группу, ехали медленно, не торопясь. Один из них вез у бедра винтовку или дробовик: когда он в седле наклонялся вперед, словно пристально вглядываясь перед собой, взору наблюдателя открывался торчащий в небо ствол. Остальные трое тоже были вооружены; возле коленей виднелись ружья в чехлах, на лицах читалось напряжение, сдерживаемое возбуждение, которое всегда выдает охотника. Впереди группы двигалась одиночная фигура зулуса в старой, с чужого плеча европейской одежде; он вел всадников за собой с особенной осанкой охотника-следопыта: опустив голову и обратив глаза к земле, держа в руке ошкуренный охотничий посох, чтобы раздвигать траву и нащупывать след, он трусил обманчиво быстрой зулусской рысцой.

«Интересно, – лениво подумал Марк, – на кого это они охотятся так близко от города, да еще на берегах погибающей, отравленной речки: они ведь идут по той самой тропе, по которой к возвышенности недавно прошел я сам».

Уже быстро темнело; солнечный свет померк, блестящие железные крыши погасли, и солнце закатилось за гребень нагорья. В последних проблесках света Марк увидел, как передний всадник натянул поводья и выпрямился в седле. Он выглядел приземистым и коренастым, на лошади держался уверенно. Он смотрел в сторону нагорья, прямо туда, где стоял Марк, но потом опустились сумерки, и вся группа превратилась в неясное пятно на фоне темнеющей земли.

Сидя перед костром на корточках, Марк жевал говяжью тушенку и запивал ее кофе из кружки. Его охватила смутная тревога. Он и без того был расстроен событиями прошедшего дня, печальными воспоминаниями о деде, жалким зрелищем умирающей реки, а тут еще эта странная фигура далекого всадника.

Поужинав, он надел куртку, закутался в одеяло и лег поближе к огню, но уснуть никак не мог. Душевное беспокойство не покидало его, напротив, оно, казалось, только росло. Из головы не выходили четыре всадника: на кого они могли охотиться совсем рядом с шумным городом, думал он. Потом представил, что всадники следуют вдоль речного берега его же маршрутом, и беспокойство его усилилось, а сон как рукой сняло.

Вдруг он вспомнил, что его дед никогда не спал рядом с костром.

– Я усвоил это, когда мы гонялись за бурами. Свет в ночной темноте привлекает не только бабочек, но и львов, гиен, а также людей, – говаривал он.

В ушах Марка словно звучал его голос, он как будто слышал эти слова. Марк сразу встал, не снимая одеяла, и двинулся вверх по склону. Ярдах в пятидесяти ему удалось отыскать наполненную сухими листьями ложбинку.

Наконец он задремал; мягкий полог сна легко опустился ему на веки, как вдруг совсем близко в деревьях крикнула совка, и он мгновенно проснулся. Ему хорошо знаком был этот ночной звук, но на этот раз он звучал несколько странно. Подражание было искусным, но не могло обмануть его чуткое ухо, сроднившееся со звуками дикой природы.

Напряженно вслушиваясь, Марк медленно поднял голову и стал пристально всматриваться в темноту. Внизу виднелось красное пятно непрогоревших угольев его костерка, над которым просматривались темные расплывчатые очертания деревьев на фоне хрупкого, усеянного белыми звездами неба.

Снова крикнула совка, уже ниже, возле заводи, и в то же мгновение Марк услышал, как в темноте совсем рядом, шурша сухими листьями, крадется кто-то большой и тяжелый. Потом снова наступила тишина.

Марк изо всех сил напрягал зрение и слух, всматриваясь и вслушиваясь в темноту, но под деревьями она оставалась непроницаемой.

Далеко внизу, в долине, три раза свистнул паровоз – в тишине этот звук прозвучал отчетливо и ясно. Потом послышалось тяжелое сопение – это поезд, пыхтя паровой машиной и стуча колесами по стыкам, выехал из товарной станции.

Марк пытался не замечать этих гудков и лязга, не обращать на них внимания; ему требовалось разобрать тихие ночные звуки, встревожившие его.

Кто-то спускался по склону; послышался тихий, вкрадчивый шепот, а потом Марк увидел на фоне полупогасшего костра движущиеся тени. Из темноты выступили обутые в сапоги мужские ноги и, остановившись возле светящихся угольев, замерли.

А поближе к Марку еще кто-то двигался, нетерпеливо шуршал, ступая по сухим листьям… Вдруг явственно раздался металлический щелчок, словно кто-то повернул рычажок предохранителя на винтовке, переводя его в положение для стрельбы. Звук прошел Марку по нервам, словно электрический разряд, и у него перехватило дыхание. Щелчок прозвучал совсем близко, футах в шести, и теперь юноше показалось, что на фоне звездного неба он различает неясные очертания человека. Тот стоял у самой ложбинки, где вытянулся Марк, почти над его головой, и пристально всматривался в горящие угли на стоянке.

Человек возле костра заговорил тихо, но голос его слышался отчетливо:

– Удрал, сволочь, нет нигде.

Он наступил на кучу сухих веток, которые Марк натаскал для костра. Взял одну и бросил на угли – в воздух горящими спиралями поднялся столб искр, а ветка вспыхнула, отбрасывая круг желтого света.

– А ранец-то все еще здесь! – резко воскликнул он и, всматриваясь в темноту, настороженно поднял дробовик. – Не забывай: за него обещана сотня фунтов.

Эти слова и поза его с ружьем окончательно развеяли всякие сомнения насчет его намерений. Марка бросило в жар, он сжался, как тугая пружина, и весь дрожал, сдерживая энергию, готовый в любой момент броситься на врага.

Человек, стоящий рядом, снова пошевелился, и Марк услышал приглушенный стук металла о металл, хриплое, напряженное дыхание… и вдруг юноша оторопел: темноту прорезал яркий луч света. Он пошарил вокруг и замер, упершись в закутанного одеялом Марка.

Позади слепящего света лампы Марк сразу увидел фигуру человека. В правой руке, на уровне собственной головы, он держал лампу, а в левой – свисающую с плеча на ремне винтовку.

Человек оказался совершенно не готов увидеть Марка прямо у себя под ногами.

– Он здесь! – дико заорал он. – Здесь, черт побери!

Человек попытался поднять на Марка винтовку, но фонарь в правой руке мешал ему.

– Стреляй! Стреляй, зараза! – заорал другой, странно знакомый голос.

Человек, стоящий над Марком, уронил лампу и собрался вскинуть винтовку, но не успел: Марк бросился на него как тигр.

Воспользовавшись инерцией поднимающейся винтовки, он схватил одной рукой за ствол, другой – за ложе и, вложив весь свой вес и силу, нанес противнику сокрушительный удар стальным затвором прямо в лицо. Послышался треск ломаемой кости – удар оказался такой мощный, что у Марка чуть суставы не выскочили из плеч.

Противник повалился на спину с криком, заглушаемым бульканьем хлынувшей из разбитых носа и рта крови. Марк перепрыгнул через него и бросился бежать по склону.

За спиной его слышались крики и вопли, потом прогремел дуплет из дробовика с двойной вспышкой. Тяжелые заряды хлестнули по листьям совсем близко, и что-то обожгло предплечье, словно укус дикой пчелы.

– Свет! Где фонарь?

– Вон он, держи его, не дай ему удрать!

Три раза подряд ударила винтовка – по звуку, похоже, «ли-энфилд». Одна пуля врезалась в скалу и с визгом улетела куда-то в небо, другая шмякнулась в ствол дерева совсем рядом.

В темноте Марк оступился на бегу и, подвернув лодыжку, тяжело грохнулся на землю; острая боль пронзила всю ногу до самого паха и живота. Он перевернулся и встал на колени; луч фонаря мазнул по нему и скользнул мимо, но тут же вернулся, осветив его фигуру.

– Попался!

Снова поднялась пальба, сопровождаемая торжествующими криками. Вокруг свистели пули, и одна пролетела так близко, что свист почти оглушил Марка; он снова бросился вверх по склону.

Острая боль в стопе заставила Марка вскрикнуть. Словно раскаленный добела стальной прут вонзился ему в лодыжку, и боль сверкающей, фосфоресцирующей волной докатилась до самого черепа, но он заставил себя двигаться дальше, мокрый от пота, виляя на бегу, всхлипывая и припадая на поврежденную ногу.

Преследователи рассыпались в зарослях у него за спиной и, похоже, быстро устали: они привыкли передвигаться только верхом. Крики их становились все более приглушенными и тревожными, слышно было, что они тяжело дышат, что они уже боятся упустить свою жертву.

Несмотря на страшную боль, пронзающую Марка с каждым шагом, мозг юноши продолжал работать. Не лучше ли будет упасть, затаиться где-нибудь в густых зарослях и дождаться, пока они пройдут мимо? Нет, охотники слишком близко, вдобавок с ними опытный следопыт, ведь именно он в темноте безошибочно привел их к его стоянке. Лечь сейчас означает сдаться, это равносильно самоубийству; но с другой стороны, долго ему не продержаться. Терпеть эту страшную боль уже не оставалось сил, в голове шумело, в глазах потемнело.

Марк упал на колени, и его стало рвать; он давился и задыхался от рвоты, а она все не прекращалась. И уже через несколько секунд голоса преследователей зазвучали ближе и настойчивее. Кое-как он поднялся на ноги, и его сразу же поймал луч фонаря; винтовочная пуля, разрывая воздух, просвистела мимо головы. Марк споткнулся, шарахнулся вперед и спрятался от фонаря за кустом. И вдруг почувствовал, что земля под ногами круто пошла вверх.

Он снова споткнулся, но, продолжая двигаться, удержался на ногах и ступил на край, где почва шла горизонтально, а под ногами скрипел гравий. Спотыкаясь, он сделал еще три шага, и тут ноги словно выбило из-под него – он тяжело рухнул и почувствовал под руками холодную сталь.

Тяжело дыша и ничего не видя перед собой, несколько долгих секунд он лежал и слушал, как снизу, словно гончие псы, к нему приближаются охотники. Эти звуки заставили его встрепенуться. Марк протянул руки, пытаясь нащупать что-нибудь, за что можно ухватиться, чтобы снова встать на ноги.

Руки его наткнулись на гладкую сталь, о которую он и споткнулся; она дрожала, словно живая. Тут до него дошло, что он взобрался на железнодорожную насыпь и упал прямо на рельсы.

Подтянувшись, Марк встал на колени и в эту минуту услышал во мраке ночи быстро приближающееся пыхтение. Вдруг весь склон нагорья осветился лучом прожектора, стало светло как днем, и локомотив, который совсем недавно выезжал из товарной станции в долине, с грохотом выскочил из вырубленного в горе прохода, опоясывающего самую крутую часть нагорья, перед тем как пересечь глубокое ущелье, по которому протекала река.

Длинный белый луч прожектора ударил в Марка, словно твердый предмет; он вскинул руку, защищая глаза, и скатился с железнодорожного полотна, присев на корточки с противоположной от преследователей стороны.

В свете прожектора Марк увидел проворно бегущую приземистую фигуру. Она нырнула по ту сторону рельсов прямо под носом ревущего, сотрясающегося локомотива. Яркий свет помешал разглядеть его лицо, но в том, как он двигался и сутулил плечи, Марку показалось что-то знакомое.

Машина с грохотом надвинулась на Марка и поравнялась с ним, струя пара ошпарила его своим горячим дыханием. Локомотив проехал мимо, и теперь над Марком громыхали темные тени товарных вагонов.

Он выпрямился, стараясь опираться на здоровую ногу, вытер пот, заливающий глаза, и поднял голову, стараясь улучить удобный момент.

Когда он представился, Марк едва не упустил его; поручень чуть не вырвался из скользких от пота пальцев, хотя на подъеме поезд значительно снизил скорость.

Марк повис на одной руке, мышцы плеча напряглись, и боль прострелила всю руку; ноги, оторвавшись от земли, болтались в воздухе. Он отчаянно пытался схватиться за поручень другой рукой.

Ему это удалось. Теперь он висел, прижавшись к стенке вагона; ноги все еще свободно болтались, но он пытался поймать ими подножку. В это мгновение в его поврежденную ногу, словно стальными клещами, вцепились чьи-то руки, и вес чужого тяжелого тела потянул его вниз, пытаясь оторвать от вагона.

От невыносимой боли Марк пронзительно закричал, и ему понадобились вся сила и стойкость, чтобы не выпустить поручень.

Тело его раскачивалось как маятник; вцепившийся в него человек оторвался от земли, но потом ноги его снова коснулись насыпи, он побежал и заскользил, как на лыжах, по сыпучему гравию.

Марк обернулся, увидел белеющее в темноте лицо и попытался пнуть в него свободной ногой, но не попал. Вдруг тональность грохота локомотива изменилась: он въехал на стальные конструкции моста, перекинутого над глубоким ущельем, по которому протекала река.

Из несущегося мимо них темного коридора одна за другой выскакивали вертикальные стойки моста; Марк слышал, как с шипением пролетают рядом с его головой клепаные стальные балки. И тут вдруг пальцы, вцепившиеся в его ногу, ослабли и оторвались. Марк держался за поручень уже из последних сил, а поезд тем временем прогрохотал по мосту и, пыхтя, полез вверх по склону, пока наконец не заполз на самый верх нагорья. На горизонтальном участке он резко прибавил скорость. Цепляясь за поручень и прилагая отчаянные усилия, Марк дюйм за дюймом поднимался все выше и наконец перевалился на площадку открытого вагона. Там он заполз на самый верх штабелей из мешков с сахаром и лег лицом вниз, всхлипывая при каждом вдохе от страшной боли в ноге, сотрясающей весь его организм, словно штормовая волна.

Но пролежал он так недолго: пронизывающий холод заставил его подняться. Пропитанная потом курточка на ночном ветру стала холодной как лед, и Марк, преодолевая боль, пополз вперед, чтобы укрыться под защитой железной стенки вагона. Он проверил карманы и с облегчением убедился: и кошелек, и записная книжка на месте.

Вдруг до него дошло, что он здесь не один, и его снова охватил страх.

– Кто там? – прохрипел Марк, быстро принимая боевую стойку.

– Я не причиню тебе никакого вреда, нкози, – на зулусском ответил ему тихий голос.

Марк с облегчением вздохнул. Возле стенки вагона с подветренной стороны на корточках сидел черный мужчина, явно так же напуганный появлением Марка, как и он сам присутствием постороннего.

– Я не желаю тебе зла, господин. Я человек бедный, у меня нет денег, чтобы заплатить за проезд. У меня заболел отец, он умирает в Текуэни, это неподалеку от Дурбана.

– Мир тебе, – прохрипел Марк на том же языке. – Я тоже человек бедный.

Он подполз поближе к зулусу, прячась от ветра, но движения снова побеспокоили поврежденную лодыжку, и он застонал от боли.

– Хау! – черный человек пристально посмотрел на Марка, и глаза его блеснули в звездном свете. – Ты ранен.

– Нога, – промычал Марк, пытаясь пристроить ее поудобнее.

Зулус нагнулся, и Марк почувствовал, как его пальцы осторожно коснулись больного места.

– У тебя нет обуви? – удивленно спросил зулус, увидев израненную, окровавленную ступню Марка.

– За мной гнались бандиты.

– Ха, – кивнул зулус, и тут только Марк при свете звезд заметил, что это совсем еще молодой человек. – Нога нехорошая. Не думаю, что сломана кость, но нехорошая.

Он развязал лежащий рядом с ним узелок и достал какую-то тряпку – по-видимому, одежду. И принялся неторопливо рвать ее на полоски.

– Нет-нет, – запротестовал Марк. – Зачем ты рвешь полезную вещь?

Он знал, как зулусы дорожат европейской одеждой, даже истрепанной или изношенной.

– Это старая рубаха, – просто сказал зулус.

Он принялся умело накладывать на распухшую лодыжку повязку. Когда закончил, боль немного утихла.

– Нги йа боне — благодарю тебя, – сказал Марк.

И тут его охватила волна сильной дрожи – лишь теперь он в полной мере ощутил, какое страшное потрясение только что испытал; тошнота подступила к горлу, и он снова затрясся, как листок на ветру.

Зулус стащил с себя шерстяное одеяло и накинул на плечи Марка.

– Нет, я не могу взять твое одеяло, – сопротивлялся Марк. – Я не могу…

От одеяла несло дымом костра из сухих коровьих лепешек и острым запахом самого зулуса – простым, как земля Африки.

– Тебе надо, – твердо сказал зулус. – Ты болен.

– Ну хорошо, – пробормотал Марк, чувствуя, что его снова трясет. – Но смотри, одеяло большое, и на двоих хватит…

– Не хватит.

– Иди сюда, – твердо сказал Марк.

Зулус секунду колебался, потом подвинулся ближе и накинул на себя край одеяла.

Вот так, прижавшись друг к другу, плечом к плечу, они просидели всю ночь; от усталости и изматывающей боли Марк впал в полубессознательное состояние – боль в распухшей лодыжке продолжала пульсировать, словно удары барабана. Зулус рядом с ним молчал, и Марк думал, что он уснул, но, когда после двухчасовой быстрой езды через плато поезд замедлил ход, он пошевелился.

– Здесь остановка, разъезд Сакабула. Он будет стоять, пока не пропустит встречный поезд.

Марк вспомнил об этом пустынном разъезде с двумя колеями. Ни одного строения, лишь один указатель с названием. Он снова почти погрузился в полудрему, но что-то его обеспокоило, странное чувство опасности, которое у него проявилось и было доведено до совершенства во Франции.

Он сбросил одеяло и, приподнявшись на колени, стал пристально всматриваться вперед. Железнодорожная колея, плавно изгибаясь, образовывала боковой путь; серебристые рельсы блестели, освещенные фонарями локомотива.

Далеко впереди торчал указатель остановки, абсолютно белый в луче прожектора. Но там было еще кое-что. Рядом с рельсами возле столба стоял тяжелый грузовик с горящими фарами. В желтом пятне света Марк разглядел темные силуэты чего-то ждущих людей. Холодные пальцы тревоги сжали ему сердце.

Грузовик из Ледибурга не мог примчаться сюда раньше, чем поезд, но ведь уже существовал телеграф, доставляющий послания почти мгновенно…

– Мне надо уходить, – быстро проговорил Марк.

Негнущимися пальцами он подцепил в поясном кошельке соверен и быстро положил его в ладонь зулуса.

– Нет никакой необходимости… – начал было зулус.

Но Марк бесцеремонно оборвал его:

– Оставайся с миром.

Марк подполз к задней стенке вагона, которая находилась подальше от ждущих людей, спустился по железной лесенке и повис как раз над колеей.

Он подождал, когда локомотив со скрежетом и скрипом замедлил ход и с шипением выпустил облако пара, потом сжал зубы и спрыгнул вниз, стараясь бо́льшую часть веса перенести на здоровую ногу.

Коснувшись ногами земли, он повалился вперед; нагнув голову, перекатился через спину и, подтянув коленки к груди, как резиновый мячик, покатился по склону вниз.

Скрывшись в сухой бледной траве, растущей вдоль железнодорожной линии, Марк, работая локтями, пополз к низким зарослям колючего кустарника ярдах в пятидесяти от железной дороги. Не торопясь забрался под усеянные шипами низкие ветки и лег лицом вниз, сжимая зубы, чтобы не закричать от тупо пульсирующей боли в лодыжке.

Поезд остановился товарным вагоном прямо напротив места, где прятался Марк. Охранник спустился, освещая путь фонарем, а от головы поезда плотной группой к нему уже спешили люди с фонарями в руках, внимательно исследуя каждый дюйм железнодорожного пути и открытые вагоны.

Все они оказались вооружены. Объясняясь с машинистом и кочегаром, высунувшимися из кабины паровоза, они разговаривали громко.

– В чем дело? – спросил машинист.

– У вас в поезде скрывается беглый преступник!

– А вы кто такие?

– Дружинники, помогаем полиции.

– А кто сбежал-то?

– Грабитель… банк ограбил.

– Убил в Ледибурге четырех человек.

– Запрыгнул к вам в поезд на выезде из города, на подъеме.

– Не искушайте судьбу, ребята, ведь этот подонок – убийца…

Громко разговаривая и подбадривая друг друга, они быстро пошли вдоль поезда, и только теперь Марк вспомнил про зулуса. Следовало его предупредить. Но он был слишком озабочен опасностью, которая, как казалось, угрожала только ему. Марк хотел крикнуть зулусу, чтобы тот бежал, но не мог заставить себя это сделать. С ним ничего страшного не будет, успокаивал себя юноша, они увидят, что это черный, и не станут стрелять – может, только слегка побьют и прогонят…

Зулус выскочил из щели между двумя вагонами – он успел выбраться на сцепку. Его темная убегающая фигурка мелькнула в свете фонарей, и кто-то предостерегающе крикнул. И сразу же раздался выстрел.

В луче фонаря Марк видел пыль, поднятую летящей пулей; зулус вильнул в сторону и бросился прямо в открытое, заросшее травой пространство. Еще несколько выстрелов разорвали ночь – вспышки вылетали из стволов, как мгновенно распускающиеся красные цветы, – но зулус продолжал бежать.

Один из этих людей упал на колено, и в свете фонарей Марк увидел его белое, охваченное азартом лицо. Тщательно прицелившись, тот выстрелил, и ствол винтовки резко подпрыгнул.

Зулус рухнул в траву, даже не вскрикнув, и все они радостной стаей подбежали к нему и сгрудились вокруг тела.

– О черт, это же черномазый, – сказал кто-то.

За этим последовала беспорядочная и раздраженная дискуссия, которая продолжалась минут пять; потом четверо, подхватив зулуса за руки и за ноги, отнесли его к грузовику.

Голова мертвого откинулась назад чуть ли не до земли, и из широко раскрывшегося рта сочилась черная как смола кровь; голова болталась в такт спотыкающимся шагам несущих его людей. Подойдя к грузовику, они закинули тело в кузов.

С лязгом и грохотом подъехал поезд, идущий на север, пронзительно просвистел и тронулся дальше, в сторону Ледибурга.

Люди залезли в грузовик, заворчал мотор, и машина уехала, подпрыгивая на ухабах дороги и шаря по небу и по земле лучами фар.

Стоящий поезд горестно свистнул и, тронувшись с места, медленно загромыхал по рельсам. Марк осторожно выполз из своего убежища; спотыкаясь, заковылял следом и успел догнать поезд, пока тот не набрал скорость.

Он заполз на мешки с сахаром и, пробравшись к стенке с подветренной стороны, обнаружил, что зулус оставил свое одеяло. Ощущая, как его захлестывает вина за смерть человека, который стал ему другом, он закутал в одеяло свое замерзшее тело, а затем чувство вины превратилось в злость.

Поезд мчался на юг, и всю ночь мучительно горькая, жгучая злость поддерживала его, помогала терпеть боль.

Фордсбург – убогий и грязный пригород Йоханнесбурга, лежащего в трехстах милях от покрытых золотистой травой холмов Зулуленда и прекрасной лесистой долины Ледибурга. Он застроен жалкими хижинами, крохотными домишками рабочих, сляпанными из листов оцинкованного железа, которое прибито к деревянным каркасам; возле каждого такого домика непременно разбит чахлый садик. В некоторых садиках можно даже увидеть великолепные, яркие цветы: здесь вызывающе цветут трансваальские ромашки, канны, огненно-красные пуансеттии, но в большинстве на голой, углистой, глинистой почве кое-где растут лишь худосочные кустики, что говорит о полном равнодушии к ним хозяев.

Над узенькими улочками с теснящимися хижинами величественно возвышаются шахтные отвалы, горы ядовитой желтой земли с плоскими вершинами, из которой добывают золото. Добыча золота выщелачиванием цианидами гарантирует, что земля в отвалах стерильна и безнадежно бесплодна. На такой земле не растет ничего, и в ветреные дни желтая пыль и мелкий песок немилосердно хлещут раболепно жмущиеся к земле домишки.

Отвалы гордо возвышаются над всей окружающей местностью, как памятники муравьиной суете человека, символ его вечной жадности к золоту. Надшахтные копры с их паутинообразными стальными конструкциями вонзаются в бледно-синее безоблачное зимнее небо вельда – высокогорной африканской степи. Огромные стальные колеса на их вершинах непрерывно вращаются то в одну, то в другую сторону, опуская глубоко в недра земли клети, наполненные людьми, и поднимая на поверхность бункеры, нагруженные богатой золотом породой.

Марк медленно брел вдоль одной из таких узеньких, пыльных улочек. Он все еще немного прихрамывал. В руке он нес дешевый картонный чемоданчик, куда сложил немногие пожитки, купленные им взамен утерянных на далеком нагорье.

Оделся он теперь гораздо приличнее, чем прежде: выданный при демобилизации мешковатый костюм сменили тщательно отутюженные фланелевые брюки и прекрасный синий пиджак, подчеркивающий широкие плечи и тонкую талию; под пиджаком виднелась белая рубашка с открытым воротом, оттеняющим гладкую смуглую кожу шеи и лица.

Марк подошел к дому с цифрой «55» на калитке – лишь номер отличал его от остальных домов на улице. Открыв калитку, юноша прошел по коротенькой, выложенной плитами дорожке, кожей ощущая, что из-за тюлевой занавески передней комнаты за ним наблюдают любопытные глаза.

Марк постучал в дверь, но открыли ему не сразу, а лишь через несколько минут. Он удивленно заморгал, увидев перед собой женщину.

Она, судя по всему, только что причесала коротенькие черные волосы, а вместо неказистого повседневного платья явно второпях надела другое, получше. Не успев закрепить пояс на тоненькой талии, она застегивала его сейчас. Голубенькое платьице в крупный желтый цветочек очень молодило ее, хотя Марк сразу заметил, что она старше его лет на десять, если не больше.

– Да? – спросила она, смягчая отрывистый вопрос улыбкой.

– Здесь проживает Фергюс Макдональд? – спросил Марк.

Теперь он увидел, что она довольно миловидная – не сказать чтобы хорошенькая, но вполне привлекательная, с выразительными чертами лица и темными, умными глазами.

– Да, это дом мистера Макдональда, – ответила она; в голосе ее звучала иностранная интонация, что вызывало любопытство. – Я его жена, миссис Макдональд.

– Правда? – удивленно произнес он, застигнутый несколько врасплох. Он знал, что Фергюс женат, тот часто говорил с ним об этом, но Марк никогда особенно не задумывался о его жене, не представлял ее живой женщиной во плоти и крови, а тем более такой. – Я старый друг Фергюса, мы вместе служили в армии.

– Ах вот оно что… – неуверенно проговорила она.

– Меня зовут Марк, Марк Андерс.

Лицо ее сразу изменилось, на губах расцвела широкая улыбка, осветив ее миленькое личико. Она даже ахнула от удовольствия.

– Ах, Марк! Ну да, конечно, Марк, – защебетала она и, стремительно схватив его за руку, потащила через порог. – Он так часто рассказывал о вас… мне кажется, я знаю вас всю жизнь. Словно вы член нашей семьи – как брат, например. – Стоя совсем близко, она продолжала держать его за руку и смеялась. – Входите, входите же, Марк. А меня зовут Хелена.

На довольно запущенной кухне во главе стола из сосновых досок сидел Фергюс Макдональд. Вместо скатерти стол был накрыт газетной бумагой; Фергюс сгорбился над тарелкой и мрачно слушал рассказ Марка о его побеге из Ледибурга.

– Вот сволочи, Марк, это же настоящие бандиты. Они и есть враги. Новые враги…

Говорил он с набитым ртом, пережевывая картошку с изрядно сдобренной пряностями толстой сосиской.

– Мы снова на войне, парень, только на этот раз наш противник будет похлеще чертовых фрицев.

– Еще пивка, Марк? – Хелена наклонилась и подлила ему в стакан из большой темной бутылки.

– Спасибо, – поблагодарил Марк.

Наблюдая, как поднимается пена в стакане, он размышлял над словами Фергюса.

– Я ничего не понимаю, Фергюс, – признался он. – Я не знаю, кто эти люди, не знаю, зачем они пытались меня убить.

– Хозяева жизни, парень. Вот с кем мы сейчас воюем. Богачи, владельцы приисков и шахт, банкиры – все, кто угнетает рабочего человека.

Марк сделал большой глоток, и Хелена улыбнулась ему через стол:

– Фергюс прав, Марк. Их надо уничтожать.

И она стала говорить.

Странные вещи говорила эта женщина с фанатическим блеском в темных глазах; услышанное сбивало Марка с толку. Слова ее, которые она произносила чистым, отчетливым голосом с мелодичным акцентом, обладали неотразимой, убедительной силой. Марк с интересом наблюдал за ее руками: жесты усиливали каждую мысль. Руки у нее были опрятные, сильные, с изящными, тонкими пальцами и коротко подстриженными, чистыми ногтями. Правда, на большом и указательном пальцах ногти почему-то имели желтоватый цвет. Странно, подумал Марк… как вдруг Хелена протянула руку и взяла сигарету из пачки, лежащей у локтя Фергюса.

Продолжая говорить, она прикурила от спички, зажатой в сложенных ладонях, и глубоко затянулась, прежде чем шумно выпустить дым сквозь сжатые губы. Марк в первый раз в жизни видел курящую женщину и с удивлением уставился на нее. Она яростно покачала головой:

– Вся история народных восстаний писана кровью. Вспомните Францию, посмотрите, как полыхает революция в России.

Короткие пряди темных волос заплясали на фоне гладких бледных щек, она поджала губы и сделала еще одну затяжку, и, странное дело, это столь неженственное движение взбудоражило Марка.

В паху у него что-то сжалось, плоть ни с того ни с сего вздулась и отвердела, словно жила сама по себе, не подчиняясь его воле. Это его потрясло, от смущения перехватило дыхание, он откинулся на спинку стула и сунул руку в брючный карман, уверенный, что они заметили его постыдную реакцию. Но Хелена протянула через стол руку и на удивление крепкими пальцами схватила его за другое запястье.

– Мы знаем своего врага, Марк; мы знаем, что и как надо делать, – сказала она.

Пальцы ее жгли ему руку, как раскаленное железо, у него даже голова закружилась. Он взял себя в руки и усилием воли заставил себя ответить.

– Но у них сила, Хелена, за ними власть… – хрипло проговорил он.

– Нет-нет, это у рабочих сила, а наши враги слабы и слишком самоуверенны. Они ничего не подозревают, эти свиньи барахтаются в грязной луже уверенности в собственной безнаказанности под защитой своих золотых соверенов, но на самом деле их мало и к драке они не готовы. Они не знают о том, что слабы, как и рабочие, которые еще не понимают собственной силы. А мы преподадим им урок.

– Ты, как всегда, права, радость моя.

Фергюс вытер остатки подливки корочкой хлебца и сунул корочку в рот.

– Ты ее слушай, Марк, она знает, что говорит. Мы строим новый мир, великолепный, прекрасный новый мир.

Он громко отрыгнул, отодвинул тарелку и поставил оба локтя на стол.

– Но сначала надо сломать и уничтожить это прогнившее, несправедливое и порочное общество. Нам предстоит трудная битва, и нам понадобятся добрые, крепкие бойцы. – Он громко засмеялся и хлопнул Марка по плечу. – Макдональд и Андерс еще пригодятся, это я тебе говорю.

– Нам нечего терять, Марк, – сказала Хелена; щеки ее пылали. – Кроме своих цепей. А приобретем мы весь мир. Это сказал Карл Маркс, и это величайшая истина в истории человечества.

– Хелена, а вы, случайно… – Марк заколебался, стоит ли употреблять это слово. – Вы с Фергюсом… как бы это сказать… вы, случайно, не большевики?

– Да, так зовут нас хозяева жизни, их подпевалы и полиция, – презрительно засмеялась она. – Они пытаются сделать из нас преступников, они уже боятся нас. И не без причины, Марк, мы дадим им такой повод.

– Ну нет, парень, не называй нас большевиками. Мы – члены коммунистической партии, преданные идее всемирного коммунизма. Я секретарь местного отделения партии и член профсоюзного комитета шахтеров котлоремонтного цеха.

– Вы читали Карла Маркса? – задала вопрос Хелена.

– Нет, – покачал Марк головой.

Его ошеломило, потрясло услышанное, а к этому прибавилось до боли острое эротическое возбуждение, вызванное ею. Фергюс – большевик? Но ведь большевики – чудовища, бомбисты. Нет, тут что-то не так. Фергюс – его старый и надежный товарищ.

– Я дам вам почитать.

– Погоди, любовь моя, – усмехнулся Фергюс, покачав головой. – Не надо так торопиться. Посмотри на него, он совсем обалдел от наших речей.

Он нежно положил руку Марку на плечи и придвинул его к себе:

– У тебя есть где остановиться? Работа есть? Есть где голову приклонить?

– Нет, – ответил Марк и покраснел. – Ничего этого нет.

– Уже есть! – быстро вставила Хелена. – Я поставила кровать в другой комнате – ты остаешься у нас, Марк.

– Но как, не могу же я…

– Все, вопрос закрыт, – просто сказала она.

– В общем, остаешься у нас, парень, – подытожил Фергюс и сжал ему плечо. – А завтра посмотрим, что тебе подыскать насчет работы… ты у нас парень начитанный. Читать-писать умеешь, считать тоже, тебя устроить будет легко. Я знаю, в отделе зарплаты нужен грамотный человек. И главный кассир там свой, член нашей партии.

– Я заплачу вам за жилье, – сказал Марк.

– Конечно заплатишь, – снова усмехнулся Фергюс и до краев наполнил свой стакан пивом. – Как здорово все-таки снова встретиться с тобой, сынок! – он поднял свой стакан. – Передайте всем: Макдональд и Андерс снова вместе, пусть знают эти ублюдки, что мы идем!

Он припал к стакану и большими глотками принялся поглощать пиво, острый кадык на горле так и ходил вверх и вниз. Выпив до дна, тыльной стороной ладони вытер с верхней губы пену.

Полковой капеллан называл это «грех Онана», но у нижних чинов на этот счет имелись другие словечки: «дрючить бревно» или «навестить миссис Хэнд с ее пятью дочерьми». Капеллан предостерегал их от страшных последствий этого греха: грешнику грозили потеря зрения, облысение, трясущиеся или вовсе парализованные руки и, наконец, сумасшедший дом. Марк лежал в крохотной комнатушке на узенькой железной кровати и невидящим взглядом смотрел на полинявшие обои с розочками. Здесь стоял затхлый воздух, пахло плесенью, как и в любом давно не открывавшемся помещении; у дальней стенки на железной стойке висел умывальник с эмалированной раковиной. С потолка на плетеном проводе свисала единственная электрическая лампочка без абажура, и белая штукатурка вокруг нее была засижена мухами. Даже сейчас три вялые мухи оцепенело сидели на проводе. Марк стал смотреть на них, пытаясь избавиться от изводящего искушения.

В коридоре послышались легкие шаги и замерли как раз напротив его двери. Послышался тихий стук.

– Марк…

Он быстро сел на кровати, и единственное тоненькое одеяло сползло до пояса.

– Можно войти? – снова раздался голос.

– Да, – прохрипел он, и дверь отворилась.

К кровати подошла Хелена. На ней была легкая, спереди застегнутая на пуговицы ночная рубашка из розовой лоснящейся материи. При каждом шаге подол откидывался, и в щели мелькала белая и гладкая кожа ног выше колена.

В руке Хелена держала тоненькую книжицу.

– Я обещала дать тебе почитать, – сказала она, протягивая книгу. – Держи, Марк.

На обложке стояло название: «Коммунистический манифест». Марк открыл книжку на первой попавшейся странице. И склонил голову к тексту, чтобы скрыть смущение, в которое повергло его столь близкое присутствие женщины.

– Спасибо, Хелена, – промямлил он.

Марку хотелось, чтобы она поскорее ушла, и в то же самое время он надеялся, что она останется. Хелена слегка наклонилась к нему, как бы заглядывая в книгу, и лиф ее рубашки немного приоткрылся – всего-то на дюйм. Марк поднял голову и в вырезе ночной рубашки с окантовывающей его тесемкой увидел начало белоснежной, с невероятно шелковистым отливом груди. Он быстро опустил глаза; молчание длилось до тех пор, пока Марк не выдержал и снова не посмотрел на нее.

– Хелена… – начал он и опять замолчал.

По ее освещенным резким электрическим светом влажным, слегка раскрытым губам пробежала легкая, загадочная, невыносимо женственная улыбка. Темные полуприкрытые глаза снова сияли неистовым, фанатическим светом, от частого бесшумного дыхания вздымалась и опадала грудь под розовым сатином рубахи.

Кровь бросилась Марку в лицо, загорелые щеки его еще больше потемнели; он резко повернулся на бок и подтянул коленки к груди.

Продолжая улыбаться, Хелена медленно выпрямилась.

– Доброй ночи, Марк, – сказала она, коснувшись его плеча.

От кончиков ее пальцев по его телу опять пробежал огонь, но она уже повернулась и не торопясь направилась к двери. Гладкий материал ночной рубашки тихо скользил по ее округлым ягодицам.

– Свет я не буду выключать, – сказала она, оглянувшись; улыбка ее говорила, что она все поняла. – Вдруг тебе захочется почитать.

Отдел заработной платы компании «Краун дип майнс лимитед» представлял собой длинную, простенько обставленную комнату, где за высокими столами, поставленными вдоль одной из стенок, трудились еще пять клерков. Это были мужчины весьма пожилого возраста, причем двое чахоточных; чахотка – ужасный недуг шахтеров, в легких которых оседает, постепенно накапливаясь, каменная пыль, пока сами легкие не превратятся в камень, а человек – в инвалида. Для них работа в конторах шахты – своего рода пенсия. Остальные трое – седые, унылые старики, сгорбившиеся от вечного сидения над бумагами. Атмосфера здесь царила тихая и безрадостная, как в монастырской келье.

Марку выдали пачку папок с личными делами работников с фамилиями на буквы от R до Z; работа оказалась скучной и монотонной, и вскоре он уже почти автоматически подсчитывал плату за сверхурочную работу, за отпуск, удержания за квартиру и профсоюзные взносы, а потом подводил итог. Словом, не работа, а нудная каторга – не такая нужна молодому, полному сил человеку с ясным умом; к тому же так называемый офис казался ему настоящей клеткой. Его душа изнывала в этой тесноте. После того как он побывал на полях сражений во Франции и познал чувство, когда, казалось, рушится весь мир вокруг, душе его теперь требовалось бескрайнее небо и просторы африканского вельда.

По выходным он бежал подальше от своей клетки: садился на старенький велосипед и уезжал на несколько миль в открытые африканские степи. Там он колесил по пыльным тропинкам, что бежали у подножий скалистых холмов, заросших царственными канделябрами гигантских алоэ: их яркие алые соцветия пылали на фоне чистого синего неба горного вельда. Он искал уединения на лоне девственной природы, в потаенных ее местах, где, казалось, не встретишь людей… Но увы, всегда и везде натыкался на ограждения из колючей проволоки, ограничивающие пространство его прогулок; прежние тучные пастбища лежали распаханными, и бледные пыльные смерчи носились и плясали над красной землей, с которой уже убран урожай, и оставалась только редкая сухая стерня кукурузных стеблей.

Огромные стада дичи, некогда бродившие по открытым до горизонта лугам и пастбищам, давно отсюда ушли, и теперь вместо них здесь паслись стада маленьких худосочных коров пестрой окраски, меланхолично жующих свою жвачку, за которыми присматривали полуголые негритята; провожая взглядами крутящего педали Марка, они останавливались и с важной серьезностью приветствовали его, а когда он отвечал на приветствия на их родном языке, широко раскрывали глаза от удовольствия.

Иногда Марк вспугивал небольшую серую антилопу – дукера с острыми рожками и торчащими ушками, – которая вскакивала с лежки и быстрыми прыжками убегала от него по сухой траве, или видел вдали антилопу-прыгуна, неторопливо, словно тучка по небу, кочующую по бескрайней равнине. Когда ему встречались эти одиночные животные, ухитрившиеся спастись от выстрелов длинноствольных винтовок, в его душе надолго воцарялась радость, согревавшая его, когда в прохладной темноте он возвращался домой.

Марк нуждался в тишине и одиночестве, чтобы окончательно залечить не только раны от пулеметной очереди на спине, но и более глубокие душевные травмы, которые нанесла ему война, – слишком молодым ему довелось испытать все ее ужасы.

Этот покой дикой природы требовался ему для того, чтобы оценить стремительный калейдоскоп встреч и событий, наполнявших его вечера и ночи, разительно отличающийся от серой, нудной тягомотины ежедневной работы.

Марка увлекла фанатическая энергия Фергюса Макдональда и Хелены. Фергюс был ему товарищем, который делился с ним опытом, неизвестным большинству людей, – опытом суровой и страшной борьбы. Вдобавок, намного превосходя Марка возрастом, он замещал собой фигуру отца, восполняя глубинную потребность в жизни юноши. Для Марка не составляло труда, отбросив сомнения, принимать все на веру и, не думая, слепо идти туда, куда ведет его Фергюс с его злой, неуемной энергией.

Встречи с людьми вроде Фергюса будоражили его, порождали чувство преданности общему делу; у этих людей, отдавших себя высокой идее, имелась одна понятная цель. Марку нравилось появляться на тайных собраниях в запертых помещениях с вооруженными охранниками у дверей, где царила атмосфера чего-то запретного. Нравился сигаретный дым, спиралями поднимающийся к потолку, пока комната не наполнялась густой голубоватой дымкой, похожей на кадильный дым некоего мистического таинства. Нравились лица, лоснящиеся от пота, тихое, фанатичное безумие в их глазах, когда они слушали выступающих.

Выступал Гарри Фишер, председатель партии, высокий, энергичный мужчина с твердым характером, обладающий мощными плечами, волосатыми мускулистыми руками ремонтного рабочего, с нечесаной копной черных с проседью и жестких как проволока волос и горящим взглядом темных глаз.

– Наша партия, – говорил он, – это передовой отряд пролетариата, и мы не связаны законами или этическими нормами буржуазного общества. Для нас сама партия – это новый закон, естественный закон нашего бытия.

После выступления он пожал руку Марку; Фергюс с отеческой гордостью стоял рядом. Рукопожатие Фишера оказалось крепким и энергичным, как и его взгляд.

– Ты солдат, – кивнул он. – Ты нам еще понадобишься, товарищ. Впереди нас ждет кровавая работа.

Беспокойное обаяние этого человека долго еще не отпускало Марка, даже когда они уже ехали домой в битком набитом трамвае, втроем втиснувшись на двойное сиденье, и бедро Хелены крепко прижималось к его бедру. Заговаривая с ним, она наклонялась так близко, что губы ее почти касались его щеки, дыхание пахло лакричной пастилкой и сигаретами, этот запах смешивался с ее дешевыми цветочными духами и тонким мускусным теплом ее тела.

Бывали и другие собрания, обычно по пятницам, после работы, многолюдные шумные сборища в огромном зале фордсбургского Дома профсоюзов, заполненном сотнями шахтеров, большинство из которых успели хлебнуть дешевого бренди, громкоголосых и косноязычных и всегда готовых устроить беспорядки. Ораторы обращались к ним с речью, и они ревели в ответ, как ревет толпа на бое быков; иногда то один, то другой забирался на стул и, шатаясь, выкрикивал бессмысленные и путаные лозунги, пока хохочущие товарищи не стаскивали их вниз.

Одним из самых популярных ораторов на таких собраниях был Фергюс Макдональд. У него в запасе всегда имелось много ораторских приемов, которыми он подогревал толпу; он всегда умел нащупать тайные страхи этих людей и вертел ими так, что они начинали вопить то ли от злости, то ли от восторга перед ним.

– Известно ли вам, что они затевают, наши хозяева? Знаете ли вы, что они собираются сделать? Сначала они раздробят вашу работу…

Страшный громовой рев потряс оконные стекла. Выдержав паузу, Фергюс убрал со лба и пригладил жидкие рыжие волосы, а затем улыбнулся слушателям горькой улыбочкой, ожидая, когда стихнет шум.

– Профессия, которой вы обучались пять лет, будет разбита на несколько простых операций, и теперь вашу работу станут исполнять три человека без настоящей квалификации, которых быстренько, всего за год, поднатаскали исполнять лишь часть ее, а платить им будут десятую часть того, что сейчас получаете вы.

– Нет! – грянула буря криков.

– Да! – швырнул им обратно Фергюс. – Да! Да! И еще раз да! Именно это наши хозяева собираются сделать. Но это еще не все. Они собираются набрать на работу черных! Черные отберут у вас вашу работу, черные станут работать за денежки, на которые вам не прожить.

Работяги в зале уже визжали, свистели, ревели, обезумев от злости, не зная, на кого ее можно обрушить.

– А что будет с вашими детьми? Уж не собираетесь ли вы кормить их кукурузными початками, не собираются ли ваши жены ходить в набедренных повязках? Вот что будет, когда черные отберут у вас работу!

– Нет! – ревела толпа. – Нет!

– Рабочие всего мира, – кричал им Фергюс, – рабочие всего мира, соединяйтесь – и в стране белых людей оставайтесь!

Гром аплодисментов и дружный топот ног в деревянный пол длились минут десять, а Фергюс все расхаживал с гордым видом по сцене взад и вперед, сцепив руки над головой, как это делают профессиональные боксеры. Когда же наконец овации стихли, он запрокинул голову и прокричал первую строчку песни «Красное знамя».

Весь зал, как один человек, с грохотом вскочил на ноги, вытянувшись по стойке смирно, чтобы хором грянуть революционную песню.

Кому знаменосцем не хочется стать,

Горячее знамя, как факел, поднять?

Нет вещи священней у наших бойцов,

Чем красное знамя дедов и отцов.

Морозной ночью Марк с четой Макдональд шагали домой; из их ртов, словно плюмажи страусовых перьев, валили клубы пара. Хелена шла между мужчинами, пристроившись к ним своей маленькой, изящной фигуркой в черном пальто с воротником кроличьего меха и с вязаной шапочкой на голове.

Она держала обоих под руки. Внешне это выглядело вроде бы вполне естественно и не вызывало никаких предосудительных мыслей, если бы не одно обстоятельство, которое тревожило Марка: она то и дело пожимала своими пальчиками его крепкий бицепс и время от времени пританцовывала, как бы стараясь подстроиться под широкий шаг мужчин, и при этом они с Марком касались друг друга бедрами.

– Послушай, Фергюс… то, что ты говорил там, в зале, бессмысленно, – нарушил молчание Марк, когда они свернули на свою улочку. – Ведь совместить «рабочие, соединяйтесь» и «в стране белых людей оставайтесь» невозможно.

Фергюс одобрительно хмыкнул.

– А ты у нас не дурак, товарищ Марк, – пошутил он.

– Нет, я серьезно, Фергюс… Гарри Фишер совсем не так всё…

– Конечно нет, дружок. Сегодня я подбрасывал корм свиньям. Они нам нужны, они должны драться за наше дело как черти; нам предстоит много чего ломать, да и кровушки пустить придется немало.

Он остановился и взглянул на Марка поверх головы жены:

– Нам нужно пушечное мясо, дорогой, много пушечного мяса.

– Значит, все будет совсем не так?

– Нет, конечно, дорогой. Это будет новый мир, прекрасный, светлый мир. Где все люди равны, все люди счастливы, никаких хозяев – это будет государство рабочих.

Марк пытался справиться с гложущими его сомнениями.

– Фергюс, ты все время твердишь о том, что нам придется сражаться. Как ты это понимаешь? Неужели буквально? Я имею в виду, будет ли это война, настоящая война, боевые действия?

– Да, дружок, настоящая война, черт побери. Кровавая война. Как в России… Товарищ Ленин показал нам правильный путь. Нам надо каленым железом выжечь все эти отбросы, мы должны залить эту землю кровью правителей и хозяев, утопить ее в крови их прихлебателей, мелкой буржуазии, чиновников, полицейских и военщины.

– А чем… – Марк чуть было не сказал «мы», но это слово не сорвалось с его языка, он не смог взять на себя такое… обязательство. – Чем вы собираетесь воевать?

Фергюс снова хмыкнул и лукаво подмигнул Марку.

– А вот об этом пока молчок, дружище. Хотя… пора тебе уже знать несколько больше, – кивнул он. – Ладно, потерпи, завтра вечером все узнаешь.

В субботу в Доме профсоюзов проходил благотворительный базар. Женский союз собирал средства на строительство новой церкви. Там, где еще вчера обезумевшая толпа призывала к убийствам и кровавой революции, теперь стояли длинные столы с выставленным на продажу товаром, над которыми хлопотали женщины. Чего тут только не было: пирожки, пирожные, кексы, искусно, с фантазией украшенные сахарной глазурью, целые подносы со сладкими ватрушками, консервированные фрукты и варенья в банках.

Марк купил на пенни пакетик пирожных, и они с Фергюсом лакомились ими, лениво прохаживаясь по залу. Остановились перед столами, на которых громоздились кучи бывшей в употреблении одежды; Фергюс примерил темно-бордовый джемпер и после долгого размышления купил его за полкроны. Они дошли до конца зала и остановились перед сценой.

Фергюс не спеша оглядел зал, затем взял Марка за руку и повел вверх по ступенькам. Они тихонько пересекли сцену и вышли за кулисы; открыв дверь, пробрались через лабиринт маленьких кабинетиков и профсоюзных кладовых, совершенно пустых в этот субботний день.

Ключом, висящим на цепочке от часов, Фергюс открыл низенькую железную дверь, и они вошли внутрь. Фергюс снова закрыл дверь на ключ, и они стали спускаться по крутой узенькой лестнице. Здесь пахло землей и сыростью, и Марк понял, что они направляются в подвалы.

В самом низу Фергюс постучал еще в одну дверь, и сквозь дверной глазок на них уставился чей-то подозрительный глаз.

– Все в порядке, товарищ. Фергюс Макдональд, член комитета.

Загремели цепочки, и дверь отворилась. Стоящий за ней небритый человек в грубой одежде с недовольным видом пропустил их внутрь. Он выглядел угрюмым; у стены в крохотной комнатке стояли стул и стол, накрытый измятой газетой, на которой лежали остатки еды.

Человек что-то проворчал, и Фергус провел Марка через еще одну дверь собственно в подвал.

Пол здесь был земляной, арочные своды поддерживались колоннами неоштукатуренного кирпича. Воняло пылью и крысами, воздух в закрытом пространстве стоял сырой и затхлый. Посередине ярко горела единственная голая лампочка, но ниши за арками оставались в тени.

– Вот, парень, сейчас ты увидишь, чем мы собираемся воевать, – сказал Фергюс.

В полутемных нишах стояли сложенные аккуратными стопками в рост человека дощатые ящики, закрытые тяжелым брезентом, скорее всего украденным с железнодорожной сортировочной станции, поскольку на нем виднелись нанесенные через трафарет буквы: «SAR & H».

Фергюс приподнял край брезента и мрачно улыбнулся:

– Все еще в смазке, дружок.

На деревянных ящиках стояла отчетливая маркировка, стрелка и две буквы «W. D.»[9], а ниже надпись: «6 винтовок системы Ли-Энфилда, марка VI (с оптическим прицелом)».

Марк был потрясен:

– Черт возьми, Фергюс, да их тут не одна сотня!

– Вот именно, дружок, причем это только один арсенал. Есть еще несколько по всему хребту.

Фергюс прошагал по подвалу дальше и поднял край еще одного брезента. Там лежали патронные сумки, снабженные защелками с быстрым размыканием клапана; на ящике краской было написано: «1000 патронов, калибр.303».

– Вполне хватит, чтобы провернуть наше дело, – сказал Фергюс и, сжав руку Марка, повел его дальше.

А дальше были стойки с винтовками, хоть сейчас готовыми к бою; вороненая сталь стволов блестела в электрическом свете оружейной смазкой. Фергюс взял одну винтовку и протянул ее Марку:

– А вот на этой стоит твое имя.

Марк взял винтовку. «Ужасно знакомое ощущение», – подумал он.

– У нас такая только одна, я как ее увидел – сразу подумал о тебе. Настанет время, и ты из нее постреляешь.

Снайперская винтовка Ли-Энфилда образца 1914 года, вес такой, что держать в руках естественно и легко… но все это вызывало в душе у Марка муторное ощущение. Ни слова не говоря, он вернул винтовку Фергюсу, и тот подмигнул младшему товарищу, прежде чем аккуратно поставил ее на место.

Как опытный экскурсовод, все самое интересное Фергюс приберег напоследок. Эффектным движением руки он отбросил очередной тяжелый брезент, и Марк увидел под ним оружие посерьезнее: станковый пулемет «максим» с толстым гофрированным водяным кожухом вокруг ствола. В своих многочисленных модификациях этот пулемет обладал сомнительной славой: он положил больше человеческих жизней, чем любое другое отдельно взятое оружие, которое изобрел разрушительный гений человека.

Этот являлся одним из членов смертоносной семейки, пулемет системы Виккерса-Максима, стреляющий пулями калибра.303, марка VI.В, а рядом с ним стопкой лежали коробки с пулеметными лентами. В каждой ленте – 250 патронов. Прицельная дальность стрельбы – 2440 футов, эту дистанцию пуля пролетает за одну секунду, скорострельность – 750 выстрелов в минуту.

– Ну, что скажешь, товарищ? Ты спрашивал, чем мы собираемся воевать… как считаешь, для начала хватит?

В тишине подвала доносился до слуха из зала наверху едва слышный, но явственный детский смех.

Марк сидел в одиночестве на самой высокой точке гряды невысоких холмов, протянувшейся на запад; эта черная гряда с железосодержащей породой выступала из плоской сухой земли и напоминала снабженную гребнем спину крокодила, всплывшего на поверхность спокойного озера.

Он всю ночь не спал, вспоминая о тайном арсенале, и теперь не мог отделаться от ощущения, словно в глаза ему сыпанули песком, а кожа на щеках высохла и натянулась.

Бессонная ночь оставила ему некое темное чувство, легкость мысли, совершенно оторванной от действительности, и теперь он сидел под ярким солнцем, нахохлившись как сыч, и внутренним взором всматривался в образы, теснящиеся в его голове, словно видел их впервые.

В груди рождалось смутное чувство смятения и тревоги; он понял, насколько бездумно плыл по течению, которое принесло его сюда, на самый край бездны. Лишь снайперская винтовка в руках и детский смех заставили его опомниться и прийти в чувство – словно кто-то протянул ему кончик веревки, чтобы он смог выбраться из этого ужаса.

Все его воспитание, все его твердые убеждения сходились к одной мысли о святости закона и порядка, об обязанностях перед обществом. За это он воевал и всю свою взрослую жизнь посвятил борьбе за эти убеждения. А сейчас вдруг из-за собственного равнодушия и апатии его принесло к лагерю врага; его уже поставили в один ряд с огромным количеством людей, презирающих законы, ему уже дали в руки оружие и призвали начать работу разрушения. Теперь он ни на секунду не сомневался в том, что все их слова, все, что выкрикивал его друг перед сборищем пьяных рабочих, – пустая риторика, краснобайство, ведь он своими глазами видел настоящее, боевое оружие. Война грядет жестокая и безжалостная. Он понимал Гарри Фишера и те силы, которые движут им. Он понимал Фергюса Макдональда, человека, который и раньше убивал людей, и довольно часто. И он снова станет убивать не моргнув глазом.

Марк громко застонал, ошеломленный тем, чему он позволил случиться в своей жизни. Он-то ведь не понаслышке знает, что такое настоящая война, он носил форму солдата королевской армии и был награжден медалью за отвагу.

Стыд жег его, ему было тошно думать об этом, и, чтобы не допустить подобной слабости в будущем, он пытался докопаться до причин: как могло произойти, что его втянули в это дело?

Марк понял, что это случилось, когда он оказался потерянным и одиноким, когда у него не осталось ни дома, ни семьи и Фергюс Макдональд стал для него единственным прибежищем в этом холодном мире. Фергюс был его старшим товарищем, с которым он прошел огонь и воду и которому безоговорочно доверял. Фергюс являлся для него непререкаемым авторитетом, он заменил ему отца, и Марк пошел за ним, благодарный ему за то, что тот взял на себя роль руководителя, и не очень-то спрашивал, куда Фергюс его ведет.

Свою роль тут, конечно, сыграла и Хелена; она тоже имела над ним власть, и ее влияние на него было настолько мощным, что редко кто мог бы похвастаться чем-то подобным относительно другого человека. Мысли о ней постоянно преследовали его. Она пробудила в нем слишком долго подавляемую и жестко контролируемую чувственность. Стена, которую он выстроил, чтобы сдерживать этот инстинкт, вот-вот готова была разрушиться; когда это случится, держать в узде свое влечение он окажется не в состоянии – одна мысль об этом приводила его в настоящий ужас.

Теперь он пытался оторвать образ этой женщины как человека от ее женственных чар, пытался увидеть в ней личность, порвать в клочки губительные сети, которыми она опутала все его чувства. И ему это удалось настолько, что он понял: восхищаться ее личностью он не способен, а тем более сделать ее матерью своих детей. К тому же она ведь является женой его старого товарища, который полностью доверял ему в этом смысле.

Теперь он чувствовал, что готов принять решение уехать и твердо его исполнить.

Он немедленно покинет Фордсбург, оставит Фергюса Макдональда с его темными, разрушительными интригами и заговорами. При этой мысли на душе у Марка сразу стало легче. Он не станет скучать по своему другу, он не станет скучать и по этому серому, как монастырская келья, отделу зарплаты с его ежедневной епитимьей скуки и тягомотной работы. В груди у него снова запылал огонь, и ему показалось, что он стоит на пороге новой жизни.

Да, он уедет из Фордсбурга следующим же поездом… но как же Хелена?

Пламя в груди замигало и сникло, и настроение сразу упало. Представив себе такую перспективу, он ощутил почти физическую боль. Под мощным напором страсти стена дала трещину.

Уже стемнело, когда он поставил велосипед под навесом; в доме слышались веселые голоса и громкий смех. За кухонными занавесками горел свет. Войдя на кухню, Марк обнаружил, что за столом сидели четверо. Хелена быстро подбежала к нему и, смеясь, порывисто обняла; щеки ее горели. Взяв его за руку, она подвела юношу к столу.

– Проходи, товарищ, садись с нами, – сказал Гарри Фишер, глядя на Марка тяжелым взглядом, и качнул копной спадающих на лоб жестких как проволока темных волос. – Как раз вовремя; у нас праздник, присоединяйся.

– Хелена, тащи парню стакан! – рассмеялся Фергюс.

Выпустив его руку, она поспешила к шкафу, чтобы принести стакан и наполнить крепким портером.

Гарри Фишер, глядя на Фергюса, поднял стакан:

– Итак, товарищи, позвольте представить вам нового члена Центрального комитета Фергюса Макдональда.

– Замечательно, правда, Марк? – Хелена пожала его руку.

– Человек он правильный, – рокотал Гарри Фишер. – Так что назначение пришло как раз вовремя. Нам нужны такие стойкие и принципиальные люди, как товарищ Макдональд.

Остальные двое, члены местного комитета партии, согласно закивали со стаканами в руках; Марк хорошо их знал, часто встречая на собраниях.

– Давай к нам, дружок, – пригласил Фергюс и подвинулся, давая ему место за столом, и Марк втиснулся рядом с ним, чем сразу привлек всеобщее внимание.

– И такие, как ты, наш юный друг, нам тоже нужны, – сказал Гарри Фишер, кладя ему волосатую руку на плечо. – Скоро и тебе выдадим партийный билет…

– Ну, что скажешь, дружок, а? – подмигнул ему Фергюс и ткнул локтем в ребра. – Обычно на это требуется года два, а то и больше; кого попало мы в партию не принимаем, но в Центральном комитете у тебя теперь есть друзья…

Марк хотел что-то ответить, отказаться от предложенной ему чести. Его мнением никто не интересовался, все считали, что он выдвиженец Фергюса, что он свой. Марк хотел было опровергнуть это, сообщить о своем решении, но вовремя спохватился; то самое чувство опасности подсказало не делать этого. Он ведь видел в подвале оружие, и если он им не друг – значит враг, которому стали известны их секреты, а это для него смертельно опасно. Им нельзя так рисковать. Насчет этих людей у него теперь не осталось никаких сомнений. Если они сочтут его врагом, то обязательно позаботятся, чтобы он не передал их секреты кому-нибудь еще. Раньше надо было думать, а теперь уже поздно.

– Товарищ Макдональд, у меня для тебя есть важное задание. Это срочно и жизненно необходимо. Ты не мог бы взять на работе отпуск недельки на две?

– Скажу, мать заболела, – усмехнулся Фергюс. – Когда ехать и что надо делать?

– Отправишься, скажем, в среду; мне нужно время, чтобы подготовить инструкции, да и тебе следует подготовиться.

Гарри Фишер сделал глоток пива, и на верхней губе у него осталась пена.

– Ты должен побывать во всех местных комитетах… Кейптаун, Блумфонтейн, Порт-Элизабет… надо поточнее скоординировать наши действия.

У Марка словно камень с души свалился, хотя оставалось и чувство вины: с Фергюсом теперь разбираться не придется. Друг отправится выполнять задание, а он просто потихоньку ускользнет. Он поднял голову и вздрогнул: Хелена сверлила его пристальным взглядом. Она буквально пожирала его жадными глазами – так леопард смотрит на жертву из своего укрытия в последние мгновения перед прыжком.

Но, встретившись с ним взглядом, она снова улыбнулась своей потаенной, всепонимающей улыбкой, и кончик ее розового языка коснулся приоткрытых губ.

Сердце Марка болезненно застучало, и он торопливо перевел взгляд на стакан с пивом. Они останутся с Хеленой одни – от этой перспективы ему стало страшно, а в груди поднялась горячая волна страсти.

Провожая Фергюса на вокзал, Марк нес его дешевенький, видавший виды чемодан; и когда они решили срезать дорогу через открытый вельд, под ногами у них захрустел густой и белый как сахар иней, сверкающий мириадами бриллиантовых искр в первых лучах восходящего солнца.

На вокзал явились еще четверо провожающих, все члены партии; почтовый поезд, идущий на юг, тяжело дыша и пуская в морозный воздух густые клубы пара, наконец-то прибыл, опоздав на тридцать пять минут.

– Для наших железных дорог тридцать пять минут – сущий пустяк, – смеялся Фергюс.

Он по очереди пожал товарищам руки, похлопал каждого по плечу и поднялся по железным ступенькам в вагон. Через открытое окно Марк передал ему чемодан.

– Ты там присматривай за Хеленой… да и сам тоже – смотри у меня, – сказал на прощание Фергюс.

Марк стоял на платформе, провожая взглядом убегающий на юг поезд; состав стремительно уменьшался, пока совсем не исчез из виду, и стук его колес вначале превратился в шепот, а вскоре и вовсе затих. Марк повернулся и пошел вверх по склону холма в сторону шахты. Как раз в это время скорбно завыли гудки; эхо их воплей отражалось от высоких желтых склонов отвалов, призывая нестройные колонны людей поспешить и поскорее приняться за работу. Марк шагал вместе с ними, один из тысяч, ничем не отличаясь от остальных – ни внешностью, ни достижениями. И снова, уже в который раз, в груди его закипело острое чувство досады, сопровождаемое смутным, но все растущим пониманием, что настоящая жизнь – это нечто другое, что он способен на нечто большее со своей молодостью и энергией. Он с любопытством смотрел на спешащих вместе с ним к железным воротам шахты людей, подгоняемых властными завываниями гудка.

Все шли с замкнутыми, отрешенными лицами, за которыми – Марк не сомневался в этом – скрывались те же недобрые опасения, которые сейчас одолевали его самого. Наверняка и они, особенно молодые, чувствовали всю тщету их тупой, ежедневно повторяемой работы. Те, кто постарше, с сединой в волосах, наверняка сожалеют о бездарно прожитой жизни; им горестно вспоминать о тех длинных солнечных днях, когда они гнули спину в бесконечной каторжной рутине ради богатства одного человека. Они непременно должны скорбеть о том, что скоро уйдут, не оставив после себя ни следа, ни памяти, разве что сыновей, которые повторят все тот же бессмысленный круг, ведь каждого из них можно заменить другим и без каждого можно обойтись.

У ворот он задержался; постоял в сторонке, пропуская мимо себя этот поток человеческого материала, и в груди его нарастали радостное волнение и уверенность в собственном особом предназначении, в том, что впереди у него большие дела, что в жизни его ждет некое особое место и он должен искать и найти его.

Он поспешил вперед, неожиданно для себя охваченный чувством благодарности к Фергюсу Макдональду за то, что тот оказал на него давление, заставил его посмотреть на себя со стороны и прервал этот бездумный дрейф по течению, которому Марк отдавался с тех пор, как бежал из Ледибурга.

– Андерс, вы опоздали.

Начальник отдела поднял голову от бухгалтерских талмудов и строго посмотрел на Марка. Каждый из его подчиненных сделал то же самое: перед юношей возник длинный ряд обращенных к нему лиц с одинаковым строгим, осуждающим выражением.

– Что скажете в свое оправдание?

– Да я всего на минутку, очистить стол, – улыбаясь, ответил Марк, все еще ощущая веселое волнение в груди. – И навсегда попрощаться с вами.

Осуждающее выражение на лицах исчезло, сменившись потрясением.

Уже в сумерках Марк открыл заднюю калитку и прошел на кухню. Весь день он гулял без цели, не мог усидеть на месте – новые чувства будоражили его, новые мысли теснились в голове и толкали вперед. И только увидев свет за окошком и почуяв запах горячей пищи, Марк понял, как сильно он проголодался.

Кухня оказалась пуста, но из комнаты его окликнул голос Хелены:

– Марк, это ты?

Не успел он ответить, как она появилась в проеме двери и прислонилась бедром к косяку.

– Я уже думала, ты сегодня совсем не придешь.

На ней было синее платье. Марк уже знал, что это ее лучший наряд, который она берегла для особых случаев; мало того, она еще и накрасилась – прежде Марк не замечал, чтобы она пользовалась косметикой. На щеках румяна, губы напомажены, и это придавало новый глянец ее обычно желтоватой коже. Короткие темные волосы вымыты и, зачесанные назад и схваченные над одним ухом черепаховой заколкой, лоснились в свете лампы.

Марк смотрел на нее и глаз не мог оторвать. Ноги ее, в туфлях-лодочках, обтянутые шелковыми чулками, выглядели стройными и холеными.

– Что ты на меня так смотришь, Марк?

– Ты… – начал он внезапно охрипшим голосом, и у него перехватило дыхание; он откашлялся. – Ты сегодня такая красивая.

– Благодарю вас, сэр, – она засмеялась низким, гортанным смехом и сделала медленный пируэт, двумя руками расправив перед ним юбку. – Я рада, что тебе понравилось.

Она подошла к нему и взяла за руку. И снова ее прикосновение словно током ударило его – однако ощущение оказалось приятным, словно ныряешь в озеро со скалы.

– Садись, Марк, – она подвела его к стулу во главе стола. – Я хочу угостить тебя хорошим пивом.

Она подошла к домашнему леднику и достала бутылку.

– Я сходила в мясную лавку и купила гуся… ты любишь жареного гуся? – весело спросила она, вынимая пробку и наливая пиво ему в стакан.

У Марка слюнки потекли.

– Обожаю, – ответил он.

– С жареной картошкой и тыквенным пирогом.

– Душу готов за это продать.

Хелена радостно рассмеялась: куда подевалась обычная сдержанность и стеснительность Марка? Вокруг него словно витала некая аура, которая возбуждала и ее саму.

Она принесла два стакана и бочком села перед ним на стол.

– За что выпьем?

– За свободу, – без колебаний ответил он, – и за светлое завтра.

– Мне это нравится, – сказала она и звякнула стаканом о его стакан, наклонившись к нему так, что вырез платья оказался прямо на уровне его глаз. – Но почему только завтра, почему бы светлому будущему не начаться прямо сейчас?

Марк засмеялся:

– Хорошо, тогда за прекрасный вечер, темную ночку и светлое завтра!

– Марк! – с притворным недовольством поджала губки Хелена.

Он сразу покраснел и смущенно хмыкнул:

– Нет-нет, я вовсе не хотел… ужасно прозвучало. Я…

– Небось всем девушкам говоришь такое.

Хелена быстро встала. Ей не хотелось его смущать, портить ему настроение, и она подошла к кухонной плите.

– Гусь уже готов, – объявила она, – и если ты проголодался…

Она села напротив, предвкушая удовольствие, с которым будет наблюдать, как он с аппетитом ест, намазывать ему толстые куски хлеба желтым деревенским маслом и подливать в стакан пиво.

– А ты что, разве не будешь?

– Я не голодна.

– Но это же вкусно. Ты сама не знаешь, от чего отказываешься.

– Правда вкусно? Или другие девушки готовили тебе вкуснее? – игриво спросила она.

Марк опустил глаза в тарелку и нагрузил вилку едой.

– У меня не было девушек.

– Ой, Марк, так я тебе и поверила! Такой молодой, симпатичный, а там во Франции полно красивых француженок. Наверняка они были от тебя без ума.

– У нас не было времени. И вообще… – он замолчал.

– Что – вообще? – приставала она.

Он посмотрел на нее, секунду помолчал и заговорил. Ему вдруг стало просто говорить с ней, его подогревало новое ликующее настроение, да и после еды и пива он чувствовал себя легко и непринужденно. Он говорил с ней, как еще никогда не говорил ни с одним человеком, и она отвечала ему с откровенностью мужчины.

– Послушай, Марк, это же чушь собачья. Не всякая ведь женщина больна, больны только уличные.

– Да, я знаю. Я им не доверял, но, понимаешь, ведь только с ними можно… – он на секунду замолчал. – А с другими ребенок получится, – запинаясь, проговорил он.

Она всплеснула руками и радостно рассмеялась:

– Ах, милый мой Марк! Ты пойми: забеременеть не так-то просто. Вот я замужем уже девять лет, а детей у меня нет.

– Гм… – неуверенно хмыкнул Марк. – Ну, просто ты другая. И я не имел в виду тебя. Я имел в виду других девушек.

– Даже не знаю, как к этому относиться… это что, комплимент или оскорбление? – продолжала дразнить его Хелена.

Она давно поняла, что он девственник. Он так и сиял откровенной невинностью, трогательной неопытностью, стеснительностью в присутствии женщин – его неповторимая робость скоро, конечно, пройдет, но сейчас она возбуждала ее еще больше, разжигала ее сладострастие. Теперь Хелена понимала, почему некоторые мужчины платят огромные деньги за то, чтобы лишить девушку невинности; она коснулась его обнаженного предплечья, наслаждаясь ощущением гладкой кожи и крепких мускулов и не в силах отвести от него руки.

– Нет-нет, это комплимент, конечно, – торопливо ответил Марк.

– Марк, а я тебе нравлюсь?

– Да, да! Ты мне нравишься больше, чем все другие девушки.

– Ты же видишь, Марк, – проговорила она хриплым шепотом, наклоняясь к нему еще ближе, – я не больна, и я не забеременею. – Она коснулась пальцами его щеки. – Ты красивый мужчина, Марк. Ты мне сразу понравился, как только я тебя увидела, когда ты шагал по дорожке, как заблудившийся щенок.

Она медленно встала и, подойдя к кухонной двери, не спеша повернула ключ и щелкнула выключателем. Сразу стало темно, только в коридоре осталась гореть лампочка.

– Пойдем со мной, Марк. – Она взяла его за руку, поднимая со стула. – Теперь мы пойдем спать.

У двери в комнатку Марка она привстала на цыпочки и коснулась губами его щеки, а потом, не говоря ни слова, отпустила руку Марка и плавно, словно тень, пошла дальше, оставив его одного.

Не зная, что делать, Марк смотрел, как она уходит; ему хотелось окликнуть ее, попросить, чтобы осталась, хотелось броситься за ней следом… и вместе с тем на душе стало легче оттого, что стремительное, как головой в омут, падение в неизведанное так резко прервалось. Хелена дошла до своей двери и, даже не оглянувшись, вошла в спальню.

Раздираемый противоречивыми чувствами, он зашел в свою комнату и стал медленно раздеваться. Теперь разочарование взяло верх; складывая одежду, он прислушивался, как за тонкой перегородкой она тихонько передвигается по своей комнате.

Наконец он улегся в узенькую железную кровать и лежал не шевелясь, пока не услышал, как где-то совсем близко щелкнул выключатель. Марк вздохнул и взял с прикроватного столика книжку; прочитать ее он еще не успел, и сейчас ему казалось, что этот скучный политический текст успокоит его и поможет поскорее уснуть.

Вдруг ручка двери тихо повернулась, и в комнату вошла Хелена. Он совсем не слышал, как она прошла по коридору. На ней красовалась сатиновая ночная рубашка персикового цвета, она успела изменить прическу и снять краску со щек и губ. Хелена аккуратно закрыла дверь и, медленно покачивая крутыми бедрами под рубашкой, подошла к нему.

Она остановилась возле кровати, оба не говорили ни слова.

– Ну как, прочитал? – спросила наконец Хелена.

– Еще не до конца, – ответил Марк и отложил книжку в сторону.

– Ладно, сейчас не время, потом дочитаешь.

Не торопясь, она расстегнула рубашку и, сняв ее, бросила на спинку стула.

Увидев ее обнаженной, Марк чуть не задохнулся. Какая она вся гладкая! Он даже не ожидал. И так близко… он буквально пожирал ее глазами. Кожа как оливковый крем, как старый фарфор – словно вбирает в себя свет и сама светится. Все тело Марка сотрясалось от вожделения, и слабым усилием воли он попытался избавиться от этого чувства. Попытался думать о Фергюсе, о том, что тот положился на него, вспомнил его прощальные слова.

«Ты там присматривай за Хеленой… да и сам тоже, смотри у меня», – сказал тогда ему Фергюс.

Ее круглые и гладкие груди с коричневато-розовыми и неожиданно крупными, величиной со спелую виноградину сосками, по сравнению со стройной фигуркой казались большими: почти перезрелые, они уже тяжело свисали вниз. Она потянулась к нему, груди качнулись, и Марк заметил редкие темные волоски, вьющиеся на сморщенных кружочках вокруг сосков.

Из подмышек тоже торчали пучочки вьющихся блестящих волос, а еще густые заросли под гладким и белым, как сливки, слегка выступающим животом.

Эти вьющиеся темные волосы на бледном фоне кожи возбуждали его, он смотрел на них как зачарованный и не мог оторвать глаз. Всякие мысли о чести, о доверии испарились, будто их и не было никогда, стена в груди его затрещала и зашаталась.

Она протянула руку и коснулась его плеча, и тело его содрогнулось, как от удара бича.

– Потрогай меня, Марк, – прошептала она.

Как загипнотизированный, он медленно, неуверенно протянул руку и, не сводя с нее взгляда, пальцем коснулся гладкой, как слоновая кость, теплой кожи ее бедра.

– Да, Марк, вот так.

Хелена взяла его за руку и медленно повела ее вверх, так что кончики пальцев его, словно перышки, прошлись по бедру и очертаниям ребер.

– Вот так, Марк, вот здесь, – сказала она, – и здесь тоже.

От прикосновения его пальцев большие темные соски сжались, и форма их изменилась, они вытянулись и затвердели, набухли и потемнели. Марк смотрел и не верил своим глазам: неужели женская плоть может так быстро и так разительно реагировать, как и мужская?

Стена, сдерживающая напор страсти, рушилась, и сквозь брешь уже пробивалась мощная струя. Слишком долго сдерживали этот поток, слишком он тугой и плотный, ему невозможно сопротивляться, он крушит сознание и тело, сметая все на своем пути.

С прерывистым, сдавленным криком он охватил ее талию обеими руками и яростно прижал к себе, припав лицом к гладкому, податливому и теплому животу.

– О, Марк! – вскрикнула она хриплым и дрожащим от вожделения и торжества голосом и, вцепившись пальцами в его мягкие каштановые волосы, склонилась над его головой.

Дни слились для них в одно большое пятно, сложились, как телескоп, и вся вселенная сжалась до крохотного домика на грязной шахтерской улице. Только тела отмечали вехи времени: они просыпались, только чтобы любить до изнеможения и снова засыпать, потом опять просыпаться, чувствуя волчий голод, – оба были ненасытны как в еде, так и в любви.

Поначалу он бросался на нее, как бык, с бездумной энергией и страстью. Это ее пугало, она не ожидала, что столь мощная страсть может таиться в таком худеньком и изящном теле. Тогда она попыталась управлять его энергией, мало-помалу училась контролировать ее и направлять в нужное русло, менять ее течение, а потом осторожно принялась обучать и его.

Уже спустя много времени Марк вспоминал о тех пяти невероятно безумных днях и понимал, как ему повезло. Столь многим молодым людям приходилось искать свой путь в неизведанных областях плотской любви самостоятельно, без опытного проводника, в компании такого же неопытного, неуверенного в себе спутника, тоже в первый раз отправившегося в это странствие.

– А ты знаешь, Марк, что у нас в Южной Африке есть такое племя, где существует правило: каждая замужняя женщина должна выбрать себе молодого воина племени и обучить его всем хитростям того, чем мы с тобой занимаемся, – сказала однажды Хелена, опустившись рядом с ним на колени во время одного из перерывов между любовными схватками.

– Жаль, – лениво улыбнулся он. – Мне казалось, мы с тобой первыми додумались.

Он потянулся к прикроватному столику за сигаретами, прикурил сразу две и одну протянул Хелене. Она сделала затяжку, с нежной гордостью глядя на своего любовника. Всего за несколько дней он совершенно переменился – а все благодаря ей. Он обрел уверенность в себе, в его поведении зарождалась некая целеустремленность. Куда только девались прежние застенчивость и молчаливость? Он стал говорить, причем так, как никогда раньше не говорил: спокойно и веско. Он на глазах становился настоящим мужчиной, а ведь все это – дело ее рук.

Марк считал, что каждое новое наслаждение – наивысшее, но она не раз доказывала ему, что он не прав. Она проделывала с ним такое, что, услышь он об этом прежде, он пришел бы в ужас и негодование, но, когда это делала Хелена, он только изумлялся и трепетал от восхищения. Она научила его глубоко чтить собственное тело, когда оно жило полной жизнью, перед Марком открывались новые широкие горизонты и глубины собственного сознания.

Целых пять дней они не покидали домика, а на шестой почтальон в униформе и на велосипеде доставил письмо. Марк, который его принял, узнал неразборчивый, словно вымученный почерк Фергюса Макдональда. И на него сразу обрушилось чувство вины перед другом, сильное, как удар кулака в живот; сладкий сон разлетелся вдребезги, словно хрупкое стекло.

Сидя за накрытым газетами кухонным столом в расстегнутой до пупа и уже успевшей извозиться ночной рубашке персикового цвета, Хелена с издевательскими интонациями читала письмо вслух; муж сообщал о своих каких-то совершенно пустячных свершениях, аплодисментах на собраниях с десятком партийных товарищей где-нибудь в потаенной комнате, об их преданности общему делу, о чем он доложит Центральному комитету, об их готовности действовать, когда пробьет час.

Хелена шутовски округляла глаза и хихикала, когда он справлялся о Марке, спрашивал, как у него дела, здоров ли он, хорошо ли Хелена о нем заботится.

Глубоко затянувшись, она бросила окурок в стоящую рядом кофейную чашку с гущей, где он с шипением погас. Это простое движение вдруг вызвало у Марка странную реакцию: отвращение.

Неожиданно он увидел ее словно другими глазами: желтоватая кожа с морщинками в уголках глаз, говорящая о том, что молодость ее пошла трещинами, как старая картина маслом; под глазами темные пятна, капризно искривленные губы, голос желчный.

Совершенно неожиданными предстали перед ним и эта убогая комнатенка с масляным запахом несвежей еды и немытых тарелок, и сама Хелена в грязной, покрытой жирными пятнами ночной рубашке, под которой, как два маятника, качались большие отвислые груди цвета слоновой кости.

Он встал и вышел вон.

– Марк, ты куда? – крикнула она ему в спину.

– Пойду прогуляюсь.

Но для начала он залез в эмалированную, покрытую пятнами ванну, налив воды погорячее, насколько мог вытерпеть, и долго мылился. А когда вылез и тщательно вытерся полотенцем, порозовевшая кожа горела.

Возле кассы вокзала Марк простоял почти полчаса, изучая приклеенное к стенке длинное расписание, напечатанное убористыми буквами.

Может, в Родезию? Он слышал, что там набирают людей на медные рудники. Местность в тех краях еще дикая, степи без конца и без края, полно дичи, озера и горы – словом, есть где развернуться.

Он подошел к окошку кассы, и кассир выжидательно взглянул на него.

– Один билет во второй класс до Дурбана, – сказал он, сам удивляясь себе.

Значит, решил ехать обратно в Наталь, в Ледибург. Там его ждет одно незаконченное дельце, у него накопились вопросы, на которые надо бы получить ответы. А также есть неведомый враг, которого надо найти и посмотреть ему прямо в глаза.

Достав соверены, чтобы заплатить за билет, он живо представил себе деда: вот он сидит на веранде Андерсленда, огромные усищи, как пики, торчат в стороны, на лоб чуть не до самых глаз надвинута широкополая фетровая шляпа с двойной тульей. Марк уже понял, что это была только отсрочка, передышка, необходимая ему, чтобы залечить раны и набраться сил и решимости действовать дальше.

Он вернулся домой, чтобы собрать свои нехитрые пожитки. Их было совсем немного; он торопился, ничего не замечая вокруг. Укладывая в дешевенький чемоданчик трусы и носки, Марк вдруг почувствовал, что за спиной стоит Хелена, и быстро повернулся к ней. Она только что приняла ванну, приоделась и теперь стояла в дверном проеме и спокойно наблюдала за ним.

– Значит, уезжаешь. – Это был не вопрос, а констатация факта, и тоскливый голос ее не вязался со спокойным лицом.

– Да, – просто ответил он, снова отвернулся и щелкнул замками чемоданчика.

– Я еду с тобой.

– Нет. Я уезжаю один.

– Но, Марк, а как же я?

– Прости, Хелена. Честное слово, мне очень жаль.

– Неужели ты не понимаешь, что я люблю тебя! – вскричала она отчаянным голосом. – Я люблю тебя, Марк, ты не можешь вот так взять и уехать!

Она развела обе руки, преграждая ему выход.

– Хелена, прошу тебя, успокойся. Ты ведь тоже понимаешь, что это было безумие. Мы с тобой оба понимаем, что у нас нет будущего. Не надо превращать это в грязный скандал, дай пройти, прошу тебя.

– Нет, – она закрыла ладонями уши, – не говори так. Я люблю тебя, я люблю тебя.

Он мягко попытался убрать ее с дороги.

– Мне надо идти. У меня поезд…

Она вдруг бросилась на него, злобная, как раненая тигрица. Марк оказался не готов к этому, и острые ногти, едва не попав в глаза, прочертили по его щекам, оставив на них кровавые царапины.

– Сволочь! – визжала она. – Себялюбивая сволочь! Все вы такие!

Она предприняла новую атаку, но он успел схватить ее за руки.

– Все вы одинаковы… вам бы только свое получить… взять свое…

Она отчаянно сопротивлялась, но ему удалось развернуть ее и повалить на неприбранную кровать. Она сразу стихла, словно сдувшийся шарик, и уткнулась лицом в подушку. Ее рыдания преследовали Марка, когда он уже бежал по коридору к входной двери.

До портового города Дурбан оставалось более трехсот миль; поезд медленно, пыхтя, карабкался по величественному склону хребта Дракенсберг, пробираясь от перевала к перевалу, и вот он счастливо достиг противоположного склона и легко побежал вниз, в глубокую, заросшую травами чашу восточного побережья. Чем ближе к морю, тем более пологим становился склон, и наконец пассажиры оказались в покрытом буйной растительностью субтропическом парнике побережья с белоснежными пляжами и теплой синей водой Мозамбикского пролива.

За время путешествия у Марка имелось время подумать, но бо́льшую его часть он потратил на пустые сожаления. В голове все еще звучали крики и упреки Хелены, а на душу тяжелым камнем давило чувство вины перед другом, Фергюсом Макдональдом.

Но когда поезд добрался до Питермарицбурга и начался последний отрезок пути, Марк отбросил и сожаления, и угрызения совести и стал размышлять о том, что его ждет впереди.

Сначала он намеревался явиться прямо в Ледибург, но теперь понял, что это стало бы крайне безрассудным шагом. Там затаился его смертельный враг – враг жестокий и кровожадный, враг невидимый, который бьет исподтишка, к тому же богатый и могущественный, в подчинении у которого отряды вооруженных людей, в любую минуту готовых убивать.

Марк вспомнил о кровавых вылазках, в которых они с Фергюсом участвовали во Франции. Прежде всего нужно опознать и засечь врага, вычислить место, где он залег, определить позицию и оценить ситуацию. Насколько он силен и искусен, жесток ли он, проворен и гибок ли в действиях? Насколько небрежен, есть ли возможность рискнуть? Или же любой риск равен самоубийству?

«Наша задача, дружок, определить ход мыслей этой сволочи» – вот что заботило Фергюса в первую очередь, и только потом они приступали к разработке операции.

– Нужно узнать, кто этот гад, – прошептал Марк, – и разгадать ход его мыслей.

Одно не представляло загадки: сотня фунтов – слишком высокая награда за столь незначительную личность, как Марк Андерс, и единственное, что превращает его в бесспорно важную фигуру, – это связь с дедом и землей Андерсленда. На территории Андерсленда его видели только надсмотрщик-индус и белый начальник. Потом он дерзко явился в город, стал задавать вопросы и рыться в документах. И только после этого на него открыли охоту. Ключ к этой головоломке – земля, и у него были имена всех, кто имел интерес в продаже Андерсленда.

Марк снял с полки чемоданчик и, положив на колени, достал из него записную книжку. Вот они, эти имена: ДИРК КОРТНИ, РОНАЛЬД ПАЙ, ДЕННИС ПЕТЕРСЕН, ПИТ ГРЕЙЛИНГ с сыном КОРНЕЛИЕМ.

Прежде всего надо собрать как можно больше информации обо всех этих людях: где они залегли, в какой позиции, оценить значительность каждого и определить, кто из них снайпер. И при этом не высовываться, держать голову за бруствером. От территории врага надо держаться подальше, а территория врага – это Ледибург.

Лучшего опорного пункта для наблюдения, чем сам Дурбан, не придумать: город достаточно большой, здесь легко раствориться, кроме того – это столица Наталя, здесь можно найти много источников информации в библиотеках, правительственных архивах, издательских офисах газет. На последних страницах записной книжки он стал составлять список возможных источников и тут же горько пожалел, что Ледибург для него – закрытая территория. Документы Земельного офиса и Бюро регистрации компаний этого округа в столице не дублируются.

И вдруг ему в голову пришла одна мысль.

– Черт побери, да как же ее зовут? – задал он сам себе вопрос вслух.

Марк закрыл глаза и представил себе светлое, дружелюбное и веселое личико девчушки из офиса Бюро регистрации компаний в Ледибурге.

«Марк… какое сильное, романтичное имя», он словно слышал этот голос, но поезд уже скользил мимо вокзальной платформы, а вспомнить, как зовут девушку, никак не удавалось.

– Марион! – имя вдруг выскочило само, и Марк тут же занес его в записную книжку.

Держа в руке чемоданчик, он спустился на платформу и смешался с тесной толпой пассажиров и встречающих. И отправился подыскивать местечко, где бы можно было остановиться.

По дороге Марк за пенни купил номер «Натальского вестника» и в разделе рекламы нашел объявление о сдаче меблированных комнат на Пойнт-роуд, неподалеку от доков. Комнатка оказалась маленькой и темной, в ней отчетливо пахло огромными тараканами, которые кишели в этом городе, – по вечерам из канализационных коммуникаций на свет божий вылезали целые полчища этих лоснящихся черных тварей. Зато и плата составляла всего гинею в неделю, и в его распоряжении находились туалет и душевая, в которые можно было попасть, пройдя через маленький закрытый дворик.

В тот же вечер он написал письмо.

Дорогая Марион!

Не думаю, что вы меня помните, но все-таки решился написать вам; меня зовут Марк Андерс – так же, как и Марка Антония! С тех пор как мне пришлось уехать из Ледибурга, не сумев воспользоваться возможностью снова встретиться с вами, я часто вспоминал о вас…

Марк деликатно не стал затрагивать в первом же письме тему, касающуюся небольшого исследования, которое он собирался предпринять. Подождет до следующего письма. В последнее время Марк узнал о женщинах довольно много и адресовал письмо просто: «Мисс Марион, Бюро регистрации компаний, Ледибург».

На следующее утро Марк отправился в городскую библиотеку, расположенную в одном из четырехэтажных муниципальных зданий. Оно выглядело как настоящий дворец; с обеих его сторон стояли не менее импозантные здания – гостиница «Роял-отель» и кафедральный собор, а перед библиотекой был разбит аккуратный сквер, в котором цвели яркие весенние цветочки.

Он еще не успел подойти к столу библиотекаря, как его осенила еще одна идея.

– Я собираюсь написать книгу и провожу одно исследование… – обратился он к библиотекарше после приветствия.

И сразу же строгое лицо седовласой дамы, распоряжающейся в этом тускло освещенном зале, уставленном высокими, до самого потолка, полками с книгами, смягчилось. Она была книжным человеком до мозга костей, а все книжные люди обожают друг друга. Марк получил ключ от одной из читален, и ему предоставили подшивки старых натальских газет еще со времен британской оккупации.

Как и всякий изголодавшийся по печатному слову читатель, Марк едва не поддался искушению с головой окунуться в волшебный мир событий давно минувших дней, о которых кричали броские заголовки этих газет: история была одним из его любимейших предметов как в ледибургской школе, так и в университетском колледже.

Но он подавил искушение и сразу подошел к ящикам с подшивками газеты «Ледибургский прожектор». Первые номера уже немного пожелтели от времени, бумага стала хрупкая и легко рвалась, поэтому пришлось перелистывать страницы с величайшей осторожностью.

В первый раз имя Кортни бросилось ему в глаза в одном из ранних номеров за 1879 год, в заголовке, напечатанном жирными черными буквами.

Ледибургские конные стрелки перебиты под Изандлваной.

Полковник Уайт Кортни и его люди уничтожены все до одного.

Одержимые жаждой крови полчища зулусов неистовствуют.

Марк догадался, что это должно относиться к основателю семейства в Ледибурге; после этого имя Кортни появлялось почти в каждом номере, причем Кортни оказалось несколько, и все они жили в Ледибургском округе. Но первое упоминание о Дирке Кортни появилось лишь в 1900 году.

ЛЕДИБУРГ ГОРЯЧО ПРИВЕТСТВУЕТ

ОДНОГО ИЗ ЛЮБИМЕЙШИХ СВОИХ СЫНОВЕЙ.

ГЕРОЙ АНГЛО-БУРСКОЙ ВОЙНЫ

ВОЗВРАЩАЕТСЯ ДОМОЙ.

ПОЛКОВНИК ШОН КОРТНИ

ПОКУПАЕТ ФЕРМУ ЛАЙОН-КОП.

Ледибург горячо приветствует возвращение после многолетнего отсутствия одного из самых любимых своих сыновей. Кто не знаком с подвигами полковника Шона Кортни, кавалера орденов «За безупречную службу» и «За выдающиеся заслуги»? И все мы помним, что именно он играл основную роль в становлении процветающей индустрии добычи золота в Витватерсранде…

За этим следовал долгий список выдающихся деяний этого человека, восхваление его доброго имени и, наконец, концовка репортажа.

Полковник Кортни приобрел у Ледибургского сельскохозяйственного банка ферму Лайон-Коп. Он намеревается поселиться на ней и сажать на своей земле плантации строевого леса. Полковник Кортни – вдовец и воспитывает десятилетнего сына Дирка.

Этот давнишний репортаж потряс Марка. Он и подумать не мог, что Дирк Кортни – сын его, Марка, старого генерала. Крупного бородатого мужчины с крючковатым носом, с которым он познакомился той снежной ночью во Франции, человека, к которому он сразу же проникся уважением, который сразу ему понравился… нет, даже больше чем просто понравился. Человек, чья жизненная сила и личное обаяние в сочетании с известностью – все это пробудило в нем чуть ли не религиозное благоговение и трепет.

В голове мелькнула мысль: а не был ли сам генерал каким-либо образом вовлечен в покушение на его, Марка, жизнь, когда он едва спасся на нагорье под Ледибургом? Эта мысль так встревожила его, что он вышел из библиотеки, спустился к усаженной пальмами набережной и сел на скамейку, обращенную к спокойным, защищенным от штормов водам залива с огромной горой, похожей на спину кита, на противоположном отвесном берегу.

Провожая глазами плывущие корабли, он пытался распутать сложную паутину лиц и событий, центром которой являлся Ледибург, где и затаился паук. Он понимал, что для расследования понадобится время. Читать старые газеты – дело долгое, а пока он дождется от Марион ответа на свое письмо – пройдет не один день.

Вечером в своей темной, запущенной комнатенке он пересчитал оставшиеся соверены и понял, что в большом городе их ему хватит ненадолго.

Следовало искать работу.

Администратор магазина, обладатель большого живота, характерного для любителей пива, оказался облаченным в одежду кричащих расцветок – так, похоже, всегда одеваются торговцы автомобилями. Марк отвечал на его вопросы чрезвычайно вежливо, с притворной жизнерадостностью, а у самого на душе кошки скребли.

Пять дней он таскался по городу от одного места, где светила слабая надежда получить место, к другому.

– Времена сейчас непростые, – вздыхая, жаловался почти каждый потенциальный работодатель уже в начале собеседования, – нам нужен человек с опытом работы.

Изыскания в библиотеке он пока что забросил из-за нехватки времени. Вот и сейчас он сидел на кончике стула и ждал, когда можно будет поблагодарить сидящего напротив человека и распрощаться, но тот все продолжал говорить, хотя время, отпущенное на собеседование, давно кончилось. Он рассуждал о комиссионном вознаграждении торговца, таком высоком, что с лихвой хватило бы и на двоих.

– Надеюсь, вы меня понимаете, – он подмигнул и вставил сигарету в мундштук.

– Да-да, конечно! – горячо согласился с ним Марк, который абсолютно не понял, что имеет в виду собеседник, но на всякий случай готовый ему поддакивать.

– Конечно, я бы лично за вами присматривал. Если бы мы с вами пришли к некоторому общему согласию. Как вы считаете?

– Конечно, – снова согласился Марк.

До него вдруг дошло, что администратор домогается некоего процента от комиссионных Марка. Кажется, он все-таки получит эту работу.

– Конечно, сэр, – сказал он, и ему захотелось вскочить со стула и сплясать от радости. – Я был бы только рад считать вас равным партнером.

– Отлично, – ответил администратор, который и сам не ожидал получить целых пятьдесят процентов заработанных Марком денег. – Жду вас в понедельник, ровно в девять часов, – быстро добавил он, ласково улыбаясь Марку.

Марк благодарно сжал его руку, но, когда он уже покидал крохотное помещение офиса, администратор окликнул его:

– Послушайте, Андерс… надеюсь, у вас есть приличный костюм?

– Разумеется, – быстро соврал Марк.

– Наденьте его.

На индийском базаре Марк отыскал портного-индуса, и тот за тридцать два шиллинга на скорую руку за ночь сшил ему серую тройку.

– Прекрасно сидит на вас, сэр. Вы в нем просто как член королевского семейства, – заявил портной, указывая на засиженное мухами зеркало в примерочной.

Индус стоял за спиной Марка и мастерски придерживал складку лишнего материала на талии, чтобы спереди все выглядело прилично.

– Вы будете первоклассной рекламой моего скромного таланта, – добавил он.

– Машину ты, разумеется, водишь? – небрежно спросил его администратор, которого звали Дики Лэнком, когда они шли по торговому залу к сверкающему «кадиллаку».

– Конечно, – не стал спорить Марк.

– Ну да, конечно, – согласился Дики. – Иначе зачем устраиваться на работу продавцом автомобилей, верно?

– Конечно, незачем.

– В таком случае садись за руль, – пригласил Дики. – И прокати меня вокруг квартала.

Марк мысленно вздрогнул, но его спас быстрый язык.

– Для начала я предпочел бы, чтобы вы показали мне характерные особенности этой машины. За рулем «кадиллака» я еще не сидел.

На этот раз он сказал чистую правду. За рулем «кадиллака», как, впрочем, и любого другого автомобиля, он еще не сидел.

– Ладно, – согласился Дики.

Они покатили по набережной Марин-парад. Дики насвистывал и, проезжая мимо хорошеньких девушек, кончиками пальцев прикасался к шляпе, а Марк тем временем внимательно наблюдал за каждым его движением, стараясь запомнить, что он делает рулем и педалями.

Вернувшись в торговый зал на Уэст-стрит, Дики небрежно пролистал пачку печатных бланков.

– Как продашь, заполни один такой бланк. Да не забудь взять деньги, – сказал он, доставая часы. – Черт возьми, как время бежит! Уже начало двенадцатого. А у меня назначен деловой обед с одной очень важной клиенткой. – Он понизил голос. – Блондинка… Женщина – закачаешься! – подмигнул он. – Итак, до встречи.

– А как насчет цен и всего такого… вы ничего не сказали! – отчаянно крикнул ему в спину Марк.

– На моем столе брошюра, там все найдешь. Пока!

И Дики исчез за дверью черного хода.

Бормоча вслух текст руководства, Марк неуверенно кружил вокруг «кадиллака», пытаясь понять и усвоить правила эксплуатации, а по чертежу с циферками и пронумерованному списку разобраться, из каких основных частей состоит автомобиль, как вдруг почувствовал, что его кто-то трогает за руку.

– Простите, молодой человек, вы здесь продавец?

Перед ним стояла пожилая пара; мужчина был в прекрасно скроенном темном костюме с гвоздикой в петлице и с тростью в руке.

– Мы хотели бы сначала, прежде чем примем решение, прокатиться в вашем автомобиле, – сказала стоящая рядом с ним элегантная дама, матерински улыбаясь Марку сквозь легкую вуаль, спускающуюся со шляпки с полями. Шляпку украшали искусственные цветы, а серебристые волосы под ней были тщательно вымыты и опрятно завиты.

Марк понял, что погиб. Он отчаянно огляделся, куда бы сбежать, но джентльмен уже усаживал жену на переднее сиденье автомобиля.

Марк захлопнул за ними дверцы и нырнул за машину, чтобы в последний раз пробежать глазами инструкцию.

– Левой ногой нажмите педаль сцепления, поставьте рычаг переключения передач в нейтральную позицию, вверх и влево, правой ногой нажмите на педаль газа и отпустите педаль сцепления, – пробормотал он и, сунув брошюру в карман, торопливо уселся за руль.

Джентльмен, сидящий посередине заднего сиденья, наклонился вперед, держась обеими руками за набалдашник трости, серьезный и внимательный, как судья перед вынесением приговора.

Жена его ласково улыбнулась Марку.

– Сколько вам лет, молодой человек? – спросила она.

– Двадцать, мэм, скоро будет двадцать один.

Марк нажал на стартер, и мотор заворчал, так что ему пришлось говорить громче.

– Ну надо же! – воскликнула она. – Моему сыну столько же.

Марк ответил ей бледной, болезненной улыбкой, прокручивая в уме дальнейшие инструкции.

«…До упора нажмите на педаль газа…»

Двигатель оглушительно взревел, и Марк вцепился в баранку так, что побелели костяшки пальцев.

– Вы живете с родителями? – задала вопрос пассажирка.

– Нет, мэм, – ответил Марк и отпустил сцепление.

Задние колеса взвизгнули, как раненый жеребец, позади поднялось синее облако дыма, и машина, едва не встав на дыбы, дико развернулась и рванула вперед, к проходу на улицу, оставив на полированном полу торгового зала два длинных следа от резиновых шин.

Марк пытался совладать с рулем, машину кидало из стороны в сторону; в самый последний момент ему удалось направить ее прямо в открытый проезд, и она бочком, словно краб, выскочила на улицу. Упряжка лошадей со своим экипажем испуганно шарахнулась в сторону, уступая дорогу ревущему автомобилю, а за спиной Марка пожилому джентльмену с трудом удалось отыскать свою трость и снова принять сидячее положение.

– Отличный движок, разгоняется сразу! – прокричал Марк, стараясь перекрыть рев двигателя.

– Превосходно, – согласился с ним пассажир, не отрывая взгляда от зеркала заднего вида.

Его жена поправила шляпку, которая съехала ей на глаза, и укоризненно покачала головой:

– Эх вы, молодые люди! Стоит только покинуть родное гнездо, начинаете морить себя голодом. Живете одни… посмотрите на себя, такой худой, кожа да…

Не снижая скорости, Марк мчался к перекрестку Смит-стрит и Элиуэл, но тут прямо перед его носом прогрохотал тяжелый грузовик, и Марк проворно крутанул руль. «Кадиллак» свернул под углом девяносто градусов и на двух колесах проскочил на улицу Элиуэл.

– …кости, – закончила дама, одной рукой крепко вцепившись в ручку дверцы, другой придерживая шляпку. – Заходите как-нибудь в воскресенье к нам в гости, мы вас покормим.

– Благодарю вас, мэм, вы очень добры.

Когда Марк остановил наконец «кадиллак» у тротуара перед торговым залом, рука его лихорадочно тряслась, и выключить двигатель ему удалось только со второй попытки. Нервный пот проступил даже сквозь пиджак новенького костюма, и у него не осталось сил выбраться из машины.

– Невероятно, – проговорил пожилой джентльмен с заднего сиденья. – Какое самообладание, какое мастерство! Я снова чувствую себя молодым.

– Да, все было очень мило, дорогой, – согласилась с ним жена.

– Берем! – порывисто заявил муж.

Марк не поверил своим ушам – уж не ослышался ли он? Неужели у него совершилась первая продажа?

– Как ты думаешь, не пригласить ли этого молодого человека к нам шофером? Он очень хорошо водит машину, – сказала дама.

– Нет-нет, мэм, – снова испугался было Марк. – Не могу бросить свою работу… но все равно большое вам спасибо.

– Отличная работа, старина, – сказал Дики Лэнком, складывая две пятифунтовые банкноты, свою половину комиссионных, заработанных Марком при продаже «кадиллака». – Тебя ждет большое будущее.

– Не знаю, не знаю, – скромно возразил Марк.

– Большое будущее, поверь, – глубокомысленно повторил Дики свое пророчество. – Вот только, старина, понимаешь… этот твой костюмчик… – его слегка передернуло. – Слушай, давай познакомлю тебя с моим портным, теперь ты можешь себе это позволить. Ты только не обижайся, но этот сидит на тебе, как на клоуне.

В тот вечер после работы Марк в первый раз за всю неделю поспешил в библиотеку. Библиотекарша приветствовала его неодобрительным взглядом, как строгая школьная учительница:

– Я уже подумала, что больше вас не увижу… что вы бросили ваше дело.

– Ну что вы, ни в коем случае, – заверил ее Марк.

Она сразу смягчилась и вручила ему ключ от читального зала.

В записной книжке Марк для наглядности нарисовал фамильное древо Кортни. У Шона был брат, к концу бурской войны тоже полковник, а также кавалер креста Виктории за отвагу, – в общем, семья знаменитая и заслуженная. Этот брат, полковник Гаррик Кортни, стал известным, а потом и знаменитым писателем, автором книг по военной истории и биографий известных военачальников: первая называлась «С Робертсом к Претории», потом «Буллер, боевой офицер», «Битва при Сомме», «Китченер. Жизнь воина». На все эти книги в «Ледибургском прожекторе» вышли подробные и восторженные рецензии. У Гаррика Кортни был единственный сын, Майкл Кортни. До 1914 года в газете нашлось много публикаций о его деловой активности генеральным директором компании «Лесопилки Кортни», о его спортивных достижениях в качестве наездника на многочисленных местных соревнованиях. И вдруг заметка в номере за 1917 год:

Награда Ледибургского героя

Капитан Майкл Кортни, сын полковника Гаррика Кортни, кавалера креста Виктории, награжден крестом «За летные боевые заслуги». Награда присуждена за подвиги, совершенные им в составе истребительной эскадрильи 21-го Королевского летного корпуса во Франции. На боевом счету капитана Кортни пять сбитых германских самолетов; командир части отзывается о нем как о «мужественном и самоотверженном офицере, обладающем высочайшим мастерством военного летчика». Герой и сын героя.

И только через несколько месяцев на первой странице газеты оказалась еще одна заметка, напечатанная жирными буквами и обведенная траурной рамкой:

С глубокой скорбью мы сообщаем о том, что в бою с врагом погиб КАПИТАН МАЙКЛ КОРТНИ, КАВАЛЕР ОРДЕНА «ЗА ЛЕТНЫЕ БОЕВЫЕ ЗАСЛУГИ». Есть основания полагать, что самолет капитана Кортни был сбит и, охваченный пламенем, упал за линией форта на территорию врага и что пал он от руки небезызвестного своей кровавой репутацией барона фон Рихтгофена. Сотрудники газеты «Ледибургский прожектор» выражают свои глубочайшие и искренние соболезнования его отцу и всем его родным и близким. «Сорвана роза в полном цвету».

Словом, самым подробнейшим образом в газете описывались деяния членов этой ветви семейства, их победы, их несчастья; впрочем, то же касалось и членов семьи Шона Кортни за период с начала века до мая 1910 года.

Подробно и с любовью описана женитьба Шона Кортни в 1903 году на миссис Руфь Фридман, начиная от платья невесты до сахарной глазури на свадебном торте. «Особенно выделялась одна из девочек, которые при венчании держат букеты, – четырехлетняя мисс Сторма Фридман, одетая в точно такое же платье, что и ее мать. Мистер Дирк Кортни обрел в ее лице сестрицу, и они прекрасно смотрелись вместе». Это стало еще одним упоминанием об этом столь интересующем Марка человеке, и он не мог не обратить внимание на то, что до мая 1910 года о нем больше не говорилось ни слова.

Страницы последующих номеров пестрели успехами полковника Кортни в политике и в деловой сфере, а также в наиболее серьезных областях, не связанных с бизнесом или политикой. Упоминались победа на выборах в Законодательный совет Наталя, позже работа в кабинете премьер-министра Луиса Боты, лидерство в Натальском отделении Южно-Африканской партии. Он был одним из делегатов на переговорах об условиях союза в лондонском Уайтхолле; кстати, в Лондон он отправился вместе со всем семейством.

Бизнес Шона Кортни процветал, деловые интересы его были широки и разнообразны: деревообрабатывающие предприятия, новые плантации… Он получал все более важные назначения: председатель совета директоров первой в Южной Африке строительной компании, директор пароходной компании «Юнион касл лайнс», глава правительственной комиссии по природным ресурсам. Он был председателем Южноафриканского конноспортивного клуба, владельцем роскошной стопятидесятифутовой яхты, построенной специально для него президентом королевского яхт-клуба Наталя Тесенсом из Найсны. Но о Дирке Кортни до самого мая 1910 года ни словечка.

И вот первая страница газеты «Ледибургский прожектор» от 12 мая 1910 года:

Сотрудники газеты «Ледибургский прожектор» с глубоким удовлетворением сообщают, что весь оплаченный уставной капитал газеты приобретен мистером Дирком Кортни, который после многолетнего отсутствия вернулся в родной Ледибург.

Мистер Кортни сообщил, что эти годы он провел в путешествиях по миру, приобретая капитал и жизненный опыт. И разумеется, этот период не прошел для него впустую: по прибытии домой мистер Кортни немедленно приобрел контрольный пакет акций Ледибургского сельскохозяйственного банка предположительно за один миллион фунтов стерлингов наличными.

Ледибург и все его обитатели не сомневаются, что его неуемная энергия, напористость и богатство принесут нашему округу много пользы.

«Я намерен уделять самое пристальное внимание повседневной деятельности моих компаний в Ледибурге, – ответил он на вопрос о его дальнейших планах. – Прогресс, рост, процветание для всех – вот мое жизненное кредо».

Мистер Дирк Кортни, газета «Ледибургский прожектор» приветствует вас. Мы говорим вам: «Добро пожаловать, вы будете достойным украшением ледибургского общества!»

После этого едва ли хоть один номер газеты не содержал льстивых славословий мистеру Дирку Кортни, в то время как упоминания о его отце и прочих родственниках сократились до случайных заметок на внутренних полосах.

Чтобы найти хоть какую-то информацию о Шоне Кортни, Марку пришлось обратиться к другим натальским газетам. Он начал с газеты «Натальский вестник».

ЛЕДИБУРГСКИЕ КОННЫЕ СТРЕЛКИ

ОТПЛЫВАЮТ ВО ФРАНЦИЮ. ГЕНЕРАЛ КОРТНИ

СНОВА ВЕДЕТ СВОИХ ЛЮДЕЙ НА ВОЙНУ

Это сообщение эмоционально встряхнуло Марка: он хорошо помнил туман над заливом, ряды фигур в военной форме, шагающих по трапам на борт корабля, у каждого за спиной ранец, на плече винтовка. Песни и женские крики, серпантин, лепестки цветов, кружащиеся и опадающие пестрыми облаками, звуки сирен в тумане, скорбным эхом отражающиеся от крутых отвесных утесов. Все это ярко сохранилось в его памяти. Скоро и он отправился вслед за ними, прибавив себе год, благо сержант-вербовщик не очень-то дотошно задавал вопросы.

ЛЕДИБУРГСКИЕ СТРЕЛКИ ПОНЕСЛИ БОЛЬШИЕ ПОТЕРИ

АТАКА В ДЕЛЬВИЛЬСКОМ ЛЕСУ ЗАХЛЕБНУЛАСЬ

ГЕНЕРАЛ КОРТНИ: «Я ИМИ ГОРЖУСЬ»

Когда Марк медленно, с остановками, когда натыкался на знакомое имя, читал длинный список потерь, на глаза его наворачивались жгучие слезы – он предавался воспоминаниям, снова и снова окунаясь в ту жуткую бездну грязи, крови и страданий.

Плеча его коснулась чья-то рука, пробуждая его от воспоминаний, и он поднял голову, ошеломленный внезапным возвращением в настоящее.

– Мы закрываемся, уже начало десятого, – тихо сказала юная помощница библиотекарши. – Заканчивайте, пожалуйста, надо уходить… вы уж простите.

Она пристально всмотрелась в его лицо:

– Что с вами? Вы что, плакали?

– Нет, – ответил Марк и полез в карман за носовым платком. – Просто глаза устали.

Как только Марк появился в коридоре, к нему бросилась хозяйка.

– А у меня для вас письмо! – крикнула она.

Письмо выглядело толстым, как полное собрание сочинений Уильяма Шекспира, но когда он вскрыл конверт, там оказалось всего двадцать два листочка. Начиналось оно так:

Дорогой Марк!

Конечно же, я очень хорошо помню вас, часто думала о вас и ломала голову, куда вы подевались, не случилось ли чего, поэтому ваше милое письмо явилось для меня чудесным сюрпризом…

В словах ее звучала столь безудержная, искренняя радость, что Марку стало совестно.

Я понимаю, мы с вами почти совсем не знаем друг друга. Вы даже не знаете моего полного имени! Вот оно: Марион Литтлджон. Дурацкая фамилия, правда? Когда-нибудь я ее поменяю (это не намек; я серьезно, глупая фамилия!). Я родилась в Ледибурге (когда именно – не скажу! Дамы никогда не говорят о своем возрасте!). Мой отец был фермером, но пять лет назад продал ферму и сейчас работает на сахарной фабрике десятником.

Далее шел подробный рассказ о себе и своей семье: учеба в школе, имена и положение всех ее многочисленных родственников, надежды на будущее, мечты, желания («Я бы очень хотела путешествовать, а вы? Париж, Лондон…») – и все это с обескураживающими подробностями, бо́льшая часть из них в скобках, и по всему тексту щедро разбросаны восклицательные и вопросительные знаки.

Ну разве не странно, что у нас с вами похожие имена – Марк и Марион? Звучит импозантно, правда же?

В груди у Марка зашевелилось тревожное чувство: похоже, он накликал целую бурю, тогда как хотел вызвать всего лишь легкий ветерок. Но письмо дышало такой теплотой, так трогало душу… Марк даже пожалел, что почти не помнит лица девушки. Пройди она мимо на улице, он ее, скорее всего, не узнал бы.

Марк сел отвечать в тот же вечер, обращая особое внимание на свой почерк. Он еще не осмеливался открыто объяснить истинную цель затеянной им переписки, совесть не позволяла, но тонко намекнул, что собирается писать книгу и для этого надо проделать большую работу в архивах Ледибурга, однако пока у него нет ни времени, ни денег на дорогу. В заключение спросил, не могла бы она прислать ему свою фотографию.

Ее ответ, вероятно, был тоже написан и отослан в тот же день, когда она получила его письмо.

Начинался ответ со слов «Мой милый Марк», что уже являлось большим шагом вперед по сравнению со стандартным «Дорогой Марк».

В конверте с двадцатью пятью страницами убористого текста лежала и фотография. На ней в напряженной позе стояла девушка в нарядном платье с застывшей, нервной улыбкой на лице; в объектив фотоаппарата она уставилась так, словно на нее смотрел ствол заряженной пушки. Фотография получилась не совсем резкой, но Марк сразу вспомнил, как она выглядит, и у него отлегло от сердца.

Фигурка слегка полновата, миловидное личико, широкий рот, достаточно широко поставленные умные глазки; во всем ее виде ощущалось что-то слегка настороженное и вместе с тем задорное; он уже знал, что она довольно образованна, хорошо начитанна и что ей отчаянно хочется понравиться ему.

На обратной стороне фотографии она удостоила Марка еще большего поощрения:

Дорогому Марку

с большой любовью,

Марион

Под именем стояли три аккуратных крестика. В самом письме она бурно восхищалась его успехом в деле продажи «кадиллака», а его намерение стать писателем и вовсе вызвало в ней благоговейный трепет. Она с восторгом выразила желание помочь Марку в его исследованиях, только он должен написать, какого рода информация ему нужна. У нее есть доступ ко всем правительственным и муниципальным архивам («и на этот раз никакой платы за работу я с тебя не спрошу!»), а ее старшая сестра работает в издательском отделе «Ледибургского прожектора»; кроме того, в муниципалитете есть прекрасная библиотека, где Марион хорошо знают и где она обожает читать. Пусть только Марк позволит ей помочь ему.

И еще. Нет ли и у него своей фотографии, она бы очень хотела получить ее на память.

Марк надел новый костюм, ухарски надвинул на один глаз соломенную шляпу и отправился в фотоателье, расположившееся прямо на берегу на открытом воздухе, где и сфотографировался, изобразив на лице бесшабашную улыбочку.

Мой милый Марк!

Какой ты красивый! Я показывала твою фотографию всем моим подругам, и они очень мне завидуют.

Она уже отыскала кое-какие сведения, о которых он просил, но это не все, остальное найдет потом.

В книжном магазине Адамса на Смит-стрит Марк купил толстую тетрадь в кожаном переплете, три огромных листа картона и крупномасштабную карту Наталя и Зулуленда. Картон и карту он закрепил на стенках, чтобы разглядывать, не вставая с постели.

На одном листе картона он нарисовал фамильные древа Кортни, Паев и Петерсенов – все три фамилии, судя по документам, которые он видел в Комиссии по земельным наделам Ледибурга, имели отношение к покупке Андерсленда.

На другом листе выстроил пирамиду компаний и земельных угодий, принадлежащих Ледибургскому сельскохозяйственному банку. А на третьем сделал то же самое относительно компаний и землевладений, входящих в головное предприятие генерала Шона Кортни – Натальскую деревообрабатывающую и земельную компанию с ограниченной ответственностью «Наталь тимбер энд эстейтс лимитед».

На карте он тщательно заштриховал фактические земельные владения обеих групп: красным цветом – владения генерала Кортни и синим – те, что контролировал его сын, Дирк Кортни, эсквайр.

Это придало ему новую решимость упорно продолжать поиски, особенно когда он тщательно заштриховал синим цветом длинный контур Андерсленда с его извилистой границей, бегущей по южному берегу реки. Он отер с пальцев цветной мелок, и губы его скривились от горечи и гнева: это ли не подтверждение его убежденности, что его дед ни за что не расстался бы со своей землей? Чтобы кто-то смог завладеть этими угодьями, пришлось бы сначала убить старика.

Злость продолжала кипеть в груди, когда он заполнял и другую часть карты или лежал по вечерам на кровати, выкуривая сигарету перед сном и разглядывая синие и красные пятна владений семейства Кортни. Он мрачно улыбался: интересно, что сказал бы Фергюс Макдональд, увидев, какое богатство сосредоточено в руках отца и сына? Потом принимался записывать в тетрадку новые сведения, которые сумел собрать за день.

Затем Марк выключал свет и долго еще лежал без сна, а когда засыпал, ему снился Чакас-Гейт, громадные утесы, нависающие над рекой, а дальше бескрайняя дикая местность, где прячется одинокая могила. Могила никак не обозначенная, а теперь небось заросшая буйной африканской растительностью, а то и давно разрытая гиенами и прочим зверьем, которое питается падалью.

Однажды вечером, когда Марк сидел на привычном месте в библиотеке, изучая печатные материалы, он впервые принялся листать недавние номера «Ледибургского прожектора», вышедшие где-то через неделю после его побега из Ледибурга, и в одной из внутренних колонок чуть не пропустил несколько любопытных строк.

Вчера в методистской церкви на Пайн-стрит состоялась погребальная служба над телом мистера Джекоба Генри Россоу. Во время охоты с группой друзей мистер Россоу упал в узкое ущелье Бабуинова ручья под новой веткой железной дороги и разбился насмерть.

Мистер Россоу был холост, работал в «Сахарной компании Зулуленда». На церемонии присутствовал председатель совета директоров компании мистер Дирк Кортни, который произнес над могилой короткую, но трогательную речь, в очередной раз продемонстрировав глубокую заботу даже о самых скромных сотрудниках своих многочисленных процветающих предприятий. «Величие проявляется в малом».

Дата в точности совпадала с днем его побега из долины. Этот человек мог быть одним из тех, кто охотился на него, Марка. Скорее всего, тот, кто вцепился в его поврежденную ногу, когда Марк висел на поручне товарного вагона. Если это так, то связь с Дирком Кортни выходит прямая. Марк потихоньку сплетал свою веревку, петля была уже почти готова, однако для нее недоставало головы.

Но в одном аспекте всей ситуации Марку стало легче. Между отцом и сыном, генералом Шоном Кортни и Дирком, похоже, существовала некая и довольно глубокая трещина. Дело в том, что ни одна из компаний каждого никак не пересекалась с другой стороной, руководства фирм никак не были связаны, каждая пирамида организаций стояла особняком. И эта разделенность, похоже, выходила за финансовые и деловые рамки: Марк не нашел ни единого свидетельства каких-либо контактов между этими двумя людьми на социальном уровне, да и, кстати, на факт активной вражды между ними указывала неожиданная перемена отношения к отцу со стороны «Ледибургского прожектора», как только сын получил в свои руки возможность контролировать издательскую политику газеты.

И все же Марк еще не до конца был уверен в своих выводах. Да и Фергюс Макдональд не раз предостерегал его о хитрости и вероломстве правящего класса и вообще всех богатеев: «Чтобы прикрыть свои грешки, они готовы на все, Марк. Они пойдут на любую хитрость, обман, на любую подлость, чтобы только не видны были пятна крови честного рабочего на их руках».

Возможно, прежде всего Марку следует точно установить, что его интересует только один из этих двоих. Для этого надо сделать следующий ход: вернуться в Ледибург и спровоцировать новое нападение – на этот раз он будет к нему готов и поймет, откуда оно пришло. Тут он вспомнил, как они с Фергюсом использовали Катберта, манекен, чтобы вызвать на него огонь и заставить врага обнаружить себя, и горестно усмехнулся при мысли, что на этот раз роль Катберта ему придется исполнять самому. В первый раз ему стало страшно, такого страха он не знал и во Франции, поскольку теперь перед ним представал враг гораздо более опасный и безжалостный, прежде такого он не мог и представить, а время для встречи неумолимо приближалось.

От одолевавших тяжелых мыслей его отвлекло получение еще одного внушительного послания из Ледибурга, которое дало ему прямой повод отложить непосредственные действия.

Мой милый и дорогой Марк!

У меня для тебя прекрасная новость! Как говорят, если гора не идет к Магомету, то он (или она!) идет к горе. Моя сестра с мужем на четыре дня едут в Дурбан и пригласили меня с собой. Мы приедем четырнадцатого числа и остановимся в «Марин-отеле» на набережной Марин-парад – это будет просто шикарно!

Марк сам не ожидал, что ему будет настолько приятно узнать о ее приезде, и стал с нетерпением ждать встречи. Оказывается, он успел сильно привязаться к этой далекой, всегда готовой ему помочь, доброй девушке.

Когда они встретились, он снова удивился – оба потрудились приодеться, уделив большое внимание каждой детали своей одежды. И оба мучительно стеснялись, чувствуя себя не в своей тарелке под строгим оком старшей сестры Марион.

Они сидели на веранде гостиницы, чопорно пили чай, вели светскую беседу с сестрой и исподтишка изучали друг друга, поглядывая один на другого поверх чашек.

Марион похудела, Марк это сразу отметил, но ни за что не догадался бы, что бедняжка чуть не уморила себя голодом ради этой минуты; она была хороша собой, гораздо привлекательнее, чем он помнил и чем она выглядела на фотографии. Но главное – Марион, как всякая цельная личность, была для него понятна и чиста, от нее так и веяло теплом. Бо́льшую часть жизни Марк оставался одинок, особенно в эти последние несколько недель, когда жил в своей крохотной запущенной комнатушке с тараканами и его одиночество скрашивали только планы на будущее.

Теперь он смотрел на нее и чувствовал себя как странник, забредший во время бурана в теплую таверну с пылающим камином.

Сестрица ее сначала старалась всерьез исполнять роль старшей наставницы Марион, но, будучи всего лет на пять или шесть старше Марка, она оказалась достаточно чуткой, чтобы понимать, как молодых людей тянет друг к другу, и видеть, что сидящий перед ней юноша – человек порядочный. Кроме того, она и сама была еще вполне молода, замуж вышла совсем недавно и, разумеется, не могла не сочувствовать им.

– Вы не будете против, если я прокачу Марион по городу на машине? Это совсем недолго, – сказал Марк.

Марион устремила на сестру умоляющий взгляд умирающей газели:

– Прошу тебя, Лин…

«Кадиллак», в который они уселись, был демонстрационной моделью, и Марк лично позаботился о том, чтобы двое рабочих-зулусов из компании «Наталь моторс» вылизали его до блеска.

Он направил машину к устью реки Умгени; хорошенькая Марион гордо восседала рядом с ним.

Марку еще никогда в жизни не было так хорошо на душе; он в модном костюме, сидит в большом сверкающем автомобиле, в карманах звенит золото, а рядом с ним красивая девушка, которая его обожает.

Обожание – вот то единственное слово, которое точнее всего описывало отношение к нему Марион. Она даже на секунду не могла отвести от него глаз и сияла всякий раз, когда он искоса бросал на нее взгляд.

Марион и представить себе не могла, что когда-нибудь окажется рядом с таким красивым, утонченным кавалером. Даже в самых романтичных мечтах она не видела себя сидящей в сверкающем «кадиллаке» вместе с героем войны, награжденным медалью.

Он съехал с дороги и остановил машину; они пошли по дорожке, ведущей сквозь густо заросшие дюны к устью реки, и она вцепилась ему в руку, как тонущий в океане моряк – в спасательный круг.

Река разлилась, – видимо, где-то в горах прошли сильные ливни; шириной не менее полумили, она бешено несла мутную воду, коричневую, как кофе, крутящуюся водоворотами, в сторону океана, чтобы смешаться с его чистыми зеленоватыми водами. С собой мутная река влекла в океан мусор и трупы утонувших животных.

В этих отбросах резвились с десяток крупных черных акул: они кружили, двигаясь вверх по реке и разрезая треугольными плавниками мутную воду.

Марк с Марион уселись рядышком на вершину дюны над устьем.

– Ах, Марк, – с расстроенным видом вздохнула Марион, – у нас с тобой всего четыре дня.

– Четыре дня – это долго, – засмеялся Марк, – я, например, не знаю, что делать с такой прорвой времени.

Все эти дни они не разлучались ни на минуту. Дики Лэнком в этой ситуации проявил чуткость и понимание, поддержав своего лучшего специалиста по продажам.

– Ты, главное, утром покажись на работе, чтобы хозяин тебя увидел, а потом слиняй потихонечку. Я тебя прикрою.

– А как насчет демонстрационной модели? – совсем обнаглев, спросил Марк.

– Скажу, что ты пытаешься продать машину богатому фермеру. Бери ее, старина, только, ради бога, будь осторожен, не врежься в дерево.

– Не знаю, как тебе отплатить, Дики; я у тебя в долгу.

– Не волнуйся, мы это обмозгуем.

– Больше ни о чем тебя не буду просить… просто эта девушка для меня много значит.

– Понимаю. – Дики отечески потрепал его по плечу. – Самое важное в жизни – когда рядом красотка. Всей душой я с тобой, сынок, и болею за тебя.

– Нет, здесь совсем не то, что ты думаешь, Дики. – Марк густо покраснел.

– Ну разумеется, совсем не то. Но все равно желаю повеселиться как следует. – Дики с похотливой улыбочкой подмигнул Марку.

Марк и Марион – а что, и вправду эти два имени рядом звучали здорово – все дни напролет, взявшись за руки, гуляли по городу. Девушка приходила в восторг от шумной городской суматохи; ее очаровывали изысканная красота города, его культура, музеи, парки с тропическими растениями, места для отдыха и развлечений на берегу с тысячами цветных фонариков и гирлянд, концерты на открытом воздухе в садах Старой крепости, большие универмаги на Уэст-стрит, «Статтафордс» и «Анстейс» с их витринами, заполненными дорогими импортными товарами. Она восхищалась доками с выстроившимися у причалов огромными торговыми судами, с пыхтящими и скрипящими над ними паровыми кранами.

Они смотрели, как рыбаки-индусы спускают на воду лодки, лежавшие на сверкающем белоснежном песке берега, плывут навстречу бегущим одна за другой зеленым прибойным волнам, широким полукругом забрасывают свои сети в морские глубины. Потом Марион поддергивала повыше юбку, а Марк закатывал до колена брюки, и они лезли в воду, чтобы помочь полуголым рыбакам тянуть сети за длинные веревки; и вот наконец переливающаяся серебром на солнце груда рыбы, дрожа и подпрыгивая, лежит в лодке.

Они лакомились земляничным мороженым из хрустящих желтых конусовидных стаканчиков, катались по набережной в открытой тележке рикши – крикливого зулуса, разодетого в умопомрачительный костюм из перьев, бус и рогов.

Один вечер они провели в компании Дика Лэнкома и его подруги, томной красотки: ели жаренных на открытом огне лангустов и танцевали под джаз в ресторане гостиницы «Ойстер бокс» на Умхланга-Рокс, а затем с криками и песнями возвращались домой в «кадиллаке», пьяные и счастливые; Дики крутил баранку, как Нуворелли, бешено гоня большой автомобиль по пыльной разбитой дороге, а Марк с Марион сидели на заднем сиденье, блаженно прижавшись друг к другу.

В вестибюле гостиницы под бдительным оком ночного администратора, который приготовился перехватывать Марка, если тот попытается незаконно пролезть в лифт, они шепотом попрощались и пожелали друг другу доброй ночи.

– Я еще никогда в жизни не была так счастлива, – призналась она, поднялась на цыпочки и поцеловала Марка прямо в губы.

Дики Лэнком где-то пропал вместе с «кадиллаком» и своей дамой – возможно, забрался в какой-нибудь дальний уголок парка, где потемнее и поближе к морю, – и Марк по пустынным ночным улицам зашагал домой один. Думая над последними словами Марион, в душе он соглашался с нею. Он тоже не помнил, чтобы когда-нибудь пребывал в столь же счастливом состоянии. Но что и говорить, печально улыбнулся он, жизнь до сих пор вообще не баловала его безумным счастьем. Для нищего и шиллинг богатство.

Настал последний день перед расставанием, и эта мысль придавала особую остроту удовольствию их общения. Марк оставил «кадиллак» в конце узенькой дорожки, проходящей через поле сахарного тростника, и они спустились к длинному песчаному пляжу, с обеих сторон охраняемому скалистыми мысами.

Море было настолько чистым, что с высоких дюн они могли видеть рифы на глубине и рельефные песчаные мели. Чем дальше в море, тем вода становилась темнее, а на горизонте, где море сходилось с небом, громоздились похожие на горный хребет кучевые облака, пурпурные, серебристые и синие в сиянии солнца.

Босиком по песку, хрустящему под ногами, они спустились к морю, неся с собой корзинки с едой, заботливо приготовленные для них в гостинице, а также потертое одеяло, которое Марк предусмотрительно захватил из своей комнатушки; им казалось, что теперь во всем мире никого, кроме них, больше нет.

Целомудренно разойдясь по обе стороны густого темно-зеленого куста, они переоделись в купальные костюмы и, смеясь, побежали к теплой прозрачной воде.

Черный купальный костюм Марион из тоненькой хлопчатобумажной ткани от бедер до шеи намок и прилип к телу, и теперь она в нем казалась совсем голой, а когда сняла с головы красную резиновую шапочку и встряхнула густыми волосами, Марк, глядя на нее, впервые почувствовал к ней физическое влечение.

До сих пор он питал к ней чувства, так сказать, товарищеские. Ее очевидное обожание заполняло некую пустоту в его душе, и он относился к ней скорее как старший брат к младшей сестренке.

Женским инстинктом она сразу почуяла в нем перемену. Смех на губах замер, взгляд посерьезнел, в глазах забегали тени – страха или, может, предчувствия. Марион повернулась к нему и заглянула в глаза; казалось, она собирается с духом, чтобы осознанно совершить некий поступок, который требует мужества.

Они улеглись рядышком на одеяле в густой тени куста. В жарком полдневном воздухе звенели насекомые, чувствовалась тяжелая расслабляющая духота.

Мокрые купальники приятно холодили разгоряченные тела; когда Марк стал осторожно снимать с нее тонкую ткань, кожа ее под его пальцами была влажна, и он удивился, насколько тело Марион отличалось от тела Хелены. Молочно-белая кожа с розоватым оттенком, слегка присыпанная белыми песчинками, на теле тоненькие шелковистые волоски, золотистые и нежные, как дым. И тело ее было нежное, с мягкой, упругой податливостью женской плоти, совсем не то, что мускулистое тело Хелены, и ощущение совсем другое; пластичность Марион интриговала и возбуждала его.

И только когда она охнула, задыхаясь, закусила губу и спрятала лицо, уткнувшись ему в шею, сквозь туман собственного возбуждения Марк внезапно понял, что все ласки, которым его научила Хелена, не трогают Марион так, как его самого. Ее тело оставалось жестким, побледневшее лицо застыло.

– Что с тобой, Марион? Что-то не так?

– Все хорошо, Марк.

– Тебе не нравится?

– Со мной такое в первый раз…

– Я могу прекратить…

– Нет.

– Нам вовсе не обязательно…

– Нет, Марк, продолжай. Ты же этого хочешь.

– Но ты ведь не хочешь.

– Я хочу того, чего хочешь ты, Марк. Продолжай. Это же нужно для тебя…

– Нет…

– Продолжай, Марк, прошу тебя, продолжай. – Она заглянула ему в лицо.

Выражение ее личика было жалким, в глазах стояли слезы, а губы дрожали.

– Марион, прости меня.

Он отпрянул от нее, ужаснувшись тому страданию, которое он увидел на ее лице. Но она обвила руками его шею и почти легла на него сверху.

– Нет, Марк, не надо просить прощения. Я хочу, чтобы тебе было хорошо.

– Да не будет мне хорошо, если ты этого не хочешь.

– О Марк, не говори так. Прошу тебя, не говори так – больше всего на свете я хочу, чтобы тебе было хорошо.

Она крепко обняла его за спину, легла, послушно раскинувшись, и терпеливо и мужественно переносила все, что с ней делал Марк, но тело ее оставалось жестким, и для Марка это оказалось почти таким же болезненным и тяжким испытанием; он страдал и за нее тоже, видя, как она дрожит, чувствуя, как напряжены ее нервы, и слушая негромкие вскрики боли и натуги, которые она всячески пыталась сдерживать.

К счастью для обоих, все быстро закончилось, но она продолжала лежать, тесно прижавшись к нему.

– Ну как, Марк, дорогой, тебе было хорошо?

– Да-да! – горячо заверил ее он. – Все было просто чудесно.

– Я так хочу, чтобы тебе было хорошо, любимый! Всегда и во всем я хочу быть хорошей для тебя.

– Лучше я в жизни ничего не испытывал, – сказал он.

Она секунду пристально смотрела ему в глаза, ища в его взгляде подтверждение, и нашла, потому что ужасно хотела этого.

– Я так рада, дорогой, – прошептала она.

Марион прижала его голову к своей теплой, влажной груди, такой мягкой, розовой и уютной. Она стала ласково его покачивать, как мать укачивает ребенка.

– Я очень рада, Марк… у нас потом будет все лучше и лучше. Я научусь, вот увидишь, я буду очень стараться ради тебя, любимый мой.

Домой они ехали в сумерках, двигались медленно; она с гордостью восседала рядом с ним на широком кожаном сиденье, и в ней чувствовалось что-то новое, некая уверенность, как у человека, совершившего что-то важное, словно всего за несколько часов она превратилась из ребенка во взрослую женщину.

А Марка охватило глубокое чувство привязанности к ней. Возникло желание беречь и защищать ее, сохранить ее доброту и кротость, уберечь от порока и порчи. На миг он пожалел, что она не смогла утолить страстного желания его плоти, что и сам он не смог окунуть ее в бурю страсти и провести затем к умиротворению. Может быть, это еще к ним придет, а может, они вместе найдут способ этого достигнуть, а если нет, то подобное не столь уж важно. А важно именно это чувство долга по отношению к этой женщине. Она отдала ему все, что могла, и теперь его долг заключается в том, чтобы вернуть это ей той же мерой – оберегать, любить и лелеять ее.

– Марион, выходи за меня замуж, – тихонько сказал он, и она вдруг негромко расплакалась и горячо закивала, сквозь слезы глядя на него и утратив дар речи.

Линетта, сестрица Марион, была замужем за молодым адвокатом из Ледибурга; все четверо сидели в тот вечер допоздна, обсуждая помолвку.

– Папа не пустит тебя замуж, пока тебе не исполнится двадцать один год; ты же знаешь, нам с Питером тоже пришлось ждать.

Питер Боутс, серьезный молодой человек с жиденькими рыжеватыми волосами, глубокомысленно кивнул и аккуратно сложил перед собой кончики пальцев. Держался он важно, словно судья в мантии.

– Ничего страшного, если вы несколько лет подождете… – проговорил он.

– Ле-ет? – вскричала Марион и всхлипнула.

– Тебе еще только девятнадцать, – напомнил ей Питер. – И Марку тоже для начала нужно скопить хоть какой-нибудь капитал, а потом уже брать на себя ответственность за семью.

– Но я могу продолжать работать! – горячо возразила Марион.

– Все так говорят, – глубокомысленно покачал головой Питер. – А потом проходит два месяца – а у них на подходе ребенок.

– Питер! – строго сделала ему замечание жена.

Но он спокойно продолжил:

– Скажите, Марк, а у вас какие планы на будущее? Отцу Марион захочется узнать об этом.

Марк совсем не ожидал, что у него попросят представить отчет о своих делах, и он так сразу, навскидку, не смог сказать, каково его состояние на данный момент: сорок два фунта… но двенадцать шиллингов или семь шиллингов и шесть пенсов?

На следующее утро он проводил их на ледибургский поезд. На прощание он крепко обнял Марион и обещал писать каждый день, а Марион поклялась, что будет работать и собирать приданое, а также молить отца отказаться от глупого предубеждения против ранних браков.

Возвращаясь пешком со станции, Марк почему-то вспомнил весеннее утро во Франции, когда он шел с передовой; его отправили в запас, и он шагал, широко расправив плечи, ускоряя шаг, который снова стал упругим и плавным. Его демобилизовали, и он остался жив – в тот момент думать он ни о чем больше не мог.

Дики Лэнком сидел, водрузив на стол скрещенные ноги в начищенных до блеска штиблетах. Он поднял глаза от газеты; в другой руке с изящно отставленным мизинцем он держал чашку с чаем.

– Радуйтесь, грядет герой-победитель, его утомленный меч висит у него на плече…

– Да ладно тебе, Дики!

– …коленки его трясутся, глаза налиты кровью, брови дрожат…

– Звонки были? – серьезно спросил Марк.

– А-а, этот титан мысли решил снизойти к более приземленным сторонам жизни.

– Тебе бы все только шутить.

Марк быстренько просмотрел небольшую стопку дожидающихся его сообщений.

– Излишества в любви, переизбыток страсти, омут женской ласки – и, как результат, половое похмелье.

– А это что? Не могу разобрать твои каракули. – Марк стал пристально разглядывать бумажку.

– Помяни мое слово, Марк, у этой юной леди страсть к размножению. Стоит только отвернуться от нее минут на десять, она тут же начнет вить гнездышко на ближайшем дереве.

– Да уймись же ты, Дики.

– Это ты уймись, старина, иначе она нарожает тебе кучу детенышей и заселит ими окрестности. – Дики театрально содрогнулся. – Никогда не садись в закрытую тачку, если можешь крутить баранку спортивной модели, дружище. Кстати, эта мудрость напомнила мне… – он опустил газету, достал из жилетного кармана часы, посмотрел, – что меня ждет одна важная клиентесса.

Секунду он изучал свои блестящие ботинки, достал из нагрудного кармана носовой платок и обмахнул им обувь; затем встал и, надев соломенную шляпу, подмигнул Марку:

– Ее муж на неделю укатил в деревню. Держи оборону, старина, теперь моя очередь.

Он вышел из офиса в торговое помещение, но тут же снова появился с выражением ужаса на лице:

– Черт побери, покупатели! Марк, позаботься о них, мальчик мой, а я смоюсь через черный ход.

И он исчез – в воздухе остался лишь слабый аромат бриллиантина.

Марк поправил галстук перед осколком разбитого зеркала, зажатого в раме окна, изобразил на лице радужную улыбку и поспешил к двери, но на самом пороге остановился как вкопанный, словно внезапно очутился на краю пропасти. Он стал прислушиваться, сосредоточенно, как дикая газель, каждой фиброй своей души, каждым нервом: эти прекрасные звуки проникали в самые потаенные уголки его души и разносились там звонким эхом, а у него замирало и таяло сердце. Очарование длилось всего несколько секунд, но эти звуки еще долго трепетали и переливались в воздухе, пока сердце Марка не забилось снова, тяжело стучась изнутри в грудную клетку.

Поразившие его звуки оказались не чем иным, как девичьим смехом. Казалось, сам воздух вокруг Марка сгустился и превратился в сладостный мед, поскольку ему вдруг стало тяжело двигать ногами, а чтобы вдохнуть и набрать его в легкие, потребовалось прилагать поистине титанические усилия.

Стоя в дверях, он окинул взглядом торговый зал. Посередине просторного помещения была выставлена самая последняя демонстрационная модель «кадиллака», а возле нее разговаривали двое.

Мужчина стоял к Марку спиной, и о нем можно было сказать только то, что он обладал могучим телосложением, высоченным ростом и одет в темный костюм. С ним находилась девушка, прелестная, будто сотканная из эфира; она, казалось, парила в воздухе на невидимых крылышках, легкая и изящная, как колибри.

Марк увидел ее, и земля покачнулась у него под ногами.

Запрокинув голову, девушка смотрела на мужчину снизу вверх. Длинная и гладкая шейка удерживала небольшую головку с огромными темными глазами и смеющимся ртом, где между розовых губок сверкали ровные белые зубки; над ее чарующими глазами – великолепный крутой лоб, бледный и широкий, и все это чудо венчала копна густых лоснящихся волос, при взгляде на которые замирало сердце, столь черных, что казалось, их волнообразный водопад изваян из только что отлакированного эбенового дерева.

Она снова засмеялась – этот чудный радостный смех звенел как колокольчик – и протянула руку, коснувшись лица мужчины. Изящные пальцы, продолжающие узкую ладонь, заканчивались длинными заостренными ногтями. «Какие же у нее сильные, ловкие руки», – подумал Марк. И тут понял, что первое впечатление оказалось обманчивым.

Девушка казалась миниатюрной лишь рядом с этим мужчиной, и ее осанка усиливала эту иллюзию. Теперь Марк видел, что она довольно высока ростом, хотя движения ее грациозны, как стебель папируса на ветру, стройна и гибка, с тонкой талией и длинными ногами под легкой, свободно ниспадающей юбкой.

Кончиками пальцев девушка провела по линии подбородка мужчины, склонив в сторону головку на тонкой лебединой шейке. Красота ее была почти невыносима, огромные глаза сейчас сияли любовью, та же любовь жила в улыбке на ее мягких губах.

– Ах, папочка, ты просто замшелый ворчливый медведь.

Легко, как балерина, она отскочила от него, приняла преувеличенно театральную позу и заговорила, комически подражая французам:

– Regarde! Mon cher papa, c’est trés chic…[10]

– Не доверяю я этим модным новым машинам, – пророкотал он. – Мне бы на «роллс» посмотреть.

– «Роллс»? – вскричала девушка и драматически надула губки. – Да твои «роллсы» давно устарели! Допотопные уроды! Дорогой папочка, не забудь, ты живешь в двадцатом веке! – Она вдруг сникла, словно увядшая роза. – Что скажут мои друзья, когда увидят, что я сижу за рулем огромного мрачного гроба?

В этот момент она заметила Марка, стоящего в дверях офиса; ее манера держать себя моментально переменилась: и наклон головы, и поза, и положение губ, и выражение глаз – в долю секунды из клоунессы она снова превратилась в приличную даму.

– Папа… – тихонько проговорила она спокойным, слегка чопорным голосом и окинула Марка холодным взглядом, словно окатив с головы до ног ледяной водой. – Мне кажется, к нам явился продавец.

Она отвернулась и медленно пошла вокруг «кадиллака», невозмутимо, надменно и равнодушно, не удостаивая Марка больше даже мимолетным взглядом. Когда он в первый раз увидел, как энергично шевельнулось ее бедро под тканью юбки, как дерзко, вызывающе раскачивается ее небольшая округлая попка, ему показалось, что сердце его перевернулось и катится в пропасть.

Марк с восхищением смотрел на нее и глаз не мог отвести, все его чувства оказались буквально потрясены. Он еще никогда в жизни не видел ничего столь прекрасного, столь пленительного.

А мужчина уже повернулся и довольно сердито уставился на него. Он действительно выглядел огромным медведем, как дразнила его девушка, но скорее – библейским патриархом. Худощавая, высокая фигура с широченными плечами, большая голова, кажущаяся еще больше из-за орлиного, слегка свернутого в сторону носа и темной с проседью густой бородищи.

– Черт меня побери, а ведь я тебя знаю! – прорычал он.

Лицо его было выжжено солнцем почти дочерна, но в уголках живых, энергичных глаз виднелись глубокие белые складочки, и полоска кожи под густыми седеющими кудрями тоже оставалась белой: от солнца ее защищали поля охотничьей шляпы – или козырек форменной фуражки.

Встрепенувшись, Марк отвел взгляд от девушки и тут же получил новое потрясение. В тот момент он решил, что это всего лишь случайность, какое-то невероятное совпадение, но потом, годы спустя, переменил свое мнение. Нити их судеб оказались тесно переплетены. Но в эту минуту, увидев этого человека так близко, он испытал настоящий шок, который совершенно сбил его с толку.

– Да, генерал Кортни, я… – прохрипел он.

– Молчи, черт бы тебя побрал! – рявкнул генерал.

Голос его прозвучал как выстрел винтовки «маузер», сделанный снайпером из укрытия, а заглянув к нему в лицо, Марк сразу пал духом: такого устрашающе грозного взгляда он еще никогда не видел.

– Знаю, знаю, сейчас вспомню, как тебя зовут! – проговорил генерал, горящими глазами глядя на Марка. – У меня прекрасная память на лица.

Волна колоссальной внутренней силы и личного обаяния этого человека грозила захлестнуть юношу.

– Стареешь, папочка, – с прохладцей проговорила девушка, взглянув на отца через плечо без улыбки, совершенно безучастно.

– Не говори так, девчонка, – пророкотал генерал, словно вздумавший проснуться вулкан. – Не смей так говорить!

С угрожающим видом он шагнул к Марку, темный лоб его сморщился, и синие глаза пронзили Марка насквозь, как скальпели хирурга.

– Помню глаза, помню! Да-да, вот эти твои глаза!

Марк торопливо сделал шаг назад. Он отступал перед медленным продвижением к нему человека-горы, не зная, чего от него ожидать, но уже готовый поверить, что Шон Кортни способен в любое мгновение броситься на него со своей тяжелой тростью эбенового дерева в руке, – настолько смертоносным казался ему гнев генерала.

– Генерал!..

– Есть! – Шон Кортни громко щелкнул пальцами – показалось, что где-то рядом треснула дубовая ветка.

Нахмуренный вид его как ветром сдуло, синие глаза засияли с такой притягательной силой, с такой заразительной внутренней радостью, что Марк не смог не улыбнуться в ответ.

– Андерс, – сказал генерал. – Андерс и Макдональд. Мартин? Майкл? Нет-нет, Марк Андерс!

Он стукнул себя кулаком по ляжке.

– Старею, говоришь, так, что ли? Девчонка… кто сказал, старею?

– Папочка, ты просто прелесть.

Она закатила глаза, но Шон Кортни надвинулся на Марка и, схватив его руку, сжал так, что у того косточки затрещали; слава богу, юноша вовремя пришел в себя и сжал руку генерала в ответ, чтобы хоть немного ослабить его железную хватку.

– По глазам узнал, – смеялся Шон. – Ты так изменился с тех пор… с того вечера…

Тут смех его стих; он вспомнил, как Марк лежал на носилках, бледный, угасающий, с головы до ног в грязи и не до конца засохшей крови, и снова будто услышал свой голос: «Он мертвый!» Генерал поскорее отбросил это воспоминание.

– Ну как поживаешь, мой мальчик?

– Хорошо, сэр.

– Я и не думал, что ты поправишься, – признался Шон, пристально глядя на него. – Могу себе представить, небось изрешетили всего. Сколько пуль успел поймать? И в каком месте?

– Две, сэр, в верхней части спины.

– Благородные шрамы, мой мальчик… когда-нибудь мы с тобой сравним наши отметины. – Он вдруг снова сильно нахмурился. – Тебе хоть медаль повесили?

– Да, сэр.

– Хорошо… А то в этой армии всякое бывает. В ту ночь я написал на тебя представление, но, сам понимаешь, чего только не случается. И что тебе дали? – с облегчением улыбнулся Шон.

– Медаль «За воинскую доблесть», сэр. Вручили еще в госпитале, в Англии.

– Прекрасно. Очень хорошо!

Кивнув, он выпустил руку Марка и снова повернулся к девушке:

– Дорогая, этот джентльмен воевал вместе со мной во Франции.

– Как это мило.

Не глядя на них, она дотронулась пальчиком до рисунка на радиаторе автомобиля:

– Может, прокатимся, а, папочка?

Марк быстро подошел к задней дверце и распахнул ее.

– Машину поведу я, – сказала она и подождала, когда он подскочит к дверце водителя.

– Кнопка стартера вот здесь… – подсказал он.

– Спасибо, я знаю. Прошу вас, сядьте на заднее сиденье.

Вела автомобиль она по-мужски уверенно, очень быстро, но мастерски, ловко срезала углы на поворотах, тормозила коробкой передач, лихо пользовалась двойным выжимом педали сцепления, быстро и не глядя переключала скорости.

Генерал сидел рядом с ней, расправив плечи, как юноша.

– Не гони, не гони, – свирепо рычал он, но его обличала улыбка, с которой он, не скрывая обожания, поглядывал на нее.

– Спокойно, папочка, не нервничай, – смеялась она в ответ.

Этот смех звенел в ушах у Марка как сладкая музыка, он слушал и трепетал, когда она уверенно загоняла большую и мощную машину в очередной поворот.

– Эх, жаль, что мало я тебя драл, когда была маленькая.

– Увы, теперь уже поздно, – снова смеялась она, ласково проводя ладонью по его щеке.

– Не рассчитывай на это, юная леди, так что еще посмотрим.

В шутливом отчаянии он покачал головой, но не скрывая обожания, все еще светившегося у него в глазах. Затем генерал повернулся на сиденье к Марку и снова пронзил его мрачным взглядом:

– Что-то я не видел тебя на еженедельных смотрах. Ты что, не ходишь?

– Нет, сэр.

– По пятницам, всего часок вечерком – полчаса построение, потом лекция.

– Правда, сэр?

– Интересно, честное слово. Настроение здорово поднимает, мы даже стали подключать и другие запасные полки.

– Да, сэр.

– Меня оставили шефствовать над полком, – усмехнулся Шон. – От меня так легко не отделаются.

– Конечно, сэр.

– И стрельбы у нас каждый месяц. Неплохие призы, а потом барбекю.

– Правда, сэр?

– Кстати, в этом году наша команда едет на соревнования, Кубок Африки по стрельбе, все расходы оплачиваются. Прекрасная возможность для тех, кому повезет попасть в команду.

– Не сомневаюсь, генерал.

Шон помолчал, ожидая вопросов, но Марк молчал. Он выдержал горячий, твердый взгляд этого большого человека и отвел глаза, чтобы тут же поймать в зеркале заднего вида отражение его дочери.

Она пристально наблюдала за ним с непроницаемым выражением лица; возможно, смотрела презрительно, хотя и сдержанно забавляясь, или загадочно, а может быть, тая во взгляде некую угрозу. На какую-то долю секунды их взгляды встретились, и тут же головка на изящной шейке отвернулась. Ветром отбросило с ее затылка темные блестящие волосы; они соприкоснулись с кожей лица, и стало особенно видно, какие они мягкие и шелковистые. Маленький завиток, словно знак вопроса, трепетал за ее маленьким точеным ушком. Марка охватило совершенно безумное желание прильнуть к нему губами. Эта мысль поразила его, как удар под дых, он так и застыл, не в силах даже вздохнуть. И вдруг его осенило: совершенно потрясенный, в полном смятении, он понял, что влюбился.

– А я хотел бы этот кубок завоевать, – тихо проговорил генерал, не спуская с него глаз. – Наш полк еще никогда не получал его.

– Я сыт по горло войной и военной формой, генерал. – Усилием воли Марк заставил себя посмотреть в генеральские глаза. – Но все равно – вам я желаю удачи.

Личный шофер придержал открытую дверцу «роллс-ройса», и Шон Кортни, низко согнувшись, влез в машину и уселся рядом с дочерью. Поднял правую руку, коротко, по-военному салютуя стоящему на тротуаре молодому человеку, и машина мягко тронулась с места.

Как только они остались одни, дочь завизжала от радости, как девчонка, и бросилась ему на шею с поцелуями, чем совершенно взъерошила ему бороду и сердце заодно.

– Ах, милый папочка, ты меня совершенно балуешь!

– Ну да… а что, разве не должен?

– Ирен от зависти позеленеет, как килька. Я люблю тебя, мой добрый, мой прекрасный папочка! А ей отец «кадиллак» так и не купил!

– Нравится мне этот парнишка, смышленый…

– Этот продавец автомобилей? Что-то я не заметила.

Она отпустила отца и откинулась на спинку сиденья.

– Парень со стержнем. – Шон помолчал немного, вспоминая, как медленно, тихо падал снег на склоны изрытого снарядами холма во Франции. – В нем есть жилка, да и ума не занимать; он достоин гораздо большего, чем продавать автомобили.

Шон озорно улыбнулся и сразу помолодел так, что вполне мог сойти за старшего брата дочери.

– А кроме того, хотел бы я увидеть рожу Гамильтона, когда мы отберем у него Кубок Африки.

Сторма Кортни молчала; все еще держа отца под руку, она думала, что же такое растревожило и смутило ее в Марке Андерсе. Наверно, глаза, подумала она, ясные глаза с золотистым оттенком, спокойные, но внимательные и сияющие, как две маленькие луны.

Марк невольно нажал на тормоз и почти остановил большую машину перед самыми воротами. Ворота крепились на двух одинаковых высоких колоннах, оштукатуренных и побеленных, и на каждой красовалось выведенное большими рельефными буквами зулусское слово «Эмойени» – красивое, легко запоминающееся название усадьбы на гребне холмов над городом Дурбаном. В переводе название означало «место, где гуляют ветра», потому что в летние знойные месяцы эти холмы действительно получали прохладное благословение морских ветров. Створки ворот – две тяжелые решетки из чугунных копий – оказались распахнуты. Железная сетка на воротах мешала копытным заходить на территорию усадьбы или покидать ее. Марк миновал ворота и покатил по плавно изгибающейся подъездной дорожке, посыпанной желтой, как топленое масло, галькой, тщательно выровненной и совсем недавно политой водой. С обеих сторон дорожки были разбиты клумбы с цветущими каннами. Каждая клумба, ослепительно-яркая в солнечном свете, отличалась своим цветом: белым, желтым или багряным. За клумбами тянулись лужайки, покрытые сочной темно-зеленой, ровно подстриженной тропической травой и утыканные стайками местных деревьев, тщательно подобранных по размеру, особенностям красоты или необычной форме. Их увивали гирлянды лиан, в обилии растущих в Натале и излюбленных обезьянами ползучих растений; и действительно, Марк заметил зеленую мартышку: та ловко спустилась по одному из этих живых канатов на землю, имитируя тревогу, по-кошачьи выгнула спину и, высоко задрав длинный хвост, скачками пересекла открытое пространство лужайки, а добравшись до другой группы деревьев, мгновенно вскарабкалась на самую высокую ветку одного из них и возмущенно заверещала на медленно проезжающую машину.

Проводя собственное расследование, Марк узнал, что это всего лишь коттедж Кортни, а основной дом, где проживала семья, находится в Ледибурге. Конечно, он никак не ожидал увидеть такой роскоши. А с другой стороны, почему бы и нет, криво усмехнулся он: у этого человека есть все, что можно позволить себе в этом мире, и для него это имение – всего лишь временное жилище. Он оглянулся. Ворота уже скрылись из виду, а признаков дома впереди еще не наблюдалось. Вокруг раскинулся причудливый пейзаж, наполовину дикий, но явно ухоженный, причем с любовью, и теперь Марк понял, зачем у главных ворот сетка, мешающая животным разбежаться.

На лужайках мирно паслись почти ручные антилопы; поднимая голову, они кротко провожали проезжающую машину любопытными взглядами. Тут встречались изящные золотисто-коричневые чернопятые антилопы импала с белоснежным животом, длинными и тонкими рогами, загнутыми назад; грациозные горные дукеры, размером не больше фокстерьера, с торчащими кверху ушками и с глазками, похожими на яркие пуговицы. А самцы антилопы канны со свисающими кожными складками гордо несли толстые, круто завинченные рога, грозно украшающие короткую и тяжелую голову на крупном, как у африкандерского быка, бочкообразном теле.

Марк проехал по низкому мостику, перекинутому через узкую горловину, которая соединяла две части искусственного озера. Над огромными круглыми зелеными листьями на поверхности воды гордо возвышались синие цветы водяного лотоса. В теплом воздухе яркого дня от них исходил легкий, ностальгически душистый запах; под листами лотоса в чистой воде стояли темные торпедовидные тела окуней.

У самого берега белый гусь с черными пятнами расправил широкие, в размах рук человека, крылья и, вытянув длинную змеиную шею, заканчивающуюся розовой головкой с длинным клювом, устремился вперед, собираясь взлететь и грозно броситься на непрошеного пришельца. Однако передумал, снова сложил огромные крылья и, помахав хвостиком, удовлетворился лишь резким, протестующим криком, провожая взглядом проезжающий «кадиллак».

Наконец среди деревьев показалась карамельно-розовая черепичная крыша дома с коньком и башенками; строение напоминало дворец какого-нибудь испанского гранда. Последний поворот дорожки – и дом предстал перед Марком во всей красе. Перед фасадом радовали взор пламенеющие яркими цветами клумбы. Цвета казались столь насыщенными и столь густыми, что это доставляло бы глазам боль, если бы не бьющие высоко вверх струи фонтана, похожие на страусовые перья, в центре четырех обнесенных каменными парапетами круглых бассейнов, которые несколько уравновешивали и смягчали впечатление. Ветерок разносил по клумбам водяную пыль, словно дым, увлажняя чаши цветов и подчеркивая их и без того потрясающий колорит.

Дом оказался двухэтажный, с разбросанными здесь и там башенками, которые приятно разнообразили в целом довольно массивный его силуэт, с витыми, словно леденцовые палочки, колоннами, украшающими вход и поддерживающими оконные перемычки. Выкрашенный белой краской, он сиял на солнце, как огромная глыба льда.

Казалось бы, дом должен оставлять впечатление напыщенной, показной демонстрации своих размеров, но проект был исполнен столь искусно, что здание казалось легким, воздушным, как пирожное с кремом: веселенькое, создающее настроение радости и, весьма вероятно, любви. Как подарок богатого человека любимой женщине – везде и во всем здесь чувствовался дух утонченной женственности: изобилие цветов вокруг, фонтаны и павлины, мраморные статуи – все это казалось весьма уместным и гармонировало с самим домом – иного окружения для такой постройки было трудно себе представить.

Восхищенный и очарованный Марк вписался в последний поворот подъездной дорожки, и тут его внимание привлекли отдаленные веселые женские голоса.

В самом конце травяных лужаек располагались теннисные корты, на которых играли какие-то женщины в ярко-белых на солнце платьицах; они бегали по площадке корта, прыгали и били по мячу – видно было, как мелькают их ловкие руки и стройные ножки. В тишине теплого тропического утра их голоса и смех звучали особенно мелодично.

Марк вышел из автомобиля и направился по лужайке к кортам. Он заметил и других женщин, тоже в белом; раскинувшись в шезлонгах в тени смоковниц, они наблюдали за игрой и лениво переговаривались, потягивая напитки из длинных запотевших бокалов и поджидая своей очереди.

Марка никто из них не замечал, пока он не подошел к ним совсем близко.

– Ой, девочки, вы только посмотрите! – прощебетала одна, быстро повернувшись в шезлонге и глядя на Марка оживившимся, жадным взглядом голубых глаз, – скуки в них как не бывало. – Мужчина! Как нам подфартило!

Позы остальных трех девиц мгновенно изменились, но каждая реагировала по-своему: одна еще более равнодушно и лениво развалилась в своем шезлонге, а другая одной рукой торопливо одернула юбку, а другой стала поправлять прическу, втянув живот и улыбаясь ослепительной улыбкой. Молодые и холеные, как домашние кошки, они сияли юностью и здоровьем, а также тем неуловимым, но безошибочно угадываемым ореолом богатства и прекрасных манер.

– Что вам угодно, сэр? – спросила голубоглазая.

Из всех четырех она была самая хорошенькая, с золотистым ореолом тонких волос, окружающим ее небольшую аккуратную головку с рядом ровных белых зубок между улыбающимися губами.

Под пристальными взглядами девиц Марк почувствовал себя не в своей тарелке, особенно когда голубоглазая развернулась к нему в шезлонге и, не особенно торопясь, поменяла местами скрещенные ножки, ухитрившись продемонстрировать ему под коротенькой юбочкой беленькие шелковые трусики.

– Я разыскиваю мисс Сторму Кортни.

– О боже, – проговорила голубоглазая, продолжая улыбаться. – Это просто невыносимо… всем нужна Сторма – ну почему хоть кому-нибудь не нужна я?

Оглянувшись в сторону ворот, она позвала:

– Сторма!

Сторма как раз собиралась подавать, но оклик помешал ей, и она повернула голову. Увидела Марка, но даже бровью не повела и снова переключилась на игру. Высоко подбросив мячик, размахнулась и нанесла по нему изящный, быстрый и точный удар. Ракетка издала глуховатый звон, а резкое движение подбросило белую юбочку вверх, высоко обнажив бедра. Ноги ее смотрелись просто идеально: тонкие лодыжки, изящные полные икры, коленки, обозначенные лишь симметричными ямочками.

Она легко развернулась и поймала ракеткой ответный удар – длинная, слегка загорелая рука мелькнула на полный размах, и белым размытым пятном мячик отскочил от ракетки; юбочка снова подскочила, и Марк слегка отступил: земля у него под ногами опять покачнулась.

Коротенькими, аккуратными шажками она побежала к краю площадки, перебирая длинными узкими ступнями, и запрокинула голову, чтобы следить за высокой параболой летящего мяча на фоне синего неба. Темные волосы Стормы сияли на солнце металлическим блеском, словно крыло птички-нектарницы. Быстро примерившись, она вложила в удар всю силу своего разогнувшегося, как пружина, тела, включая и эти прекрасные длинные ноги, и напрягшиеся округлые, прячущиеся под юбочкой ягодицы, и твердые мышцы юной спины с тонкой талией.

Мячик даже загудел в воздухе, как выпущенная стрела; промчался низко над сеткой и, подняв облачко белой пыли, ударился о землю совсем близко к краю корта.

– Перестаралась! – горестно пожаловалась ее соперница.

Сторма торжествующе рассмеялась и пошла к высокому заборчику за новым мячиком.

– Эй, Сторма, тут пришел какой-то джентльмен, говорит, что хочет тебя видеть! – снова позвала ее блондинка.

Краем ракетки и боковой стороной стопы Сторма подбросила мячик и ударила по нему ракеткой; он отскочил от поверхности корта, и она поймала его свободной рукой.

– Да слышу, Ирен, – небрежно ответила она, – знаю. Это всего лишь продавец. Пусть подождет возле машины, мне надо доиграть.

Сторма и на этот раз даже не взглянула на Марка.

– Сорок, дорогая! – весело крикнула она и побежала к задней линии площадки.

Ее голос звучал для него небесной музыкой, которая тем не менее не смогла победить неожиданной вспышки охватившего его гнева. Марк мрачно стиснул зубы.

– Ну, если вы продавец, – тихо проговорила Ирен, – тогда и я у вас когда-нибудь что-нибудь куплю. А сейчас, дорогуша, слушайтесь Стормы, а то всем нам достанется на орехи.

Сторма пришла туда, где ее поджидал Марк, в сопровождении всех остальных девушек. Настоящая принцесса с фрейлинами, подумал он, и сразу обиды как не бывало. Разве можно не простить столь царственно прелестное, до сердечных спазм красивое существо? Такой девушке можно простить все.

Он стоял, учтиво поджидая, когда она подойдет, а дождавшись, увидел, насколько она высока ростом. Макушка ее почти доставала ему до подбородка.

– Доброе утро, мисс Кортни. Я доставил ваш «кадиллак», и все сотрудники компании «Наталь моторс» желают вам много удовольствия и радости за рулем этого автомобиля.

Он всегда произносил эту небольшую речь, когда доставлял покупателю машину, и теперь проговорил ее со всей теплотой, искренностью и шармом, которые всего за несколько месяцев работы превратили его в лучшего продавца «Наталь моторс».

– А ключи? – спросила Сторма Кортни и в первый раз прямо посмотрела ему в глаза.

Марк увидел, что ее глаза такие же синие, почти черные, как и у генерала. В том, кто ее отец, не могло оставаться никаких сомнений.

Она приоткрыла глаза немного шире, и в солнечном свете они приняли оттенок хорошо отполированного сапфира, столь же синие, как воды Мозамбикского залива в разгар жаркого дня, и такие же глубокие.

– Они в машине, – ответил он; у него возникло такое чувство, что он слышит свой голос со стороны.

– Ну так подайте их мне, – сказала она.

Он хотел было уже броситься торопливо исполнять ее повеление. Но тут вдруг его охватило неуловимое чувство, схожее с тем, что развилось у него на войне во Франции и предупреждало его о грозящей опасности. Ее лицо оставалось вполне безучастным, словно она считала, что усилия, которые приходится прилагать, удостаивая его разговором, потрачены впустую, как утомительная и скучная обязанность среди остальных увлекательных событий в ее жизни. Однако предостережение для него прозвучало ясно, как колокольный звон, и тут он вдруг заметил, как в глазах ее мелькнула какая-то тень, опасная и вместе с тем возбуждающая, словно очертания леопарда, который охотится за добычей, сам скрываясь в тени. Не вызов ли это, не провокация ли? Неожиданно до него дошло, что дочка Шона Кортни не должна быть до такой степени груба и высокомерна – не то воспитание. В таком поведении явно таился некий умысел.

На душе сразу стало легко до безумия, которое частенько рассеивало всякий страх в минуты опасных или отчаянных предприятий. И он улыбнулся ей. Улыбку вымучивать не пришлось, она явилась сама, естественная и дьявольски вызывающая.

– Разумеется, мисс Кортни. Конечно, я сию минуту подам вам эти ключи, как только вы скажете «пожалуйста».

Окружающие Сторму девушки громко и дружно ахнули и застыли от ужаса и восхищения, стреляя глазками то в сторону Стормы, то в сторону Марка.

– Скажи «пожалуйста» этому милому молодому человеку, Сторми, – покровительственным тоном, как разговаривают с маленькими детьми, проговорила голубоглазая Ирен, а остальные радостно захихикали.

Что-то вспыхнуло в синих глазах девушки, лишь на одно жуткое мгновение, и это был явно не гнев. Неспроста, подумал Марк; хотя он и не понял, что за этим таится, зато прекрасно уразумел, что это может иметь отношение к нему лично. Но вспышка погасла, и глаза девушки запылали уже непритворным гневом.

– Да как вы смеете! – тихо проговорила Сторма дрожащим голосом, и губы ее, словно мгновенно обескровленные, вдруг побелели.

Гнев ее вспыхнул слишком быстро, причем оказался несоизмеримо силен в ответ на его кроткую просьбу, и Марка охватил азарт: неужели ему удалось столь глубоко задеть ее? Он продолжал насмешливо, как бы слегка поддразнивая, улыбаться.

– А ты стукни его, дорогая, – продолжала подначивать Ирен.

В какой-то момент Марк подумал: чем черт не шутит, вдруг и вправду ударит.

– А ты закрой свой глупенький ротик и помалкивай, Ирен Лечарс.

– О-ля-ля! – злорадно проговорила Ирен. – Какие мы сегодня раздражительные!

Марк спокойно повернулся к машине и открыл дверцу.

– Куда это вы собрались?!

– Обратно в город.

Он сел за руль, завел двигатель и в окошко посмотрел на Сторму. Сейчас уже у него не оставалось никакого сомнения в том, что перед ним стоит красивейшее создание из всех, кого он когда-либо видел в жизни. Щеки пылают от гнева, тонкие темные волосы на висках после игры в теннис все еще влажны, крохотные завитки прилипли к нежной коже.

– Но это моя машина!

– Не беспокойтесь, вам ее доставят, но кто-нибудь другой, а что касается меня – я привык иметь дело с настоящими леди.

Снова последовали дружное «ах!» и смешки.

– Да он просто душка! – всплеснула руками Ирен.

Сторма и бровью не повела в ее сторону.

– Я скажу отцу – и вас уволят с работы.

– Да, вероятно, так оно и произойдет, – согласился он.

Секунду подумав, Марк на прощание кивнул и выжал сцепление. Перед первым поворотом он глянул в зеркало заднего вида: девицы тесной кучкой все еще стояли в своих беленьких платьицах, застыв, как мраморная скульптурная группа. «Нимфы, вспугнутые сатиром» – самое подходящее название, подумал он и рассмеялся, все еще пребывая в шальном, бесшабашном состоянии духа.

– Черт меня подери, – прошептал Дики Лэнком, в ужасе схватившись за голову. – Какая муха тебя укусила?

Он медленно, недоумевающе покрутил головой.

– Черт побери, она грубо со мной разговаривала.

Дики опустил руки, ошеломленно глядя на Марка:

– Она… грубо разговаривала… с тобой? Боже мой, я этого больше не вынесу. Неужели до тебя не дошло: если она с тобой вообще разговаривала, ты должен быть бесконечно благодарен ей за это. Ты что, не понимаешь, что на свете тысячи таких, как мы с тобой, которые за всю свою жизнь ни разу не удостоятся чести даже услышать оскорбление со стороны мисс Стормы Кортни?

– Я не собирался это просто так проглотить… – рассудительно начал Марк, но Дики прервал его рассуждения:

– Послушай, старина, я учил тебя всему, что знаю сам, но, похоже, так ничему и не научил. Ты должен не только проглотить это, но, если мисс Кортни вздумается пнуть тебя в твой толстый и глупый зад, ты должен немедленно ответить: «Разумеется, мэм, но сначала, позвольте, надену чистые трусы: боюсь запачкать вашу прелестную ножку!»

Марк расхохотался, бесшабашное настроение еще не покинуло его, хотя постепенно сходило на нет, а физиономия Дики еще более помрачнела.

– Давай-давай, смейся! Ты хоть понимаешь, что произошло? – спросил он, и не успел Марк ответить, как он продолжил: – Нас с боссом вызвали на ковер туда, – он показал пальцем, – на самый верх, к самому председателю правления. И мы с ним мчимся через весь город, трясемся от страха и не знаем, уволят нас или простят, повысят в должности и поздравят с высокими цифрами продаж. А там уже собралось все правление до одного человека, уверяю тебя, и у всех лица сотрудников похоронного бюро, которым только что сообщили об изобретении вакцины Пастера…

Дики тяжело вздохнул и замолчал – воспоминание было слишком болезненным.

– Но ты же не потребовал от нее прямо, чтобы она сказала «пожалуйста», правда?

Марк кивнул.

– И не сказал ей в лоб, что она не леди?

– Нет, не в лоб, конечно, – ответил Марк. – Но намекнул.

Дики Лэнком медленно провел ладонью по лицу – ото лба до самого подбородка.

– Надеюсь, ты понимаешь, что я просто обязан тебя уволить…

Марк снова кивнул.

– Послушай, Марк, – сказал Дики, – я пытался, я сделал все, что мог. Я показал им цифры твоих продаж. Сказал, что ты еще молодой, импульсивный… я там целую речь толкнул.

– Спасибо тебе, Дики.

– Когда я закончил, меня тоже чуть не уволили.

– Тебе не следовало за меня подставлять свою голову.

– Да любого другого… ты мог бы прицепиться к кому угодно, старик, даже мэру по морде заехать, послать ругательное письмо королю, но вот почему, ради всего святого, скажи мне, почему тебе вздумалось наброситься именно на дочку Кортни?

– Знаешь почему, Дики? – спросил Марк.

Теперь настала очередь Дики молча качать головой.

– Я получил от этого жуткое удовольствие… каждой секундой наслаждался.

Дики громко застонал. Достав из кармана серебряный портсигар, открыл и протянул Марку. Они закурили и несколько минут молчали.

– Значит, я уволен? – спросил наконец Марк.

– Именно это я уже минут десять пытаюсь тебе втолковать, – кивнул Дики.

Марк принялся освобождать ящики своего стола. Потом остановился.

– А генерал… сам генерал Кортни требовал мою голову?

– Понятия не имею, старик… но наверняка так оно и было.

Марку очень хотелось думать, что генерал здесь ни при чем. От столь большого человека трудно ожидать такой мелкой мести. Он попытался представить: генерал вдруг врывается в торговый зал, злобно размахивая хлыстом.

Человек, который способен мстить за столь ничтожную импульсивную вспышку, способен и на большее – например, убить старика, чтобы отобрать у него землю.

От этой мысли ему стало нехорошо, и он поскорее постарался ее отбросить.

– Ладно, думаю, мне пора идти.

– Мне очень жаль, старина. – Дики встал и смущенно протянул ему руку. – Как у тебя с деньгами? Могу одолжить десятку, перекантоваться на первое время.

– Спасибо, Дики, думаю, и так перекантуюсь.

– Послушай, Марк… – порывисто выпалил Дики. – Ты подожди, потерпи немного; пройдет месяц-другой, пыль осядет, и, если сам не устроишься где-нибудь, приходи. Постараюсь тебя втихаря пристроить… в платежную ведомость можно будет вписать тебя под чужой фамилией.

– До свиданья, Дик, и спасибо тебе за все. Это не просто слова, я говорю серьезно.

– Буду скучать без тебя, старина. Смотри впредь будь осторожней.

Ломбард находился на Солджас-уэй, почти прямо напротив железнодорожной станции. Маленькая передняя комнатка, где принимали посетителей, оказалась завалена огромным количеством ценных – и не совсем – вещей, да и просто хламом, много лет оставляемым здесь нуждающимися в деньгах людьми.

Грустью веяло от унылых, пожелтевших от времени подвенечных платьев, от пыльных витрин со старыми обручальными кольцами, часами с гравировкой, портсигарами и серебряными фляжками для спиртного – все эти вещи когда-то были подарены кому-то с любовью или в знак уважения, у каждой из них имелась своя печальная история.

– Два фунта, – сказал хозяин ломбарда, едва взглянув на костюм.

– Да ему всего три месяца, – тихо возразил Марк. – И я за него заплатил пятнадцать.

Хозяин пожал плечами, и очки в стальной оправе съехали ему на кончик носа.

– Два фунта, – повторил он и большим пальцем, казавшимся таким же серым и пыльным, как и весь его ассортимент, подвинул очки обратно.

– Ну хорошо… а что вы скажете об этом?

Он открыл небольшую синенькую коробочку и показал бронзовый диск, уложенный в обшитое шелком гнездышко и пришпиленный с помощью нарядной трехцветной ленточки белого, красного и синего цветов. Военная медаль «За отвагу», которую с гордостью носят военнослужащие младшего командного состава разных званий.

– У нас таких побрякушек полно… они мало кому нужны, – сказал хозяин и поджал губы. – Двенадцать фунтов десять шиллингов.

– Долго храните до того, как продавать? – спросил Марк; ему вдруг стало жаль расставаться с этим кусочком металла на шелке.

– Один год.

Последние десять дней непрерывных поисков работы вконец истощили его денежные запасы, да и бодрость духа тоже.

– Согласен, – сказал он хозяину.

Пока тот выписывал квитанцию, Марк успел побродить по закоулкам магазина. Обнаружил связку старых военных ранцев, выбрал себе один. Подошел к стойке с винтовками, в основном старыми, системы Мартини и Маузера – ветераны бурской войны, – но одна из них отличалась от остальных. Приклад выглядел почти как новенький, смазанные металлические части блестели, взгляд не находил ни царапин, ни следов ржавчины. Марк взял винтовку: и форма ее, и ощущение, когда держишь ее в руках, пробудили вереницу воспоминаний. Он постарался поскорее отбросить их. Там, куда он собирался отправиться, винтовка ему пригодится, и разумнее иметь оружие, которое хорошо знаешь. Само Провидение подсунуло ему здесь «ли-энфилд», а воспоминания… пошли они к черту, решил он.

Он открыл затвор и, глядя через казенную часть на свет, попадающий через открытую дверь с улицы, проверил ствол. Канал безупречен, нарезка почти идеальная, отчетливо видны ее блестящие спирали, без порохового нагара или оспин коррозии. Прежний владелец умел ухаживать за оружием.

– Сколько? – спросил он хозяина.

Глаза этого человека за стеклами очков превратились в безжизненные пуговицы.

– Это очень хорошая винтовка, – сказал он, – я заплатил за нее кучу денег. Вместе с ней идет еще сотня патронов.

«Пожил в большом городе и стал каким-то совсем слабеньким, – думал Марк. – Прошагал всего-то пяток миль, а ноги уже болят, ремень винтовки и лямки ранца больно врезаются в плечи».

Во время первого ночлега, когда он лежал у костра, а потом уснул, у него возникло такое чувство, будто его избили палкой. А утром, пытаясь сесть, он застонал от боли: ноги не разгибались, то же самое происходило со спиной и с плечами.

Первую милю после ночлега он едва ковылял, будто старик, пока мышцы не размялись как следует, а когда достиг козырька нагорья и стал спускаться к прибрежной низине, дело пошло совсем хорошо.

От Андерсленда он старался держаться как можно дальше и через реку переправлялся на пять миль выше по течению. Раздевшись, сложил одежду, ранец и винтовку на голову и двинулся через реку вброд по мелководью между белыми песчаными отмелями. Потом, не одеваясь, растянулся на скале, словно ящерица. А когда подсох на солнышке, снова оделся и двинулся дальше на север.

На третий день он уже приноровился шагать размашистым охотничьим шагом, и ранец на спине больше не мешал. Идти по холмистой местности было нелегко, приходилось то подниматься, то спускаться, нагружая все мышцы. Чтобы пройти сквозь густые заросли колючего кустарника, приходилось постоянно менять направление, что отнимало много времени и почти вдвое увеличивало дистанцию между начальной и конечной точками похода. Вдобавок высохшая трава сыпала семенами; острые, как и шипы кустарника, они легко проходили сквозь шерстяные носки и вонзались в ступни. Чуть не каждые полчаса приходилось останавливаться и вытаскивать их; однако в этот день он прошел миль тридцать, не меньше. Уже в сумерках Марк преодолел еще один из бесчисленных кряжей. Далекие голубоватые очертания Чакас-Гейт почти сливались с темнеющими вечерними облаками.

В ту ночь он остановился на ночлег под деревом колючей акации и при свете костра поужинал мясными консервами с маисовой кашей. Сухие ветки акации горели характерным для этой древесины ярким белым пламенем, распространяя вокруг запах ладана.

Генерал Шон Кортни стоял возле посудного шкафа из тикового дерева с рядами гравированных стеклянных зеркал и наборами столового серебра. В одной руке он держал резную вилку с ручкой из слоновой кости, а в другой – длинный нож шеффилдского серебра.

Ножом он сейчас орудовал не по назначению, а для наглядности, обращаясь к почетному гостю за своим столом.

– Я прочитал эту книгу за день, пришлось не спать до глубокой ночи. Поверь мне, Ян, это его лучшее произведение. Он проделал огромную исследовательскую работу, это выдающийся труд.

– С нетерпением жду минуты, когда начну читать, – отозвался премьер-министр, согласно кивая в знак признания заслуг автора обсуждаемого произведения.

– Она пока еще в рукописи. Лично я не вполне удовлетворен, считаю, что надо еще кое-что причесать и подчистить.

Вспомнив про жаркое, Шон ловкими однократными движениями ножа нарезал розовую говядину на пять тонких ломтиков, щедро опоясанных кольцом желтого жира.

Вонзив вилку в один из кусков, он положил мясо на фарфоровую розенталевскую тарелку, и слуга-зулус, в ниспадающей складками накидке из легкой белоснежной ткани с длинными, завязанными крест-накрест на талии концами и с феской на голове, немедленно отнес тарелку к месту во главе длинного стола, где должен сидеть сам Шон.

Шон отложил разделочный нож в сторону, вытер руки о льняную салфетку и, пройдя за слугой к столу, сел на место.

– Мы тут вот о чем подумали… не могли бы вы написать коротенькое предисловие к книжке? – спросил Шон, поднимая перед премьер-министром граненый хрустальный бокал пылающего красного вина.

Ян Кристиан Сматс наклонил голову, сидящую на узеньких плечах; в этом его движении было что-то птичье. Он отнюдь не отличался высоким ростом, а руки, лежащие перед ним на столе, казались почти хрупкими; он походил на философа или ученого, и впечатление дополняла аккуратная остренькая бородка.

Впрочем, трудно было поверить, что этот человек мал. В нем чувствовались огромная жизненная сила и колоссальное личное обаяние, что несколько не вязалось с его резким, тоненьким голоском.

– С огромным удовольствием, – ответил он. – Почту за честь.

Казалось, он даже вырос в своем кресле – такова была сила его личности, которую он внушал окружающим.

– Это вы оказываете мне честь, – слегка поклонившись, подал голос сидящий напротив Гаррик Кортни.

Шон с любовью посмотрел на брата. «Бедный Гарри», – подумал он и ощутил укол совести. Но с другой стороны, так думать о нем теперь казалось привычным. Гаррик сильно постарел и ослаб, превратившись в согбенного, седого, высохшего старика, и выглядел даже ниже ростом, чем маленький человек, сидящий напротив.

– Название уже придумали? – спросил Ян Сматс.

– Думаю назвать книгу «Юные соколы». Надеюсь, звучит не слишком пафосно для истории Королевского летного корпуса, как вы считаете?

– Нисколько, – согласился с ним Сматс. – Превосходное название.

«Бедный Гарри», – снова подумал Шон. Много воды утекло с тех пор, как погиб сбитый в воздушном бою Майкл, и эта книга заполнила страшную пустоту, оставленную в душе Гаррика смертью сына. Но удар оказался силен, и Гарри сильно сдал и постарел. Книгу он написал в память о Майкле и, конечно, вложил в нее всю свою огромную любовь к сыну. «Эту книгу я посвящаю капитану Майклу Кортни, кавалеру креста „За летные боевые заслуги“, юному соколу, который никогда больше не взлетит в синее небо». На Шона тоже нахлынуло горестное чувство утраты, и ему пришлось сделать усилие, чтобы подавить его.

Это не укрылось от его жены, сидящей на другом конце стола. За долгие годы совместной жизни она прекрасно изучила его и по малейшим движениям мускулов на лице, как по книге, читала, что творится у него на душе. Она сочувственно улыбнулась ему и увидела, что он ей ответил: широкие плечи расправились, он тоже улыбнулся в ответ, сжав челюсти, скрытые огромной бородой.

Руфь искусно сменила тему:

– Гарри, генерал Сматс пообещал прогуляться со мной сегодня по саду, хочет посоветовать, куда посадить протеи[11], которые он привез со Столовой горы. А вы ведь у нас тоже известный ботаник. Хотите пойти с нами?

– Я еще раз предупреждаю вас, дорогая Руфь, – быстро, но веско сказал Ян Сматс, – у меня мало надежды, что они приживутся.

– Может быть, только рядом с леукадендронами, – осмелился предложить Гарри, – если найдем там прохладное местечко посуше.

– Именно! – согласился генерал.

Они тут же пустились в оживленную дискуссию. У Руфи получилось это столь ловко, что казалось, она вообще тут ни при чем.

Шон приостановился на пороге кабинета и долгим, медленным взглядом оглядел комнату. Как и всегда, ему доставляло особое удовольствие снова входить в это святилище.

Стеклянные двери выходили теперь на многочисленные клумбы с цветами, орошаемые высокими струями фонтанов, и благодаря толстым стенам в комнате оставалось прохладно даже в дремотной тишине африканского полудня.

Он подошел к письменному столу, массивному, темному и отполированному так, что он светился даже в прохладном полумраке, и опустился в кресло с вращающимся сиденьем, с удовольствием ощущая под собой мягкую, податливую кожу.

Справа, аккуратно сложенная на серебряном подносе, его ждала дневная почта. При взгляде на нее Шон вздохнул: несмотря на тщательный отбор, проделанный старшим клерком в его городском головном офисе, тут еще оставалось не меньше сотни конвертов.

Он еще потянул время, медленно крутанулся в кресле, еще раз оглядывая кабинет. Трудно поверить, что все это убранство спроектировала и декорировала женщина, – разве что женщина эта так любит и понимает своего мужчину, что способна предвосхитить его малейшие прихоти и фантазии.

Бо́льшая часть книг стояла на полках в темно-зеленых кожаных переплетах, на корешках красовался оттиснутый сусальным золотом герб Шона. Исключение составляли три высоких стеллажа, до самого потолка, с первыми изданиями, посвященными Африке. Его агент в Лондоне и еще один в Амстердаме получили от Шона карт-бланш на поиски этих сокровищ. Тут имелись первые издания произведений Стэнли, Ливингстона, Корнуоллиса Харриса, Бёрчелла, Мунро, а также почти все другие когда-либо публиковавшиеся книги исследователей или охотников Африки с автографами авторов.

Деревянные панели между стеллажами были увешаны картинами ранних африканских художников; полотна Бейнса светились, как драгоценные камни, своими яркими красками и наивными, почти детскими изображениями животных на фоне дикой природы. Одно из них, вставленное в изысканную резную раму из родезийского красного дерева, содержало подпись: «Моему другу Давиду Ливингстону от Томаса Бейнса».

Эти узы, связывающие его с историей родной страны, с ее прошлым, всегда приятно согревали Шона; входя сюда, он частенько впадал в состояние тихой мечтательности и грез.

Толстое ковровое покрытие скрадывало шаги, но в воздухе уже распространился легкий аромат духов, предупреждая Шона об ее присутствии, и он снова развернулся к столу. Она стояла возле его кресла, все еще тоненькая и стройная, как девочка.

– А я думал, что ты отправилась погулять с Гарри и Яном.

Руфь улыбнулась, и ему показалось, что она все так же юна и прекрасна, как много лет назад, когда он впервые увидел ее. Прохладный полумрак комнаты скрывал тонкие морщинки в уголках ее глаз и серебристые прядки в темных волосах, зачесанных назад и прихваченных ленточкой на затылке.

– Они там ждут меня, а я вот удрала на минутку, хотела убедиться, что ты получил все, чего хотел.

Она улыбнулась ему, выбрала в серебряной коробке сигару и принялась обрезать ее.

– Мне понадобится час, а то и два, – сказал он, бросая взгляд на кучу писем.

– Что тебе действительно нужно, Шон, так это помощник.

Она аккуратно обрезала сигару.

– Этим молодым нельзя доверять… – проворчал он.

Она легко рассмеялась, вложив сигару ему в рот.

– Ты говоришь как какой-нибудь замшелый старик. – Она зажгла спичку и сперва отвела руку в сторону, подождав, пока прогорит сера, а потом поднесла огонь к кончику сигары. – Недоверие к молодым – признак старости.

– С тобою рядом я останусь молодым навсегда, – слегка конфузясь, откликнулся он.

Даже после стольких лет совместной жизни, говоря ей комплимент, он немного смущался, и сердце ее наполнилось любовью к нему – Руфь знала, каких усилий ему это стоило.

Быстро наклонившись, она поцеловала его в щеку, и тут же он подхватил ее за талию мускулистой рукой, по-юношески сильной и энергичной, что до сих пор изумляло Руфь, и она оказалась сидящей у него на коленях.

– А ты знаешь, что делают с нахальными юными дамами? – усмехнулся он, плутовато щуря глаза.

– Шон! – запротестовала она с притворным ужасом. – А слуги? А наши гости?

Руфь неохотно вырвалась из его объятий и поправила юбку и прическу, хотя он успел-таки оставить на ее губах влажный и теплый поцелуй, пощекотать ее усами и дать почувствовать, каков вкус сигары.

– Какая я глупая. – Она печально покачала головой. – Вечно тебе доверяю, а ты…

А потом они улыбнулись друг другу, на секунду потеряв голову от любви друг к другу.

– Ой, гости! – вдруг вспомнила она, и пальцы ее метнулись к губам. – Ты не возражаешь, если я накрою стол к чаю в четыре часа? На берегу озера? Погода сегодня прекрасная.

Когда Руфь ушла, Шон еще целую минуту смотрел ей вслед – на проем двери, ведущей в сад. Потом еще раз удовлетворенно вздохнул и подвинул поближе поднос с письмами.

Работал он быстро, но сосредоточенно, карандашом приписывая внизу распоряжения и вместо подписи ставя свои инициалы: Ш. К.

«Нет! Но скажите им об этом помягче. Ш. К.».

«Пришлите цифры закупок за прошлый год – и отложите следующую отправку на основании предоставленных банковских гарантий. Ш. К.».

«Зачем это прислали мне? Перешлите Барнсу. Ш. К.».

«Согласен. Ш. К.».

«На отзыв Аткинсону, пожалуйста. Ш. К.».

Темы посланий были самые разные, как и их авторы – политики, финансисты, просители, старые друзья, проходимцы, попрошайки – кого здесь только не было.

Он взял еще один запечатанный конверт и уставился на него, не узнавая имени и не понимая, почему получил его.

«Марк Андерс, эсквайр, «Наталь моторс», Уэст-стрит, Дурбан».

Письмо было написано жирными буквами и цветистым почерком, какой ни с каким другим не спутаешь. Сразу узнав свой собственный почерк, Шон вспомнил, что он действительно посылал это письмо.

На конверте кто-то наискосок написал: «Адресат убыл, адрес для пересылки отсутствует, вернуть отправителю».

Шон зажал сигару в уголке рта и серебряным ножом для бумаги вскрыл конверт. В нем лежала карточка с тиснением – эмблемой полка.

Почетный командир и шеф, а также офицеры полка Натальских конных стрелков имеют честь и удовольствие пригласить МАРКА АНДЕРСА, ЭСКВАЙРА, на обед бывших военнослужащих полка, который состоится в Старой крепости…

В пропусках Шон своей рукой вписал имя этого парня, а в конце приглашения сделал приписку: «Обязательно приходите. Ш. К.».

А вот теперь приглашение вернулось. Шон нахмурился. Он всегда раздражался и расстраивался, если возникали препятствия в осуществлении его планов. Он сердито швырнул приглашение вместе с конвертом в мусорную корзину, но промазал: и то и другое, порхая, опустились на ковер.

Шон даже сам удивился, насколько резко у него упало настроение, правда работать он продолжал, но теперь уже сердито ворчал, разбирая письма, и распоряжения его стали гораздо более колкими.

«Этот человек либо глупец, либо плут – а скорее, и то и другое вместе, – и я ни в коем случае не стал бы рекомендовать его на такую важную должность, несмотря на все его родственные связи! Ш. К.».

Еще через час он закончил; в кабинете плавал сигарный дым – хоть топор вешай. Откинувшись на спинку кресла, он с наслаждением потянулся, как постаревший лев, и посмотрел на часы. Было уже без пяти минут четыре, и он встал.

Тут ему снова попалось на глаза испортившее ему настроение приглашение. Быстро нагнувшись, Шон поднял его и, пока шел к двери, прочитал еще раз. Задумчиво похлопал жесткой карточкой по открытой ладони. Медленно, тяжело ступая, вышел на солнце и зашагал по широкой лужайке.

На искусственном островке посередине озерца стояла беседка, к которой вела узенькая перемычка, соединяющая островок с лужайками.

Там уже собрались домочадцы и гости. Они сидели вокруг стола, установленного в тени под крышей беседки; эта крыша имела безумно мудреную конструкцию, с затейливой чугунной решеткой, раскрашенной карнавальными красками. Вокруг островка уже караулила стайка диких уток – птицы громко крякали, выпрашивая кусочки печенья или пирожных.

Сторма Кортни увидела идущего по лужайке отца; радостно пискнув, она выскочила из-за стола, где пила с остальными чай, и помчалась по перемычке, чтобы встретить его раньше, чем он дойдет до озера.

Шон легко подхватил ее, поднял, как ребенка, и поцеловал, и она всей грудью вдохнула его запах. Это был один из любимейших запахов в ее жизни, как запах дождя, падающего на горячую сухую землю, запах лошадей или моря. Отец для нее обладал особым, только ему свойственным запахом старой, блестящей от времени кожи.

Когда он опустил ее на землю, она взяла его за руку и прижалась к нему, пристраиваясь к его неторопливому шагу.

– Ну как прошло у тебя свидание за ланчем? – спросил он, с высоты своего роста глядя на ее прелестную головку.

Она закатила глаза, а потом искоса бросила на него свирепый взгляд.

– Он очень приличный молодой человек, – строго сказал Шон. – Превосходный молодой человек.

– О папочка, в твоих устах это звучит как «дурак» и «зануда».

– Послушайте, юная леди, я бы хотел напомнить вам, что он учится в Оксфорде, что он стипендиат Родса, а отец его – председатель верховного суда.

– Да мне все это известно… но, папа, он такой противный, в нем нет никакой остроты… он же совсем не клёвый!

Шон на секунду даже растерялся.

– А позволь узнать, что значит «не клёвый»?

– Не клёвый, и все. Это слово не имеет четкого определения, – с серьезным видом ответила она. – Вот ты у меня клёвый! Ты самый клёвый мужчина из всех, кого я знаю!

Услышав это заявление, Шон почувствовал, что все его отеческие советы, все слова недовольства ее странным поведением вылетели из головы, как стаи ласточек, отправившихся на север. Он улыбнулся и покачал головой:

– Не подлизывайся, твоя лесть на меня не действует.

– А я и не подлизываюсь, папочка. Между прочим, в бутике «Пейн бразерс» получили двенадцать платьев от самого кутюрье Пату – они абсолютно эксклюзивные, а Пату сейчас в моде…

– Вот бабы… ну что вы выряжаетесь в платья этих диких, варварских расцветок? Вы же совершенно обезумели от этих бессовестных парижских интриганов, – проворчал Шон.

– Ты меня уморишь, папочка, – восторженно захихикала Сторма. – А вот отец Ирен разрешил ей купить такое платье, хотя этот мистер Лечарс – несчастный торгаш!

Шон заморгал, услышав, как отзываются о главе одного из самых больших торговых домов страны.

– Если Шарль Лечарс торгаш, тогда кто же я, скажи на милость? – с любопытством спросил он.

– А ты землевладелец, министр, подданный британской короны, генерал, герой… и самый клёвый мужчина в мире.

– Понятно, – не удержался он от смеха, – у меня есть общественное положение, которое надо поддерживать. Попроси мистера Пейна прислать мне счет.

Она еще раз исступленно обняла его и только теперь заметила карточку приглашения, которую он все еще держал в руке.

– Ой! – воскликнула она. – Приглашение!

– Не тебе, девочка моя, – предупредил он.

Но она уже выхватила карточку, прочитала на ней имя, и лицо ее вытянулось. Она вдруг как-то странно затихла.

– Ты хочешь послать его этому… этому продавцу.

Он снова нахмурился, настроение опять вдруг упало.

– Уже посылал, – ответил он. – Мне его вернули. Он уехал и адреса, куда переслать, не оставил.

– Тебя ждет генерал Сматс, хочет с тобой поговорить. – Сделав над собой усилие, она снова улыбнулась и потащила его к столу. – Пошли скорее.

– Это все очень серьезно, старина Шон. Они организованны, и я совершенно не сомневаюсь, что они идут на открытое противостояние, – говорил Ян Кристиан Сматс.

Отламывая кусочки печенья, он бросал их уткам. Птицы, громко крякая, бросались на угощение, дрались, хлопали крыльями по воде и, заглатывая печенье, трясли своими плоскими клювами.

– Сколько белых рабочих там собираются уволить? – спросил Шон.

– Две тысячи, это для начала, – ответил Сматс. – А в конечном счете – четыре. Хотят сделать это постепенно, тем более что черных надо еще обучать.

– Значит, две тысячи, – задумчиво повторил Шон.

Он сразу же представил жен и детей этих рабочих, их старых матерей – словом, всех, кто зависит от этих мужчин. Две тысячи кормильцев останутся без работы, попадут в беду.

– Кажется, вам это нравится так же мало, как и мне, – заметил Сматс.

Этот маленький человек обладал незаурядным умом и сразу прочитал его мысли; недаром противники называли его Хитрый Джанни, Умница Джанни.

– Да, две тысячи безработных – дело серьезное, – изрек он и сделал многозначительную паузу. – Мы, конечно, подыщем им другую работу. Нам очень нужны люди на железных дорогах, да есть и другие проекты – например, на оросительной системе Вааль – Хартс.

– Там они будут зарабатывать намного меньше, чем в шахтах, – промолвил Шон.

– Это так, – задумчиво согласился Ян Сматс, – но стоит ли сохранять заработки двух тысяч шахтеров, когда на кону стоит закрытие самих шахт?

– Неужто положение столь критическое? – нахмурился Шон.

– Председатель Горнорудной палаты уверяет, что дела обстоят именно так, и он показывал мне цифры, подтверждающие эту точку зрения.

Шон недоверчиво покачал головой – на душе у него кошки скребли. Когда-то он сам являлся владельцем шахт и прекрасно знал все проблемы смет и расходов, а также хитрые способы манипуляции цифрами: их можно заставить говорить все, чего ты от них хочешь.

– И кому, как не вам, старина Шон, знать, как много народу по гроб жизни зависит от этих золотых рудников.

Это жесткое утверждение пронзило его, как острый стилет. В минувшем году впервые уровень продаж крепежных стоек на золотые рудники Трансвааля с лесопильных заводов Шона превысил два миллиона фунтов стерлингов. И маленький генерал знал об этом не хуже самого Шона.

– Сколько человек работает на лесопильных заводах Наталя, старина Шон? Тысяч двадцать?

– Двадцать четыре тысячи, – коротко ответил Шон.

Белесые брови премьер-министра насмешливо взлетели, он мягко улыбнулся и продолжил:

– Тут есть и другие соображения, друг мой, мы с вами их уже обсуждали. Именно вы тогда утверждали: чтобы достичь успехов в долгосрочной перспективе, наша страна должна встать на путь равноправного сотрудничества черных и белых, а наше богатство должно распределяться в зависимости от способностей человека, а не цвета его кожи. Разве нет?

– Да, – согласился Шон.

– А я утверждал, что в этом направлении мы должны поспешать не торопясь, но теперь вот именно вы артачитесь и тянете резину.

– А еще я говорил вам, – сказал Шон, – что коротенькие шажки, если их много, быстрее приведут нас к цели, чем несколько диких прыжков, сделанных из-под палки… Я сказал, дорогой Джанни, что нам надо учиться гибкости, чтобы, не дай бог, не сломаться.

Джанни Сматс снова обратил взор к уткам. Собеседники молчали, рассеянно глядя на птиц.

– Ну-ну, Джанни, – заговорил наконец Шон. – Вы ведь приводили и другие соображения. Все, что вы до сих пор говорили, хорошо, но не срочно, и я догадываюсь, что, как политик, все лучшее вы приберегли к концу.

Джанни заливисто расхохотался и похлопал Шона по руке.

– Мы слишком хорошо понимаем друг друга, – сказал он.

– А как же иначе? – улыбнулся ему Шон. – Мы же воевали друг с другом, да еще как!

Оба сразу остыли, вспомнив страшные дни гражданской войны.

– Тем более что у нас был один и тот же учитель, дай Бог ему здоровья.

– Дай Бог ему здоровья, – эхом отозвался Ян Сматс.

Оба имели в виду Луиса Боту, личность колоссальную, воина и государственного деятеля, архитектора Союза и первого премьер-министра нового государства.

– Ну говорите же, – настаивал Шон. – Что за другие соображения?

– Это довольно просто. Нам надо решить, кто будет править страной. Честно избранные представители народа или маленькая группа бессовестных авантюристов, не важно, как они себя называют: профсоюзными лидерами, представителями организованного рабочего класса или просто коммунистами-интернационалистами.

– Жестко сказано.

– Так ведь сама ситуация жесткая, Шон. Очень жесткая. Я получил оперативные сведения и факты, которые должен выложить на первом же совещании кабинета министров, когда снова соберется парламент. Однако сначала, еще до совещания, хотелось бы обсудить их с вами лично. Мне снова нужна ваша поддержка, старина. И на этом совещании вы мне тоже нужны.

– Рассказывайте, – сказал Шон.

– Прежде всего нам известно, что они уже вооружаются, причем современным оружием, а также организуют шахтеров в отряды коммандос и обучают военному делу.

Ян Сматс говорил быстро и настойчиво минут двадцать.

– Ну вот, друг мой, я хочу знать: вы на моей стороне?

Шон мрачно всматривался в будущее и с болью в сердце видел, как земля, которую он любит, снова разрывается на части гражданской войной с ее ненавистью и страданиями. Он вздохнул.

– Да, – тяжело кивнул он. – Я на вашей стороне, даю вам руку.

– Вы и ваш полк? – Ян Сматс пожал его большую жилистую руку. – Как министр в правительстве и как солдат?

– Да, – согласился Шон. – Целиком и полностью.

Марион Литтлджон читала письмо от Марка, сидя на закрытом крышкой унитазе офисного туалета и закрыв дверь на защелку; ее любовь превосходила это убогое помещение, Марион даже не замечала шипения и бульканья воды в закрепленном на ржавой трубе сливном бачке.

Она перечитала письмо дважды; в глазах ее стояли слезы, а по губам нерешительно гуляла нежная улыбка. Наконец девушка поцеловала его имя на последней странице, бережно сложила письмо, сунула в конверт и, расстегнув платье, поместила его под лифчик, между небольшими упругими грудями. Получился довольно приличный бугор. Когда Марион вернулась в офис, начальник выглянул из своей застекленной кабинки и демонстративно посмотрел на часы. В офисе существовало неписаное, но непререкаемое для всех правило: естественные потребности надо справлять быстро и туалет ни при каких обстоятельствах не занимать дольше чем на четыре минуты.

Остаток рабочего дня тянулся мучительно долго; каждые несколько минут она трогала выступ лифчика и таинственно улыбалась.

Наконец пробил час освобождения; она торопливо зашагала по Мейн-стрит и явилась как раз тогда, когда мисс Люси закрывала дверь магазина.

– Ой, я не опоздала?

– Заходи, Марион, дорогая… как поживает твой молодой человек?

– Сегодня я получила от него письмо, – гордо ответила Марион.

Качнув серебристыми локонами, мисс Люси кивнула и улыбнулась, глаза ее просияли сквозь стекла очков в железной оправе.

– Я уже знаю, почтальон успел мне сообщить.

Ледибург – городишко еще небольшой, и все здесь с участием интересовались делами сыновей и дочерей друг друга.

– Как у него дела?

С горящими глазами, краснея, Марион защебетала, в который раз разглядывая четыре комплекта ирландских льняных простыней, которые для нее придерживала мисс Люси.

– Прекрасные простыни, дорогая, будешь ими гордиться. На таких простынях у тебя родятся не сыновья, а красавцы.

Марион снова покраснела.

– Сколько я вам должна, мисс Люси? – спросила она.

– Давай посчитаем, милая… ты заплатила два фунта и шесть пенсов. Значит, осталось тридцать шиллингов.

Марион открыла кошелек, тщательно пересчитала его содержимое, потом не без душевной борьбы приняла решение и выложила на прилавок блестящую золотую монету – полсоверена.

– Теперь остается только фунт.

Марион поколебалась, опять покраснела.

– А как вы думаете, можно забрать пару простыней прямо сейчас? – выпалила она. – Мне так хочется поскорей начать вышивание.

– Конечно, дитя мое, – сразу же согласилась мисс Люси. – Ты ведь уже за три заплатила. Сейчас я тебе положу их в пакет.

Марион и ее сестра Линетта сидели рядышком на диване. Каждая начала со своей стороны, они усердно склонили над простыней головы, иголки так и мелькали в руках, а языки трудились не переставая.

– Марка больше всего заинтересовали статьи про мистера Дирка Кортни, которые я ему послала, и он говорит, что, похоже, мистер Кортни займет видное место в книге…

В другом конце комнаты сидел муж Линетты; низко склонив голову, он работал над какими-то юридическими документами, разложенными перед ним на столе. Он только что раскурил трубочку из корня сливы, и она теперь при каждой затяжке тихонько клокотала. Волосы его, напомаженные бриллиантином, были зачесаны на прямой, как линейка, пробор, разделяющий прическу посередине.

– О, Питер! – вдруг воскликнула Марион; ее руки замерли, а лицо просветлело. – Послушай, мне пришла в голову чудесная мысль.

Оторвавшись от бумаг, Питер Боутс поднял голову и нахмурился с легкой досадой; на лбу у него появились морщины, как у человека, которого глупая женская болтовня отвлекает от важной и серьезной работы.

– Ты ведь так много работаешь в банке мистера Кортни. Ты даже бывал в его большом доме, правда? Он даже здоровается с тобой на улице, я сама видела.

Попыхивая трубочкой, Питер важно кивнул:

– Да, мистер Картер частенько говорит, что, мол, я, похоже, понравился мистеру Кортни. Думаю, скоро я буду справляться с отчетностью еще лучше.

– Ах, дорогой, ты не мог бы поговорить с мистером Кортни? Сказать ему, что Марк собирает материал для своей книги о Ледибурге и очень интересуется делами мистера Кортни и его семейства…

– Да полно тебе, Марион, – небрежно махнул трубкой Питер. – Не станет же такой человек, как мистер Кортни…

– А вдруг ему станет лестно, если и его имя появится в книге Марка… ну прошу тебя, дорогой. Я уверена, мистер Кортни тебя выслушает. А вдруг ему понравится такая идея! Это сделает тебе честь.

Питер глубокомысленно помолчал, тщательно взвешивая ситуацию: на одной чаше весов – возможность произвести на женский пол впечатление важностью собственной фигуры, а на другой – пугающая перспектива накоротке говорить с самим мистером Дирком Кортни. Одна мысль об этом приводила его в ужас. Дирка Кортни Питер боялся до жути, в его присутствии чуть не вилял хвостом, лебезил до самоуничтожения и понимал, что именно поэтому Дирку Кортни нравилось работать с ним; разумеется, Питер – старательный и дотошный юрист, но основная причина крылась в его благоговейной почтительности к хозяину. Мистер Кортни ценил это качество у своих подчиненных.

– Прошу тебя, Питер. У Марка так много хлопот с этой книгой! Мы должны помогать ему. Я только что говорила Линетте, что Марк взял на работе месячный отпуск и отправился на Чакас-Гейт, чтобы собрать для книги кое-какие факты.

– На Чакас-Гейт? – озадаченно спросил Питер и даже вынул изо рта трубку. – Зачем ему это? Там же нет ничего, дикое место.

– Не знаю, – призналась Марион. Но тут же быстро добавила: – Это очень важно для книги. И мы должны хоть как-то помочь ему.

– Что же именно, по-твоему, я должен попросить у мистера Кортни?

– Ты мог бы попросить мистера Кортни, чтобы он познакомился с Марком, рассказал ему о своей жизни, ну… своими словами. Представь, как это будет выглядеть в печатном виде.

Питер сглотнул слюну.

– Послушай, Марион, мистер Кортни занятой человек, не может же он…

– О, пожалуйста! – взмолилась Марион. Вскочив с места, она подбежала к нему и опустилась на колени рядом с его стулом. – Очень прошу тебя, ради меня!

– Ну ладно, – промямлил Питер. – Так и быть, я поговорю с ним.

Питер Боутс стоял навытяжку рядом с креслом в торце длинного, отделанного золоченой бронзой стола, сгибаясь в талии, только когда нужно было перевернуть страницу.

– …И здесь, пожалуйста, мистер Кортни.

Сидящий в кресле большой человек небрежно, почти не глядя, ставил закорючку в нижней части документа, не прерывая разговора с модно одетым человеком, который сидел за столом поодаль.

Вокруг Дирка Кортни стоял крепкий запах духов; этими духами он щеголял, как кавалерийский офицер своим плащом. Питер тщетно пытался определить этот запах. Вероятно, страшно дорогие духи, но ведь именно так должен пахнуть успех… он твердо решил приобрести флакончик, чего бы это ему ни стоило.

– …И здесь тоже, пожалуйста, сэр.

Теперь, стоя совсем близко, он заметил, что волосы Дирка Кортни блестят, а на висках, где они переходят в курчавые бакенбарды, их длина несколько больше и бриллиантином они не тронуты. «Сегодня же вечером, – решил Питер, – отмою волосы от бриллиантина и тоже отпущу подлиннее».

– Это все, мистер Кортни. Я распоряжусь, чтобы завтра вам доставили копии.

Не глядя на него, Дирк Кортни кивнул, затем отодвинул кресло и встал.

– Итак, джентльмены, – обратился он к остальным за столом, – не будем заставлять наших дам скучать без нас.

Все рассмеялись сладострастным смехом, предвкушая удовольствие; глаза их горели, как у львов в клетке, когда наступает время кормления.

Питер уже слышал о некоторых подробностях сборищ, которые Дирк Кортни устраивал в своем большом доме Грейт-Лонгвуд. Развлечения включали в себя азартные игры, причем играли всегда по крупным ставкам; порой собачьи бои – два специально подобранных животных в яме рвали друг друга так, что кожа и мясо свисали клочьями, – или бои петушиные… И женщины, конечно; их привозили в закрытых автомобилях из Дурбана или Йоханнесбурга. Женщины большого города… Питер дрожал при одной мысли о них. Приглашали на сборища только людей значимых, влиятельных в обществе или богатых, и в выходные дни, когда устраивались эти пирушки, гостей охраняли громилы Дирка Кортни.

Питер грезил о том, что когда-нибудь и его пригласят на такое сборище и он будет сидеть за столом, крытым зеленым сукном, напротив Дирка Кортни и, не вынимая изо рта дорогой сигары, небрежно подвигать к нему фишки из слоновой кости или развлекаться с женщинами в шелестящих шелках, с обнаженными до плеч белыми и гладкими руками. Слыхивал он и о прекрасных танцовщицах, исполняющих танец семи покрывал[12], – во время танца они медленно раздеваются, в конце концов оставаясь в чем мать родила в окружении ревущих и лапающих их мужчин.

Питер встрепенулся, едва не упустив момент. Дирк Кортни шел через комнату к двери, ведя перед собой гостей, смеющийся и обаятельный, сверкая белыми зубами на красивом загорелом лице. Слуга держал наготове его пальто, а внизу, на улице, рядом с лимузинами поджидали шоферы. Хозяин с гостями собирались отбыть в тот мир, о котором Питер мог только мечтать, перебирая в мыслях шокирующие эротические подробности.

И Питер поспешил вслед за Дирком.

– Мистер Кортни, у меня есть к вам одна личная просьба, – заикаясь, проговорил он.

– Пойдем, Чарльз. – Дирк Кортни, не глядя на Питера, дружески обнял за плечи одного из гостей. – Надеюсь, сейчас тебе больше повезет, чем в прошлый раз. Ты же знаешь, я терпеть не могу отбирать деньги у своих друзей.

– У сестры моей жены есть жених, сэр, – в отчаянии продолжал Питер. – Он пишет книгу о Ледибурге… и он хотел бы включить в нее несколько слов о вашем личном опыте…

– Альфред, поедешь с Чарльзом на первой машине, хорошо?

Дирк Кортни застегнул пальто, поправил шляпу и, слегка морщась, повернулся к двери – назойливость Питера его раздражала.

– Он родом из наших мест, – торопясь, бубнил Питер, чуть не плача от смущения. И упрямо продолжал: – Он воевал, имеет награды; может, вы помните его дедушку, Джона Андерса…

Лицо Дирка Кортни вдруг изменилось, он медленно повернулся к Питеру и в первый раз посмотрел ему прямо в лицо. У Питера душа в пятки ушла от страха. Он никогда еще не видел на лице человека такой жгучей злобы, такой беспощадной жестокости. Это длилось всего мгновение, потом большой человек улыбнулся. Да, улыбнулся такой очаровательной, дружеской улыбкой, что у Питера голова закружилась; у него словно камень с души свалился.

– Говоришь, книгу обо мне пишет? – спросил он, дружески подхватывая Питера под руку. – Ну-ка, ну-ка, расскажи мне про этого юношу. Ведь он, полагаю, молод?

– Да, сэр, совсем молодой.

– Джентльмены… – обратился Дирк Кортни к гостям с виноватой улыбкой. – Прошу вас, идите пока без меня. Я скоро вас догоню. Комнаты для вас готовы, и, прошу, не ждите меня, если я задержусь, развлекайтесь как можете.

Все еще держа Питера под руку, Дирк учтиво провел его обратно в огромный зал заседаний и усадил в кожаное кресло возле камина.

– Итак, мой юный друг, мастер Боутс, как насчет бокала бренди?

Ошеломленный Питер смотрел, как Дирк собственными руками, большими, сильными, покрытыми с тыльной стороны тонкими черными волосками, с бриллиантом величиной с большую горошину на мизинце, наливает ему напиток.

С каждым шагом Марка на север огромные бастионы Чакас-Гейт постепенно меняли вид: сначала это были смутные, подернутые синеватой дымкой очертания вдали, а теперь уже отчетливо виднелись особенности и подробности скальной породы.

Два утеса, как близнецы-братья, смотрели друг на друга, словно на свое отражение в зеркале. Высота каждого составляла добрых тысячу футов. Их разделяло глубокое ущелье, через которое река Бубези изливала свои воды на прибрежную равнину Зулуленда и потом, извиваясь, текла дальше, а через сто двадцать миль, образовав запутанный лабиринт болот, лагун и мангровых лесов, наконец узким приливным устьем прорывалась к морю. Через это устье река то всасывала в себя с приливом морскую воду, то выпускала ее обратно в море, и отлив нес с собой грязную, поменявшую цвет воду далеко в синий Мозамбикский пролив. Эта вода образовывала коричневое пятно, которое резко контрастировало с ярко-белыми песчаными пляжами, на тысячи миль простирающимися от него на юг и на север.

Если следовать вверх по течению вдоль берегов Бубези через ворота Чакас-Гейт, что Марк с дедом когда-то частенько проделывали, то можно выйти в широкую долину, раскинувшуюся под основным нагорьем. Здесь, среди густых лесов, река Бубези раздваивается на два взаимных притока: Белую Бубези, которая, распадаясь на ряд водопадов, падает с нагорья континентального щита, и Красную Бубези – здесь русло этого притока делает резкий поворот к северу, следуя вдоль линии нагорья, а выше течет через еще более густые леса и открытые, поросшие сочной травой прогалины, пока наконец русло ее не становится границей с португальской колонией Мозамбик.

В сезон паводков, в самый разгар лета, этот рукав реки несет с собой из отложений в глубине Мозамбика размытый латерит – красную железистую глину; окрашиваясь в кроваво-красный цвет, река здесь пульсирует, как живая кровяная артерия, и недаром зовется Красной Бубези.

«Бубези» по-зулусски значит «лев»; первого своего льва Марк выследил и убил именно на этих берегах, в полумиле ниже слияния двух притоков.

Уже почти настал полдень, когда Марк добрался до реки в том месте, где она вырывается из ущелья между двумя утесами. Он полез было в карман за часами, чтобы проверить время, но передумал. Здесь время меряют не ходом металлических стрелок по циферблату, а величавым движением солнца по небу и вечным круговоротом времен года.

Сбросив ранец, он прислонил винтовку к стволу дерева; эти действия показались ему символичными. Вместе с тяжестью, давившей на плечи, казалось, свалился и тяжкий груз с сердца.

Он посмотрел вверх на скалистые утесы, закрывающие половину неба над его головой, и восхищенно залюбовался, как когда-то давно, когда зачарованно смотрел на арочные решетчатые конструкции часовни Генриха VII в Вестминстерском аббатстве.

Эти каменные колонны, которые многие столетия ваяла природа в лице ветров, солнца и воды, обладали таким же легким, эфирным изяществом, но при этом и свободой контуров, не связанной строгими правилами человеческого понимания красоты. Утесы были окрашены пятнами лишайников, яркими мазками красного, желтого и серебристо-серого цветов.

В трещинах и неровностях камня росли корявые низкорослые деревья; поднявшись на сотни футов над своими родичами, они оказались изуродованы и искалечены непредвиденными природными случайностями, словно здесь приложили искусные руки тысячи японских садовников бонсай – мастеров выращивания карликовых деревьев. Эти растения свисали со скалы под немыслимыми углами, словно в мольбе протягивая ветки к солнцу.

Под несколькими узенькими уступами скала потемнела от мочи и испражнений пушистых даманов – горных кроликов, которые кишели в каждой расселине или пещерке утеса. Сидя сонными рядами на самом краешке обрыва, они грели на солнышке свои жирные тела и, лениво щурясь, разглядывали сидящего на дне ущелья крохотного человека.

Марк проводил взглядом полет ширококрылого грифа. Вот птица круто пошла вниз, то планируя, то взмахивая огромными коричневыми крыльями, стараясь поймать восходящий поток воздуха перед скалой; вот вытянула вперед когтистые лапы, чтобы обрести твердую точку опоры; на мгновение остановилась в воздухе и упала на уступ, где на высоте в полторы сотни футов над рекой устроила гнездо. Аккуратно сложив крылья, присела в причудливой хищной позе с вытянутой вперед, покрытой чешуйчатой кожей лысой головой и, переступая с ноги на ногу, заковыляла в сторону по краю гигантского, встроенного в скальную породу, ощетинившегося гнезда, из которого торчали концы голых веток.

Под таким углом Марк не мог разглядеть в гнезде птенцов, но он отчетливо распознал резкие движения головы птицы, вверх и вниз – это она принялась изрыгать из набитого зоба куски дохлятины для своего детеныша. На душу Марка медленно и мягко, словно некая мантия, опустилось чувство умиротворения. Он сел на землю, прислонился спиной к грубому стволу хинного дерева и не торопясь, не ощущая острой потребности, взял сигарету и закурил. Неторопливо вдыхая в легкие дым и выпуская его через ноздри, понаблюдал, как его синие струи поднимаются спиралями в почти неподвижном воздухе.

Марк представил, что на расстоянии сорока миль вокруг нет ни единой человеческой души, а если говорить о белом человеке, то и того больше – милях в сотне, наверное. Эта мысль странным образом успокаивала.

А еще он думал, насколько вся человеческая мелкая, пустяковая суета кажется незначительной здесь, в этом широко раскинувшемся девственном мире. Вдруг ему пришло в голову, что если всех людей, даже тех, которые не знают ничего, кроме торопливой муравьиной беготни в тесных больших городах, однажды хоть на короткое время переместить сюда, то они, возможно, вернутся к своей жизни очищенными, освежившись душой, и их суета станет не столь ожесточенной и яростной, более созвучной величественной природе.

Вдруг шею Марка прямо под ухом обожгло болезненным укусом; он вскрикнул, и все его фантазии и грезы мгновенно улетели прочь. Он тут же хлопнул себя ладонью по шее. Но хитиновый панцирь насекомого оказался прочен: удар Марка, как ни был силен, лишь оглушил маленького агрессора. Вертясь и жужжа, муха упала Марку на колени; двумя пальцами он взял ее и стал с любопытством разглядывать – уже много лет Марк не видел этой твари.

Это была муха цеце; размерами она несколько превосходила обычную комнатную муху, тельце имела более обтекаемое и гладенькое, а прозрачные крылышки пронизывали коричневые прожилки.

«Спасительница Африки» – так однажды назвал ее дед.

Марк сжал муху между пальцев. Из тельца брызнула струйка крови, которую эта тварь божия успела-таки высосать из него. Марк знал, что скоро укус покраснеет и распухнет, то же самое произойдет со всеми последующими укусами, но потом организм его обретет иммунитет против них. Пройдет всего неделя, и он перестанет даже замечать их, они станут досаждать ему не больше, чем укус комара.

– Спасительница Африки, – говорил ему дед. – Эта крохотная тварь – единственное, что спасает нашу страну, где развелось слишком много домашних животных, которые объедают все луга и пастбища. Сначала пошел рогатый скот, после него за дело взялся плуг, потом города с железными дорогами.

Старик медленно жевал, как бык жует свою жвачку; горел костер, и лицо его скрывалось в тени широкополой шляпы.

– А потом найдут какую-нибудь дрянь, и она уничтожит эту муху, или изобретут средство против наганы, сонной болезни, которую переносит цеце. И тогда Африки, которую мы с тобой знаем, не станет.

Он выпустил длинную, коричневую струю слюны в костер.

– А чем станет Африка без диких мест, где не ступала нога человека, без диких животных? Все равно что какой-нибудь Лондон.

Марк уже совсем другими глазами смотрел на окружающие его величественные леса. Он представлял себе, что может случиться с ними, не будь этих крохотных коричневокрылых стражей: леса будут вырублены на дрова, земли распашут, тучные луга выщиплет домашний скот, который истопчет и перевернет копытами надпочвенный слой, начнется эрозия почвы, вода в реках станет мутной, испоганенная кровоточащей землей и человеческими отбросами.

Диких зверей перестреляют ради их мяса, а еще потому, что они мешают пастись домашним животным. Для зулуса рогатый скот – это богатство, так повелось с давних времен, уже тысячу лет, зулусы всегда шли со своими стадами туда, где скот мог отъедаться и плодиться.

Но как ни странно, у девственной природы Африки, помимо этих крылатых легионов, есть еще один защитник, и это сами зулусы. Великий царь зулусов, по имени Чака давно уже приходил в эти места. Когда именно – никто не знает, поскольку летоисчисление у зулусов не как у белых людей и они не фиксируют событий своей истории в письменном виде.

Дед рассказал Марку эту историю на зулусском языке, который для этого более уместен, при этом его старый оруженосец-зулус слушал и одобрительно кивал, а иногда ворчливо перебивал и поправлял, а порой и разражался длинным монологом, расцвечивая то или иное событие в легенде.

В стародавние времена здесь, в бассейне реки, обитало небольшое племя охотников и собирателей дикого меда, и они называли себя «иниоси» – пчелы. Это был бедный, но гордый народ, и они не покорились могущественному царю в его неутолимой жажде завоеваний и власти. Отступая перед его бесчисленными отрядами воинов, иниоси укрылись в естественной крепости на северном берегу реки. Вспоминая события легенды, Марк поднял глаза и окинул взглядом вздымающиеся на другом берегу отвесные скалы.

Их было двенадцать тысяч мужчин, женщин и детей, им пришлось карабкаться по единственной узенькой и опасной тропе до самой вершины; женщины несли на голове еду. Длинной темной цепочкой на фоне каменной стены они поднялись в свое убежище. И с самой вершины вождь племени и его воины прокричали царю, что не желают повиноваться ему.

Чака вышел один и встал под утесом; он был молод, высок и строен, отличался большой силой и величественной осанкой.

– Спускайся, о вождь, получи благословение царя и оставайся вождем своего народа, греясь под солнцем моей любви! – крикнул он.

Вождь улыбнулся и обернулся к своим воинам.

– Кажется, этот бабуин что-то там пролаял! – сказал он.

Воины дружно рассмеялись, и эхо их смеха отразилось от высоких скал.

Царь повернулся и пошел обратно, туда, где на корточках терпеливо поджидали ряды его многочисленных импи – полков, всего десять тысяч копий.

Настала ночь, и Чака отобрал пятьдесят воинов, тихим голосом вызывая каждого по имени. Самых храбрых сердцем и сильных духом.

– Как зайдет луна, дети мои, мы с вами поднимемся на скалу над рекой, – просто сказал он им и засмеялся глубоким, глухим смехом, тем самым смехом, который для столь многих стал последним звуком, который они слышали в жизни. – Ибо дерзкий вождь назвал нас бабуинами, а бабуины способны забраться туда, куда не осмелится залезть человек.

Днем старый оруженосец деда показал Марку путь, которым Чака достиг вершины. Понадобился бинокль, чтобы проследить тонкие как волос трещины и уступы не шире толщины пальца.

Мороз пробежал по коже Марка, когда он еще раз проследил его глазами, вспомнив о том, что Чака и его воины ползли вверх по скале без всяких веревок, в кромешной тьме, наступившей после захода луны, неся на себе привязанные к спине щиты и острые копья с широкими наконечниками.

Во время восхождения шестнадцать его людей сорвались со скалы и упали в пропасть, но мужество этих отборных воинов Чаки было столь велико, что ни один из них во время жуткого падения в полном мраке не издал ни малейшего звука, чтобы их не услышали часовые племени иниоси, если не считать тихих ударов живого тела о камни на самом дне пропасти.

На рассвете, пока воины царя отвлекали иниоси мелкими стычками на тропе, Чака переполз через край скалы, построил оставшихся воинов, а затем – их было тридцать пять человек против тысячи двухсот – одним сокрушительным ударом захватил вершину; каждый удар копья пробивал тело врага насквозь, окрашивая скалы потоками крови.

– Нгидхла! Я насытился! – кричали царь и его воины, вонзая копья во врага, и бо́льшая часть мужчин иниоси предпочла броситься с вершины скалы в реку, чтобы не настигла их ярость Чаки. А тем, кто не решался прыгать, помогали это сделать его воины.

Обеими руками Чака обхватил вождя иниоси и легко поднял его извивающееся тело высоко над головой.

– Если я бабуин, тогда ты – воробей! – дико расхохотался царь. – Лети, воробьишка, лети! – крикнул он и швырнул вождя в бездну.

На этот раз они не оставили в живых ни женщин, ни детей, поскольку в ночь восхождения зулусов среди шестнадцати упавших со скалы были те, кого Чака любил.

Старый оруженосец порылся в куче мелких осколков камня под утесом и показал в ладонях Марку обломанную кость, которая вполне могла быть человеческой.

После победы Чака решил устроить в бассейне двух рукавов реки большую охоту. В ней участвовали десять тысяч воинов, которые гнали дичь, и длилась охота четыре дня. Рассказывали, что царь один, собственными руками убил двести буйволов. Охота удалась на славу, и после нее он издал такой указ: «Эта земля – царское охотничье угодье, никто больше не смеет здесь охотиться, ни один человек, кроме самого царя. Эта земля простирается от скал, с которых я, Чака, сбросил иниоси, к востоку до самого горного хребта, к югу и северу на расстояние, которое может преодолеть человек бегом за день, ночь и еще один день, и здесь будет охотиться один только царь. Да услышат эти слова все люди и с трепетом повинуются».

Чака оставил здесь сотню своих людей – надзирать над этой землей под началом индуны, одного из старших начальников, и присвоил ему титул хранителя царской охоты. Он возвращался сюда снова и снова, – возможно, в эту колыбель покоя его влекла возможность укрепить и убаюкать свою измученную душу с ее пылающей и разрушительной жаждой власти. Он охотился здесь даже в то мрачное время, когда предавался безумному горю, оплакивая смерть своей матери Нанди Прекрасной. Он охотился в этих угодьях почти каждый год, пока не погиб под ударами клинков собственных братьев.

Примерно через столетие законодательный совет Наталя на тайном совещании, состоявшемся в сотнях миль от Чакас-Гейт, продублировал указ Чаки и объявил эту землю заповедником, где запрещено охотиться и заниматься хозяйственной деятельностью. Однако теперь царские охотничьи угодья не охранялись так же хорошо, как при зулусском царе. Многие годы здесь вольготно чувствовали себя браконьеры, которые охотились кто с луком и стрелами, кто силками и ямами, кто копьем и сворами собак, а также мощным нарезным огнестрельным оружием.

И возможно, уже скоро, как предсказывал его дед, люди найдут средство против сонной болезни «нагана» или же гадость, которая выведет всех мух цеце. Надуманный человеком закон отменят, и эту землю отдадут мычащим малоподвижным стадам рогатого скота и серебристому лезвию плуга. От такой перспективы Марку чуть не физически стало тошно; чтобы унять это чувство, он встал и двинулся вдоль крутого, усеянного каменными осколками склона.

Дед его был человеком привычки во всем, даже в одежде и в ежедневных дневных ритуалах. Странствуя по знакомой дороге или возвращаясь туда, где однажды уже побывал, он всегда делал привал в одном и том же месте.

Марк направился прямо к старой его стоянке, туда, где сливаются оба притока реки и она делает поворот. Паводковые воды вымыли здесь крутой и высокий обрыв, а берег над ним представлял собой обширный плоский участок, утопающий в тени тутовой рощи; толщина стволов отдельных деревьев не уступала колонне Нельсона на Трафальгарской площади, и прохладная зеленая тень под их кронами, казалось, непрерывно бормотала что-то жужжанием и шорохом насекомых и воркованием пурпурных голубей.

Почерневшие от копоти камни все еще оставались там, хотя сам очаг слегка развалился. Марк вернул камни на место, и очаг принял правильный вид.

Вокруг было полно дров: сухостоя и упавших деревьев, отдельных веток, коряг, занесенных половодьем и оставленных на высоком берегу.

Марк набрал в реке воды и поставил котелок на огонь, чтобы заварить чая. Из бокового кармана ранца достал папку с бумагами, скрепленными зажимом, уже захватанными пальцами и слегка потрепанными, которые прислала ему Марион.

«Копия показаний, собранных судебными следователями в ходе расследования смерти Джона Андерса, эсквайра, хозяина фермы Андерсленд Ледибургского округа».

Марион Литтлджон старательно перепечатывала документ во время обеденного перерыва, и получившийся текст выдавал, насколько слабо она владела машинописью: здесь имелось множество подчисток и исправлений.

Марк так часто перечитывал этот документ, что вызубрил его почти наизусть, вплоть до не относящихся к делу пометок на полях.

Мистер Грейлинг (старший). Мы остановились на берегу реки Бубези, господин судья…

Магистрат. Я не судья, сэр. Обращайтесь ко мне «ваша милость».

Но сейчас он снова начал с самого начала, читая как можно более внимательно – в попытке найти хоть какую-нибудь зацепку к тому, что он искал, но мог пропустить прежде.

Тем не менее всегда возвращался все к тем же репликам.

Магистрат. Свидетель, прошу вас не называть покойного «старик», зовите его словом «покойный».

Мистер Грейлинг (старший). Простите, ваша милость. Покойный ушел из лагеря в понедельник рано утром, говорит, мол, хочет антилопу куду поискать у водораздела. И вот где-то как раз перед обедом вдруг слышим выстрел, и мой мальчик, Корнелий, он и говорит: «Похоже, старикан кого-то подстрелил»… прошу прощения, я хотел сказать «покойный».

Магистрат. А вы в это время все еще оставались в лагере?

Мистер Грейлинг (старший). Да, ваша милость, мой мальчик и я, мы резали мясо и развешивали, чтобы провялилось, в тот день мы никуда не ходили.

Марк представил себе эту картину: они разделывают тушу убитого зверя, длинными полосками нарезают сырое красное мясо, замачивают в ведрах с рассолом, а потом развешивают гирляндами на ветках деревьев – такие сцены с обилием крови он много раз видел прежде. Когда мясо высыхает, превращаясь в черные палочки, похожие на жевательный табак, его укладывают в джутовые мешки, грузят на вьючных ослов и увозят. При сушке свежее мясо теряет три четверти веса, и конечный продукт очень ценится по всей Африке и продается по столь высокой цене, что браконьерство считается весьма прибыльным делом.

Магистрат. Когда вы стали беспокоиться об отсутствующем покойном?

Мистер Грейлинг. В общем, так: в тот вечер он в лагерь не вернулся. Но мы не очень-то волновались. Подумали, что он, наверно, долго искал убитого зверя, а потом решил переночевать на дереве.

Далее в свидетельских показаниях следовала фраза:

Мистер Грейлинг (старший). В общем, нашли мы его только на четвертый день. Где искать, нам показали трупожоры… прошу прощения, стервятники. Он, видать, хотел забраться на гору, а место выбрал нехорошее; мы нашли, где он поскользнулся, и ружье все еще находилось под ним. Скорей всего, мы и слышали этот выстрел… ну и похоронили его прямо там… понимаете, его уже нельзя было переносить… эти птицы постарались, да и жара тоже. Мы поставили хороший крест, я сам вырезал его имя и прочитал молитву.

Марк снова сложил бумагу и сунул обратно в ранец. Чай уже заварился, и он разбавил его сгущенным молоком и подсластил тростниковым сахаром.

Дуя на кружку и прихлебывая сладкий напиток, Марк размышлял над тем, что ему удалось выяснить. Значит, скалистый гребень горы, нехорошее место в пределах слышимости выстрела от стоянки, где он сейчас сидит; возможно, пирамида из камней и деревянный крест, скорей всего давно съеденный термитами.

На поиски у него есть месяц, хотя он не вполне уверен, что этого времени хватит. С такими скудными данными тут можно и год проискать, если не повезет.

А если и повезет, он все равно не знал, что делать дальше. Но главное – отыскать место, где лежит дед. А уже потом ясно будет, что делать дальше.

Сначала Марк обследовал гребни и скалистые участки на южном берегу реки. Десять дней он лазил вверх и вниз по неровным краям бассейна реки; ступать по мелким осколкам геологических пород оказалось очень непросто, и к концу этого времени он истощал, как борзая, лицо и руки загорели, приобретя цвет корочки свежеиспеченного хлеба, а подбородок и щеки покрылись темной бородкой. Штанины были в клочья изорваны жесткой, острой как бритва травой и колючим кустарником держидерево, метко прозванным «погоди-постой»; то и другое цеплялось при малейшем движении.

В бассейне реки в изобилии водились птицы. Жизнь пернатых здесь не умолкала, даже в самый разгар жаркого дня воздух звенел от их криков – слышались и печальные переливы лесной горлицы, и монотонное пение белоголовой скопы, кружащей высоко в небе. Ранним утром и прохладными вечерами буш оживал: всюду мелькали разноцветные, как драгоценные камни, перышки, алые грудки невозможно красивых африканских трогонов, в стародавние времена названных одним из путешествующих орнитологов в честь готтентотской красавицы Нарины Трогон; металлический блеск нектарницы, когда она зависает над жемчужной чашечкой благоухающего ароматом цветка вьющегося растения; красные кардинальские шапочки маленьких крапчатых дятлов, яростно стучащих по дереву; а в камышах у самой реки чернело роскошное длинное оперение хвоста бархатного ткача. Все это скрашивало утомительные часы долгих поисков Марка, и сотню раз за день он останавливался и восхищенно предавался созерцанию этих прелестных божьих созданий.

Зато крупные животные попадались редко, хотя следы их пребывания встречались везде. Крупные блестящие шарики помета антилопы куду, разбросанные вдоль тайных ее троп по всему лесу; высохший кал леопарда, смешанный с волосками убитого и сожранного им бабуина; оставленные белым носорогом целые горы разбросанного помета, копившегося здесь годами, поскольку это странное животное, желая облегчиться, каждый день приходит на одно и то же место.

Остановившись возле такой оставленной носорогом навозной кучи, Марк усмехнулся, вспомнив одну из рассказанных дедом историй, где остроумно поясняется, почему носорог так боится дикобраза и почему он всегда разбрасывает свой помет.

В стародавние времена носорог одолжил у дикобраза длинную иглу, чтобы зашить в своей шкуре дырку, которую своей колючкой ему проделала мимоза. Когда работа была сделана, носорог зажал в зубах иголку и стал любоваться своим искусством, но тут случайно иголку и проглотил.

С тех пор, завидев дикобраза, он всегда убегает, чтобы тот не потребовал вернуть ему то, что он взял, и тщательно просматривает свой кал, пытаясь найти в нем проглоченную некогда иголку.

У деда в запасе имелось много таких сказок, которыми он частенько забавлял мальчишку; Марк снова остро почувствовал кровную близость к нему, решимость во что бы то ни стало найти его могилу окрепла. Он перекинул винтовку на другое плечо и двинулся к скалистой горной гряде.

На десятый день, когда Марк отдыхал в густой тени на краю поляны, заросшей золотистой травой, он в первый раз увидел крупного зверя.

На другом краю поляны вдруг появилось небольшое стадо грациозных антилоп импала со светло-коричневой шкуркой во главе с тремя самцами, украшенными великолепными рогами. Они с опаской принялись щипать травку, каждые несколько секунд замирая; шевелились только большие лодочки ушей – животные прислушивались, не грозит ли откуда опасность, и беззвучно принюхивались, подрагивая черными влажными носами.

У Марка закончилось мясо, последнюю банку консервов он съел еще накануне; да и винтовку он прихватил только затем, чтобы не питаться одной кукурузной кашей. И все-таки, как ни странно, ему сейчас не хотелось стрелять – в детстве он никогда не испытывал такого чувства. В первый раз в жизни он смотрел на этих животных не как на источник мяса, а как на редкостных и удивительно прекрасных существ.

Три самца медленно двигались по поляне; они уже оказались всего в каких-нибудь ста шагах от неподвижно сидящего Марка, но скоро скрылись, словно бледные тени, в зарослях колючего кустарника. Самки, стараясь не отставать, рысью последовали за ними, одна из них двигалась бок о бок с детенышем на длинных неуклюжих ножках, а замыкала стадо годовалая самочка.

Она слегка прихрамывала на заднюю сухую, недоразвитую ногу, которая порой свободно повисала в воздухе, не всегда доставая до земли, и ей приходилось прилагать усилия, чтобы не отставать от сородичей. Самка была страшно худа, кости ребер и позвоночника рельефно выступали под потерявшей лоск шкуркой, чего никогда не бывает у здорового животного.

Марк вскинул винтовку, и негромкий треск выстрела эхом отскочил от скал за рекой, вспугнув стаю белоголовых свистящих уток: они вспорхнули и со свистом поднялись с речной поверхности.

Марк подошел к лежащей на траве антилопе и, наклонившись, притронулся к ее длинным, загнутым кверху ресницам, окружающим темные закатившиеся глаза. Она даже не моргнула, и у Марка сомнений не осталось: она мертва. Он знал, что пуля попала ей прямо в сердце, это мгновенная смерть.

– Всегда проверяй, живой зверь или мертвый, – учил его когда-то дед. – Перси Янг мог бы лично сказать это тебе: он присел рядышком со львом, которого он только что подстрелил, решил спокойно выкурить трубочку, а тот возьми и оживи. Поэтому его и нет с нами рядом, чтобы сказать тебе об этом лично.

Марк перевернул тело антилопы и внимательно осмотрел ее заднюю ногу. Она оказалась стянутой проволочной петлей; проволока прорезала кожу, прошла сквозь мясо и сухожилия и плотно стянула кость, когда животное отчаянно пыталось вырваться из силка. Пониже петли нога была поражена гангреной и источала отвратительный запах, а вокруг вился, облепляя всю ногу шевелящейся массой, целый рой черных мух.

На брюхе антилопы Марк сделал неглубокий разрез, держа лезвие под углом, чтобы не задеть внутренностей. Брюшко раскрылось, как кошелек. Умелым движением опытного хирурга Марк вырезал анус и вагину, достал мочевой пузырь, в один прием вынул внутренности и пищеварительный тракт, от массы внутренних органов отсек печенку, вырезал желчный пузырь и отбросил его в сторону. Зажаренная на углях печенка превратит его обед в настоящий пир. Потом отрезал гниющую ногу самки, тщательно вытер пучком сухой травы брюшную полость. В коже на шее животного с двух сторон сделал надрезы. Ухватившись за них, как за ручки, он приподнял тушу и поволок ее вдоль реки к своей стоянке. Осталось только нарезать, просолить и высушить, и теперь мяса у него хватит до конца пребывания здесь.

Он развесил полоски мяса на ветках смоковницы, повыше, чтобы уберечь от падальщиков, которые непременно наведаются в его лагерь во время ежедневных отлучек. И лишь когда закончил работу и присел у костра с дымящейся кружкой в руке, вспомнил о проволочном силке, искалечившем антилопу.

В груди разгорелся гнев на того, кто поставил этот силок. Но потом, почти сразу, ему пришло в голову, что глупо злиться именно на этого зверолова, если он, Марк, не один десяток раз натыкался на пустые стоянки белых охотников. И всегда находил там кости животных и кучи гниющих, изъеденных червями рогов.

Этот зверолов явно был черный и нуждался в дичи острее, чем другие, которые приходили сюда убивать и сушить мясо на продажу.

При этой мысли Марк почувствовал, как его постепенно охватывает уныние. Даже за несколько коротеньких лет, с тех пор как он впервые побывал в этих диких местах, количество животных серьезно уменьшилось, и теперь их осталась жалкая доля от первоначального количества. А скоро и они исчезнут.

– Грядет великое опустошение, – любил приговаривать дед.

Марк сидел у костра, глубоко опечаленный неизбежным. Ни одно существо никогда не сможет соперничать с человеком. Он снова вспомнил деда.

– Одни говорят – лев, другие – леопард. Но поверь мне, мой мальчик, когда человек смотрит в зеркало, он видит в нем самого опасного и безжалостного убийцу на просторах вселенной.

Арена была устроена так, что походила на углубленный в землю резервуар, из которого спустили воду: пятьдесят футов в диаметре и десять футов глубиной, идеально круглый и с цементным дном.

Водопровод к нему был подведен, и положение на первом откосе нагорья над Ледибургом строители выбрали идеально, чтобы создавать нужный напор в доме с остроконечной крышей внизу, но воды в нем не содержалось никогда.

Круглые стены были побелены до девственной чистоты, дно слегка посыпано чистейшим, аккуратно выровненным речным песком.

Чтобы скрыть резервуар от постороннего взгляда, вокруг насадили много сосен. И всю эту плантацию огородили колючей проволокой в двенадцать рядов.

В этот вечер у ворот стояли двое охранников, молчаливых громил, которые проверяли гостей, по мере того как машины доставляли их из большого дома.

Возбужденный, смеющийся человеческий поток, состоящий из сорока восьми мужчин и женщин, проплывал через ворота и тек по дорожке, обсаженной соснами, туда, где яму уже ярко освещали подвешенные на столбах вокруг нее лампы.

Во главе толпы этих праздных гуляк шел Дирк Кортни. Он облачился в черные габардиновые бриджи для верховой езды, начищенные до блеска сапоги с голенищами по колено, защищающие ноги от острых клыков, и белую льняную рубаху, расстегнутую почти до пояса, под которой виднелись твердые, выпуклые мышцы груди, покрытые жесткими вьющимися черными волосами. Рукава рубашки закрывали руки до самых запястий. Во рту из угла в угол перекатывалась тоненькая сигарка, поскольку обе руки были заняты: они обнимали за талии двух прижимающихся к нему с обеих сторон женщин, совсем молоденьких, с бесстыдными глазами и смеющимися накрашенными ртами.

Собаки услышали, как они приближаются, и принялись с исступленным лаем кидаться на толстые перекладины клеток, пытаясь достать друг друга сквозь проемы между этими перекладинами; животные рычали и, брызжа слюной, грызли прутья, а дрессировщики пытались криками заставить их замолчать.

Зрители, выстроившись вокруг парапета, свесились через край. Безжалостный свет прожекторов высвечивал эти лица, обнажая каждую эмоцию, каждую подробность неприкрытой жажды крови, садистское ее предвкушение – лихорадочный румянец женских щек, лихорадочный блеск мужских глаз, истерическая визгливость смеха и чересчур размашистая жестикуляция.

Еще только начались первые собачьи схватки, как маленькая чернявая девица, стоящая подле Дирка, прижав к разинутому рту сжатые кулачки, принялась визжать и дергаться, как в припадке, стонать и ахать с восхищенным, радостным ужасом. Наконец она повернулась к Дирку и спрятала лицо у него на груди; трепеща и содрогаясь, прижалась к нему всем телом. Дирк только рассмеялся, обхватив ее за талию. Когда одна собака оказалась растерзана до смерти, девица вместе с остальными зрителями пронзительно закричала, сладострастно изогнув спину. Дирк поддержал ее, а она, задыхаясь, все всхлипывала и рыдала от перевозбуждения, и тогда он отвел ее к столу с закусками и напитками, где в серебряных ведерках охлаждалось шампанское и лежали бутерброды с черным хлебом и копченой семгой.

Дирк сел за стол и, усадив девицу на колени, принялся отпаивать ее шампанским из хрустального бокала, окруженный дюжиной своих приспешников, веселый и открытый, наслаждаясь растущим напряжением перед финальной схваткой вечера, когда он выставит своего бойца по кличке Чака против кобеля своего дружка Чарльза.

– Что-то у меня дурное предчувствие, Дирк, – заявил ему Чарльз. – Мне только что сообщили, что твоя собака сбросила почти десять фунтов.

– Твоей дворняге понадобится каждый фунт, Чарльз, так что не переживай… потом будешь переживать, когда придет время.

Маленькая девица вдруг надоела Дирку, и он небрежно сбросил ее с колен, да так, что та потеряла равновесие и чуть не растянулась. Поправив юбку, она с обиженным видом надула губки, но скоро поняла, что он уже забыл о ее существовании, и потопала прочь.

– Иди сюда. – Дирк указал на стул рядом с собой. – Садись, Чарльз, старина, давай обсудим твою проблему.

Толпа подступила к ним поближе, с жадным интересом слушая обмен шутливыми уколами и льстиво подхватывая каждую шуточку.

– Проблема в том, что я хотел бы сделать небольшую ставку на своего пса, но, мне кажется, ставить против такой легкой собачки будет не очень спортивно.

Чарльз ухмыльнулся, вытирая шелковым носовым платком покрасневшее, мокрое лицо; от выпитого шампанского и волнения пот катил с него градом, а тут еще и вечер выдался душный.

– Мы все знаем, чем ты зарабатываешь, – заметил Дирк. – Ставишь, только когда дело верняк.

Чарльз был биржевым маклером из Витватерсранда.

– Но столь благородные чувства делают тебе честь, – продолжил Дирк и со снисходительной фамильярностью похлопал его по плечу рукояткой собачьего хлыста.

Ухмылка Чарльза приобрела хищное выражение.

– Так, значит, тебя устраивают условия? – спросил он, подмигивая своим прихвостням в толпе слушателей. – Делаем равные ставки?

– Конечно, ставь сколько хочешь.

– Итак, мой Кайзер против твоего Чаки, бой до смерти. Равные ставки, скажем… – Чарльз помолчал, поглядывая на женщин и поглаживая закрученные усики, – тысяча фунтов золотом.

Толпа так и ахнула, послышались восклицания, кое-кто даже зааплодировал.

– Нет! Нет! – Дирк Кортни протестующе поднял обе руки. – Только не тысяча!

В толпе раздались стоны; шокированные льстецы и клакеры Дирка приуныли, видя, как их кумир теряет лицо.

– Черт побери, – пробормотал Чарльз, – слабо́, что ли? Тогда назови ставку сам, старик.

– А давай-ка поставим реальные деньги. Скажем… десять тысяч золотом.

Дирк снова похлопал Чарльза по плечу, и улыбочка у того застыла на побледневших губах. Кровь отхлынула от жирного лица, щеки покрылись фиолетовыми пятнами. Жадные глазки быстро пробежали по хохочущей, хлопающей в ладоши толпе, словно Чарльз хотел как-нибудь потихоньку удрать отсюда, потом он медленно, неохотно повернулся к Дирку. Попытался что-то сказать, но только пискнул, как нашкодивший школьник.

– А? Извини, я не совсем понял, каков твой ответ, – проговорил Дирк изысканно учтивым тоном.

Чарльз больше не стал полагаться на свой голос, а просто судорожно кивнул и попытался восстановить нахальную улыбочку, но она получилась кривая и натянутая и смотрелась на его лице довольно нелепо.

Дирк нес собаку под правой рукой; спускаясь по лестнице на арену, он с удовольствием ощущал небольшое и упругое, плотно сбитое тело собачки, с легкостью удерживая пятьдесят фунтов ее веса.

Каждая мышца собачьего тела была напряжена; Дирк чувствовал, как вздрагивает и трепещет каждый нерв, каждая жилочка животного; собака напряженно дрожала, и низкое, хриплое рычание прорывалось сквозь сдавленное горло, сотрясая все ее тело.

Он поставил собаку на прибитый песок, предусмотрительно намотав поводок на запястье левой руки, и как только лапы ее коснулись пола, она рванулась вперед, потянув за собой Дирка с такой силой, что он чуть не упал.

– Ну-ну, полегче, сукин ты сын! – прикрикнул он, дергая зверя назад.

С противоположной стороны ямы своего пса Кайзера спускали на арену Чарльз и его дрессировщик; чтобы удерживать его, им приходилось употреблять все свои совокупные силы: кобель был крупный, черный, как черт, с коричневатым отливом шерсти вокруг глаз и на груди, унаследованным от предков – доберманов-пинчеров.

Чака увидел противника, и рывки его стали еще яростнее и неистовее, а рычание его звучало как рвущийся под ураганным ветром плотный брезент.

– Прекрасно, джентльмены, теперь стравливайте! – послышался сверху, с парапета, голос судьи; ему приходилось кричать, чтобы перекрыть взволнованный гул зрителей.

– Рви его, Кайзер!

– Взять его, мальчик! Кончи его! Убей!

Стравливая собак, владельцы вцепились в поводки обеими руками и сдерживали рвущихся псов: следовало довести их до самого предела безумной ярости.

Доберман, удерживаемый на коротком поводке, рвался вперед; он был голенаст для бойцовской собаки, от широких плеч корпус круто опускался к низко поставленному заду. Зато пасть с мощными зубами выглядела огромной и страшной; если такие зубы вцепятся в горло – противнику не позавидуешь. Кроме того, Кайзер был крепок и быстр в движениях; сейчас он вертелся, рвал поводок и яростно лаял, бросаясь вперед и вытягивая длинную, почти змеиную шею.

Чака не лаял; он крепко стоял на коротких лапах и раскатисто, мощно рычал, дрожа круглым, как бочка, корпусом. Он обладал тяжелой, приземистой фигурой, его покрывала грубая пятнистая шерсть, черная с золотом, – это был метис стаффордширского бультерьера и мастифа. Голова у него была короткая и массивная, как у гадюки, и рычал он, заворачивая верхнюю губу и обнажая длинные желтые, как слоновая кость, клыки и темно-розовые десны. Желтыми, как у леопарда, глазами он следил за каждым движением противника.

– Стравливай! Стравливай! – орала толпа сверху, и владельцы потихоньку отпускали поводки, как жокеи, стремящиеся занять более выгодную позицию; они подбадривали животных, нацеливая их друг на друга.

Дирк достал из кармана какую-то небольшую стальную штучку и опустился на одно колено рядом с собакой. Животное мгновенно метнулось к нему с разинутой пастью, и лишь тяжелый намордник спас хозяина от его клыков. Из пасти собаки пошла пена, оставив несколько пятен на безукоризненно чистой рубашке Дирка.

Дирк протянул руку к заду кобеля и вонзил в его тело под самые яички короткий стальной шип, нанеся неглубокую, но способную привести его в бешенство рану; здесь достаточно только пронзить кожу, чтобы появилась капелька крови. Пес зарычал уже на более высокой ноте и боком рванулся в сторону, а Дирк снова принялся злить его, возбуждая в нем черную бойцовскую ярость. Теперь наконец и Чака залаял, выдав сквозь сдавленное ошейником горло серию почти истерических воплей.

– Готов! – крикнул Дирк, изо всех сил стараясь удержать своего кобеля.

– Готов! – тяжело дыша, крикнул в ответ Чарльз с другой стороны ямы; его Кайзер уже вставал на дыбы, высоко поднимая грудь, так что ноги хозяина скользили по песку.

– Спускай! – заорал судья.

В тот же момент оба сбросили с псов намордники и утыканные шипами ошейники.

Теперь оба зверя оказались свободны, но и лишились защиты.

Чарльз быстренько повернулся и торопливо побежал по ступенькам вверх, прочь из ямы, но Дирк еще несколько секунд подождал, не желая пропустить момента, когда псы сойдутся.

Доберман со своими длинными лапами продемонстрировал прекрасную скорость и встретился с Чакой на его половине, рванувшись всем корпусом вперед так резко, что во время бега даже выровнялась его провисшая спина.

Он бросился на противника, целя разинутой пастью в голову, и острыми как сабли зубами нанес ему глубокую рану под глазом, но зацепиться ему не удалось.

Чаке ухватить противника тоже не удалось, но в момент столкновения он развернулся и, помогая себе плечом и пользуясь огромной силой своего приземистого корпуса, ударил более крупного врага, отбив его бросок. Тот потерял равновесие, завертелся и перевернулся бы, если бы не беленая стенка, которая его и спасла, – Чака ловко развернулся и при падении наверняка впился бы врагу в глотку. Но Кайзер удержался на ногах, быстро обрел равновесие; он попытался вцепиться противнику в морду, но маленький пятнистый пес пригнулся, и тот промазал, успев схватить лишь за обрезанное, короткое ухо, которое оказалось рассечено надвое, и темные капли крови обагрили песок.

А Чака снова ударил плечом, вложив в удар весь свой вес; кровь размазалась у него от щеки до самого уха. Большой пес отскочил, уклоняясь от лобового столкновения, и, получив преимущество, бросился в атаку, стремясь вцепиться зубами в противника. Толпа пронзительно закричала, заметив его ошибку.

– Брось его! Брось его! – завопил Чарльз с посиневшим, как перезрелая слива, лицом.

Кайзер вонзил зубы врагу в загривок, где у собак находится участок свободной и толстой шкуры, подбитой слоем жира между лопатками. Злобно рыча, он принялся рвать и терзать противника.

– Делай его, Чака! Делай его! – кричал Дирк, легко балансируя над ними на узеньком парапете. – Теперь у тебя есть шанс, мальчик мой!

Сжимая челюсти, доберман слишком высоко задирал голову и в результате только терял равновесие. Загривок противника тянулся, как резина, не давая Кайзеру никакого преимущества, необходимого рычага, чтобы, навалившись всем весом, опрокинуть пятнистого терьера.

А тот, казалось, и не чувствовал захвата, хотя небольшая артерия все же оказалась повреждена и из нее забила тоненькая струйка крови, словно перышко фламинго в свете мощных фонарей.

– Брось его! – ломая руки, продолжал визжать Чарльз, словно это он сам испытывал боль; пот капал у него с подбородка.

– Вали его! Вали его! – внушал своему бойцу Дирк.

И тот словно понял хозяина: извернувшись под грудью большой собаки, приподнял Кайзера, так что ноги того оторвались от земли, и, широко разинув пасть, ударил в живот и вонзил свои желтые верхние клыки в незащищенную темную шкуру под ребрами.

Доберман завизжал, выпустил загривок противника и резко вырвался; в пасти Чаки остался кусок его живота, а через образовавшуюся дыру тут же вывалились влажные красноватые кишки. Но Кайзер отбил попытку терьера добраться до горла. Разинутые рычащие пасти бойцов с треском ломающихся зубов столкнулись, бойцы сцепились и завертелись на месте.

Морды обоих псов превратились в кровавые маски. Кровь заливала глаза, веки часто моргали, шерсть на мордах слиплась от черной крови, которая наполнила пасти, окрасила оскаленные зубы. Ярко-розовая пенная слюна сочилась из пасти у бойцов.

Они сходились еще дважды, и каждый раз первым в атаку бросался коренастый Чака, но доберман уже старался избегать плотного контакта грудь в грудь. Чаке же инстинкт подсказывал, что именно так он и должен действовать. Однако он успел получить еще две глубокие, до самой кости, раны, так что очередная его атака закончилась тем, что он врезался в стенку. Оставив на ней большое ярко-красное пятно, он тут же развернулся и снова бросился на врага.

Из-за раны в животе доберман сгорбился, выгнул спину от боли, но тем не менее еще оставался проворным и быстрым. После своего глупого захвата зубами за холку он больше не пытался вцепиться в противника, ограничиваясь мощными и глубокими укусами, и, как опытный боксер, старался держать дистанцию.

Чака уже истекал кровью; в очередной раз развернувшись, он впервые за время боя высунул язык, с которого капала окрашенная кровью пенистая слюна. Дирк, видя эти явные, грозящие неминуемым крахом признаки слабости, выругался.

Теперь в атаку снова бросился крупный Кайзер: он нацелился было в горло, но неожиданно взял пониже и нанес быстрый как молния удар сбоку, глубоко вонзив в противника зубы, чтобы обессилить его. Чака тут же резко развернулся, опять вознамерившись вцепиться в его тощий живот, но попал ниже, и ему повезло: он поймал зубами торчащие из вскрытого живота внутренности.

Передние лапы терьера тут же словно одеревенели, он выгнул шею, опустив подбородок до самой груди, стремясь удержать захват. По инерции добермана пронесло дальше, и захват противника полностью выволок наружу его внутренности, которые в свете ламп выглядели длинной блестящей лентой. Не в силах сдержать восторга, женщины оглушительно завизжали, а мужчины взревели.

А Чака, продолжая сжимать в зубах внутренности врага, бросился на него сзади. Задние лапы добермана запутались в скользких и упругих розовых кишках, вылезших из брюшной полости, и он потерял равновесие. Терьер, сделал выпад, мощно ударил его грудью и подбросил в воздух; Кайзер, с визгом дрыгая лапами, упал на спину.

Дальнейшие действия Чаки были интуитивно естественны для его породы и быстры, как бросок гадюки. Хватка его оказалась смертельна: мощными челюстями он крепко вцепился противнику в горло, сопя и мотая головой на короткой выгнутой шее, а затем рванул вниз, и его длинные клыки сомкнулись на трахее добермана.

Дирк Кортни легко спрыгнул с парапета в яму и захохотал заливистым, ненатурально громким смехом; кровь бросилась ему в лицо, которое сразу приобрело багровый цвет. Хлыстом отогнав своего кобеля, он перевернул носком сапога труп добермана.

– Ну что скажешь? Чистая победа? – крикнул он, глядя на Чарльза и продолжая хохотать.

Тот кинул на него пасмурный взгляд, а затем, словно признавая поражение, пожал плечами и отвернулся.

Дики Лэнком сидел за столом, а перед ним лежал микрофон телефонного аппарата; к уху плечом прижимая наушник, он чистил ногти позолоченным перочинным ножичком.

– Ну что я могу сказать, голубушка. Мне и самому грустно, но тетушка Хортенс была богата, как тот парень, который все превращал в золото, да-да, Мидас, или как его… Крёз, что ли… В общем, я никак не могу пропустить ее похороны, понимаешь? Нет, не понимаешь?

Он театрально вздохнул и, отправив перочинный ножик обратно в карман жилетки, принялся листать адресную книгу, выискивая номер очередной девицы.

– Нет, милая, нет, как у тебя язык поворачивается говорить такое? Ты уверена? Да это моя сестра…

Стояло позднее субботнее утро, близкое к полудню; все помещения компании «Наталь моторс» находились в полном его распоряжении. Пока не закончился рабочий день и пока под рукой оставался служебный телефон, за звонки с которого заплатит фирма, Дики пытался придумать что-то насчет выходных и в который раз убеждался в справедливости слов о том, что лошадей на переправе не меняют.

От размышлений его отвлек стук шагов по мраморному полу торгового зала; развернув кресло, он бросил взгляд через раскрытую дверь кабинки.

Нет, он не ошибся: через дверь, ведущую на улицу, действительно зашел человек высокого роста, широкоплечий и бородатый, с ярким блеском в темных орлиных глазах.

– Храни нас Господь, – прошептал Дики. Сердце его сжалось, будто от какой-то неведомой вины. – Генерал Кортни…

Уронив наушник телефонного аппарата, который повис, болтаясь на проводе, он бесшумно скользнул под стол. И там затаился, прижавшись подбородком к коленкам.

Дики прекрасно понимал, с какой целью явился сюда генерал Кортни. Он пришел, чтобы лично поговорить об оскорблении, которое здесь нанесли его дочери. Дики Лэнком, достаточно наслышанный о характере генерала, испытывал жгучее желание избежать дискуссии на эту тему.

Теперь он сидел и прислушивался к приближающимся шагам, как ночное животное чутко ловит звуки тихой поступи леопарда, и старался не дышать, чтобы не выдать своего убежища.

Наушник все еще покачивался на проводе, и теперь в нем звучал тоненький, искаженный расстоянием, возмущенный женский голосок. Не покидая потайного места, Дики протянул руку, чтобы как-нибудь заглушить наушник, но не дотянулся, и тот продолжал дразнить его, издевательски покачиваясь всего в каких-нибудь нескольких дюймах от его пальцев.

– Дики Лэнком, я знаю, что ты меня слышишь, – пронзительно пропищал дребезжащий голосок в наушнике, и Дик чуточку, всего лишь на дюйм, с вытянутой рукой подвинулся вперед.

Вдруг в поле зрения Дики появилась мужская рука размерами не меньше лапы самца гориллы, взяла наушник и вложила в его протянутую ладонь.

– Прошу вас, позвольте помочь вам, – раздался откуда-то сверху низкий рокочущий голос.

– Благодарю вас, сэр, – прошептал Дики.

Даже на этой стадии развития событий он старался не слишком привлекать к себе внимания. А чтобы хоть чем-нибудь занять себя, он тактично стал слушать, что ему вещает наушник.

– Не притворяйся, что ты меня не слышишь, ничего у тебя не выйдет, – пропищал женский голос. – Я все про тебя знаю и про эту твою потаскуху-блондинку…

– Мне кажется, вам понадобится еще и вот это, – прогудел голос сверху, и та же рука протянула ему в убежище микрофон телефонного аппарата.

– Благодарю вас, сэр, – снова прошептал Дики.

Он еще не вполне понимал, что сейчас ощущает сильнее: унижение или смятение. Дики откашлялся и заговорил в микрофон.

– Прости, дорогая, мне надо срочно работать, – прохрипел он. – Ко мне пришел очень важный клиент.

Он надеялся, что эта грубая лесть сможет хоть немного подсахарить грядущий разговор с генералом. Дал отбой и с крайней неохотой на четвереньках выполз из-под стола, затем отряхнулся и пригладил волосы.

– Генерал Кортни! – с широкой улыбкой воскликнул Дики, вновь обретая достоинство человека, который продает автомобили. – Какая честь для всех нас!

– Надеюсь, я не оторвал вас от важного дела? – озабоченно спросил генерал. Лишь сапфировая искорка в его глазах выдавала, что он веселится от всей души.

– Ни в коем случае! – заверил его Дики. – Я просто… – Он дико завертел головой в поисках вдохновляющей идеи. – Я просто в тишине обдумывал одну мысль.

– Ах вот оно что! – с пониманием кивнул Шон. – Тогда понятно.

– Чем могу служить, генерал? – торопливо спросил Дики.

– Я хотел расспросить вас о молодом человеке, который у вас тут работает, я имею в виду Марка Андерса.

Сердце Дики снова болезненно сжалось.

– Не беспокойтесь, генерал, я лично распорядился уволить его! – выпалил он. – И дал ему хорошенький нагоняй, так что не сомневайтесь.

Кустистые темные брови генерала сдвинулись, лоб прорезала глубокая складка, и он стал похож на песчаный пейзаж пустыни. Дики совсем перепугался.

– И в этом городе он работы не найдет, уверяю вас, генерал. Я везде о нем пустил слух… считайте, это черная метка… от него здесь все шарахаются как от прокаженного, да-да…

– О чем вы тут мне толкуете, черт бы меня подрал? – пророкотал генерал, словно готовый вот-вот взорваться вулкан.

– Хватило одного вашего слова, сэр…

Ладони Дики похолодели и стали скользкими от пота.

– Моего слова? – рокот вулкана грозил превратиться в рев; Дики смотрел на него с ужасом: наверное, так некогда чувствовал себя римский селянин, когда, задрав голову, со страхом глядел на вершину Везувия. – А я-то здесь при чем?

– Ну, это касается вашей дочери, – задыхаясь, пролепетал Дики. – После того как он поступил с вашей дочерью…

– Моей дочерью? – теперь рев понизился почти до шепота, но в шепоте этом слышался такой лютый холод, что это выглядело, пожалуй, пострашнее давешнего Везувия. – Он что, приставал к моей дочери?

– О боже, нет, конечно, генерал, – слабеньким голоском простонал Дики. – Ни один наш работник не посмеет даже взглянуть так на мисс Сторму.

– Так что же случилось? Говорите яснее.

– Он вел себя дерзко по отношению к вашей дочери… я думал, вы знаете…

– Дерзко? Что значит «дерзко»? Что он сказал ей?

– Сказал, что ваша дочь ведет себя не как настоящая леди. Разве она вам не сообщила?

Дики судорожно сглотнул.

А зловещее выражение лица генерала сразу смягчилось. Казалось, он сам ошеломлен и озадачен.

– Черт побери! Он сказал это Сторме? А что еще он сказал?

– Попросил, чтобы она говорила «пожалуйста», когда требует что-то исполнить, – ответил Дики и, страшась встретиться с генералом взглядом, опустил голову. – Простите, сэр.

Генерал вдруг сдавленно зарычал, и Дики на всякий случай сделал шаг назад, готовый защищаться. Далеко не сразу до него дошло, что генерал пытается подавить веселый смех, уже клокочущий у него в горле и сотрясающий грудь. Но смех оказался сильнее, и Шон Кортни наконец расхохотался, запрокинув голову и широко раскрывая рот.

Ослабевший сначала от страха, а потом от резкой перемены в настроении генерала, Дики попытался подыграть ему и осторожно, сдержанно хихикнул.

– А ты-то чего смеешься, дурак? – взревел Шон Кортни, и лицо Дики мгновенно приняло хмурое выражение. – Виноват-то ты, очень виноват. Как ты мог осудить человека, повинуясь капризу взбалмошной девчонки?

Дики понадобилось мгновение, чтобы понять, что взбалмошная девчонка, о которой идет речь, – это великолепная и своевольная любимица натальского общества.

– Я так понял, что таково было ваше распоряжение, – заикаясь, пролепетал Дики.

– Мое распоряжение! – заорал генерал, резко прекратив смех. – Неужели ты думал, что я способен размазать человека по стенке только за то, что он мужчина и может дать отпор детской истерике моей дочери? Ты так обо мне подумал?

– Да, – с несчастным видом ответил Дики, но тут же быстро исправился: – Нет! Но я же не знал, сэр, – обреченно закончил он.

Шон достал из внутреннего кармана конверт и задумчиво посмотрел на него.

– Андерс тоже считал, как и ты, что его уволили из-за меня? – спросил Шон, пристально глядя на Дики.

– Да, сэр. Он тоже так думал.

– Ты можешь как-нибудь с ним связаться? Можешь его разыскать?

Дики колебался, но потом собрался с духом.

– Я обещал ему работу в конце месяца, – признался он, тяжело вздохнув, – когда все уляжется, сэр. Я, как и вы, тоже считаю, что его проступок не заслуживает такого наказания.

Шон Кортни смотрел на него уже совсем другими глазами; брови его приподнялись, на губах играла легкая улыбка.

– Значит, так: когда снова встретишься с Марком Андерсом, расскажи ему о нашем разговоре и передай вот этот конверт.

Дики взял конверт, и генерал повернулся уходить.

– А теперь поговорим с мадемуазель Стормой, – донеслось до ушей Дики его мрачное бормотание.

И Дики Лэнком от всей души, чисто по-товарищески посочувствовал юной даме.

Стояло субботнее утро, почти полдень; Рональд Пай неподвижно и чопорно, как владелец похоронного бюро в своем катафалке, с мрачным лицом сидел на заднем сиденье лимузина. На нем был темно-серый костюм-тройка, высокий и жесткий стоячий воротничок, на тонком птичьем носу поблескивали очки в золотой оправе.

Шофер свернул с главной ледибургской дороги на длинную и прямую как стрела аллею, ведущую к сверкающим белизной зданиям усадьбы Грейт-Лонгвуд, расположившимся на нижних склонах нагорья. По обеим сторонам аллеи росли саговники, возраст каждого растения составлял не менее двухсот лет; они походили на пальмы с короткими толстыми стволами размером с большую бочку и с золотистыми плодами, которые напоминали чудовищно огромные сосновые шишки, угнездившиеся в центре кроны и окруженные изящными пальмовыми листьями. Садовники Дирка Кортни прочесали всю округу на сотню миль в поисках этого растения; выкапывали, перевозили и аккуратно, подбирая по размеру, высаживали здесь вдоль аллеи.

Подъездная дорога к дому имела гладкую поверхность, которую поливали водой, чтобы не поднималась пыль; перед домом стояло двадцать-тридцать дорогих автомобилей.

– Подожди меня здесь, – сказал Рональд Пай. – Я недолго.

Он вышел и оглядел элегантный фасад. Дом представлял собой точную копию до сих пор сохранившегося исторического здания в Констанции, где некогда жил Симон ван дер Стел, первый губернатор мыса Доброй Надежды. Дирк Кортни заставил своих архитекторов замерить и с точностью до миллиметра воспроизвести каждую комнату, каждую арку и фронтон. Должно быть, постройка дома влетела ему в копеечку.

Войдя в прихожую, Ронни Пай остановился и нетерпеливо огляделся: никто его не встречал, хотя он как раз на сегодня был приглашен – или, лучше сказать, вызван – к двенадцати часам дня.

А в доме кипела жизнь: из его недр доносились женские голоса, колокольчиками звенел смех, а совсем близко звучали мужские басы, прерываемые взрывами хохота; громкие голоса, взвинченные алкоголем, звучали бесшабашно и пронзительно.

В доме пахло духами, сигарным дымом и алкогольным перегаром; на поистине бесценном столике розового дерева, полированная поверхность которого была заляпана влажными кружочками, стояли пустые, кем-то беспечно оставленные хрустальные бокалы. На ручке двери, ведущей в гостиную, соблазнительно висела жемчужно-розовая шелковая дамская комбинация с панталонами.

Пока он стоял, не зная, что делать, дверь с той стороны отворилась и в прихожую вышла молодая женщина. С заторможенным, отрешенным видом сомнамбулы она молча скользила по комнате. Ронни Пай увидел, что она еще совсем девочка, почти ребенок, хотя лицо ее покрывал толстый слой косметики, которая местами поплыла и размазалась. Темные круги туши придавали ей какой-то загнанный, чахоточный вид, губная помада была намазана так, что рот ее напоминал расплющенную, отцветающую розу.

Если не считать аккуратных туфелек на ногах, она была абсолютно голая, с еще незрелыми, нежными грудями и бледными, аморфными сосками; всклокоченные и спутанные светлые волосы свисали до плеч.

Все теми же медленными, пьяными движениями она сняла с ручки двери панталоны и принялась надевать. Натянув их до пояса, она заметила стоящего у парадных дверей Ронни Пая и улыбнулась ему кривой, порочной улыбкой блудницы на воспаленных, измазанных помадой губах.

– Еще один? Ладно, давай уж, лапочка.

Она шагнула к нему, но вдруг покачнулась и, чтобы не упасть, схватилась рукой за столик; ее раскрашенное кукольное лицо неожиданно побелело, сделалось матовым, как алебастр; она медленно согнулась пополам, и ее вырвало прямо на толстый персидский ковер.

С возгласом отвращения Ронни Пай отвернулся и направился к двери, ведущей в гостиную.

Когда он вошел, никто не обратил на него внимания, хотя в комнате находилось человек двадцать, а то и больше. Все сгрудились вокруг большого круглого игорного стола эбенового дерева, украшенного инкрустацией из слоновой кости и мозаикой. Он был усеян фишками для игры в покер, шашками из слоновой кости. За столом сидели четверо мужчин, каждый из них прижимал к груди карточный веер; все смотрели на человека, сидящего во главе стола. Напряжение в комнате стояло такое, что казалось, еще секунда – и воздух затрещит статическим электричеством.

Узнав в одном из сидящих собственного зятя, Ронни нисколько не удивился. Он давно догадывался, что Деннис Петерсен регулярно посещает вечеринки в Грейт-Лонгвуде; в голове банкира мелькнула мысль: а знает ли об этом его слабохарактерная, во всем покорная мужу сестрица?

«Этот человек всех нас втянул в грязное болото, – с горечью подумал Ронни, глядя на Денниса, на его мутные, лихорадочно горящие глаза, искаженное от напряжения белое лицо. – Слава богу, хоть я устоял, ведь это уже полное и омерзительное падение. В какие бы злодеяния он меня ни втягивал, я все-таки сумел сохранить хоть частицу собственного достоинства».

– Итак, джентльмены, боюсь, у меня для вас не совсем приятные новости, – вежливо улыбаясь, проговорил Дирк Кортни. – У меня все дамы.

Он развернул перед собой четыре карты на зеленом сукне. С каждой из них действительно смотрела с деревянным выражением лица дама в причудливой одежде. Остальные игроки секунду таращились на них, а потом с раздражением стали сбрасывать карты на стол.

Ошеломленный Деннис Петерсен признал поражение последним. Со звуком, похожим на всхлип, он выпустил карты из дрожащих рук, и те, порхая, рассыпались по столу, а он отодвинул стул и побрел к двери.

Но полпути Деннис вдруг остановился как вкопанный, узнав стоящую на пороге грозную худощавую фигуру своего шурина. Долгое мгновение вглядывался в него с дрожащими губами, изумленно моргая налитыми кровью глазами, словно не веря, что здесь, прямо перед ним, стоит его родственник.

– Ты? Здесь? – промямлил Деннис.

– Ах да! – крикнул от стола Дирк, собирая фишки и складывая их в стопки. – Я что, забыл сказать, что пригласил Рональда? Простите меня, – обратился он к остальным игрокам, – я на минутку выйду, скоро вернусь.

Он встал, отмахнулся от цепких рук какой-то женщины и подошел к Рональду Паю и его зятю. Дружески взяв обоих под локотки, по длинному, вымощенному плитами коридору повел в свой кабинет.

Даже в полдень здесь стоял полумрак и царила прохлада. Интерьер составляли толстые каменные стены, тяжелые бархатные портьеры, панели из темного дерева, толстые персидские и иные восточные ковры, мрачные, словно закопченные, картины маслом на стенах, две из которых Рональд Пай узнал: одна принадлежала кисти Рейнольдса, другая – Тёрнера. Дополняла впечатление тяжелая массивная мебель, обитая кожей шоколадного цвета. Так выглядела эта комната, в которой Рональд Пай всегда чувствовал себя угнетенно. И всегда представлял ее центром паутины, в которой постепенно запутываются и он, и все его родственники.

Деннис Петерсен плюхнулся в одно из кожаных кресел, а Рональд Пай, секунду поколебавшись, чопорно, с недовольным видом сел в другое.

Дирк Кортни плеснул виски по стаканам, стоящим на серебряном подносе в углу стола красного дерева, и молча кивнул Рональду Паю, приглашая выпить. Банкир чинно отказался.

Подумав, он подвинул стакан с янтарной жидкостью Деннису, и тот трясущимися пальцами принял его и сделал добрый глоток.

– Зачем ты это сделал, а, Дирк? – заплетающимся языком выпалил он. – Ты же обещал, что никто не будет знать, что я здесь, а ты вот взял и пригласил…

Он бросил быстрый взгляд на сидящего с суровым видом шурина.

– Я всегда выполняю свои обещания – пока мне это выгодно, – осклабился Дирк и поднял стакан. – Но между нами тремя не должно оставаться никаких секретов. Давайте за это выпьем.

– Зачем ты позвал меня сюда? – угрюмо спросил Рональд Пай, когда Дирк поставил стакан.

– У нас с вами есть целый ряд вопросов, которые требуют обсуждения, и первый из них касается нашего дорогого Денниса. Как игроку в покер ему почему-то всегда не везет.

– Сколько? – тихо спросил Рональд Пай.

– Скажи ему, Деннис, – переадресовал вопрос Дирк, и они замолчали, ожидая, что скажет Деннис, изучающий остатки напитка в стакане.

– Ну? – прервал наконец молчание Рональд Пай.

– Не стесняйся, Деннис, мой дерзкий друг, бриллиант ты мой бесценный, – подбодрил его Дирк.

Не поднимая головы, Деннис пробурчал цифру.

Рональд Пай поерзал в кресле. Губы его задрожали.

– Это карточный долг. Мы не собираемся оплачивать карточные долги.

– А хотите, я попрошу парочку юных дам, которые сейчас у меня в гостях, заглянуть к вам домой и из первых уст рассказать твоей сестре, Ронни, про некоторые штучки, которые Деннис с ними проделывал? Тебе известно, что Деннис обожает ставить их собачкой?

– Не надо, Дирк, – проблеял Деннис. – Ты не сделаешь этого…

Он уронил лицо в ладони.

– Ты получишь чек завтра, – тихо проговорил Ронни Пай.

– Спасибо тебе, Ронни, иметь дело с тобой – истинное удовольствие.

– Это все?

– О нет, – улыбнулся ему Дирк. – Никоим образом.

Он поднес хрустальный графинчик к стакану Денниса и снова наполнил его.

– У нас есть еще одна денежная проблема, которую обязательно надо обсудить.

Дирк налил и себе, поднял стакан и посмотрел сквозь него на свет.

– Это касается банка, – сказал он.

Ронни Пай быстро перебил его:

– Я думаю, тебе прекрасно известно, что из банка я увольняюсь. Мне поступило предложение по поводу моих оставшихся акций, и я веду переговоры насчет покупки виноградной плантации в Кейпе. Я покидаю Ледибург вместе со всей семьей.

– Ну нет, – с легкой улыбочкой покачал головой Дирк. – Мы с тобой повязаны навсегда. Наши узы нерасторжимы. Я хочу, чтобы ты всегда был со мной: мне нужен человек, которому я могу доверять; и ты, наверно, единственный такой человек в мире. Мы с тобой старые друзья, у нас много общих секретов. Включая, кстати, убийства.

Оба застыли, услышав это слово, и кровь медленно отхлынула от лица Рональда Пая.

– Я говорю о Джоне Андерсе и его мальчишке, – напомнил им Дирк.

Оба заговорили – сразу и одновременно:

– Мальчишка куда-то удрал…

– Он еще жив.

– Не долго ему осталось, – заверил их Дирк. – Мой человек сейчас направляется прямиком к нему. И на этот раз все уладится, неприятностей от него больше не будет.

– Этого делать нельзя! – горячо заявил Деннис Петерсен.

– Во имя всего святого, зачем это нужно? Пусть все остается как есть. – Рональд Пай уже умолял, вся чопорность слетела с него как шелуха. – Оставьте мальчишку в покое, нам и так уже хватит…

– Нет. Он сам не хочет оставлять нас в покое, – рассудительно пояснил Дирк. – Он активно собирает информацию обо всех нас и обо всех наших действиях. Мне повезло, я случайно узнал, где он сейчас находится, он сейчас один и в таком месте, где нет ни единой живой души.

Теперь они молчали. Ожидая, пока они все обдумают, Дирк швырнул окурок сигары в камин и закурил еще одну.

– Чего еще ты от нас хочешь? – нарушил тишину Рональд.

– Ну наконец-то теперь можно по-деловому обсудить наши проблемы, так?

Дирк уселся на край стола, взял старинный дуэльный пистолет, который использовал как пресс-папье, и принялся вертеть его на пальце.

– Пять лет назад я затеял программу расширения, и теперь у меня не хватает на нее ликвидных средств. Цены на сахар упали, сократился поток банковских инвестиций… впрочем, что я говорю, вы это и сами знаете.

Рональд Пай настороженно кивнул.

– Но мы уже согласились сократить объем закупок земельных участков на наличные деньги, – сказал он. – По крайней мере, на следующие несколько лет. Надо набраться терпения.

– А я человек нетерпеливый, Ронни.

– В следующие три года нам будет недоставать двухсот тысяч в год. Мы согласились сократить расходы, – продолжал Рональд Пай.

Но Дирк не слушал его. Он повертел пистолет еще, потом прицелился в глаз человеку на портрете, висящем над камином, и щелкнул курком.

– Двести тысяч в год – это за три года выходит шестьсот тысяч фунтов стерлингов, – вслух подсчитал Дирк и опустил пистолет. – И случайно оказалось, что это как раз та сумма, которую я выплатил вам за ваши акции где-то лет десять назад.

– Нет, – сказал Рональд Пай, и в голосе его послышалось смятение. – Эти деньги принадлежат мне, мой личный капитал, который никакого отношения к банку не имеет.

– И ты очень хорошо им распорядился, – похвалил его Дирк. – Акции компании «Краун дип» делают тебе честь, превосходная покупочка. По моим последним подсчетам, твой личный капитал в чистом виде составляет чуть меньше восьмисот тысяч.

– Эти деньги для моей семьи, для моей дочери и внуков, – уже на грани отчаяния проговорил Ронни.

– А сейчас эти деньги нужны мне, и немедленно, – рассудительно заметил Дирк.

– А как насчет твоих собственных личных средств? – в отчаянии спросил Рональд Пай.

– Растянуты до предела, мой дорогой Рональд, все вложены в землю и в сахар.

– Но ты мог бы взять в долг под…

– О да, но зачем мне брать в долг у каких-то чужих людей, когда дорогой и верный друг может предоставить Ледибургскому сельскохозяйственному банку заем? Что может быть лучше гарантий, которые дает это достойное учреждение? Заем, дорогой Рональд, всего лишь заем.

– Нет, – сказал Рональд и встал. – Это не мои деньги. Это деньги моей семьи. – Он повернулся к своему зятю. – Пошли отсюда. Я довезу тебя до дому.

Изобразив на лице обаятельную, искрящуюся радостью улыбку, Дирк направил дуэльный пистолет Деннису Петерсону между глаз.

– Оставайся на месте, Деннис, – сказал он и снова щелкнул курком.

– Все нормально, – сказал Деннису Рональд Пай. – Мы можем покончить с этим немедленно. Если будешь держаться меня.

Рональд слегка задыхался и потел, как пробежавший дистанцию бегун.

– Если он повесит на нас убийство, мы молчать не будем. Мы сможем доказать, что организаторами были не мы, а он – и приказы отдавал он. Он просто блефует. И это наш шанс порвать с ним навсегда.

Он повернулся к Дирку, глаза его сверкали холодным вызовом.

– Шанс избавиться от этого чудовища. Пускай творит свои делишки без нас, пускай губит себя и дальше, как он погубил нас.

– Отлично сказано! – радостно рассмеялся Дирк. – Но ей-богу, дурачок, ты сам не знаешь, что говоришь.

– Пошли, Деннис. Пускай творит тут все, что хочет, только без нас.

Не глядя на обоих, Рональд Пай направился к двери.

– А какую из внучек ты любишь больше, Ронни: Натали или Викторию? – спросил Дирк, продолжая смеяться. – Или этого мальчугана, как там его? Черт! Я должен помнить, как зовут этого сорванца, я же его крестный. – Он снова усмехнулся, потом вспомнил и щелкнул пальцами: – Будь я проклят! Конечно, Рональдом, как и его дедушку. Да-да, малыш Ронни.

Рональд Пай, стоя у двери, обернулся и посмотрел на Дирка. Тот улыбался, словно только что удачно пошутил.

– Малыш Ронни, – ухмыльнулся он и прицелился в воображаемую фигуру, стоящую посередине ковра, еще совсем маленькую, не выше мужского колена.

– Прощай, малыш Ронни, – пробормотал он и щелкнул курком. – Прощай, маленькая Натали, – он перевел ствол на другую невидимую фигуру и снова нажал на курок. – Прощай, малышка Виктория, – пистолет снова щелкнул; в тишине кабинета эти щелчки казались ужасно громкими.

– Ты не посмеешь… – сдавленным голосом пролепетал Деннис, – ты не посмеешь…

– Мне очень нужны деньги, – сказал Дирк.

– Но ты не посмеешь…

– Вот ты все время твердишь мне, что я не посмею. С каких это пор ты так хорошо разбираешься в том, что я смею, а что нет?

– Но ведь они дети…

– Мне уже приходилось делать нечто подобное, – напомнил Дирк.

– Да, но не детей же, они совсем маленькие…

Рональд Пай все еще стоял у двери. Казалось, за несколько секунд он постарел лет на десять: плечи поникли, лицо посерело, морщины обозначились еще глубже, кожа вокруг глаз обвисла складками.

– Перед тем как ты уйдешь, Ронни, позволь рассказать тебе историю, которую ты двадцать лет отчаянно хотел услышать. Я знаю, что ты потратил много времени и денег, чтобы все разнюхать. Прошу тебя, вернись в свое кресло. И послушай, что я тебе расскажу, а потом можешь идти на все четыре стороны… если, конечно, захочешь.

Рональд Пай выпустил ручку двери, шаркающей походкой вернулся к столу и рухнул в кресло, словно ноги больше не держали его.

Дирк налил в чистый стакан виски и поставил его на широкий подлокотник рядом с ним. Ронни не протестовал.

– Это история о том, как девятнадцатилетний мальчишка заработал миллион фунтов наличными и на эти деньги купил себе банк. Как дослушаешь, я хочу, чтобы ты задал себе вопрос: есть ли на свете что-нибудь такое, чего не посмел бы сделать этот мальчишка?

Дирк встал и принялся расхаживать взад-вперед между креслами, как большая дикая кошка, гибкая и грациозная, но в то же время страшно опасная и жестокая. Он начал говорить мягким мурлыкающим голосом, который плел вокруг них гипнотическую паутину, и головы их поворачивались вслед за его размеренным шагом.

– Назовем этого мальчишку Дирком – это хорошее имя, самое подходящее имя для парня, которого выгнал из дому отец-самодур, и он отправился куда глаза глядят, чтобы жить так, как он хочет. Парень быстро учился и ничего на свете не боялся. И вот к девятнадцати годам он уже стал первым помощником капитана старого, видавшего виды грузового парохода, развозящего весьма подозрительные грузы по нехорошим точкам Востока. Парнишка в одиночку мог управлять кораблем и, пока капитан заливал глотку джином у себя в кубрике, с помощью толстой веревки вышколил команду так, что она стала у него как шелковая.

Дирк остановился у стола, снова наполнил стакан и обратился к слушателям с вопросом:

– Ну как история, цепляет или нет еще?

– Ты пьян, – проговорил Рональд Пай.

– Я никогда не бываю пьян, – возразил Дирк.

Он снова принялся шагать.

– Назовем этот пароход «L’Oiseau de Nuit» – что по-нашему «Ночная птица», хотя, по правде говоря, это не совсем подходящее имя для старой вонючей калоши. Капитана звали Ле Дю – «сладенький» в переводе, опять же слишком безобидное имя для этого человека. – Дирк усмехнулся, вспоминая прошлое, и отхлебнул из стакана. – Ну так вот, в конце лета девятого года наша развеселая команда разгрузила пароход на Желтой реке и на следующий день зашла в порт Лянсу, чтобы взять на борт более, так сказать, легитимный обратный груз в виде чая и шелка.

Мы стояли на рейде и видели, что окрестности города охвачены пламенем, там шла отчаянная пальба. Кроме нас, в бухте не было почти никаких других кораблей, не считая нескольких небольших китайских суденышек и парочки джонок, а обезумевшее от страха население города толпилось на причале, и все они вопили в голос, умоляя нас взять их на борт. Сотни людей бросались в воду и плыли к нашей «Ночной птичке». И парнишка, помощник капитана, позволил двоим из них вскарабкаться на борт, а когда узнал, что происходит, на остальных направил мощные струи воды из брандспойтов.

Дирк помолчал, вспоминая, как эти струи топили людей в грязной желтоватой воде бухты, как голосили остальные, пытаясь плыть обратно. Потом криво усмехнулся и, встрепенувшись, отбросил воспоминание.

– А происходило вот что: порт захватили коммунистические банды во главе со своим предводителем по имени Хань Ван, который пообещал богатым торговцам, что все они погибнут весьма занятной смертью – в бамбуковых клетках. Теперь помощник капитана знал, насколько богаты купцы города Лянсу. Поговорив с капитаном, он подвел судно к причалу, струями горячего пара из шлангов и несколькими пистолетными выстрелами очистил его от всякой швали и во главе отряда ласкаров – матросов-индийцев – двинулся в город к зданию купеческой гильдии, где собрались парализованные страхом богатые торговцы чаем, уже смирившиеся со своей участью. Еще виски, Ронни?

Рональд Пай отрицательно покачал головой – он с самого начала рассказа не отрывал взгляда от лица Дирка, – и Дирк ему улыбнулся.

– Итак, капитан назначил цену за место на корабле, причем такую, что только самые богатые могли позволить себе эту сумму: две тысячи соверенов с головы. Тем не менее девяносто шесть человек взошли на борт «Ночной птички», из последних сил таща на себе свое имущество. Даже дети нагрузились коробками, баулами и сумками, а поскольку речь у нас сейчас как раз зашла о детях, надо уточнить, что всего в этой группе набралось сорок восемь детей – все, конечно, мальчики, потому что ни один китаец в здравом уме и рассудке не отдаст две тысячи фунтов за девчонку. Мальчишки были самого разного возраста, от грудных до подростков, а многим было столько же, сколько и твоему малышу Ронни.

Дирк сделал паузу, желая придать еще больший вес сказанному, и продолжил:

– Положение было довольно рискованное: как только последний поднялся на борт и капитан дал приказ отчаливать, бандиты Хань Вана с боем вырвались из города и штыком и прикладом пробили себе дорогу к пристани. Огонь из винтовок накрыл палубные надстройки «Ночной птицы», а также всех, кто находился на палубе, и пассажиры с криками бросились прятаться в пустые трюмы. Пароход успел-таки выскочить из устья реки и к наступлению темноты уже шел на всех парах, разрезая тихие воды тропических морей.

– Капитан Ле Дю не мог поверить такой удаче – у него в каюте в четырех ящиках из-под чая лежало почти двести тысяч соверенов золотом, и юному Дирку он обещал лично отсчитать тысячу. Но Дирк хорошо знал цену обещаниям капитана. Тем не менее он предложил возможность заработать еще больше.

– Старик Ле Дю был человек крутой, но до тех пор, пока не спился. Он вывозил рабов из Африки, опиум из Индии, но сейчас превратился в совершенную тряпку, и предложение юного помощника ужаснуло его. Осквернив имя Бога своей молитвой, он заплакал. «Les pauvres petits»[13], – пускал слюни он и лил себе в глотку джин, пока после полуночи не отключился совсем, а Дирк знал, что в отключке он проваляется не менее двух суток.

Помощник взошел на капитанский мостик и, включив сирену, прокричал пассажирам, что их догоняет правительственная канонерская лодка и им срочно нужно лезть обратно в трюмы. Они повиновались, как овцы, таща за собой свое имущество. Помощник капитана отдал матросам приказ задраить люки. Угадайте, что произошло дальше? За правильный ответ плачу гинею.

Рональд Пай облизал сухие посеревшие губы и покачал головой.

– Нет? – поддразнил его Дирк. – Неужели ты хочешь упустить гинею? Это же так просто! Ну да ладно… помощник капитана открыл шлюзы и затопил трюмы.

Дирк с нескрываемым любопытством смотрел на них, ожидая реакции. Но ни один из слушателей не мог вымолвить ни слова. И тогда Дирк продолжил, слегка изменив манеру повествования. Теперь он вел свой рассказ уже не в третьем лице, а в первом и употреблял местоимения «я» и «мы».

– Разумеется, затопить трюмы до самого верха было нельзя, потому что даже при слабом волнении корабль мог лечь на бок или даже пойти ко дну. Под крышками люков должно оставаться хотя бы немного воздуха, и вот бедняги подняли своих детишек под самую палубу, чтобы те могли дышать. Через четырехдюймовые шпангоуты мне все было слышно. Около получаса они держали своих вопящих детей, пока в воздухе совсем не осталось кислорода, а потом их поглотила грязная вода. Когда все закончилось, мы открыли люки и увидели, что они голыми руками рвали деревянную обшивку днища, раскалывали и ломали ее, словно обезьяны, плотно набитые в клетку.

Дирк подошел к стоящему возле камина пустому креслу и сел. Жадно припал к стакану с виски и, залпом проглотив напиток, швырнул стакан в пустой камин, и тот разлетелся на мелкие сверкающие кусочки. Все молчали, уставившись на эти осколки.

– Но зачем? – хрипло прошептал наконец Деннис. – Ради бога, зачем ты убил их?

Дирк даже не взглянул на него; он весь погрузился в воспоминания, вновь переживая этот кульминационный момент в своей жизни. Потом встряхнулся и продолжил:

– Мы откачали трюмы, и я приказал достать все сумки, баулы и ящики и перенести их в кают-компанию. Господи, Ронни, как жаль, что тебя там не было. Такой человек, как ты, увидев такое, сошел бы с ума от жадности. Я свалил все в кучу на стол кают-компании. Это богатство пятьдесят ловкачей копили всю свою жизнь. Там были золотые монеты и слитки, бриллианты величиной с ноготь большого пальца, рубины такого размера, что даже верблюд подавится, изумруды… в общем, торговцы из Лянсу оказались чуть ли не самыми богатыми людьми в Китае. Вместе с деньгами за проезд наш куш потянул на более чем миллион фунтов стерлингов…

– А капитан, Ле Дю… какая доля ему причиталась? – спросил Рональд Пай; несмотря на весь ужас рассказа, его бухгалтерские мозги продолжали работать.

– Капитан? – Дирк покачал головой и улыбнулся озорной мальчишеской улыбкой. – Бедный Ле Дю… скорее всего, в ту ночь он свалился за борт. Пьяный в стельку, он, думаю, утонул, тем более что акулы в Китайском море ужас какие злые. Бог его знает, но вода, полная мертвых китайцев, наверняка привлекла их внимание. Нет, делиться мне не пришлось, если не считать подарка на память матросам. По две сотни фунтов каждому – для них это целое состояние, они и мечтать о таком не смели. Вот так: ночь работы – и миллион фунтов в кармане. Мне еще двадцати тогда не исполнилось, а я уже стал миллионером.

– Ничего более отвратительного я в жизни не слышал, – дрожащим голосом сказал Рональд Пай; рука его тоже дрожала, когда он подносил к губам стакан.

– Так вот и помни об этом, когда в следующий раз тебе придет в голову блажь уехать из Ледибурга, – посоветовал ему Дирк и потрепал его по плечу. – Мы с тобой друзья до гроба.

Оставшиеся дни летели для Марка быстро. Скоро ему придется покинуть эту долину и вернуться к людям. Тихое отчаяние поселилось в его душе. Он обыскал южный берег реки и крутой склон над ним, а теперь занялся северным берегом, решив заново проверить и его.

Здесь в первый раз Марк получил предостережение: оказывается, в долине он не единственный человек. В первый же день он наткнулся здесь на ряд силков, устроенных вдоль троп, по которым дикие животные ходят к реке на водопой. Проволока оказалась та же самая, что и на больной ноге антилопы, из оцинкованной мягкой стали; вероятно, некто отрезал ее от ограды какого-нибудь ничего не подозревающего фермера.

В тот день Марк нашел шестнадцать таких силков и все их оторвал, смял проволоку и забросил все это в реку – туда, где поглубже.

Через два дня он набрел на ловушку, так хитроумно придуманную и так ловко устроенную, что бревном размозжило голову взрослой выдре. С помощью толстой ветки Марк сдвинул бревно и вытащил мертвое тело. Погладил мягкий, блестящий шоколадный мех животного, и снова сердце его сжалось от злости. Непонятно почему, но он чувствовал себя собственником и этих животных, и этой долины, где они обитали. Такое чувство усиливалось с каждым днем, как и другое – неприязнь ко всем, кто охотится на этих зверей и мешает им жить.

Теперь его внимание раздвоилось: он продолжал искать могилу своего деда, но с неменьшим вниманием разыскивал следы незаконного зверолова. Однако прошло не менее недели, пока он увидел явные следы таинственного охотника.

Каждое утро на рассвете Марк переправлялся через реку, чтобы исследовать северный берег. Возможно, было бы проще просто покинуть стоянку под смоковницами и перебраться туда, но некое сентиментальное чувство удерживало его. Это стоянка его деда, их общая стоянка, да и вообще ему нравилось каждое утро пересекать реку и странствовать по болотистой местности между двумя рукавами реки. Он бродил по самому краю этого хлипкого от обилия влаги мира, но видел в нем самое сердце девственной территории, бесконечный источник драгоценной воды и еще более драгоценной жизни, последнее безопасное прибежище для многих существ, обитающих в долине.

Каждый день Марк находил свидетельства присутствия крупных животных и на покрытых грязью тропинках, и среди тянущихся вверх зарослей тростника и папируса, вершины которого смыкались над головой, образуя прохладные сумрачные тоннели из живых зеленых стеблей. Здесь водились черные буйволы; он уже дважды слышал, как они убегают прочь сквозь густо растущий папирус, но ни разу даже мельком не видел их. Обитали тут и бегемоты, и крокодилы, но днем они прятались в темной глубине окруженных тростником затонов и таинственных, заросших лилиями омутов. По ночам он часто просыпался и, свернувшись калачиком под одеялом, слушал их грубые, утробные голоса, разносящиеся по болотам.

Однажды в полдень, сидя на скальном выступе посреди леса, клином врезающегося в болота, он наблюдал, как самка белого носорога вывела своего детеныша из тростников, чтобы пощипать травки на краю буша.

Старая самка выглядела огромной, ее грузная и, казалось, доисторическая туша весила не менее четырех тонн; бледно-серую шкуру покрывали рубцы и царапины, складки и морщины. Она беспокойно суетилась вокруг своего детеныша, осторожно направляя его шаги длинным, слегка изогнутым рогом; у детеныша рог еще не вырос, сам он был толстенький, как поросенок. Наблюдая за ними, Марк вдруг понял, как глубоко это место трогает его душу, и ревнивая любовь к этой долине стала еще крепче.

Ему казалось, что именно так жил на земле первый человек, – это чувство затронуло некую глубочайшую потребность его души. И в тот самый день он обнаружил совсем свежие следы присутствия еще одного человека в районе Чакас-Гейт.

Марк двигался по одной из едва заметных звериных тропинок, которая огибала горный кряж, один из тех, которые соединяются с основной землей, переходящей в склоны нагорья, как вдруг увидел след.

Это был отпечаток босой ступни, изогнутой, широкой и плоской, которая никогда не сжималась тисками кожаной обуви. Марк опустился на колени, чтобы рассмотреть находку как следует. С первого взгляда было видно, что след не женский – слишком велик.

Длина шага говорила о том, что этот мужчина высокого роста. Носки слегка повернуты внутрь, и вес тела приходился на подушечку стопы – так обычно ходят люди сильные, крепкого телосложения. При махе ногой вперед большой палец не задевал землю, нога поднималась высоко, и вес переносился легко, без напряжения. Словом, хозяином следа являлся сильный, быстрый и бдительный человек, передвигающийся легко и бесшумно.

Свежесть следа доказывало то, что над влажным пятном, где человек остановился, чтобы помочиться, все еще порхали бабочки, словно сверкающее облачко. Незнакомец явно находился совсем близко, и Марка охватила дрожь охотника: он не колеблясь прибавил шагу.

Марк быстро сближался с ним. Тот, казалось, ни о чем не подозревал. Вот здесь он остановился, срезал и заострил зеленую веточку дикой мушмулы, наверно, чтобы поковырять в зубах, – стружки выглядели еще влажными.

Потом неведомый браконьер снова остановился, повернулся и сделал шаг назад – скорее всего, прислушивался. Потом резко свернул с тропинки… и через десять шагов след оборвался, как будто человек взлетел в воздух или был вознесен на небеса в огненной колеснице. Его исчезновение выглядело почти чудом; Марк еще целый час бродил по всем направлениям, кружил, но никаких следов больше не обнаружил.

Он сел, закурил сигарету и с досадой понял, что весь промок от пота. Он использовал все свои хитрости и уловки охотника, чтобы настигнуть преследуемого, а над ним посмеялись, обвели вокруг пальца, как ребенка. Этот человек, выходит, понял, что Марк идет за ним по следу и, возможно, находится в какой-нибудь тысяче ярдов, и сделал какой-то хитрый ход, в результате чего следы его чудесным образом исчезли – он оторвался от преследователя с такой непринужденной легкостью… честное слово, как в душу плюнул.

Пока Марк сидел, переводя дух, дурное настроение росло и сменилось настоящей злостью.

– Погоди, все равно я тебя достану, – вслух пообещал он таинственному незнакомцу.

Ему не приходило в голову, что он станет делать, когда действительно встретится с тем, кого преследует. Он знал только одно: ему бросили вызов и он этот вызов принял.

Да, этот человек хитер, как… Марк поискал в голове сравнение, что-нибудь пренебрежительное, и, найдя подходящее, усмехнулся. Да-да, этот человек хитер, как шакал, но раз он зулус, то и звать его надо по-зулусски: «пунгуш».

– Я доберусь до тебя, Пунгуш. Все равно поймаю, шакалишка ты этакий.

Настроение его поднялось. Марк загасил сигарету. Он уже с нетерпением ждал очередного этапа состязаний в охотничьих хитростях с Пунгушем.

Теперь, шагая по дикой местности, Марк настороженно смотрел под ноги, стараясь найти знакомые отпечатки на мягких участках почвы, и зорко следил, не мелькнет ли в зарослях или среди деревьев мужская фигура. Еще трижды он натыкался на след, но тот всякий раз оказывался старым и выветренным, идти по такому следу было бесполезным делом.

День проходил за днем, солнце очерчивало свой величественный круг и скрывалось за вершинами гор. Небо и горы, солнце, река и дикое болото – и время, казалось, не имеет ни начала, ни конца.

Наконец Марк посчитал по пальцам и понял, что месяц подходит к концу. Его охватил страх перед расставанием с этой землей – ему не хотелось покидать эти места, и на душе стало муторно, как мальчишке к концу беззаботных и счастливых летних каникул, когда совсем скоро придется снова ходить в школу.

В тот вечер Марк вернулся на стоянку под смоковницей, когда уже совсем смеркалось. Он прислонил винтовку к стволу дерева и постоял немного, разминая уставшие мышцы и предвкушая удовольствие от кружки горячего кофе возле весело пляшущих язычков костра. И вдруг наклонился, а потом припал на колено, внимательно разглядывая мягкую от лиственного перегноя землю.

Даже при тусклом свете уходящего дня нельзя было ошибиться: здесь отпечаталась широкая босая нога. Марк быстро поднял голову и осмотрел заросли кустарника вокруг; между лопаток пробежал неприятный холодок: неужели за ним сейчас кто-то наблюдает? Наконец, убедившись, что это не так и он здесь совершенно один, Марк обошел вокруг следа и понял, что таинственный незнакомец обследовал его лагерь, нашел на дереве ранец, осмотрел содержимое, затем аккуратно сложил все обратно, каждый предмет на свое место, и снова повесил ранец на дерево. И если бы Марк не обнаружил след, он ни за что не догадался бы, что кто-то прикасался к его ранцу.

Значит, человек, за которым он следит, сам ходит по его следу и так же внимательно и осторожно выслеживает его, причем с гораздо большим успехом; при этой мысли Марку стало не по себе, спокойствие начисто испарилось.

В ту ночь Марку плохо спалось. Ему снились зловещие сны, в которых он преследовал темную фигуру идущего впереди человека; тот постукивал посохом по опасной скалистой тропе, медленно удаляясь и не оглядываясь на Марка, а Марк отчаянно пытался крикнуть, чтобы тот подождал, но почему-то ему сдавило горло, и ни единый звук не мог вырваться из него.

Крепко он заснул только под утро. Встал вялым, с тяжелой головой. Посмотрев на небо, обнаружил медленно плывущие в вышине громоздкие вереницы темно-сизых кучевых облаков, бесконечные стада которых океанский ветер гнал с юго-востока. Он понял, что скоро настанут дожди и что ему надо трогаться в путь. Время его истекло, тем не менее он решил задержаться еще на несколько дней – ради деда, да и себя самого.

Дождь накрыл землю уже утром, перед самым полуднем. Он являлся лишь прелюдией к грядущим дождям, но был холодный и проливной, и это застало Марка врасплох: ему оказалось негде укрыться. Хотя дождь скоро кончился и между тучами засияло солнце, Марку казалось, что он промерз до костей, и в мокрой насквозь одежде его трясло, как паралитика в припадке.

Однако, когда одежда просохла, его продолжало трясти. До Марка вдруг дошло, что, с тех пор как он в первый раз заночевал под смоковницей, предоставив свой организм местным комарам, прошло ровно двадцать два дня.

Его снова охватил страшный озноб, и стало понятно, что жизнь его отныне зависит от хининовых пилюль в пузырьке, который лежит в ранце, высоко подвешенном в ветвях смоковницы, и еще от того, сможет ли он добраться до этого пузырька, прежде чем его свалит приступ свирепой малярии.

До лагеря оставалось еще четыре мили, и он решил срезать путь через густой колючий кустарник и скалистый кряж и там снова выйти на тропу с другой стороны.

Марк стал пробиваться сквозь заросли, но у него уже кружилась голова, начинался бред, и пришлось присесть на минуту отдохнуть. Он закурил сигарету, но дым показался ему горьким и затхлым. Погасив ее под каблуком, он вдруг увидел еще один след, защищенный от прошедшего ливня густой раскидистой кроной дерева махобахоба. Эти отпечатки перекрывали его собственный прежний след, и оставивший их человек двигался в том же направлении, но Марка потрясло не это: нога человека, который шел за ним, была обута в сапог, подбитый гвоздями с широкими шляпками. Следы представляли собой отпечатки узких, продолговатых ступней белого человека. В этих следах, да еще перед самым приступом малярии, содержалось нечто чудовищно зловещее.

Марка снова затрясло, потом отпустило; на мгновение в голове прояснилось, и он ощутил иллюзорный прилив сил, но, когда встал и пошел дальше, ноги все еще отказывались слушаться. Он кое-как проковылял ярдов пятьсот к реке, как вдруг на кряже за его спиной, как раз в том месте, где он только что прошел, закричала дневная совка.

Марк резко остановился и, повернув голову, прислушался. Отчаянно зачесалась шея – его укусила муха цеце, – но он стоял не шевелясь и внимательно слушал.

На крик совки отозвалась другая своим мелодичным «у-гу, у-гу», искусно подделанным, но без естественной звонкости. Второй крик донесся справа, и у Марка по спине пробежал холодок, к малярии уже не имеющий отношения; он сразу вспомнил такую же перекличку совок на ледибургском нагорье в ту роковую ночь несколько месяцев назад.

Марк сразу заторопился, с трудом волоча по тропе почти бесплотные ноги. Не пройдя и сотни ярдов, он вдруг заметил, что задыхается, к горлу подступает физическая тошнота, а тело сотрясает лихорадочная дрожь.

Зрение стало дробиться, мир перед глазами пошел трещинами, как расколотая мозаика, в глазах засверкали искры и поплыли темные пятна, окаймленные радужными красками, но время от времени мелькали и реальные картинки, словно он смотрел на мир сквозь эти трещины.

Он отчаянно продвигался вперед, в любой момент ожидая почувствовать мягкую, как губка, болотистую траву под ногами и скрыться под защитой тоннелей, идущих сквозь заросли папируса, которые он так хорошо успел изучить, – они укроют его и доведут до стоянки.

Снова прокричала совка, на этот раз гораздо ближе и с совершенно неожиданной стороны. Сбитый с толку, а теперь еще и напуганный, Марк опустился на землю под акацией, чтобы передохнуть и собраться с силами. Сердце его гулко стучало, тошнота усилилась, и его чуть не вырвало, но он пересилил себя. Вдруг чудесным образом зрение восстановилось, будто кто-то отдернул перед глазами шторку, и Марк сразу понял, что в лихорадочной слепоте он сбился с дороги. Теперь он понятия не имел, где находится и куда надо идти.

Он попытался определиться по солнцу или по наклону почвы, найти хоть какой-нибудь знакомый ориентир, но над головой закрывала небо густая крона дерева, а вокруг простирался густо заросший буш, и дальше пятидесяти шагов ничего не было видно.

Он кое-как поднялся на ноги и двинулся вверх по скалистому склону, надеясь взобраться повыше, но тут за спиной снова раздался скорбный, погребальный крик совки.

В глазах Марка потемнело, его снова затрясло в ознобе; повалившись на землю, он понял, что поранил голень: по ноге к лодыжке потекла тоненькая струйка теплой крови. Но это казалось сущим пустяком по сравнению с ситуацией, в которую он попал. Марк поднес руку к лицу, но она так сильно тряслась, что он не смог убрать с глаз холодный пот.

Слева опять прокричала совка, и стук зубов отдавался в голове так сильно, что ее голос в ушах болезненно усилился.

Марк перевернулся и стал слепо всматриваться туда, откуда донесся крик, пытаясь вытеснить мрак и часто моргая, чтобы избавиться от щиплющего глаза соленого пота.

Ему казалось, что он смотрит в подзорную трубу с обратной стороны и там, словно в конце длинного и темного тоннеля, видит какой-то свет.

По заросшему золотисто-бурой травой полю что-то перемещалось; он попытался принудить глаза служить ему, но там все дрожало и горело.

Да, в поле что-то шевелилось – это единственное, в чем он не сомневался. Потом вдруг его ослепили беззвучные вспышки света: желтые, красные, зеленые – они взрывались в его мозгу и исчезали; и вдруг его зрение полностью восстановилось, теперь он видел все с почти неестественной и даже пугающей ясностью.

По склону шагал человек, крупный, с массивной и круглой, как пушечное ядро, головой на толстой бычьей шее и с широкими, как у борца, плечами. Лица его Марк не видел. Человек смотрел в другую сторону, но в его фигуре было что-то пугающе знакомое.

Через плечо человека наискось, поверх рубахи защитного цвета с карманами, которые застегивались на военный манер пуговицами, был перекинут патронташ, штаны заправлены в изношенные коричневые сапоги. На груди висела винтовка, и двигался он с подчеркнутой, охотничьей осторожностью. И снова зрение Марка раздробилось на части и помутилось.

Он кое-как, держась за ствол колючего дерева, поднялся на ноги и побежал; один из шипов успел глубоко вонзиться ему в мякоть большого пальца, но боли он почти не почувствовал.

За спиной раздался крик и охотничье улюлюканье, и инстинкт выживания Марка оказался достаточно силен, чтобы заставить-таки его ноги слушаться. Он резко метнулся в сторону, сменив направление, и услышал, как рядом свистнула пуля, а через долю секунды донесся и звук выстрела. Словно удар гигантского кнута, пуля распорола воздух совсем близко от головы, и тут же треснул еще один выстрел.

«Маузер», – подумал Марк, и на мгновение его словно перенесло в другое время и в другую страну.

Несмотря на всю слепоту и немощь Марка, в голове у него инстинктивно включился хронометр и тут же начал отсчитывать секунды: даже не оглядываясь, он знал, сколько времени понадобится охотнику на то, чтобы перезарядить винтовку и снова взять его на мушку. Марк снова вильнул, спотыкаясь в своем слепом беге, и опять пуля разорвала воздух совсем рядом, а Марк тем временем сбросил с плеча винтовку и, держа ее в руках, побежал дальше.

Неожиданно вокруг него возникли деревья; от ствола одного из них пуля следующего выстрела оторвала кусок коры, брызнув кусочками древесины и сока и оставив на дереве белую влажную рану. Но Марк уже добежал до вершины кряжа и, как только перевалил через него, развернулся и, пригнувшись пониже, в полумраке принялся отчаянно искать удобную позицию, откуда можно защищаться.

Внезапно над головой раздался оглушительный грохот, словно разверзлись небеса и солнце упало на землю; звук сопровождался ослепительной вспышкой. Звук и свет были настолько близкими и сильными, что на секунду Марку показалось, будто пуля вдребезги разнесла ему череп. Он невольно упал на колени.

Повисла полная тишина, и только теперь он понял, что в кряж, состоящий из бурого железняка, совсем близко ударила молния; вонь от удара этой гигантской электрической искры наполнила воздух, а рокочущее эхо грома еще долго прокатывалось вдоль стены нагорья. По бесконечному синему небесному своду рассыпались огромные массы синюшных туч, которые все ближе жались к земле.

Тут же налетел холодный пронизывающий ветер, ветви деревьев над головой заметались. Когда Марк снова поднялся на ноги, порыв ветра вздул на нем рубаху и взъерошил волосы, вызвав новый приступ озноба. Пот на лице, казалось, сразу превратился в иней; где-то совсем близко снова крикнула совка, и полил дождь.

За пеленой дождя Марк увидел впереди очертания высокого, истерзанного временем сухого дерева. Его искаженному лихорадкой взору оно представало страшным лесным колдуном с угрожающе вытянутыми руками и перекошенным телом; однако для него сейчас дерево представляло собой прекрасную позицию, о лучшей и мечтать не приходилось в его весьма уязвимом положении.

На несколько благословенных секунд мрак в глазах рассеялся, видимость улучшилась – правда, до ограниченного серого круга сумерек.

Он понял, что сделал петлю и оказался возле реки. Сухое дерево, возле которого он стоял, находилось на самом краю высокого и крутого берега. Река подмыла его корни, и оно засохло; придет время разлива, и река унесет его по течению.

За спиной Марка уровень воды уже повысился, течение шло быстро, вода помутнела от ливня; отступать было некуда. Он оказался прижат к берегу, охотники обложили его и отрезали пути отхода. Он понял, что их как минимум двое, а крик совы являлся сигналом – точно такие же сигналы он слышал и на нагорье в Ледибурге.

Еще Марк понял, что, возможно, единственная его надежда состоит в том, чтобы разделить их, но так, чтобы они ничего не подозревали, и обманом подвести к своей позиции. Но делать это следовало быстро, пока лихорадка не заставит его снова потерять сознание.

Он приложил ладонь ко рту и крикнул, подражая печальному крику совы. Потом оперся спиной о ствол дерева и положил винтовку на бедро. Справа послышался ответный крик. Марк не шевельнулся. Он застыл на месте спиной к дереву, только глаза его обратились в сторону крика: наморщив лоб, он напряженно всматривался в даль.

Подул ветер, и снова полил дождь. Ветер бросал ледяные капли в лицо, косые холодные струи хлестали по зарослям кустарника и заросшим травой лугам. Капли, словно иголки, впивались Марку в лицо, в веки; но как ни странно, зрение его снова прояснилось, и он видел, что происходит за крутящейся пеленой дождя. Марк осторожно прикрыл ладонью рот и снова прокричал совой, призывая противника подойти поближе.

– Да где же ты? – услышал он тихий голос. – Рене, где ты?

Марк повернул глаза в ту сторону. Неясная человеческая фигура вышла из-за промокших деревьев, непрерывные струи воды почти скрывали ее.

– Я слышал, как ты стрелял… ты попал в него?

Он шел прямо к Марку: худощавый человек высокого роста с темным, опаленным солнцем, помятым лицом, морщинками вокруг глаз и с короткой седой щетиной на щеках.

В руках он держал винтовку системы Ли-Метфорда, плечи закрывала блестящая от дождя армейская резиновая защитная накидка; он находился далеко уже не в расцвете сил, с тупым взглядом тусклых глаз и грубыми, варварскими чертами лица русского крестьянина. Такой убьет – даже глазом не моргнет, так же легко, как перерезают горло домашней свинье.

Он давно уже заметил стоящего возле сухого дерева Марка, но в вихрях падающей с неба воды и при плохом освещении мог разглядеть лишь темную фигуру с неопределенными очертаниями, а совиные крики убаюкали его бдительность.

– Рене! – снова позвал он.

Затем он остановился и, в первый раз засомневавшись, стал пристально вглядываться сквозь хлещущий дождь своими тупыми, невыразительными глазками. Потом злобно выругался и, приставив приклад к животу и большим заскорузлым пальцем ища предохранитель, стал поднимать ствол винтовки.

– Это он!

Он узнал Марка, и в лице его ясно отразилась растерянность.

– Не надо, – быстро предостерег его Марк, но ствол винтовки уже поднялся, раздался щелчок предохранителя, и Марк понял: еще мгновение – и раздастся выстрел, который убьет его.

Он выстрелил первым, прямо с бедра; противник находился очень близко, и выстрел прозвучал оглушительно громко.

Человека подбросило в воздух и отшвырнуло назад, винтовка выпала из его рук. Он упал, шмякнувшись о каменистую почву лопатками, ноги его задергались, бешено заколотили по земле, а веки захлопали, как крылья пойманной бабочки.

На груди сквозь промокшую ткань рубашки проступила кровь, и под частыми ударами дождевых капель она стала расползаться розовым пятном.

Человек дернулся в последний раз, выгнул спину и затих, больше не шевелясь. Казалось, он даже уменьшился в размерах, постарел еще больше, стал каким-то тщедушным и щуплым; рот раскрылся, обнажив вставные зубы в пятнах табака и розовые десны. Капли падали прямо в открытые мертвые глаза, и Марк ощутил знакомое чувство ужаса. То самое леденящее чувство вины за то, что он стал причиной смерти человека. Его охватило иррациональное желание подойти к нему, оказать ему помощь, несмотря на то что тот уже не нуждался ни в чьей помощи, попытаться ему что-то объяснить, оправдаться. Этот душевный порыв, отчасти порожденный лихорадкой, стал предвестником горячечного бреда; его сознание достигло той точки, когда утрачивается понимание границы между реальностью и бредовым видением.

– Ну зачем же ты так, – бормотал он, – не надо было… я же предупреждал тебя, предупреждал…

Марк шагнул вперед и вышел из-за сухого ствола. Он совсем забыл о том, другом человеке, о котором инстинкт должен был предупредить Марка как о гораздо более опасном для него противнике.

Прижимая винтовку к груди и покачиваясь, Марк стоял над телом убитого им человека.

Первые три раза Хобдей промазал, да и неудивительно: ведь мишень его находилась в трехстах футах, а то и больше, и стрелять приходилось вверх по склону, к тому же мешали кустарник, деревья и подлесок, и стрелял он навскидку в бегущую и виляющую цель. В такую точно прицелиться куда труднее, чем в прыгающую в зарослях буша антилопу, – поди попади в тоненькую и такую юркую человеческую фигурку. Второй и третий выстрел он сделал уже в отчаянии, надеясь только на удачу, но дичь успела добежать до кромки кряжа и пропала из виду.

Теперь следовало действовать предельно осторожно; у этого парня на спине винтовка; кто знает, может, сейчас он лежит где-нибудь на гриве, затаился и ждет своего шанса сделать меткий выстрел. Хобдей использовал любую возможность для укрытия – в чем ему помогал и ливень, – чтобы достичь вершины скалистого кряжа, каждую секунду ожидая ответного выстрела, поскольку парень успел показать, на что способен. Хобдей знал, что этот парень не промах. «Дичь» – умелый и хорошо обученный боец, а потому очень опасен, и Хобдей двигался крайне осторожно.

Достигнув наконец гривы, он с огромным облегчением вздохнул, лег животом на мокрую траву и, устроив перед собой перезаряженную винтовку, стал пристально смотреть вниз по склону, пытаясь обнаружить свою жертву.

Слева послышался крик совы, и он раздраженно нахмурился.

– Вот ведь старый дурак! – проворчал он. – Небось обоссался от страха.

Его напарнику постоянно требовалась поддержка, его старые измотанные нервы не годились для этой работы, и нередко он подавал условный сигнал не по делу. Идиот! Слышал же выстрелы, должен понять, что наступил решающий этап охоты, и вот на́ тебе, снова зовет, как мальчишка, который свистит в темноте для храбрости.

Он отбросил мысли о напарнике и весь сосредоточился на своей задаче: стал внимательно осматривать мокрый от дождя склон. И вдруг застыл, не веря собственным ушам. На крик совы кто-то ответил, где-то слева внизу, под гривой.

Хобдей поднялся на ноги. Низко пригнувшись, он двинулся вдоль гривы.

В терзаемом ветром сером кустарнике явно кто-то двигался. Как заправский снайпер, Хобдей припал к земле и, смаргивая с ресниц дождевые капли, попытался поймать на мушку неотчетливо видимую цель, а затем дождаться удобного момента для выстрела. Но скоро заворчал от разочарования, узнав собственного напарника: согнувшись под влажной резиновой накидкой, тот двигался тяжело, как беременная женщина, пробираясь в сумраке непогоды, под дождем, проникающим сквозь густое переплетение веток над головой.

Вот напарник остановился, приложил ладонь ко рту и снова изобразил скорбный совиный крик. Бородатый охотник злобно оскалился.

– Ага, давай, будешь у меня подсадной уткой, – вслух прошептал он, – глупый старый козел!

Никаких угрызений совести оттого, что его товарищ сейчас вызовет огонь на себя, Хобдей не чувствовал. Он внимательно наблюдал, что будет дальше, стараясь держаться как можно ближе к земле, чтобы очертаний его головы и плеч не было видно на фоне низенького куста, под которым он прятался.

Старик в резиновой накидке снова крикнул по-совиному и замер, прислушиваясь с настороженно вскинутой головой. Послышался ответ, и он заторопился вперед, навстречу ветру и дождю, навстречу своей смерти. Хобдей снова усмехнулся. Не придется делиться, подумал он и большим пальцем вытер капли с прицела винтовки.

Вдруг старик резко остановился и вскинул винтовку, а когда раздался выстрел, он упал в траву.

Хобдей тихо и злобно выругался: он пропустил момент и не смог точно засечь, откуда стреляли. Он стал ждать, положив палец на спусковой крючок и прищурив глаза от дождя, уже не так уверенный в себе. Вместе с первыми уколами страха он почувствовал смешанное с восхищением уважение к своей жертве. Хороший выстрел получился; надо же: подманил старика поближе на совиный крик, ну прямо как голодного леопарда на блеяние антилопы.

И тут неуверенность бородатого охотника рассеялась – в первую секунду он даже не поверил своей удаче. Он уже собрался готовиться к долгой и опасной дуэли, как вдруг его противник вышел из-за искривленного сухого ствола на открытое место – это был какой-то ребяческий, до нелепости глупый, самоубийственный шаг, такой бесхитростный, что Хобдей даже поначалу заподозрил какую-то ловушку.

Молодой человек постоял немного над телом убитого им человека. Даже с такой дистанции было видно, что он как будто покачивается, лицо его в слабом сереньком свете казалось бледным, но вот защитный цвет рубашки ясно различался на фоне реки, отражающей серое небо.

Ситуация для выстрела выглядела идеальной, дистанция – всего каких-нибудь сто пятьдесят ярдов. Хобдей мгновенно поймал на мушку его грудь, целя в самую середину, и как можно более мягко нажал на спусковой крючок, не сомневаясь, что пуля попадет в самое сердце. Приклад винтовки отдачей толкнул в плечо, хрустящий треск «маузера» больно отозвался в барабанных перепонках. Ударом пули мальчишку отбросило назад – слышно было, как она с коротким глухим шлепком вошла в его тело.

А Марк выстрела и не слышал, пуля прилетела быстрее звука. Он почувствовал только мощный удар в верхнюю часть туловища, и его швырнуло назад с такой силой, что он задохнулся.

За его спиной открылся обрыв: Марку показалось, что он падает в какой-то черный водоворот, и на какую-то долю секунды он решил, что погиб.

Он стремительно погрузился в крутящийся поток, мутный и студеный, река подхватила его и снова как будто вытолкнула обратно из черного омута. Хотя вода накрыла его с головой, у него нашлись силы оттолкнуться ногами от илистого дна. Голова его пробила водную поверхность, воспаленными, раздавленными легкими он глотнул свежего воздуха, и вдруг до него дошло, что в руках он все еще держит винтовку.

Деревянный приклад винтовки оказался прямо на уровне глаз, и Марк увидел, куда попала пуля, выпущенная из «маузера» и расплющившаяся о механизм затвора.

Пуля превратилась в бесформенную лепешку, как шарик влажной глины, врезавшийся в кирпичную стену. Винтовка остановила ее смертоносный полет, но огромная сила удара вдавила винтовку ему в грудь, вытеснив воздух из легких и сбросив его с берега в реку.

С огромным облегчением Марк отпустил винтовку, и она упала на илистое дно, а его понесло в крутящийся кошмар малярии, дождя и бурлящей мутной воды. Перед тем как он окончательно потерял сознание, в голове его мелькнула мысль о странном парадоксе ситуации: спасшись от смертельного выстрела, он тут же утонул, как никому не нужный котенок.

Вода хлынула ему в рот, в легкие, и он канул в небытие.

Никакой другой ужас не может сравниться с приступами малярийной лихорадки, когда сознание подвергается жутким мучениям в бесконечных кошмарах, от которых никак не избавиться, – невозможно с облегчением проснуться в холодном поту и понять, что это всего лишь страшный сон.

Кошмары малярии – это совсем не то, что сны, порожденные мозгом здорового человека. Они неотступны и неумолимы и вдобавок осложнены постоянной мучительной жаждой. Жажда возникает в результате борьбы организма с болезнью, когда в ее жаркой топке сжигается энергия человека и испаряется влага из его тела. Приступы болезни, состоящие в чередовании постоянных известных ее стадий, не менее ужасны. Приступ начинается с ощущения во всем теле ледяного холода, затем наступает нестерпимая горячка, во время которой температура тела подскакивает так высоко, что это может нанести вред головному мозгу. Эта стадия сопровождается обильным потоотделением: из каждой поры в теле жертвы болезни истекает влага, иссушая организм и не оставляя человеку сил даже поднять голову или руку; он лежит пластом и ждет, когда начнется следующий цикл, очередной приступ ледяного озноба.

У Марка случались и относительно ясные просветы между периодами жара, холода и необъяснимого страха. Однажды, когда жажда так измучила и иссушила его, что каждая клеточка тела, казалось, вопила о влаге, горло и рот пересохли, а язык распух, ему показалось, что чьи-то сильные прохладные руки подняли его голову и горькая жидкость – очень горькая, зато изумительно прохладная – хлынула ему в рот и, как мед, побежала по горлу. Так произошло и в другой раз, когда ему было нестерпимо холодно и он отчаянно кутался в свое серое шерстяное одеяло, чувствуя его знакомый и столь приятный запах – запах костра и сигаретного дыма, запах его собственного тела. В такие минуты просветления Марк слышал шум дождя и треск грома, хотя сам оставался сухим; потом все звуки исчезали, и он снова погружался в кошмар лихорадки.

Он знал, что прошло трое суток, семьдесят два часа после первого леденящего натиска болезни, когда он снова очнулся и пришел в полное сознание. Стадии малярии столь предсказуемы, что он определял их с точностью в несколько часов.

День клонился к вечеру; Марк лежал на матрасе, набитом свежей травой и какими-то пахучими листьями, закутанный в одеяло. Все еще поливал дождь из низких пузатых туч, вереницами ползущих по небу, лил он упорно, не ослабевая: тучи, казалось, цепляют обвисшими животами верхушки деревьев. Но как ни странно, сам Марк оставался сухим.

Оказывается, над ним нависал низкий каменный потолок, за тысячу с лишним лет закопченный дочерна дымом костров разных людей, которые укрывались от непогоды в этой неглубокой пещере. Вход в пещеру смотрел на северо-запад, в противоположную сторону от ветров, несущих с собой дождевые тучи, и отсюда виднелись последние проблески лучей заходящего солнца, прорывающихся сквозь плотный облачный покров.

Сделав невероятное усилие, Марк приподнялся на локте и озадаченно огляделся. В изголовье, прислоненный к каменной стенке, лежал его ранец. Марк долго смотрел на него, сбитый с толку. Последнее, что он помнил, – засасывающая его ледяная вода. Рядом с ним стояла пузатая пивная кружка из темной обожженной глины; Марк тут же протянул к ней руку, трясущуюся не столько от слабости, сколько от страшной жажды.

Жидкость на вкус оказалась горькой и напоминала скорее лекарственный травяной отвар с привкусом серы, но он пил этот благодатный напиток большими глотками, задыхаясь от жадности, пока у него не раздулся и не заболел живот.

Он поставил кружку на место и обнаружил рядом миску застывшей холодной маисовой каши, подсоленной и приправленной какой-то травкой, по вкусу напоминающей шалфей. Он съел половину миски и уснул, но на этот раз спал без кошмаров, глубоким, целительным сном.

Проснувшись снова, Марк увидел, что дождь кончился и солнце стоит почти в зените; жгучие лучи пробивались сквозь просветы в медленно плывущих по небу вереницах облаков.

С большим трудом Марк поднялся и, спотыкаясь, подошел к выходу из пещеры. Посмотрел вниз, на заполненное до самых краев русло Бубези, на бурлящий красновато-коричневый поток, в котором неслись к морю, вертясь и кувыркаясь, стволы огромных деревьев, чьи голые корни походили на скрюченные артритом пальцы умирающего нищего.

Марк бросил взгляд на север: все пространство болот и буша оказалось затоплено, заросли папируса полностью скрылись под серебристой, сверкающей, как огромное зеркало, поверхностью воды. В низинах ушли под воду даже большие деревья, наружу торчали лишь ветки их вершин, а скалистые гривы и невысокие холмы превратились на бесконечной водной глади в небольшие острова.

Слабость еще не позволяла Марку долго стоять на ногах, и он заковылял обратно к своему травяному ложу. Перед тем как снова погрузиться в сон, он вспомнил про неожиданное нападение. Ему не давал покоя вопрос: как подосланные убийцы узнали, что он находится здесь, на Чакас-Гейт; скорее всего, это как-то связано с Андерслендом и гибелью его деда в этих местах. На этой мысли Марк и заснул.

Когда он пробудился, снова было утро. Ночью кто-то пополнил глиняную кружку горькой жидкостью, а миску – застывшей кашей, добавив к ней несколько кусочков жареного мяса, очень похожего на мясо цыпленка, но, скорее всего, это была ящерица игуана.

Вода заметно спала, уже виднелись заросли папируса с примятыми стеблями и скукоженными пушистыми головками, деревья все оказались на виду, низины тоже подсыхали, и река Бубези в глубоком ущелье под убежищем Марка больше не безумствовала, снова обретая нормальный вид.

Марк вдруг осознал, что на нем совсем нет одежды и от него противно пахнет болезнью и разными выделениями организма. Выйдя из пещеры, он стал спускаться к воде. Спуск оказался медленным и долгим, приходилось часто останавливаться, набираясь сил; у него кружилась голова и звенело в ушах.

Марк смыл с себя запах и грязь, а затем внимательно рассмотрел темно-фиолетовый синяк в том месте, где пуля вмяла его винтовку в грудь. Потом подставил тело под жаркие лучи дневного солнца, чтобы подсохнуть. И солнышко выпарило последние остатки болезненного малярийного холода из организма – уже обратно в свое убежище он взбирался легким пружинистым шагом.

На следующее утро Марк обнаружил, что пивная кружка и миска с едой исчезли, явно неспроста: похоже, таинственный благодетель дает ему понять, что теперь Марк может сам о себе позаботиться, и просит не злоупотреблять его гостеприимством.

Марк собрал пожитки, нашел и высушенную, сложенную в холщовую сумку одежду. Отыскался и патронташ с патронами, и охотничий нож с костяной рукояткой и в ножнах, но вот из еды осталась только консервная банка с фасолью.

Он вскрыл ее и, съев половину, остальное решил приберечь на обед. Оставив холщовую сумку в глубине пещеры, двинулся к другой стороне котловины.

Почти два часа Марк разыскивал место, где он убил человека, и узнал его наконец по сухому дереву с искривленными, словно артритные пальцы, ветками. Почва здесь оказалась ниже, чем он себе представлял, и была промыта половодьем; трава прижата к земле, словно напомаженные бриллиантином причесанные волосы. Кое-какие слабо укоренившиеся деревья поток вырвал с корнем и унес, а на нижних ветвях деревьев покрупнее, покрепче сидящих в земле, налипли наносы, обозначив уровень паводковой воды.

Марк поискал хоть какие-нибудь приметы произошедшей здесь схватки, но не нашел ничего: ни мертвого тела, ни брошенной винтовки, будто тут ничего такого никогда и не происходило… Он даже усомнился на миг, не приснилось ли ему все это, но, сунув руку под рубаху, нащупал на груди болезненный синяк.

Марк исследовал местность, недавно скрытую под водой, на полмили вниз по течению, следуя в направлении примятых потоком трав. Увидев сидящих на деревьях и громко пререкающихся в кустах стервятников, он поспешил вперед, но обнаружил только мертвого детеныша носорога, который, видно, не справился с мощным потоком и утонул, а сейчас уже начал разлагаться.

Марк пошел обратно к сухому дереву и сел, чтобы выкурить последнюю сигарету, оставшуюся в жестянке с черной кошкой на крышке. Докурил до половины, наслаждаясь каждой затяжкой. И, загасив окурок, бережно уложил его обратно в жестянку.

Он уже собирался встать, как вдруг что-то блеснуло на солнце у его ног, и он стал ковырять пальцем еще влажную землю.

Это оказалась медная гильза; Марк понюхал ее – она сохранила слабый запах сгоревшего пороха. На торце мелкими буковками было выдавлено: «Маузерные заводы. 9 мм». Он задумчиво повертел гильзу в пальцах.

Правильнее всего было бы сообщить обо всем, что случилось, в ближайший полицейский участок, но он уже дважды убеждался: глупо, если не безрассудно привлекать к себе внимание, пока безжалостный враг исподтишка ведет за ним охоту.

Марк встал и двинулся вниз по пологому склону к болотам. Секунду еще разглядывал гильзу, а потом зашвырнул ее далеко в темную воду болотного озерца.

Он вернулся в пещеру. Пристраивая на спину ранец, он опустился на колени, чтобы ловчее подтянуть ремни. А уже направившись к выходу, на остывшем пепле костра вдруг увидел отпечатки босых ног. Он сразу узнал эти широкие ступни.

Повинуясь внезапному порыву, Марк снял с ремня охотничий нож в ножнах и аккуратно положил его на самом виду у стены, чтобы не оставалось никаких сомнений: нож не забыт случайно, а оставлен как дар таинственному спасителю. Потом, взяв из погасшего костра уголек, начертал на стене сверху два древних знака – эти символы, как объяснил ему некогда старик Дэвид, означают: «Смиренный раб преподносит в дар». Он надеялся, что браконьер Пунгуш вернется в эту пещеру, поймет этот символ и примет его дар.

На склоне южной оконечности Чакас-Гейт Марк снова остановился. Обернулся и, глядя на бескрайние просторы девственной природы, негромко произнес одну фразу; если дед его слушает – обязательно услышит, как бы тихо он ни говорил. Все, что он узнал и испытал здесь, лишь укрепило его решимость докопаться до истины и разгадать тайну смерти деда, найти ответы на все волнующие вопросы.

– Настанет день, и я снова приду сюда, – сказал он.

Марк повернулся и двинулся на юг, шагая все шире, и наконец перешел на аллюр, или бег трусцой, который зулусы называют минза умхлабати, то есть «жадно поедать землю».

Костюм сидел на нем непривычно, стесняя движения. Накрахмаленный воротничок на шее казался рабским ошейником, тротуар – твердым и неподатливым для обычной его походки; звон трамваев, гудки, грохот и лязг вагонов и рокот автомобилей казались оглушительными после глубокой тишины буша. И все-таки ощущалась некая возбуждающая приподнятость в вечно куда-то торопящихся толпах этих шумных, оживленных, пестро одетых людей.

Город Дурбан, как тропическая оранжерея, способствовал росту всех видов живых существ, и это многообразие представителей рода человеческого, толкающихся на его улицах, всегда вызывало любопытство Марка. Индийские женщины в своих сари из пестрого шелка, переливающихся в лучах солнца, с драгоценными камнями в проколотых ноздрях и в золотистых сандалиях. Высокие круглолицые зулусы с женами в конических, выкрашенных охрой головных уборах из глины и с заплетенными в косички прическами, которые они носят всю свою жизнь, в коротеньких кожаных передничках, высоко сидящих на их сильных, лоснящихся темных бедрах, мерно покачивающихся при ходьбе; с обнаженной под накидками, величественно большой, благодатной и полной грудью, как у самой матери-земли, матери всего сущего, к которой прилипли их дети, словно маленькие толстые пиявки. Мужчины в набедренных повязках, мускулистые и горделивые, а то и одетые в европейские обноски, которые они носят с тем же веселым щегольством и нарочитой уверенностью, будто эти одеяния некогда носил сам мэр города. Белые женщины, недоступные и холодные, неторопливые, расхаживающие по магазинам в сопровождении слуги или за рулем в несущихся автомобилях. Их мужчины в темных костюмах с накрахмаленными воротничками, гораздо более свойственных климату их родного севера, многие с желтыми лицами от лихорадки, растолстевшие от обилия еды, с вечно слегка нахмуренными, озабоченными лицами спешащие по делам. Каждый старается замкнуться в себе, отгородиться от других в этой плотной толпе человеческих тел.

Странное чувство охватило его, когда он вернулся в город. Если, с одной стороны, Марк города не любил, то с другой – радовался возвращению; ему не терпелось найти кого-нибудь, с кем можно поговорить, он успел изголодаться по людям за эти долгие несколько недель.

– Обалдеть, дружище, дорогой ты мой! – воскликнул Дики Лэнком. Наряженный в пиджак с гвоздикой в петлице, он спешил навстречу Марку через торговый зал. – Не представляешь, как я рад, что ты вернулся! Я ждал тебя несколько недель назад. Бизнес идет чертовски плохо, девочки все или уродины, или зануды, даже поговорить с ними не о чем, погода противная, так что ты ничего не потерял, старина, абсолютно. – Он слегка отстранил Марка и осмотрел его по-братски любящим взглядом. – Черт побери, у тебя такой вид, будто ты только что вернулся с Ривьеры: загорел, как свиная сосиска, хотя не такой толстый. Да что я говорю, ты даже похудел… – и он похлопал себя по натянувшейся на животике жилетке. – Вот и мне не мешало бы сесть на диету… кстати, сейчас как раз обед! Я угощаю, мой друг, сегодня ты мой гость, и не спорь, я настаиваю!

Диету Дики начал с тарелки, на которой высилась огромная гора дымящегося золотистого риса, приправленного шафраном. Сверху этого великолепия лежали крупные куски сочной баранины, сдобренной карри, душистыми индийскими травами и политой манговым чатни, посыпанной тертым кокосом, рыбным карри и полудюжиной других приправ. А когда официант-индиец в тюрбане принес ему серебряный поднос с салатами, он, не прекращая расспросов, с энтузиазмом нагрузил ими еще одну, отдельную тарелку.

– Как я тебе завидую, старина, черт побери! Частенько и сам давал себе такой зарок. Один против дикой природы, как первопроходец: охотиться, ловить рыбу и этим только и жить.

Жестом он отослал официанта и поднял глиняную кружку с квартой легкого пива:

– Будь здоров, старик, и давай рассказывай все.

Дики наконец замолчал, зато в полной мере воздал должное еде, а Марк стал рассказывать – о красоте природы, об одиночестве, о рассветах в саванне и тихих звездных ночах.

Тот слушал, время от времени вздыхал и с завистью покачивал головой.

– Эх, старик, как бы мне тоже хотелось вот так пожить хоть немного, – сказал он.

– Проще простого, – резонно заметил Марк, и Дики озадаченно поглядел на него. – Ведь все это рядом и никуда не денется.

– А как же работа, а, старик? Не могу же я все вот так бросить и уйти…

– Тебе что, нравится твоя работа? – тихо спросил Марк. – Неужели продажа машин – это все, что нужно твоей душе?

– Минуточку! – в лице Дики появилось беспокойство. – При чем здесь «нравится не нравится»? Работать никому не нравится, не согласен? Но как же можно жить без работы? И считай, тебе повезло, если ты нашел что-то такое, что умеешь делать хорошо и можешь честно заработать монету… и ты это делаешь, вот и все.

– Ну, не знаю, – задумчиво сказал Марк. – Вот ты скажи мне, Дики, только честно, что для тебя важнее: монета или доброе чувство вот здесь, у тебя в груди?

Дики изумленно уставился на него с открытым ртом, демонстрируя наполовину пережеванный рис.

– А я там ощущал себя чище и лучше, – продолжал Марк, вертя в руках кружку. – Там нет для тебя ни начальников, ни клиентов, не надо суетиться, стараться заработать побольше. Не знаю, Дики… там я чувствую себя человеком, значимым в этом мире.

– Значимым? – Дики громко проглотил неразжеванную еду. – Значимым, говоришь… А ты знаешь, старик, что все они, как и мы с тобой, продают на улицах сушеное мясо, девять пенсов пучок?

Он запил рис добрым глотком пива, а затем вытер пену носовым платком из нагрудного кармана.

– Послушай совета старого волка: когда читаешь вечернюю молитву, не забудь поблагодарить Господа за то, что Он сделал тебя хорошим продавцом автомобилей, что ты нашел эту работу. И продолжай это делать, сынок, делай и ни о чем больше не думай, иначе свихнешься.

Дики проговорил это с таким видом, словно хотел сказать, что разговор закончен и говорить тут больше не о чем. Потом наклонился и открыл стоящий на полу возле стула портфель.

– На вот, – сказал он, – это тебе.

Он протянул с дюжину толстых синих конвертов, подписанных аккуратным женским почерком Марион Литтлджон; синий цвет, как объяснила ему девушка раньше, означает неувядающую любовь. Был также счет от портного на оспариваемые Марком двенадцать шиллингов и шесть пенсов, которые якобы Марк не доплатил. Обнаружился еще один конверт из бумаги под мрамор светло-бежевого цвета, с дорогой муаровой отделкой, украшенный геральдическими знаками и подписанный твердым, исполненным достоинства почерком – и без адреса.

Марк повертел его в руках, посмотрел с обратной стороны, внимательно изучил герб, оттиснутый на толстой сургучной печати, что скрепляла клапан.

Дики молча наблюдал, как он вскрывает конверт, потом наклонился и беззастенчиво заглянул, пытаясь прочитать, что там написано, но Марк облегчил ему задачу и бросил письмо перед ним на стол.

– Приглашение на полковой обед, – сказал он.

– Значит, еще успеешь, – отозвался Дики. – Шестнадцатого, в пятницу. – Он изменил голос, подражая полковому вахмистру: – Точно в два ноль-ноль! Форма одежды парадная, со всеми регалиями! Награды повесишь справа, и считай, что тебе повезло, скотина: за тебя заплатил большой начальник, сам генерал Кортни собственной благородной персоной. Шагай, мой мальчик, пей его шампанское и стащи у него сигарок. Угостишь нас, простых работяг.

– Думаю, я пропущу это дело, – пробормотал Марк. И чтобы лишний раз не искушать Дики, сунул письма Марион во внутренний карман.

– Ты там совсем свихнулся в своем буше; тебя, наверно, хватил солнечный удар, парень, – печально объявил Дики. – Подумай о трех сотнях потенциальных владельцев «кадиллаков», сидящих с тобой за одним столом, пьяных в сосиску и дымящих дармовыми сигарами. Перед тобой целая аудитория слушателей. Выпьешь с таким и предлагай ему «кадиллак», особенно когда они совсем обалдеют от речей.

– А ты во Франции воевал? – спросил Марк.

– Не-е, во Франции не был, – ответил Дики, и лицо его изменилось. – В Палестине был, в Галлиполи и тому подобных солнечных странах.

Он предался воспоминаниям, и глаза его потемнели.

– Тогда ты должен понять, почему мне неохота тащиться в Старую крепость, вспоминать там весь этот ужас, – сказал Марк.

Дики испытующе посмотрел ему в лицо. Он мнил себя знатоком человеческой натуры, который по лицу человека способен узнать, что у него творится в голове. Он считал это необходимым качеством хорошего специалиста по продажам. И теперь был удивлен, что не заметил раньше, насколько Марк изменился. Глядя на него, Дики понял, что Марк приобрел некое новое качество, словно в нем открылись новые запасы прочности, в характере проступили черты решительности – такое бывает далеко не у каждого мужчины в жизни. Рядом с Марком он вдруг почувствовал собственную незначительность, и хотя это чувство оказалось не лишено зависти, но в нем не содержалось ни капли злобы. Он видел перед собой человека, который идет своим путем и к своей цели, на что он сам не способен, ведь, чтобы ступить на этот путь, человек должен обладать львиным сердцем. Ему вдруг захотелось протянуть Марку руку и пожелать доброго пути, но вместо этого он заговорил тихо и серьезно, сбросив обычную для него маску человека легкомысленного и бесцеремонного:

– Советую тебе хорошенько подумать, Марк. Генерал Кортни лично приходил ко мне… – И он подробно рассказал о визите Шона Кортни, о том, как он рассердился, узнав, что Марка уволили якобы по требованию его дочери. – Он настоятельно просил тебя быть на этом обеде и говорил об этом серьезно и от чистого сердца.

У ворот Марк показал приглашение, и его пропустили сквозь массивные каменные крепостные бастионы.

На деревьях, высаженных вдоль дорожки, что вела через сад к крепости, светились цветные фонарики и гирлянды. При взгляде на них на душе становилось легко, словно в карнавальную ночь, и это чувство как-то не очень вязалось с атмосферой грозной цитадели, которая помнила времена британской оккупации, осаду, войны с голландцами и зулусами; да, многие воины империи перебывали здесь по самым разным поводам.

Впереди и позади него по дорожке шагали и другие гости, но Марк старался держаться в стороне. Он чувствовал себя неловко в смокинге, взятом напрокат у владельца ломбарда, когда он забирал обратно свои награды. Этот смокинг успел позеленеть от времени и имел весьма почтенный вид, местами со сквозными отдушинами в результате деструктивной деятельности моли. В плечах он оказался узковат, в талии – слишком широк, а коротковатые рукава и брюки оставляли на всеобщее обозрение торчащие манжеты рубашки и носки. Но когда он указал на эти обстоятельства владельцу ломбарда, тот предложил пощупать подкладку из чистого шелка и снизил цену за прокат до пяти шиллингов.

С несчастным видом он присоединился к веренице других обладателей смокингов на ступенях манежа и, когда настала его очередь, предстал перед шеренгой встречающих.

– Ага! – воскликнул генерал Кортни. – Ты все-таки пришел.

На грубоватом лице его появилось вдруг мальчишеское выражение, и он крепко сжал руку Марка; кожа его ладони на ощупь смахивала на черепаховый панцирь, прохладный, твердый и шершавый. Он стоял во главе встречающих, возвышаясь над остальными, как обширная, мощная башня, великолепный в безукоризненно скроенном черном наряде с накрахмаленным до хруста воротничком манишки и пестрым набором ленточек, крестов и орденов на груди. Повелительно приподняв бровь, он призвал к себе одного из подчиненных.

– Перед вами мистер Марк Андерс, – сказал он. – Помните эту парочку: Андерс и Макдональд из первой роты?

– Разумеется, сэр.

С живым интересом офицер взглянул на Марка, опустил взгляд на его грудь с шелковыми ленточками наград на лацкане и снова посмотрел ему в лицо.

– Позаботьтесь о нем, – приказал офицеру генерал Кортни и снова повернулся к Марку. – Мы поговорим с тобой позже, сынок, а пока возьми себе что-нибудь выпить.

Он отпустил руку Марка и обратился к следующему в очереди. Однако таковы были магнетизм и обаяние этого большого человека, что после совсем короткого разговора с ним, нескольких его грубоватых слов Марк уже не чувствовал себя здесь неотесанным чужаком, беспомощным и неуклюжим в одежде с чужого плеча, а стал действительно почетным гостем, достойным особого внимания.

Подчиненный Шона ответственно отнесся к поручению генерала и сразу повел Марка к густой толпе одетых в черное мужчин, все еще сдержанных и слегка смущающихся в непривычных для них нарядах. Они стояли в напряженных позах, хотя между ними уже вовсю сновали официанты с серебряными подносами, щедро уставленными предметами полкового гостеприимства.

– Виски? – спросил офицер и подхватил бокал с одного из подносов. – Все напитки сегодня из запасов генерала, – сообщил он и взял еще один для себя. – Будь здоров! Ну-ка, посмотрим… первая рота… – Он огляделся вокруг. – Хупера помнишь? А Деннисона?

Он вспомнил обоих и других тоже помнил, десятки бойцов, некоторых довольно смутно, они тенями мелькали в глубинах памяти, зато другие вспоминались хорошо; одни ему нравились, другие не очень, а встречались и такие, которых он терпеть не мог. С некоторыми он ел из одного котелка, курил одну сигарету на двоих, затягиваясь в свою очередь, рядом с другими дрожал от страха во время артналетов или умирал от скуки; классные ребята, трудяги и лентяи, трусы и драчуны – все собрались здесь, и виски рекой лился в стаканы на серебряных подносах.

Его тоже помнили, к нему подходили люди, которых он, казалось, в жизни никогда не видел.

– Помнишь меня? Я командовал взводом в бою при Буа-Д’Арси, когда ты с Макдональдом…

Или:

– Так ты, значит, тот самый Андерс? Я думал, ты гораздо старше… послушай, у тебя пустой стакан…

А официанты без устали разносили виски на серебряных подносах, и Марк теперь совсем осмелел, говорил умные вещи, и все умолкали и слушали его – и смеялись, когда он шутил.

Они сидели за длинным столом, протянувшимся из конца в конец зала и накрытым белоснежной камчатной скатертью. В свете множества свечей полковые серебряные приборы сверкали, как гелиограф; теперь по хрустальным бокалам разливали шампанское, и оно шипело тысячами золотистых пузырьков. А вокруг звучали дружеские возгласы, раздавались взрывы смеха, голоса звучали все громче – и как только Марк опускал бокал на стол, рядом с ним возникала фигура в тюрбане и темная рука наклоняла над бокалом горлышко зеленой бутылки.

Марк откинулся на спинку стула, скрестив на груди руки; изо рта его торчала сигара не меньше фута длиной.

– Правильно! Точно!

– Совершенно верно!

Послеобеденные говоруны, все умные, мудрейшие из мудрейших, обменивались с соседями понимающими кивками, соглашаясь, а тем временем его чистый бокал горел уже рубиновым пламенем портвейна.

Когда генерал встал со стула в самом центре стола, поставленного поперек основного, по залу прошел шум, хотя гости уже слегка отяжелели, а некоторые осоловели от портвейна и долгих сбивчивых речей. Все с улыбками переглядывались, ожидая, что скажет Шон Кортни; и хотя Марк ни разу не слышал, как генерал говорит перед публикой, ему стало интересно, в нем снова проснулся энтузиазм, и он выпрямился на стуле.

И генерал не разочаровал никого; он начал с рассказа, который их на минуту ошеломил, и все слушали раскрыв рот, а потом зал потряс громовой смех. Затем он принялся за них, обращаясь ко всем в легкой непринужденной манере, которая казалась свободной и естественной, но словами он пользовался как мастер фехтования – рапирой: где пошутит, где выругается, а где подпустит умную мысль. Словом, Шон говорил то, что все хотели от него услышать, что их всех волновало, перебирая по очереди чуть ли не каждого: одного похвалит, другого мягко пожурит.

– В этом году на национальном чемпионате игры в поло мы стали третьими, джентльмены. В прошлом году было лучше, но некий джентльмен, сидящий, кстати, за этим столом, решил теперь выступать за сахарных плантаторов… Я понимаю, это его право, данное ему Богом, и, я в этом убежден, его ни один из вас не осудит…

Шон Кортни помолчал, зловеще оскалясь и приглаживая усы, в то время как все остальные недовольно загудели, засвистели и принялись стучать десертными ложками о крышку стола. В этой какофонии несчастная жертва густо покраснела и съежилась.

– Однако в этом году перед чемпионатом на Кубок Африки у нас есть и добрая новость, которая сулит нам большие надежды. В результате тщательного расследования было установлено, что среди нас проживает…

Сию же секунду весь зал разразился оглушительным громом аплодисментов, и все головы повернулись в сторону Марка, в то время как сам генерал кивнул и одарил его ослепительной улыбкой. А когда Марк быстро опустил голову, словно попытался от смущения залезть под стол, Шон Кортни закончил:

– Ну-ка, встань, сынок, пусть все на тебя полюбуются.

Марк неуверенно встал, кивнул направо и налево, и только теперь до него дошло, как ловко его заманили в ловушку – заставили благосклонно принимать эти аплодисменты и, следовательно, связать себя определенными обязательствами. В первый раз он своими глазами увидел, как генерал распоряжается судьбами людей и без видимых усилий достигает цели.

Те же мысли, хотя и не вполне отчетливые, одолевали его, когда Марк, стараясь строго выдерживать курс, пробирался от одного фонарного столба к другому. Кто спорит, конечно, было бы гораздо мудрее и безопаснее принять предложение рикши у ворот крепости, когда он часа в два ночи, пошатываясь, вышел на улицу. Однако его недавние, экстравагантно несуразные в ситуации отсутствия трудоустройства расходы на модный наряд не оставили ему выбора в том, что касается средств передвижения. И теперь ему предстояло самостоятельно проделать путь в три с лишним мили во мраке ночи, а его поступательное движение было столь хаотичным и непредсказуемым, что это странствие грозило оказаться довольно долгим.

Он добрался до очередного фонарного столба и несколько приободрился, как вдруг рядом с ним остановился черный «роллс-ройс» и задняя дверца его распахнулась.

– Ну-ка, залезай! – приказал генерал.

Марк неуклюже ввалился внутрь, попытался устроиться на мягком кожаном сиденье, и железная рука генерала оказала ему в этом незаменимую помощь.

– Да, выпивать ты не мастак, – утвердительно заметил генерал, и Марк вынужден был с ним согласиться.

– Да, сэр, – сказал он.

– У тебя два варианта, – сказал генерал. – Или научиться, или бросить пить вообще.

Поджидая появления Марка в воротах крепости, Шон просидел в спрятанном под сенью смоковниц «роллс-ройсе» полчаса. Он хотел уже было плюнуть на это дело и приказать шоферу везти его в Эмойени, когда Марк наконец нетвердой походкой вышел на улицу, кое-как отделался от назойливых рикш и бочком, словно краб, которого заносит то вправо, то влево, двинулся по тротуару.

С погашенными фарами за ним бесшумно двинулся и «роллс-ройс», и Шон Кортни с добродушной улыбкой наблюдал за непредсказуемыми пируэтами упорно продвигающегося вперед молодого человека. Он снисходительно относился к этому парню, как, впрочем, и к себе тоже, к своим заскокам и выкрутасам, которыми порой удивлял сам себя. В свои шестьдесят два года человек должен знать себя, понимать, на что способен, и уметь этим пользоваться, знать свои слабости и уметь вовремя подстелить на всякий случай соломки.

И вот он здесь – он и сам не вполне понимал зачем, хотя испытывал все больше симпатии к этому юному и малознакомому ему человеку. Шон уделял ему все больше внимания, все больше думал о нем, смутно пока представляя себе, чем это кончится.

Возможно, этот парень напомнил его собственную юность; размышляя об этом, Шон, вопреки еще шумящему в голове шампанскому, испытывал ностальгию по тому тревожному, полному сомнений и жгучих желаний времени, когда юноша еще стоит на пороге взрослой жизни.

Возможно, именно этим он восхищался – нет, лучше сказать, ценил это – во всяком живом существе. В доброй лошади, собаке или в молодом человеке он ценил то высокое качество, которое коннозаводчики называют «кровью», а кинологи – «классом». В Марке Андерсе Шон подметил такое же качество, но поскольку лошадь даже самых чистых кровей и самую классную собаку можно испортить дурным обращением, то же и с молодым человеком: он нуждается в совете и руководстве, чтобы дать ему возможность в полную силу развить свои качества и способности. В этом мире расплодилось слишком много посредственностей, отбросов человеческого материала, думал Шон, и когда он видел человека со стержнем, его сильно к нему тянуло.

«А может быть, – пришло ему в голову, и он вдруг ощутил нахлынувшую на него черную волну скорби, – может быть, это потому, что у меня нет сына».

У Шона было три сына: один умер, так и не пожив, родившись уже мертвым в диком краю за рекой Лимпопо. Другого родила женщина, которая не стала ему женой, и этот сын называл отцом другого человека. Здесь печаль Шона, отягощенная чувством вины, стала еще глубже; но и этот сын был уже мертв, он сгорел, превратившись в обугленную черную массу, в хрупкой машине из дерева и брезента, на которой он летал в небе. Слова посвящения в новой книге Гарри до сих пор ясно звучали у него в голове. «Эту книгу я посвящаю капитану Майклу Кортни, кавалеру креста „За летные боевые заслуги“, юному соколу, который никогда больше не взлетит в синее небо». Майкл был внебрачным сыном Шона, и родила этого ребенка жена его брата.

Третий сын все еще жив, но сын он ему только по имени, и будь это во власти Шона – он отнял бы у него свое имя. Те безобразия, которые много лет назад предшествовали отъезду Дирка Кортни из Ледибурга: поджог плантации, безответственное убийство человека – не шли ни в какое сравнение со злодеяниями, которые он учинил после своего возвращения. Люди из окружения Шона сто раз подумают, прежде чем произнести имя Дирка Кортни в его присутствии. Теперь грусть его сменилась застарелым гневом, и, чтобы пресечь его, он наклонился вперед и похлопал шофера по плечу.

– Останови-ка возле этого парня, – сказал он, указывая на Марка Андерса.

– Тебе нужен свежий воздух, – сказал Шон Кортни Марку. – Он тебя протрезвит или заставит проблеваться, и то и другое для тебя сейчас очень желательно.

Когда «роллс-ройс» остановился в начале дамбы на Уэст-стрит, Марку удалось, приложив огромное мысленное усилие, вернуть себе нормальное зрение. А то всякий раз, когда он всматривался в лицо сидящего рядом генерала, у него возникала тошнотворная уверенность, будто на лбу его, точно посередине, маячит еще один глаз, а с обеих сторон головы торчат уши, много ушей, словно рябь на поверхности пруда.

Сначала язык Марка сильно заплетался, и он сам с большим удивлением слушал свои ответы на вопросы генерала, реплики на его замечания, дикие звуки, слетающие с его губ. Но потом нахмурился, взял себя в руки и стал говорить преувеличенно медленно, старательно выговаривая все до единой буквы, и теперь получалось вполне сносно и разборчиво.

Однако лишь когда они с генералом бок о бок шагали по рыхлому, сыпучему песку к кромке воды, туда, где отлив оставил полосу твердого, влажного и гладкого песка, он стал прислушиваться к тому, что ему говорит генерал; разговор оказался гораздо серьезнее, чем просто болтовня за чаем.

А генерал рассуждал о силе и сильных людях, об упорном труде и награде, и хотя его рокочущий голос звучал мягко, он скорее походил на урчание старого льва, который только что поел и сыт – и пока убивать никого не собирается, но будет убивать снова и снова.

Марк интуитивно чувствовал, что все, что он сейчас слышит, обладает для него огромной ценностью, и ненавидел себя за то, что закачанный в кровь алкоголь мешает ему быстро соображать и заставляет язык заплетаться. И изо всех сил пытался с этим бороться.

Они медленно шагали по искрящейся полосе мокрого песка, окрашенного в желтый глянец неярким светом убывающей луны; море пахло солью и йодом – запах живительный и бодрящий, легкий ветерок холодил кожу, вызывая у Марка дрожь, даже несмотря на смокинг. Но скоро его мозг приспособился и стал успевать за словами медленно идущего рядом большого и сильного человека, и постепенно в душе его нарастало радостное волнение: он слышал сейчас то, что таилось где-то глубоко в тайниках его души, что, как он прежде считал, принадлежало только ему одному.

Язык его больше не заплетался и не спотыкался, восприятие обострилось, отточенный ум сверкал, как сабля, напоминая легкую ласточку, которая пьет из реки на лету.

Он вспомнил, что некогда подозревал этого человека в смерти деда, а также в том, что он потерял Андерсленд. Но теперь эти подозрения казались ему почти что кощунством, и Марк отбросил их и с открытой душой принял участие в дискуссии о предметах, которые глубоко его волновали.

Сейчас он еще не подозревал – и лишь много лет спустя понял это, – насколько важную роль сыграет в его жизни этот ночной разговор, а если бы знал это, его язык отказался бы слушаться, а мозги – четко работать, ведь в данный момент его подвергали строжайшей экзаменовке. Собеседник подкидывал Марку, казалось бы, в случайном порядке самые разные идеи, предлагая подхватить и развить их дальше или же отбросить и больше к ним не возвращаться. Каждый вопрос генерала будоражил его сознание и обнажал его принципы; незаметно и искусно его подводили к необходимости высказываться по любому предмету – от религии до политики, от патриотизма до нравственности. Слушая Марка, генерал пару раз удовлетворенно хмыкнул.

– Да ты у нас радикал… ты хоть сам знаешь об этом? Но мне кажется, я и сам был такой – в твоем возрасте все мы жаждем изменить мир. А теперь скажи-ка, дружок, что ты думаешь о… – Следующий вопрос оказался никак не связан с предыдущим. – В этой стране десять миллионов чернокожих людей и один миллион белых. Как по-твоему, они смогут в последующую тысячу лет существовать вместе?

Вопрос был настолько широк, что у Марка на мгновение перехватило дыхание. Но он справился и стал говорить.

Луна побледнела, приближался рассвет, а Марк погружался все дальше в очарованный мир пылающих идей и потрясающих концепций. И его собственное волнение, хотя он об этом и не догадывался, передалось его собеседнику.

– Даже лучшие из нас стареют и устают, Шон, – сказал однажды старый воин и государственный деятель Луис Бота, – и когда такое случается, у нас должен быть кто-то, кому мы могли бы передать эстафету.

Ночь закончилась неожиданно, и рассвет застал обоих врасплох; небо порозовело, затем окрасилось золотом. Они стояли рядом и смотрели, как краешек солнца поднимается из темно-зеленых вод океана и быстро карабкается по небесному своду.

– Мне уже не один год требуется помощник. Жена давно уже пилит, – Шон усмехнулся при этих словах, – и я обещал ей найти кого-нибудь подходящего, но мне нужен человек сообразительный, способный и такой, которому я мог бы доверять. А такого найти непросто.

Сигара Шона давно погасла, конец ее был изжеван в мочалку. Он вынул ее изо рта и с легким неодобрением осмотрел, прежде чем бросить в набегающую волну.

– Работа у меня адская, никакого расписания от и до, никаких четко определенных обязанностей, и, видит бог, мне самому не очень понравилось бы работать на такого, как я, потому что я вздорный, толстокожий и твердолобый старый сукин сын. Но с другой стороны, я гарантирую одну вещь: тот, кто согласится у меня работать, от скуки не помрет и кое-чему сможет научиться.

Он повернулся к Марку и пристально посмотрел ему прямо в глаза. Ветер растрепал ему бороду, свой черный галстук он давно уже стащил и сунул в карман. Золотистые лучи восходящего солнца осветили его удивительно красивые голубые глаза.

– Ну что, пойдешь ко мне работать? – прямо спросил он.

– Да, сэр, – не задумываясь ответил Марк, завороженный перспективой постоянно общаться с этим удивительным человеком.

– Ты ничего не спросил про деньги, – проворчал Шон.

– О, деньги не имеют значения.

– Урок первый, – сказал Шон, вздернув густую черную бровь и глядя на него весело искрящимися глазами. – Деньги всегда важны.

На этот раз ворота Эмойени стали для Марка воротами в новую жизнь, такую, о которой он даже мечтать не смел. И все же при всей огромности новых для него впечатлений, даже в круговерти работы, когда приходилось осмысливать новые идеи, иметь дело с пугающе бесконечной вереницей посетителей, решать совершенно новые задачи, ему не давал покоя некий пунктик, о котором он даже думать боялся. Как-то он снова встретится с мисс Стормой Кортни?

Однако он так и не узнал, было ли это аккуратно подстроено самим генералом Кортни, но ни в первый день работы Марка в Эмойени, ни в последующие дни Сторма там даже не показалась. Хотя знаков ее присутствия в этом доме имелось предостаточно: в каждой комнате висели ее фотографии и портреты – особенно хорош был портрет маслом в полный рост, висящий в библиотеке, где Марк просиживал бо́льшую часть времени. На нем Сторма сидела за роялем в главной гостиной, облаченная в длинное платье цвета слоновой кости; художнику удалось-таки чуточку ухватить от ее красоты и натуры и перенести это на полотно. Испытующий взгляд девушки на портрете, устремленный прямо на него, изводил и смущал Марка.

Отношения между Марком и генералом установились быстро, и уже в первые несколько дней остаточные опасения Шона рассеялись. Не часто бывало так, чтобы близость другого человека в течение довольно продолжительного времени не начинала раздражать Шона, но с этим молодым человеком такого не случилось. Напротив, Шон обнаружил, что ему приятно общаться с ним.

Поначалу он думал загрузить Марка работой с ежедневной корреспонденцией и другими отнимающими массу времени пустяками, чтобы у самого оставалось свободное время на более важные дела, касающиеся бизнеса и политики.

Теперь же он частенько между делом и сам заглядывал в библиотеку, чтобы обсудить с Марком какую-нибудь мысль, – ему пришлась по душе возможность смотреть на все свежим взглядом человека молодого. Порой он отпускал шофера и приглашал Марка сесть за руль «роллс-ройса» и отвезти его на один из лесопильных заводов или в город на какое-нибудь заседание; сидя рядом с ним на переднем сиденье, он пускался в воспоминания о войне во Франции или забирался дальше в прошлое, когда Марка еще не было на свете, наслаждаясь тем, с каким глубоким интересом Марк слушает его рассказы о золотодобыче или охоте на слонов в дикой северной местности за рекой Лимпопо.

– Сегодня в Законодательном собрании будут интересные дебаты. Лично я собираюсь задать перцу этой сволочи Хендриксу по поводу финансирования железных дорог. Отвезешь меня туда, да и сам послушаешь с галереи для публики.

– Эти письма могут подождать и до завтра. На лесопилке в Умвоти какая-то авария, прихватим с собой ружья и на обратном пути попробуем добыть пару цесарок.

– В восемь часов, Марк, манеж. Если, конечно, у тебя нет ничего более важного…

Это был приказ, даром что облеченный в вежливую форму. И Марк понимал, что его мягенько подталкивают обратно в строй его бывшего полка. Но теперь все выглядело по-другому, совсем не так, как некогда во Франции, поскольку у него теперь имелось могущественное покровительство.

– Как третьеразрядный маркёр ты для меня бесполезен. Ты знакомишься с тем, как я работаю, сынок, и я хочу, чтобы ты был у меня под рукой, даже когда мы играем в солдатики. А кроме того… – Шон ощерился своей дьявольской, всепонимающей ухмылкой, – тебе надо немного потренироваться в стрельбе.

На следующем сборе полка еще не совсем привыкший к скорости, с какой происходят события в мире, которым правит Шон Кортни, Марк обнаружил, что он уже младший лейтенант и на нем офицерская форма, включая портупею и яркие звездочки, по одной на каждом погоне. Он ожидал встретить от братьев-офицеров зависть, враждебность или как минимум снисходительно-высокомерное к себе отношение, но вышло так, что, когда на него возложили командование учебной стрельбой, это оказалось встречено всеобщим восторгом.

Среди домашних Шона положение Марка поначалу тоже прояснилось не сразу. Он трепетал перед хозяйкой дома в Эмойени, перед ее зрелой красотой и спокойной расторопностью. В первые две недели она обходилась с ним сдержанно, но учтиво, обращалась к нему «мистер Андерс», и любая ее просьба неизбежно сопровождалась словами «пожалуйста» и «благодарю вас».

Когда генерал вместе с Марком находились в Эмойени в обеденное время, еду Марку слуга приносил на серебряном подносе прямо в библиотеку. А вечером, попрощавшись с генералом, он садился на купленный им старенький мотоцикл и с треском мчался вниз по склону холма в душную котловину, в которой лежал город, к своему кишащему паразитами жилищу на Пойнт-роуд.

Руфь Кортни наблюдала за Марком даже еще более проницательным взглядом, чем ее муж. Если бы он хоть в чем-то не соответствовал ее стандартам, она без всяких сожалений употребила бы все свое влияние на мужа, чтобы немедленно отправить его на все четыре стороны.

Однажды утром, когда Марк работал, в библиотеку из сада зашла Руфь с только что срезанным букетом цветов.

– Простите, если я вам помешала, – сказала она и стала устраивать букет в серебряной вазе, стоящей посередине стола. Первые несколько минут она работала молча, но потом завела с Марком непринужденный разговор о том о сем, незаметно выспрашивая подробности его быта: где он спит и где питается, кто ему стирает белье, и, получив искренние ответы, пришла в ужас, хотя виду не подала.

– А почему бы вам не приносить грязное белье сюда, его могли бы стирать заодно с нашим.

– Вы очень добры, миссис Кортни, – ответил Марк. – Но я не хотел бы стать для вас обузой.

– Какая чепуха, у нас ведь работают две прачки, они только стирают и гладят, больше ничем не заняты.

Даже Руфь Кортни, одна из первых леди Наталя, все еще известная красавица, несмотря на то что ей уже было далеко за сорок, не смогла устоять перед естественной привлекательностью Марка. Тем более что к его природному обаянию добавлялось благотворное действие, которое появление Марка в доме оказало на ее мужа.

За последние несколько недель Шон даже помолодел, выглядел веселее и беззаботнее, чем прежде, и, глядя на него, она понимала, что это случилось не только потому, что с его плеч свалился груз тяжелой рутинной работы. Этот мальчик делился с ним энергией и живостью своей молодости, свежестью мысли, энтузиазмом по отношению ко всем проявлениям жизни, которые, казалось бы, слегка утратили новизну и привлекательность.

По обычаю час перед сном супруги проводили вдвоем в будуаре Руфи. Шон в стеганом халате сидел развалившись в кресле, курил свою последнюю сигару и смотрел, как она причесывается и укладывает волосы на ночь, мажет лицо кремом. Они обсуждали дневные события, и Шон с удовольствием любовался ее все еще стройной, грациозной фигуркой, облаченной в тонкий шелковый ночной наряд, прислушивался к пробуждающемуся желанию и с нетерпением ждал минуты, когда она отвернется от зеркала, в котором видела его отражение, встанет и, протянув ему руку, поведет в спальню с огромной кроватью под бархатным балдахином на четырех столбиках и с кисточками.

Три или даже четыре раза за несколько недель, с тех пор как у них появился Марк, Шон ронял замечания столь радикальные, столь не вяжущиеся с его старомодной, консервативной личностью, что Руфь опускала на колени серебряную расческу и удивленно поворачивалась к нему.

И всякий раз он смущенно смеялся и, защищаясь, поднимал руку – она всегда поддразнивала его.

– Ну хорошо, я знаю, что ты хочешь сказать… Да, я обсуждал эту проблему с юным Марком, – усмехаясь, говорил он. – И мне кажется, этот мальчик говорит здравые вещи.

Однажды вечером, когда Марк работал у Шона уже больше месяца, они с женой сидели, как обычно, вдвоем и молчали.

– Послушай, – вдруг заговорил Шон, – я вот все думаю про Марка… он ничем не напоминает тебе Майкла?

– Я как-то не обращала внимания… да нет, не думаю.

– Нет, я не про внешность. Я про то, как он рассуждает, мыслит.

Холодная темная волна застарелой тяжелой печали нахлынула на нее. Ведь она так и не подарила Шону сына. Это было единственное, что омрачало во всем остальном светлые годы их совместной жизни. Плечи ее опустились, словно на них навалился немалый груз, она посмотрела на себя в зеркало и увидела в своих глазах чувство вины за собственную несостоятельность, за то, что она не смогла оправдать его надежд.

Но Шон ничего не заметил и радостно продолжил:

– Знаешь, я жду не дождусь февраля. Мне кажется, Гамильтон очень расстроится, когда мы отберем у него большой серебряный кубок. Марк изменил настрой всей команды. Все уверены, что теперь они могут победить, когда Марк будет стрелять первым номером.

Она молча слушала и ненавидела себя за то, что не смогла дать ему того, чего он так страстно желал. Бросила быстрый взгляд на маленькую резную статуэтку бога Тора на туалетном столике. Все эти годы, с тех пор как Шон подарил ей эту вещь, она там и стояла – как талисман плодовитости. Сторму, зачатую в разгар бушующей грозы, назвали в память этого шторма. Шон, бывало, шутил, что у них все в порядке, не хватает только грома и молнии, и подарил ей этого маленького божка.

«Толку от тебя никакого», – горько подумала она и посмотрела в зеркало на свою просвечивающую под тонким шелком фигуру.

«Такое на вид красивое тело и такое, черт возьми, бесполезное!»

Обычно она редко прибегала к столь крепким выражениям, только в минуты, когда на душе кошки скребли. Фигура действительно красивая, а вот еще одного ребенка зачать она так и не смогла. И теперь могла всего лишь доставить ему удовольствие. Руфь резко встала и, не закончив свой вечерний ритуал, подошла к Шону, вынула у него изо рта сигару и не спеша раздавила ее в большой стеклянной пепельнице.

Он удивленно взглянул на нее и хотел уже задать вопрос, но не успел. Она смотрела на него из-под полуопущенных век томным взглядом, губы полуоткрылись, обнажив небольшие белые зубы, на щеках под красиво очерченными скулами выступил румянец.

Шон прекрасно знал, что означает такое выражение на ее лице, о чем оно возвещает. Сердце его замерло – и пустилось в пляс. Обычно они любили друг друга, испытывая чувство глубочайшего сопереживания, которое с годами только росло и крепло, пока не достигло точки полного слияния двух существ, высшей точки единения их жизни и судьбы. Но время от времени, что бывало достаточно редко, Руфь опускала веки, раскрывала вот так губки, на щеках ее появлялся румянец, и то, что происходило потом, было сродни с буйным и ничем не сдерживаемым безумством, что очень напоминало Шону опустошительный разгул стихии.

Она просунула руку ему под ночную рубашку, длинными ноготками легонько поскребла по животу, и кожа его сразу затрепетала и ожила, а она наклонилась, запустила другую руку ему в бороду и развернула его лицо вверх к себе, а затем поцеловала в губы, просунув глубоко ему в рот тонкий розовый язычок.

Шон застонал и обхватил ее, пытаясь привлечь себе на колени и одновременно распахивая лиф ее ночной рубашки, чтобы освободить ее маленькие остроконечные груди, но она оказалась быстрее и вывернулась из его объятий. Ее розовато-глянцевая кожа светилась под прозрачным шелком рубашки, а обнаженная грудь восхитительно подпрыгивала, когда на длинных стройных ногах она радостно бросилась в спальню, откуда раздался манящий, дразнящий и подстрекающий его смех.

На следующее утро Руфь нарезала большой букет белых и темно-красных гвоздик и принесла в библиотеку, где уже сидел и работал Марк Андерс. Он сразу же встал, и, отвечая на его приветствие, она пытливо вгляделась ему в лицо. Прежде она как-то не отдавала себе отчета, насколько он красивый мужчина, и теперь увидела, что это лицо и в старости останется не менее привлекательным, чем сейчас. Приятные черты лица, гордо очерченный, крепкий нос. Он был одним из тех счастливчиков, кто только похорошеет, когда у него вокруг глаз появятся морщинки и слегка посеребрятся волосы. Впрочем, до этого ему еще далеко, а пока особенное внимание обращали на себя его глаза.

«Да-да, – думала она, глядя в эти глаза, – Шон прав. Он так же крепок душой и благороден, каким был Майкл».

Устраивая свой букет, Руфь исподтишка разглядывала его. Потом, закончив возиться с вазой и отступив на шаг, чтобы полюбоваться своей работой, заговорила, тщательно подбирая слова.

– Марк, вы не ходите пообедать с нами на террасе? – спросила она, не глядя на него и намеренно произнеся его имя вместо обычного обращения «мистер Андерс». – Если, конечно, не предпочитаете, как всегда, кушать здесь.

Когда Марк вышел на террасу, Шон оторвал взгляд от газеты и, не меняя выражения лица, быстро посмотрел на него. Руфь легким жестом указала на стул прямо напротив генерала, который немедленно снова погрузился в газету и сердито стал читать им вслух передовую статью, интонацией голоса выделяя отдельные слова и высмеивая автора. Потом скомкал газету и бросил ее рядом со стулом.

– Этот дурак, черт бы его побрал, несет совершенный бред! Его надо засадить в сумасшедший дом.

– Понимаете, сэр… – деликатно начал Марк.

Руфь беззвучно вздохнула от облегчения – она ведь не предупредила мужа, что за столом с ними будет кто-то еще, но эти двое мгновенно вступили в глубокую дискуссию.

Подали основное блюдо.

– Займись цыпленком, Марк, а я разделаюсь с уткой, – сказал Шон.

И оба принялись резать птицу, одновременно продолжая спорить, словно члены одной семьи, и Руфь прикрыла салфеткой улыбку, когда Шон с недовольным видом уступил, признав свое поражение перед своим юным оппонентом.

– Я не говорю, что ты прав, конечно, но если это так, то как ты объяснишь тот факт, что…

И он снова бросился в атаку, зайдя уже с другой стороны, и Руфь обернулась к Марку, чтобы послушать, как ловко и находчиво он защищается. Слушая, она еще больше поняла, почему Шон выбрал себе в помощники именно его.

Когда перешли к кофе, Марк наконец узнал, почему он до сих пор не встретился со Стормой.

– Утром не было от Стормы письма? – спросил Шон, вдруг повернувшись к Руфи. Она отрицательно покачала головой. И он продолжил: – Эта нахальная девчонка совсем отбилась от рук. Надо поучить ее хорошим манерам. Почти две недели от нее не было ни строчки. Где они сейчас должны находиться?

– В Риме, – ответила Руфь.

– В Риме! – проворчал Шон. – Окруженные толпой бездельников, которые так и норовят ущипнуть ее за попку.

– Шон! – возмущенно воскликнула Руфь.

– Прошу прощения, – слегка смутившись, извинился он, но тут же озорно усмехнулся. – Ну да, насколько я ее знаю, она небось еще и сама подставляет, чтобы удобнее было щипать.

В тот вечер Марк сел писать письмо Марион Литтлджон и тут вдруг понял, как одно упоминание имени Стормы Кортни целиком изменило его отношение к девушке, на которой он должен был жениться. Да и Шон Кортни ненароком взвалил на его плечи такой груз работы, что письма к Марион перестали для него являться ежедневным ритуалом, и порой проходила неделя, пока он садился в очередной раз ей ответить.

Ее же письма приходили с неизменной регулярностью и оставались такими же теплыми, но он понял, что отнюдь не бремя работы заставляло его постоянно откладывать следующую встречу с ней. И вот теперь он сидел, покусывая кончик ручки до тех пор, пока не расщепил деревяшку, и подыскивал подходящие слова в ожидании прилива вдохновения. Ему ужасно трудно было писать, подбирая цветистые фразы о бессмертной любви на каждой странице; каждая следующая пустая страница пугала его, как пустыня Сахара, которую он должен пересечь.

«В следующие выходные мы едем в Йоханнесбург участвовать в ежегодных соревнованиях по стрельбе на Кубок Африки», – написал он и задумался, что еще можно высосать из этой информации, чтобы хватило как минимум на страницу.

Марион Литтлджон пребывала в прежней его жизни, которую он оставил, пройдя через ворота Эмойени. Он наконец признал это, но чувство вины перед девушкой повергало его в уныние; он пытался подавить его и продолжать письмо, но иные образы сами вставали перед ним, и самый сильный из них – портрет Стормы Кортни, веселой и утонченной, поразительно красивой и недостижимой для него, как звезды на небе.

Кубок Африки, стоящий на полированной эбонитовой подставке, в высоту достигал почти двух третей человеческого роста. Слуги драили его три дня, пока не достигли блеска, приемлемого для генерала Кортни, и теперь кубок украшал фуршетный стол, возвышаясь над пирамидой из желтых роз.

Буфет был устроен в вестибюле перед главным танцевальным залом, и оба помещения заполняли сотни гостей, которых пригласил Шон Кортни, чтобы отметить свой триумф. Он пригласил на праздник даже полковника Гамильтона, командира кейптаунских горцев, вместе со всеми старшими офицерами, предоставив им для путешествия каюты первого класса лайнера пароходной компании «Юнион касл».

Гамильтон прислал короткую записку, где в четырех строках, не считая адреса и ритуальных прощальных фраз, поблагодарил за приглашение и ответил вежливым отказом. Прежде, еще с тех пор, как в первый год Англо-бурской войны его подарила сама королева Виктория, кубок хранился в Кейптаунском замке, и холодный ответ униженного Гамильтона никак не повлиял на приподнятое настроение Шона.

Для Марка этот период стал самым напряженным за все время его пребывания в Эмойени. Руфь Кортни все больше доверяла ему, и под ее руководством он проделал огромную работу: готовил приглашения и занимался организацией подвоза еды и напитков.

Теперь вот она заставила его танцевать со всеми некрасивыми девушками, которые иначе понуро сидели бы вдоль стены. А в конце каждого танца генерал повелительным взмахом сигары над головами гостей призывал его к буфетному столику, где прочно занял позицию поближе к кубку и ни на минуту не отлучался.

– Советник, я хочу познакомить тебя с моим новым помощником Марком… Марк, это советник Эванс. Да-да, друг мой, это тот самый молодой человек, который устроил для нас все это великолепие.

Марк стоял и краснел от смущения, пока генерал в пятый или шестой раз повторял, что происходило в последний день состязания, описывая выстрел за выстрелом, когда в финал вышли команды двух лидирующих полков: счет оказался равный и, чтобы окончательно определить победителя, судьи назначили индивидуальные стрельбы.

– Дул боковой ветер, порывы были до двадцати, а то и тридцати миль в час, и первый выстрел на две сотни ярдов…

Марк дивился, как такие пустяки могут доставлять генералу столько удовольствия. Человек, чье состояние столь огромно, что и не счесть, владелец сотен квадратных миль земли, стены его дома украшают бесценные картины, а книжные полки уставлены старинными фолиантами, ему принадлежат драгоценные ювелирные изделия и камни, дорогие лошади и яхты, – но все это сейчас не ценится им так высоко, как эта сверкающая безделица.

– В общем, я видел все это собственными глазами, – продолжал генерал. Успев принять добрую порцию виски, он принялся в лицах разыгрывать то, о чем рассказывал, пригибаясь, будто находился на огневой точке и смотрел на мишени. – И скажу тебе откровенно, это был самый трудный час в моей жизни.

Марк понимающе улыбнулся. Что и говорить – стрелок-горец, выстрел за выстрелом, ни в чем не уступал ему. Оба били прямо в яблочко, о чем сигналили флажки указчиков.

– На две сотни ярдов оба выбили максимум, на пятьсот ярдов – то же самое, и только на тысячу ярдов, если бы не поразительная способность Марка делать поправку на боковой ветер…

К этому времени слушатели Шона осоловели от скуки, а ведь впереди их ждал еще рассказ о десяти раундах методического и еще десяти – беглого огня.

Тут Марк почувствовал, что по залу проходят некие панические сигналы, и поднял голову.

У главного входа в танцевальный зал стояла Руфь, а рядом с ней – зулус-дворецкий. Человек, в чьих жилах текла кровь воина и который всегда держался с осанкой вождя, теперь не походил на себя: лицо его посерело от страха, и он с несчастным видом быстро говорил что-то хозяйке.

Призывая к спокойствию, Руфь коснулась его руки и отослала, потом повернулась, поджидая шагающего к ней Марка.

Торопясь к ней через опустевшую танцевальную площадку, он в который раз не мог не заметить удивительного сходства матери с дочерью. В результате ежедневных длительных прогулок верхом и пешком Руфь сумела сохранить крепкую, стройную и изящную фигуру молодой женщины, и только когда он подошел совсем близко, стали видны тонкие морщинки и крохотные пятнышки на ее мраморной коже. Голову ее венчала высокая прическа – она с презрением отвергала модные нынче короткие стрижки, а на праздник она облачилась в простое и элегантное платье, выгодно подчеркивающее достоинства ее фигуры и небольшую красивую грудь. Один из гостей успел подойти к ней раньше Марка, и она теперь казалась спокойной и улыбалась; Марк замедлил шаг и остановился поблизости, а когда она извинилась и посмотрела на него, он снова поспешил к ней.

– Марк… – сказала Руфь, глядя возвышавшемуся над ней Марку прямо в глаза; тревога ее была заметна только во взоре, улыбка оставалась все такой же спокойной и беззаботной. – У нас, кажется, возникла проблема. К нам явился непрошеный визитер.

– Что я должен делать?

– Сейчас он находится в вестибюле. Прошу вас, проведите его в кабинет генерала и оставайтесь с ним, а я предупрежу мужа и отправлю его к вам. Договорились?

– Разумеется.

Она благодарно улыбнулась.

Марк повернулся было, чтобы идти, но она остановила его прикосновением руки:

– Марк, постарайтесь быть с ними. Я не хочу, чтобы они оставались с глазу на глаз. Может случиться все, что угодно.

Тут вдруг сдержанность покинула ее.

– Боже мой, ну зачем ему понадобилось явиться именно сегодня, когда…

С застывшей улыбкой на губах она замолчала, взяв себя в руки, но Марк понял, что она хотела сказать: «Сегодня, когда Шон не совсем трезв».

Марк уже достаточно изучил генерала, чтобы понимать ее опасения. Когда Шон Кортни выпивал, от него можно было ждать всего: от искреннего и добродушного дружелюбия до неистовой, ничем не сдерживаемой ярости.

– Сделаю все, что смогу, – ответил он. – Скажите одно: кто этот человек?

Руфь закусила нижнюю губу, и теперь в ее напряженном лице явно проглядывала тревога; но это длилось всего мгновение, она сразу спохватилась, и лицо ее снова сделалось бесстрастным.

– Его сын Дирк, Дирк Кортни.

Потрясение Марка оказалось таким сильным, что отразилось на лице, и Руфь нахмурилась.

– В чем дело, Марк? – спросила она. – Вы его знаете?

Марк сразу же овладел собой.

– Нет, – ответил он. – Я много о нем слышал, но лично с ним не знаком.

– Он очень злой человек, Марк. Очень. Будьте осторожны.

Она оставила его и тихонько двинулась к гостям, кивнула какой-то величественной даме, остановилась обменяться с ней словом и улыбками, а затем направилась дальше – туда, где в буфетной в окружении своих поклонников и почитателей восседал Шон Кортни.

В длинной галерее Марк остановился на секунду перед высоким зеркалом в позолоченной раме, чтобы оглядеть себя. Напряженное лицо его выглядело бледным; слегка дрожащими пальцами он пригладил волосы.

Он вдруг понял, что очень боится: страх тяжелым камнем лег ему на сердце, дышал он тяжело и прерывисто.

Да, он очень боится человека, с которым собирался сейчас встретиться и к которому так долго подкрадывался шаг за шагом; боится, несмотря на то что так хорошо изучил его в своем воображении.

В его сознании давно сложился образ фантастически страшной, поистине дьявольской фигуры злодея, обладающего огромной и пагубной силой, и теперь его глодал жуткий страх – стоило только представить, что через минуту он встретится с ним лицом к лицу.

Он двинулся дальше по коридору, и шаги его смягчались толстой ковровой дорожкой; он не видел сокровищ искусства, украшающих обшитые панелями стены, – чувство надвигающейся опасности настолько слепило его, что он ничего вокруг не замечал.

На верху мраморной лестницы Марк остановился и, положив руку на перила, заглянул вниз, в вестибюль.

Посередине помещения на черно-белых клетках мраморного пола стоял человек. На нем было черное пальто с короткой накидкой на плечах, которая эффектно подчеркивала его внушительную фигуру.

Руки он сцепил у себя за спиной и раскачивался на подошвах взад-вперед, вызывающе выставив вперед голову и нижнюю челюсть, и в этой позе так походил на отца, что Марк заморгал, не поверив глазам своим. Его непокрытую голову украшала роскошная копна темных кудрей; освещенные люстрой, они блестели великолепным каштановым отливом.

Марк стал спускаться по широкой лестнице; человек поднял голову и посмотрел на него.

В первый момент Марка поразила красота его лица и почти сразу, в следующую секунду, – внешнее сходство с генералом. Та же мощная челюсть, тот же овал головы, посадка глаз и очертания губ – только сын был бесконечно красивее отца.

Голова его отличалась благородством линий статуи Микеланджело, он обладал красотой его Давида и величественной мощью его же Моисея; и все же, несмотря на поистине невероятную красоту, он был человеком, а не безжалостным чудовищем, которого породило воспаленное воображение Марка. Беспричинный страх ослабил свою хватку, и, спускаясь по ступенькам, Марк даже ухитрился приветливо улыбнуться гостю.

Дирк наблюдал за ним, не мигая и не шевелясь. Лишь ступив на мраморные квадраты пола, Марк понял, насколько этот человек высокого роста. Он возвышался над Марком на целых три дюйма, но фигура его была сложена настолько пропорционально, что этот рост не казался чрезмерным.

– Мистер Кортни? – обратился к нему Марк.

Человек не удостоил его ответом, лишь едва заметно наклонил голову. Тускло блеснул бриллиант на булавке, стягивающей его белоснежный шелковый галстук.

– А ты кто такой, малыш? – спросил Дирк Кортни глубоким по тембру голосом, под стать его мощной фигуре.

– Я личный помощник генерала, – ответил Марк.

Он продолжал улыбаться, делая вид, что не заметил пренебрежительного тона, в котором прозвучал вопрос, хотя знал, что Дирк Кортни старше его чуть менее чем на десять лет.

Дирк Кортни с головы до ног смерил его неторопливым, небрежным взглядом, оценил покрой вечернего костюма Марка и все другие подробности его внешности и сделал вывод, что стоящий перед ним человек – мелкая сошка, недостойная его внимания.

– Где мой отец? Он что, не знает, что я жду его тут уже почти двадцать минут?

Он отвернулся и стал поправлять галстук перед ближайшим зеркалом.

– Генерал принимает гостей, но скоро к вам выйдет. Не хотите ли подождать у него в кабинете? Прошу вас, идите за мной.

Оказавшись в кабинете, Дирк Кортни остановился посередине и огляделся.

– Старик стал жить на широкую ногу, – усмехнулся он, сверкнув поразительно белыми зубами, и направился к одному из кожаных кресел, стоящему возле камина. – Налей-ка мне бренди с содовой, сынок.

Марк распахнул дверцу бара, замаскированного под книжную полку; из аккуратно расположенных рядов бутылок выбрал коньяк «Курвуазье», налил немного в бокал и, пшикнув сверху немного содовой, принес Дирку Кортни.

Отхлебнув, тот удовлетворенно кивнул, с надменной грацией отдыхающего леопарда развалился в большом кресле и снова оглядел кабинет. Его пристальный взгляд останавливался на каждой картине, на каждой ценной вещице, украшающей комнату, он задумчиво прикидывал их стоимость и следующий вопрос задал рассеянно, не очень-то интересуясь ответом.

– Так как, ты сказал, тебя зовут?

Марк шагнул в сторону, так чтобы ничто не мешало ему видеть лицо этого человека.

– Меня зовут Андерс – Марк Андерс, – ответил он, не сводя с собеседника внимательного взгляда.

В первую секунду имя не произвело на Дирка никакого впечатления, но потом лицо его резко изменилось, – казалось, он поражен. Страх снова в полную силу охватил Марка.

Когда Марк был еще маленьким, дед поймал в капкан совершавшего набеги на их хозяйство леопарда; и когда на следующее утро они пришли к тому месту, леопард бросился на них, натянув тяжелую цепь, и оказался всего в трех футах от Марка. Глаза мальчика и хищника были почти на одном уровне, и Марк на всю жизнь запомнил, каким злобным огнем полыхали глаза зверя.

Теперь он увидел то же самое: глаза Дирка пылали такой лютой, чудовищной злобой, что Марк невольно сделал шаг назад.

Это длилось всего мгновение: невыразимой, даже избыточной красоты лицо Дирка как по волшебству превратилось в омерзительную, уродливую морду – и тут же, не успел Марк сделать вдох, оно обрело прежний вид. Дирк заговорил спокойным, размеренным тоном, глаза подернулись дымкой, на лице застыло выражение вежливого равнодушия.

– Андерс, говоришь? Где-то я уже слышал это имя…

Он секунду подумал, словно пытался вспомнить, но не вспомнил и тут же забыл, как не стоящий внимания пустяк; он снова стал разглядывать висящую над камином картину Томаса Бейнса, но в ту же секунду Марк с полной уверенностью понял, что его смутные, бесформенные подозрения теперь подкреплены твердым, холодным фактом. Теперь у него уже не осталось никаких сомнений, что совершено ужасное злодеяние, что продажа Андерсленда и смерть его деда, похороненного неизвестно где, есть результат тщательно продуманного плана и что люди, которые пытались его убить на ледибургском нагорье и в заповеднике возле Чакас-Гейт, были посланы именно этим человеком.

Он понял, что установил наконец личность своего врага, но понял и то, что изловить его и воздать ему по заслугам одному ему окажется не по зубам, поскольку враг этот обладает такой силой и властью, что для него он практически неуязвим.

Он отвернулся, чтобы привести в порядок пачку бумаг на столе генерала, не решаясь еще раз посмотреть на врага, чтобы не выдать себя окончательно.

Один раз он уже опасно раскрылся, но это было необходимо, такой своевременной и спасительной возможности не следовало упускать. Раскрывшись, он заставил и врага сделать то же самое – Дирк тоже раскрылся перед ним, и Марк в этой схватке мог считать себя победителем.

Существовал еще один фактор, благодаря которому саморазоблачение Марка уже не выглядело самоубийственным. Дело в том, что прежде у него не имелось друзей, он был совершенно один, сейчас же Марк находился под крылом Шона Кортни.

Если бы его убили в ту ночь под Ледибургом или в районе Чакас-Гейт, то смерть какого-то безродного бродяги легко сошла бы убийцам с рук; теперь же его гибель или исчезновение немедленно привлечет внимание генерала Кортни. Марк сомневался, что Дирк Кортни позволит себе так рисковать.

Марк быстро поднял взгляд от бумаг, и от его глаз не укрылось, что Дирк Кортни снова наблюдает за ним, но теперь лицо его ничего не выражало, глаза были полуприкрыты, взгляд осторожен. Он начал было что-то говорить, но сразу замолчал: в коридоре за дверью послышались неторопливые, тяжелые шаги, и оба выжидающе повернули голову. Дверь распахнулась.

Шон Кортни, казалось, занял собой весь проем двери: макушка его почти касалась притолоки, а широкие плечи – ее боковин. Он остановился в дверях, обе руки положив на набалдашник трости и глядя в комнату.

Прежде всего его взгляд, конечно, устремился на высокую, элегантную фигуру сына, который поднялся с кресла. Шон сразу узнал его, и грубоватое, загорелое лицо его потемнело.

Они молча стояли друг против друга, и Марк поймал себя на том, что зачарованно наблюдает за игрой эмоций и чувств на их лицах, видя, как на них вновь проступают давние обиды, любовь и привязанность сына к отцу и отца к сыну… Чувства, которые давно уже убиты и похоронены, но теперь эксгумированы, вытащены на свет божий, как отвратительный полусгнивший труп, и кажутся еще более страшными оттого, что когда-то их наполняли силы и жизнь.

– Здравствуй, отец, – заговорил первым Дирк.

При звуке его голоса плечи Шона обмякли, гнев в глазах погас и сменился глубокой печалью, сожалением о чем-то таком, что когда-то имело ценность, но было безнадежно утрачено. Поэтому вопрос его прозвучал как тяжкий вздох:

– Зачем ты пришел сюда?

– Мы можем поговорить с глазу на глаз, без посторонних?

Марк отошел от стола и направился к двери, но Шон остановил его, положив руку на плечо:

– Здесь посторонних нет. Марк, останься.

Никто и никогда не говорил Марку таких слов, да еще столь благожелательным тоном; его охватило горячее чувство привязанности к Шону Кортни – ни к одному человеку он не испытывал ничего подобного.

Дирк Кортни пожал плечами и впервые улыбнулся с легкой насмешкой.

– Ты всегда был слишком доверчив к людям, отец, – сказал он.

Шон кивнул, тяжелым шагом прошел к своему креслу и уселся за стол.

– Да, и кому, как не тебе, об этом помнить, – сказал он.

Улыбка Дирка сразу увяла.

– Я пришел в надежде, что мы забудем старые обиды, сможем простить друг друга.

– Простить? – спросил Шон, быстро подняв к нему взгляд. – Ты хочешь осчастливить меня своим прощением – но за что?

– Ведь ты все-таки меня вырастил, отец. Таким ты меня воспитал…

Шон покачал головой, не соглашаясь с этим утверждением, и хотел ответить, но Дирк опередил его:

– Ты считаешь, что я тебя чем-то обидел… зато я знаю наверняка, что это ты был несправедлив ко мне.

Шон сердито нахмурился:

– Что ты ходишь вокруг да около? Говори прямо, чего ты хочешь. Зачем явился непрошеным гостем в этот дом?

– Я твой сын. А мы с тобой даже не видимся, ведь это противоестественно.

Дирк был красноречив и убедителен, а в подкрепление своих слов даже умоляюще вытянул руки и сделал шаг к сидящей за столом крупной фигуре отца.

– Я считаю, – продолжал он, – что имею право на твое внимание… – Он внезапно прервал свою речь и бросил быстрый взгляд на Марка. – Да черт побери, разве нельзя поговорить с тобой без посторонней публики, которая стоит тут и таращит на нас глаза?

Шон на мгновение заколебался, собираясь попросить Марка уйти, но вовремя вспомнил про обещание, которое всего несколько минут назад дал Руфи. «Ни на секунду не оставайся с ним наедине, Шон, – говорила она. – Обещай, что Марк будет с тобой рядом. Я не доверяю Дирку ни на минуту. Он человек подлый и злой, Шон… там, где он, всегда беда, он приносит с собой только зло, от него за милю несет несчастьем. Ни в коем случае не оставайся с ним с глазу на глаз».

– Нет, никак нельзя. – Шон покачал головой. – Если у тебя есть что сказать, говори, и покончим с этим. Если нет, уходи и оставь нас в покое.

– Хорошо, поговорим без дальнейших сантиментов, – кивнул Дирк.

Маска просителя слетела с его лица. Он принялся расхаживать по кабинету взад и вперед, глубоко засунув руки в карманы пальто.

– Я буду говорить по существу. Ты прав: пора с этим покончить. Ты меня сейчас ненавидишь; но когда мы поработаем вместе, когда мы осуществим самый смелый, самый впечатляющий проект, который видела эта земля, вот тогда снова поговорим о чувствах.

Шон молчал.

– Сейчас я говорю с тобой как деловой человек. А потом буду говорить как сын. Ты согласен?

– Слушаю тебя, – сказал Шон.

И Дирк начал.

Даже Марк не мог не восхищаться красноречием Дирка Кортни, обаятельной, подкупающей и убедительной манерой пользоваться своим красивым, глубоким голосом, своей великолепной внешностью; но это все были театральные штучки, хорошо отрепетированные и все равно неестественные.

Непосредственность же, непринужденность проявлялась в его горячей, почти фанатической увлеченности своими идеями: глаза у Дирка так и пылали, когда он, энергично жестикулируя, говорил об этом. Поверить ему было легко, поскольку он и сам, очевидно, верил в то, о чем рассказывал.

Мастерски пользуясь голосом и жестами, он пытался нарисовать перед отцом образ гигантской империи, созданной на бескрайних просторах богатой африканской земли: тысячи тысяч квадратных миль, покрытых плантациями хлопка, сахарного тростника и кукурузы, для полива которых будет устроено гигантское водохранилище, внутреннее море вкусной, свежей воды, – неисчислимое богатство, постичь величину которого не под силу человеческому воображению, мечта, от размаха и возможностей которой дух захватывало.

– Половина требуемых площадей у меня уже есть. – Дирк остановился и протянул руки с застывшими, скрюченными, как лапы стервятника, пальцами. – Они вот здесь, у меня в руках. Они принадлежат мне. И это уже не мечта.

– А другая половина? – скрепя сердце спросил Шон, против воли увлеченный потоком его слов.

– Она есть, эти земли нетронуты, они ждут нас, готовые нас принять. – Дирк сделал театральную паузу. – Как будто сама природа устроила все именно для этой цели. Фундамент для плотины уже готов, сам Бог создал его, Он словно благословил этот проект.

– Ах вот как? – скептически проворчал Шон. – Выходит, ты у нас теперь орудие Божьей воли, да? И где же находится эта держава, которую Бог даровал тебе?

– Мне принадлежит вся земля к югу от реки Умкомо, то есть как раз половина того, что требуется.

Он остановился перед письменным столом Шона, уперся в полированную крышку руками и вытянул шею – глаза его горели, лицо светилось, как у религиозного фанатика.

– Между двумя утесами Чакас-Гейт мы построим плотину и запрудим всю долину реки Бубези, получится озеро в сто шестьдесят миль длиной и в сто – шириной… Мы выделим земли между ним и рекой Умкомо и добавим их к моей земле на юге. Два миллиона акров пахотной и орошаемой земли! Ты только представь себе это!

Потрясенный услышанным, Марк изумленно уставился на Дирка Кортни, потом быстро перевел умоляющий взгляд на Шона Кортни – о, как хотелось ему услышать, что генерал отвергает эту чудовищную идею.

– Но там же пояс цеце, – сказал наконец Шон Кортни.

– Отец, трое ученых, живущих в Германии, Дрессель, Кёте и Роэль, совсем недавно усовершенствовали и опробовали одно лекарство, оно называется германин. Так вот, оно полностью исцеляет сонную болезнь, вызванную укусом цеце. Оно все еще держится в секрете, о нем знают только несколько человек, – страстно проговорил Дирк. И продолжил: – А потом мы просто уничтожим муху цеце во всей долине.

– Интересно – как? – спросил Шон, выказав неподдельный интерес.

– С воздуха. Летательные аппараты станут разбрызгивать экстракт пифагры или какую-нибудь другую гадость против насекомых.

Идея выглядела настолько ошеломляющей, что Шон несколько секунд молчал.

– А раньше такое делали? – сквозь зубы проговорил он.

– Нет, – улыбнулся Дирк. – Но мы это сделаем.

– Ты тщательно все продумал. – Шон откинулся на спинку кресла и рассеянно сунул руку в коробку, пытаясь нащупать сигару. – Только не учел одного. Долина Бубези – заповедная зона еще со времен Чаки, и бо́льшая часть земель между реками Бубези и Нкомо принадлежит либо местным племенам, либо короне – или же является лесным заповедником.

Дирк Кортни посмотрел на Марка и поднял палец:

– Налей-ка мне еще бренди, юноша.

Марк бросил быстрый взгляд на генерала, и Шон едва заметно кивнул. Снова наступило молчание, пока Марк наливал бренди и подавал напиток Дирку.

– Ты ему хоть доверяешь? – спросил отца Дирк, принимая стакан и кивая в сторону Марка.

– Продолжай, не тяни резину! – раздраженно рявкнул Шон, пропуская вопрос мимо ушей.

Дирк поднял перед отцом стакан из граненого стекла и понимающе кивнул.

– Законы принимаешь ты, отец, – ты и твои друзья из кабинета министров и законодательного собрания провинции, – и ты можешь все поменять. Это и есть твоя часть договоренности.

Пока Дирк говорил, Шон глубоко затянулся сигарой. Затем выпустил дым струйкой изо рта, и, когда принялся отвечать, его голова почти утонула в зыбком синем облаке.

– Давай-ка все проясним с самого начала. Значит, ты вкладываешь деньги, а я проталкиваю через парламент законопроект, отменяющий прежний статус земель, которые нам нужны, между реками Нкомо и Бубези, так?

– А также долины Бубези, – вставил Дирк.

– А также долины Бубези. Затем я устраиваю так, что подставная компания получает контроль над этими землями, пусть даже это будет всего лишь рента, скажем, на тысячу лет, так?

– Да, так, – кивнул Дирк.

– А как насчет постройки плотины и железнодорожной ветки к ней? У тебя на это достаточно средств?

Марк не мог поверить собственным ушам: Шон Кортни еще и торгуется, он хочет продать национальное достояние, богатство страны, которое доверили ему как избранному представителю всего народа. Ему хотелось закричать, наброситься на этих людей, так спокойно обсуждающих столь страшную махинацию. Глубокое теплое чувство к Шону Кортни, которое он испытывал всего несколько мгновений назад, сменилось не менее глубоким возмущением – он больше не доверял Шону.

– Ни у кого нет таких средств, – ответил Дирк. – Мои люди сделали приблизительные расчеты: на это требуется чуть меньше четырех миллионов фунтов. Ни у кого таких денег нет.

– И что тогда? – спросил Шон.

Он выпустил клуб сигарного дыма, и Марку показалось, что Шон вдруг страшно постарел. Лицо посерело и выглядело изможденным, глубоко посаженные глаза в результате игры света и тени казались темными провалами в черепе.

– Правительство все это построит, – ухмыльнулся Дирк, продолжив мерить шагами комнату. – Уточняю, они построят и плотину, и железную дорогу на благо нации. Чтобы осваивать ценные природные ресурсы. – Он снова ухмыльнулся. – И представь себе, как поднимется престиж человека, который проводит эти мероприятия через парламент, который несет в этот дикий край прогресс и цивилизацию. – Он взял стакан с бренди и одним глотком отпил половину. – Возможно даже, это назовут его именем… плотина имени Шона Кортни – каково?

– Звучит импозантно.

– Памятник вполне достойный тебя, отец. – Дирк поднял стакан, чтобы выпить за своего отца.

– А как насчет земель, принадлежащих местным племенам, а, Дирк?

Шон в первый раз обратился к сыну по имени. Марк это заметил – он не спускал с него глаз.

– Черных мы оттуда выселим, – небрежно ответил Дирк. – Подыщем им другое местечко, где-нибудь в холмах.

– А охотничий заповедник?

– Черт побери, неужели мы допустим, чтобы на пути сотни миллионов фунтов встала кучка каких-то диких зверей? – он покачал красивой кудрявой головой, изображая ужас на лице. – А перед тем как затопить долину, ты можешь устроить там отличную охоту. Тебе ведь всегда нравилась охота, верно? Помню твои рассказы в прежние времена, как ты охотился на слонов.

– Да, – медленно, тяжело кивнул Шон. – Я в своей жизни перестрелял много слонов.

– Ну что, отец, тогда по рукам?

Дирк снова остановился перед Шоном, и в первый раз на его лице проступило некое беспокойство, он тревожно нахмурился, и на высоком лбу образовались складки. – Будем работать вместе?

Шон еще несколько секунд молчал, уставившись на лежащий на столе гроссбух, потом медленно поднял голову. Выглядел он совершенно больным и очень старым.

– То, что ты мне рассказал… это огромный объем… в общем, все это для меня очень неожиданно.

Он проговорил это медленно, тщательно отмеривая каждое слово.

– Да, дело большое, на такое не всякий решится, – согласился Дирк. – Но ты же никогда ничего не боялся, отец. Однажды ты мне сказал: «Если чего-то хочешь, пойди и возьми сам, потому что я знаю одно, черт возьми: никто тебе этого не принесет».

– Я постарел, Дирк, а к старости человек устает, силы уже не те, что в молодости.

– Да ты силен как бык.

– Мне нужно время подумать.

– Сколько? – задал вопрос Дирк.

– До… – Шон запнулся, подумал секунду, – до окончания сессии парламента. Надо будет поговорить с людьми, прикинуть возможности… идея-то непростая.

– А побыстрее нельзя? – нахмурился Дирк; лицо его вдруг утратило прежнюю красоту, взгляд изменился, глаза смотрели злобно, как у хорька.

– Мне необходимо именно это время.

– Ну хорошо, – согласился Дирк.

Он перестал хмуриться, даже улыбнулся отцу, протянул было руку, но Шон не поднял головы, и тогда Дирк сунул руку в карман пальто.

– Я совсем забыл о своих гостях, – тихо сказал Шон. – Прошу меня простить. Марк проводит тебя к выходу.

– Так ты дашь мне ответ? – задал вопрос Дирк.

– Да, – серьезно ответил Шон, так и не подняв головы. – Я дам тебе ответ.

Марк проводил Дирка Кортни к парадному входу; его било как в лихорадке – от злости и ненависти к нему. Они шли рядом и молчали, и Марк боролся с дикими, темными и яростными порывами этих чувств, которые буквально захлестывали его. Он ненавидел его за то, что тот запятнал перед ним человека, которого Марк высоко чтил, которому поклонялся, за то, что тот опорочил его своим грязным предложением. Ненавидел за гибель своего деда, за то, что он сделал с Андерслендом, за все страшные, но пока неизвестные ему деяния, совершенные по его приказу, ненавидел за то, что он собирается сотворить с его любимыми землями по ту сторону Чакас-Гейт.

У входных дверей Дирк Кортни взял со стола шляпу и, пристально разглядывая Марка, надвинул ее на глаза.

– Мне нужен хороший друг, – тихонько сказал он. – Мой отец доверяет тебе; мне кажется, у него от тебя нет секретов. Ты слышал весь наш разговор, тебе известно, какая информация может меня интересовать, так что у тебя есть возможность узнать высокую цену моей благодарности.

Марк вытаращил на него глаза. Губы его похолодели и онемели, и он задрожал от усилия овладеть собой. Не доверяя собственному голосу, Марк ничего не сказал в ответ.

А Дирк Кортни, не дав себе труда дожидаться ответа, резко отвернулся, легко сбежал со ступенек и растворился в ночи.

Марк долго еще стоял, глядя ему вслед. В темноте послышалось глухое ворчание мощного двигателя, хруст гравия под крутящимися колесами, два луча автомобильных фар осветили сад, и Дирк исчез.

Ноги Марка шагали в одном ритме с бешено пульсирующим в груди гневом. Приближаясь к двери в кабинет генерала, он уже почти бежал. Даже не постучав, Марк распахнул дверь.

Горькие слова теснились у него в груди, угрожая разорвать ее, – слова обличения, осуждения и неприятия… Он оглядел кабинет, но генерала нигде не было, кресло его за столом оказалось пусто.

Марк собирался предостеречь генерала, сказать ему, что воспользуется всеми средствами, чтобы обличить это грязное соглашение, прозвучавшее нынче вечером, хотел выразить все свое разочарование, весь свой ужас оттого, что Шон Кортни позволил себе выслушать его… Не говоря уже о том, что генерал, похоже, серьезно воспринял этот проект и едва ли не обещал его поддержать.

А генерал стоял у окна спиной к Марку, опустив широкие квадратные плечи. Казалось, он даже как-то ужался в размерах.

– Генерал, – от гнева и решимости Марк говорил резко, напористо, – я ухожу от вас и больше никогда не вернусь. Но перед тем как уйти, я хочу сказать вам, что буду бороться с вами и вашим сынком…

Шон Кортни повернулся к нему с по-прежнему опущенными плечами; голова его слегка наклонялась в сторону, как у слепого, и голос Марка сразу замер, а ярость куда-то испарилась.

– А-а, это ты, Марк, – сказал Шон Кортни с таким видом, словно забыл о его существовании и только теперь вспомнил.

Марк вытаращился на генерала, не веря собственным глазам: Шон Кортни плакал.

Слезы оросили и ослепили его глаза, струились по морщинистым, выжженным солнцем щекам, крупными, яркими каплями висели в его жесткой курчавой бороде. Такой тягостной, душераздирающей картины Марку еще не приходилось видеть – ему сразу захотелось отвернуться, но он не мог заставить себя это сделать.

– Налей мне выпить, сынок, – попросил Шон, а сам тяжело прошел к своему креслу, и одна слезинка упала ему на белую рубашку, оставив на ней темное пятно.

Марк сделал вид, что долго выбирает стакан и наливает из тяжелого графина виски. Когда тянуть было уже невозможно, он обернулся и увидел, что Шон Кортни сидит за своим рабочим столом.

В руке генерал держал белый, изрядно измятый, с влажными пятнами носовой платок; щеки его уже высохли, но воспаленные края век покраснели, а чудно сверкающий взгляд ясных синих глаз выглядел замутненным – в них все еще стояли слезы.

– Спасибо, Марк, – сказал генерал.

Марк поставил перед ним стакан, но тот к нему и не прикоснулся, молча посмотрел на него, а потом заговорил низким и хриплым голосом:

– Вот этими руками я вывел его на свет, у нас тогда не было рядом врача, я держал его в руках, еще скользкого от влаги и теплого… если бы ты знал, как я был горд тогда. Я носил его на плече, учил его говорить, учил держаться в седле, стрелять. Нет слов, чтобы объяснить, что чувствует мужчина, глядя на своего первенца.

Шон прерывисто вздохнул.

– Один раз я уже оплакивал его, оплакивал так, будто он и в самом деле умер; это было давно, много лет прошло.

Он глотнул виски и продолжил, но так тихо, что Марк едва разбирал слова.

– И вот он является и заставляет меня снова оплакивать его, еще раз.

– Простите меня, генерал. Я думал… я серьезно поверил, что вы собираетесь… вступить с ним в сделку.

– Эта мысль для меня оскорбительна, – так же тихо отозвался Шон, не глядя на Марка. – А теперь оставь меня, Марк, прошу тебя. Поговорим обо всем этом в другое время.

У двери Марк оглянулся, но генерал, казалось, уже забыл о его присутствии. Глаза его, все такие же замутненные, смотрели, казалось, куда-то далеко, за горизонт. Марк тихо закрыл за собой дверь.

Несмотря на обещание Шона Кортни снова поговорить с Марком о предложении Дирка, неделя шла за неделей, и ни разу за все это время генерал не произнес имени сына. Жизнь в Эмойени, казалось, идет своим чередом, все занимались обычными делами. Но случалось, что Марк по делу заходил к Шону в кабинет и видел, что генерал сидит за своим столом и о чем-то мрачно, болезненно размышляет, как некая хищная птица, сидя на ветке и свесив крючковатый нос. В такие минуты Марк потихоньку ретировался, щадя его в этом унынии и понимая, что он все еще скорбит по своему сыну. Марк прекрасно видел, что должно пройти время, прежде чем генерал будет готов обсуждать с ним это дело.

А тем временем и в жизни Марка произошли кое-какие изменения. Однажды вечером, скорее даже ночью, поскольку было уже далеко за полночь, Шон Кортни зашел в гардеробную и увидел, что в спальне горит свет и Руфь, подложив под спину подушки, что-то читает.

– Не надо было меня дожидаться, – мрачно сказал он. – Я мог бы поспать и на диване.

– А я предпочитаю, чтобы ты спал со мной, – ответила она и закрыла книгу.

– Что читаешь? – спросил он.

Она показала обложку:

– «Влюбленные женщины», новый роман Лоуренса.

Шон усмехнулся и стал расстегивать рубашку.

– Ну и как, автор тебя хоть чему-нибудь научил?

– Пока нет, но я не теряю надежды, – улыбнулась она, а он подумал, как молодо она выглядит, как она красива в этой ночной рубашке с кружевами. – А как ты? Закончил свою речь?

– Да, закончил, – ответил он и сел, чтобы снять сапоги. – Настоящий шедевр получился. Я порву этих сукиных детей на куски.

– Несколько минут назад я слышала мотоцикл Марка. Ты продержал его до полуночи.

– Он помогал мне проверять кое-какие цифры и просматривать официальный отчет парламента.

– Но ведь уже очень поздно.

– Он еще молод, – проворчал Шон. – И я плачу ему, черт побери, и немало.

Он взял сапоги и, тяжело ступая, прошел в гардеробную; хромота его сейчас, когда на ногах остались только носки, выглядела заметнее.

– А кроме того, я что-то не слышал, чтобы он жаловался.

Он вернулся уже в ночной рубашке и улегся в кровать рядом с ней.

– Если ты и дальше собираешься держать его здесь допоздна, было бы несправедливо каждую ночь отправлять его обратно в город.

– Что ты предлагаешь? – спросил он, заводя золотые часы и кладя их на прикроватный столик.

– Давай поселим его в доме привратника. Возни с этим будет немного, а дом все равно много лет пустует.

– Отличная мысль, – сразу же согласился Шон, нисколько не удивившись. – Он всегда окажется под рукой и сможет работать круглые сутки.

– А вы, оказывается, человек крутой, генерал Кортни.

Шон повернулся к ней и запечатлел на ее губах долгий поцелуй.

– Я рад, что ты это заметила, – прошептал он ей на ушко.

Руфь хихикнула, словно юная невеста.

– Я вовсе не это хотела сказать, – прошептала она в ответ.

– А давай-ка посмотрим, можем ли мы научить тебя кой-чему такому, что самому мистеру Лоуренсу не под силу, – предложил он.

Заново побеленный и подновленный, обставленный мебелью, которая оказалась лишней в большом доме, этот одноэтажный домик показался Марку настоящим дворцом, тем более что в нем совершенно не обнаружилось тараканов и грызунов. До большого дома было меньше полумили, и рабочий день его стал совсем ненормированным, впрочем, как и у самого хозяина, а положение с каждым днем становилось все более надежным, естественно вписываясь в ритм жизни всего семейства. Круг обязанностей у него был широк. От Марка требовалось писать для Шона речи, собирать разного рода информацию, отвечать на письма и разбираться с прочей корреспонденцией, не столь важной, чтобы к ней прилагал руку сам генерал, а также с домашними счетами… А порой и просто сидеть рядом с Шоном Кортни, когда тому требовался собеседник, который умеет не только внимательно слушать, но и спорить и рождать новые идеи.

Тем не менее у Марка оставалось еще время для любимого занятия: чтения. На полках библиотеки в Эмойени стояли тысячи книг, и Марк пачками таскал их в свой «дворец» и читал допоздна, жадно поглощая все подряд: исторические труды, биографии, сатиру, политические трактаты, произведения Зейна Грея, Редьярда Киплинга, Райдера Хаггарда.

Потом в Эмойени вдруг воцарилась новая атмосфера возбуждения и переполоха: приближалось начало парламентской сессии. А это значило, что все обитатели дома должны сорваться с насиженных мест и ехать чуть ли не за тысячу миль в Кейптаун.

С легкой руки Руфи Кортни эта ежегодная политическая миграция называлась Великим треком[14]. Причем вполне оправданно, поскольку, кроме переезда всей семьи и пятнадцати старших слуг, на новое место переправлялись три автомобиля, дюжина лошадей, вся одежда, серебряная утварь, стеклянная посуда, бумаги, книги и другие не менее важные вещи, которые могут понадобиться для поддержания жизни всех членов семейства на надлежащем уровне в напряженное, длящееся несколько месяцев время социальной и политической активности в стране, когда Шон Кортни и его коллеги занимаются государственными делами. И еще это значило, что дом и усадьба Эмойени будут закрыты, зато откроется дом в районе Ньюлендс, у подножия Столовой горы.

В самый разгар этой лихорадочной деятельности в родные пенаты вернулась Сторма Кортни, завершив свой гранд-тур по Британским островам и континенту; ее и Ирен Лечарс в этой поездке сопровождала мать Ирен. В своем последнем письме к Руфи Кортни миссис Лечарс призналась в том, что она совершенно выбилась из сил, как физически, так и душевно. «Вы представить себе не можете, дорогая, какой страшный груз ответственности лег на мои хрупкие плечи. Мы объехали почти половину света, и везде за нами таскалась целая толпа нетерпеливых молодых людей – американцев, итальянцев, французов, все разные графы, бароны, сыновья богатых промышленников и даже сын диктатора одной из южноамериканских республик. Я все это время пребывала в таком напряжении, что однажды не выдержала и заперла обеих девочек в их комнате. И не сразу обнаружила, что они удрали через пожарную лестницу и танцевали до утра в каком-то неприличном boite de nuit[15] в Монпарнасе».

Как любящая жена, Руфь тактично не стала показывать этого письма мужу, и он с горячим нетерпением отца, слепо обожающего дочь и не подозревающего о ее недавних шальных похождениях, готовился к встрече.

Марка на этот раз не включили в число тех, кто участвовал в семейной суете; сидя у окна библиотеки, он наблюдал, как Шон усаживает жену в «роллс-ройс». Сам Шон нарядился, как жених, в темно-синий костюм с белой гвоздикой в петлице, накрахмаленный до хруста легкомысленный воротничок, пестренький шелковый галстук и лихо надвинул на бровь шляпу. Борода его была подстрижена и вымыта шампунем, в глазах сверкали радостные искорки в предвкушении долгожданной встречи; шагая вокруг машины к своему сиденью, он легко поигрывал тростью.

«Роллс-ройс» с урчанием уехал почти на два часа раньше ожидаемого прибытия в гавань к причалу № 1 почтового парохода. На почтительном расстоянии за ним следовал еще один «роллс-ройс», который понадобится для транспортировки багажа Стормы Кортни.

Марк пообедал в одиночестве в кабинете, потом продолжил работать, но никак не мог сосредоточиться – мешали мысли о грядущем прибытии вереницы машин и долгожданной путешественницы. И когда это наконец случилось, он поспешил к окну.

Сторму он увидел лишь мельком, когда она рука об руку с матерью простучала каблучками вверх по ступенькам парадного входа. За ними сразу же поднялся и генерал, торопливо выстукивая по мрамору концом своей трости и стараясь от них не отстать; он прилагал усилия, чтобы сохранить на лице суровое, жесткое выражение, но рот сам собой то и дело разъезжался в широкой сияющей улыбке.

Марк слышал смех и возбужденное бормотание слуг, собравшихся, чтобы поприветствовать юную леди в вестибюле, и ответный голосок Стормы, придающий новый, веселый оттенок модуляциям зулусского языка, когда она подходила к каждому из них по очереди.

Марк вернулся к раскрытым книгам, но смотреть на страницы уже не мог. Он наслаждался, вспоминая мгновение, когда перед ним промелькнула Сторма.

Она стала еще красивее; раньше он не верил, что такое возможно в принципе, но это случилось. В ней словно бы в чистом виде проявилась сама сущность юной женственности – все ее жизнерадостное изящество, вся сердечность и теплота; гладкая кожа, шелковистые волосы, безупречные формы, изысканная лепка лица; мелодичный, чистый, как звон хрусталя, голосок; танцующая грация движений, горделивая посадка небольшой головы на обнаженных загорелых плечиках.

Марк сидел, погрузившись в свои мечты, остро чувствуя, как изменилась атмосфера всего этого огромного дома, стоило только Сторме войти в него, – дом словно зарядился ее духом, как будто давно поджидал этой минуты.

Вечером Марк извинился и не вышел к обеду, не желая вторгаться и своим присутствием мешать, когда вся семья в первый раз соберется за столом вместе. Он намеревался отправиться в манеж на еженедельное полковое собрание, а потом пойти куда-нибудь пообедать с другими молодыми и холостыми офицерами полка. В четыре часа он потихоньку вышел из дома через боковой вход и отправился в свой домик, чтобы принять ванну и переодеться в военную форму.

Он уже с грохотом выезжал на своем мотоцикле из ворот Эмойени, как вдруг вспомнил, что генерал просил оставить на его рабочем столе доклад о железных дорогах. Марка так взволновал приезд Стормы, что он совсем забыл об этом. Круто развернув тяжелую машину, он рванул обратно к дому.

Марк въехал на мощеный кухонный дворик и, поставив мотоцикл, через черный ход вошел в дом.

Он стоял в библиотеке возле стола с докладом в руке, быстренько просматривая текст со своими примечаниями, как вдруг щелкнула щеколда двери. Он положил доклад на стол и повернулся – как раз в это мгновение дверь отворилась.

Сторма Кортни, когда Марк увидел ее так близко, оказалась еще красивее. Она сделала три быстрых шажка по комнате и только тогда сообразила, что она здесь не одна. Девушка остановилась, не зная, что делать, грациозная, как испуганная газель, готовая в любую секунду сорваться в стремительный бег.

Рука ее метнулась ко рту – длинные, изящно обработанные ноготки светились, как перламутровые.

Глядя на него огромными бездонно-синими испуганными глазами, Сторма прижала пальчик к слегка дрожащим губам, гладким и блестящим от влаги. Она стала похожа на маленькую девочку, которая осталась одна и которой страшно.

Марк хотел ободрить ее, развеять все страхи, сказать что-нибудь, чтобы ее успокоить, но, к собственному удивлению, не смог ни двинуться, ни заговорить.

Однако беспокоиться оказалось не о чем; ее растерянность длилась всего лишь мгновение, и она тут же поняла, что источник ее тревоги – молодой человек высокого роста, вырядившийся в парадную военную форму, которая выгодно подчеркивала его худощавую изящную фигуру и обладала всеми признаками твердости убеждений, надежности и ответственности.

Едва заметно, неуловимым движением, осанка ее мгновенно изменилась. Пальчик с губы переместился на щечку, губы перестали дрожать и, слегка раздвинувшись, задумчиво надулись. В огромных глазах больше не осталось страха; слегка опустив веки, она принялась критически разглядывать Марка, задрав изящный подбородок.

Поза ее тоже изменилась: на дюйм вперед она выставила бедро, холмики юной груди приподнялись, задорно натянув тончайший шелк ее платья. Губы слегка искривились, словно она собиралась сказать какую-нибудь колкость, и этого оказалось достаточно, чтобы у Марка перехватило дыхание.

– Здравствуйте, – сказала она.

Голос ее, низкий и гортанный, ударил в самое сердце Марка, отскочил, как мячик, и, казалось, еще несколько секунд висел в воздухе.

– Добрый вечер, мисс Кортни, – приветствовал он ее.

Марк сам удивился, что ему удалось проговорить это спокойно и уверенно. Услышав его голос, она изумилась, что-то шевельнулось в ее памяти, и глаза снова широко распахнулись. Удивление постепенно сменилось вспыхнувшим гневом. Глаза засверкали, на гладких, почти восковых прелестных щечках вспыхнули густые пятна румянца.

– Вы? – не веря собственным глазам, спросила она. – Здесь?

– Да, – не стал спорить он, – боюсь, это действительно я.

Ее изумление выглядело столь комично, что он не смог не улыбнуться, и все его опасения сразу испарились. Он совершенно успокоился и теперь чувствовал себя непринужденно.

– Что вы делаете в этом доме?

Она гордо выпрямилась, глядя на него с ледяным достоинством. Правда, полного эффекта достичь не удалось, поскольку смотреть приходилось снизу вверх, а щеки ее все еще пылали от возмущения.

– Работаю. Я теперь личный помощник вашего отца, – ответил он и снова улыбнулся. – И мне кажется, совсем скоро вы примиритесь с моим здесь присутствием.

– Это мы еще посмотрим, – отрезала она. – Я поговорю об этом с отцом.

– О, я имел основания думать, что вы с генералом уже обсуждали проблему моей занятости… или, скорее, незанятости.

– Я… – начала было Сторма и тут же прикусила язычок; все лицо и шея девушки залились густой краской.

Она вдруг с ужасом и со стыдом вспомнила весь тот эпизод. Унижение, которое она тогда испытала, оказалось настолько сильным, что и сейчас она потеряла присутствие духа, увяла, как роза в летнюю жару, и от жалости к самой себе ей стало трудно дышать. В тот день, когда это случилось, вместо безусловной поддержки, к которой она привыкла с раннего детства, отец сердито отчитал ее, заявив, что она ведет себя как избалованный ребенок и ему стыдно, что она злоупотребляет его влиянием и властью, а еще более стыдно, что она пользуется этим, не поставив его в известность, за его спиной, как он выразился.

Как всегда, гнев отца напугал ее, но не настолько серьезно. Прошло уже почти десять лет с тех пор, когда он в последний раз поднял на нее руку.

– Настоящая леди проявляет чуткость ко всем, кто ее окружает, независимо от цвета кожи, веры или общественного положения, – сказал он ей.

Она частенько слышала эти слова и раньше, и теперь ее испуг сменился раздражением.

– Да брось ты, папочка! Я давно уже не ребенок! – нетерпеливо отмахнулась она. – Он нахал и грубиян, черт возьми, а всякий, кто мне дерзит, должен быть наказан.

– Ты только что сделала два утверждения, – заметил генерал с обманчивым спокойствием, – и оба необходимо поправить. Во-первых, если ты сама ведешь себя грубо, то и в ответ всегда можешь нарваться на грубость. А во-вторых, ты все еще так и не повзрослела.

Шон встал с кресла, и она увидела, как он огромен – как столетний дуб, как гора.

– И еще одно маленькое замечание, – сказал он. – Настоящие леди не сквернословят, а ты у меня должна стать настоящей леди, когда подрастешь. Даже если мне придется вдолбить это в тебя силой.

Он схватил ее за руку, и вдруг ее охватило страшное смятение – она поняла, что сейчас произойдет. Такого с ней не случалось с четырнадцатилетнего возраста, и она верила, что больше не повторится.

Она попыталась вырваться, да не тут-то было, отец ее был невероятно силен. С легкостью подхватив дочь под мышку, он понес ее к кожаному дивану, и только теперь она в первый раз издала испуганный и возмущенный визг. А когда отец аккуратненько уложил ее к себе на колени и чуть не до самой головы задрал ей юбку, визг быстро сменился громкими страдальческими воплями. Под юбкой на ней были голубенькие крепдешиновые панталоны с бледными розочками как раз на интересующем его месте, и его жесткая и сильная ладонь принялась звонко шлепать по упругим выпуклостям ее попки. Он шлепал ее, пока она не перестала брыкаться, но только когда вопли стихли и перешли в душераздирающие всхлипывания, он опустил ее юбку.

– Если бы я знал, где его искать, я немедленно послал бы тебя к этому молодому человеку просить прощения, – спокойно сказал он.

Сторма вспомнила эту угрозу, и на мгновение ее охватила паника. Она-то знала, что ее отец вполне способен заставить ее просить прощения даже сейчас, и Сторме захотелось бежать из библиотеки куда глаза глядят. Ей потребовалось огромное усилие, чтобы взять себя в руки. Сторма снова гордо вздернула подбородок.

– Вы совершенно правы, – холодно сказала она. – Наем и увольнение слуг моего отца меня не касаются. А теперь, будьте так добры, пропустите меня…

– Конечно, прошу прощения.

Продолжая улыбаться, Марк сделал вызывающе низкий поклон и шагнул в сторону, давая ей пройти.

Вскинув голову и шурша юбкой, она прошла мимо Марка и в волнении подошла совсем не к той полке. Не сразу до нее дошло, что она якобы вдумчиво перелистывает ряд сброшюрованных экземпляров парламентских документов десятилетней давности, но в ошибке признаться не захотела, чтобы снова не попасть в унизительное положение.

В сердцах она стала думать, что бы еще такое сказать, как бы зацепить и унизить молодого нахала; в ее голове одна за другой рождались едкие, высокомерные фразы, но она их отбрасывала, пока не остановилась на одной из них.

– Я была бы вам очень признательна, если бы впредь вы обращались ко мне только в случае крайней необходимости… а сейчас я бы хотела побыть одна.

Она проговорила это, продолжая листать парламентские документы.

Ответа не последовало, и она надменно повернулась.

– Вы слышали, что я сказала? – спросила она. И растерянно замолчала.

В библиотеке, кроме нее, никого не оказалось. Он потихоньку ушел, и она даже не слышала, как щелкнула щеколда.

Он не стал дожидаться, чтобы она милостиво его отпустила… У Стормы даже голова закружилась от гнева. Теперь целая вереница блестящих и хлестких оскорблений дрожала на кончике ее языка, готовая сорваться с него, злость ее была густо сдобрена чувством бессилия и досады.

Надо что-то делать… на чем-то сорвать свою злость; она оглянулась: что бы такое разбить? Но вовремя вспомнила, что это библиотека ее отца, Шона Кортни, и все, что здесь есть, бесценно. И тогда Сторма стала искать в памяти ругательства погрязнее.

– Черт побери! – она топнула ножкой, но этого ей показалось мало, и тут она вспомнила любимое ругательство отца.

– Сукин сын! – прибавила она с рычанием, как это делал отец, и ей сразу стало легче.

Она произнесла его еще раз, и злость испарилась, зато осталось некое новое, удивительное чувство.

В той загадочной области организма, между пупком и коленями, вдруг возник странный жар, взбудораживший и смутивший ее. Встревожившись, она поспешила в сад. Короткие, словно тлеющие, тропические сумерки придавали знакомым деревьям и лужайкам фантастический облик театральной сцены, и Сторма неожиданно для себя побежала по упругому дерну, словно ей хотелось поскорее оставить позади свои новые ощущения.

Добежав до озерца, она остановилась; дыхание ее было частым и неглубоким, но вовсе не от физической усталости. Облокотившись на перила моста, она посмотрела вниз и в розовом свете заката в кристально чистой воде увидела собственное четкое отражение.

Новое, озадачившее ее ощущение уже прошло, ей даже стало жалко, что она так быстро от него избавилась. Что-то подобное в этом роде она надеялась испытать, когда…

Сторма вдруг снова вспомнила об одном нелепом, досадном эпизоде в Монте-Карло; виновата в этом была Ирен Лечарс, которая вечно поддразнивала и искушала ее, вызывая острое чувство неполноценности оттого, что Сторма все еще не познала настоящей близости с мужчиной, чем постоянно хвасталась перед ней Ирен. Главным образом для того, чтобы досадить Ирен и защититься от ее насмешек, Сторма однажды незаметно удрала из казино с юным итальянским графом и не протестовала, когда он остановил свою машину среди сосен рядом с высокогорной дорогой над Кап-Ферра.

Сторма надеялась, что вот наконец случится что-нибудь этакое безумное и прекрасное, отчего луна свалится с неба и в небесах дружно запоют сонмы ангелов.

Но все произошло быстро, болезненно и неряшливо. Всю дорогу по горному серпантину вниз к Ницце они не сказали друг другу ни слова, только на тротуаре возле гостиницы «Негреско» торопливо промямлили «до свиданья». Больше она никогда его не видела.

Почему ей пришло это в голову именно сейчас, она понять не могла и без особого труда отбросила воспоминание. Зато почти мгновенно его сменил образ высокого молодого человека в красивой военной форме, его холодная насмешливая улыбка и спокойный, проницательный взгляд. Сторма сразу снова почувствовала все то же тепло внизу живота, и на этот раз не делала попыток убежать от этого ощущения и продолжала стоять на мосту, улыбаясь своему темнеющему в воде отражению.

– Как же ты похожа на самодовольную старую кошку, – прошептала она и тихо усмехнулась.

Шон Кортни сидел в седле, как настоящий бур, откинувшись назад и вытянув вперед ноги в длинных стременах; левой рукой он свободно держал поводья, запястье правой охватывала петля черного арапника из бегемотовой кожи, кончик которого волочился по земле. Под ним была его любимая лошадь, крупный худой жеребец ростом не менее восемнадцати локтей[16], с белой звездочкой на лбу и с дурным, капризным характером, – с ним мог совладать только сам генерал, хотя и ему порой приходилось прибегать к помощи арапника, чтобы напомнить этому зверю, кто его хозяин.

Марк обладал английской манерой держаться в седле, то есть на лошади сидел он, по словам генерала, как обезьяна на метле.

– При такой посадке через сотню миль на твоей спине можно будет яичницу жарить. А мы, бывало, когда гонялись за генералом Леру, за две недели покрывали тысячу миль.

Они почти каждый день совершали вдвоем верховые прогулки, когда даже огромные комнаты дома в Эмойени становились для них тесными и генерал начинал раздражаться и ворчать, что его засадили в клетку, что он света белого не видит, и зычным голосом приказывал седлать лошадей.

За большими городскими усадьбами еще оставались тысячи акров открытого пространства, за которым расходились сотни миль красноватых грунтовых дорог, по всем направлениям прорезающих поля сахарного тростника.

Во время верховой прогулки дневная работа не прекращалась, разве что изредка прерывалась бешеным галопом на полмили, не больше, чтобы разогнать кровь; потом генерал натягивал поводья, и они снова неспешно трусили рысцой стремя к стремени по волнообразной холмистой местности. Во внутреннем кармане у Марка с собой всегда имелась записная книжка в кожаном переплете, в которой он на ходу делал заметки и по возвращении с прогулки переписывал в более развернутом виде, с подробностями, которые он держал в голове.

Неделя до отъезда в Кейптаун оказалась заполнена более подробной разработкой деталей и общих ориентиров политики, подведению итогов деятельности законодательного совета провинции перед началом общенациональной работы в парламенте; здесь хватало тем для обсуждения, и, увлекаясь, они отдалялись в своих прогулках гораздо дальше от дома, чем прежде.

Они достигли вершины холма, и генерал натянул поводья; отсюда можно было уже видеть море и далекий силуэт горы, похожей на спину огромного кита над заливом, на берегу которого раскинулся Дурбан. Внизу, прямо под ними, в земле виднелся свежий шрам, словно чей-то решительный нож прорезал зеленый ковер растительности, обнажив красноватую плоть земли.

Стальные нити железных дорог добрались и сюда; сидя на беспокойно вертящихся лошадях, всадники видели, как туда, где обрывалась железнодорожная ветка, пыхтя, подъехал локомотив; он толкал перед собой тяжелую платформу, нагруженную стальными рельсами.

Оба не проронили ни слова, наблюдая, как рельсы сгружались с едва доносящимся звоном и крохотные, похожие на муравьев фигурки рабочих сгрудились вокруг них и стали вручную таскать их и укладывать на аккуратно разложенный ряд деревянных шпал. Потом застучали молотки, загоняющие костыли в отверстия рельсовых накладок.

– Одна миля в день, – тихо проговорил Шон, и по его лицу Марк догадался, что сейчас он думает о другой железнодорожной ветке, которая должна протянуться далеко на север страны, а также о том, что это может означать для континента. – Сесил Родс[17] мечтал о железной дороге от Каира до Кейптауна, и когда-то я тоже считал, что это великая мечта.

Он помолчал, покачав головой.

– Бог его знает… возможно, мы с ним ошибались.

Он развернул лошадь, и они шагом начали спускаться по склону холма. Тишину нарушали только звяканье уздечек и топот копыт. Оба думали о Дирке Кортни, но прошло еще минут десять, прежде чем Шон заговорил:

– Тебе известно такое место, как долина Бубези, по ту сторону Чакас-Гейт?

– Да, – ответил Марк.

– Расскажи, что с ней сейчас, – попросил Шон. – Я не был там лет пятьдесят, не меньше. Во время войны со старым верховным правителем зулусов Кечвайо мы преследовали в этих местах остатки его отрядов, гонялись за ними по всей реке.

– Я был там всего несколько месяцев назад. Как раз перед тем, как оказался у вас.

Шон развернулся в седле и, резко сдвинув черные брови, посмотрел на Марка.

– Что ты там делал? – отрывисто спросил он.

Марк хотел было уже выложить и все свои подозрения насчет Дирка Кортни, и странные обстоятельства гибели его деда, рассказать, как он отправился на поиски его могилы, а также чтобы разгадать тайну территории, лежащей за Чакас-Гейт. Но он чувствовал, что тем самым может оттолкнуть от себя Шона Кортни. Он уже достаточно изучил его и понимал, что генерал может сколько угодно обвинять во всех грехах своего сына и отрекаться от него сам, но не захочет терпеть обвинений от постороннего человека, не члена его семьи, тем более что подозрения Марка не подкреплены конкретными доказательствами. И Марк преодолел это искушение.

– Когда я был маленький, мы с дедушкой часто бывали там. Вот мне и захотелось снова там побывать; там так тихо, так красиво… душа отдыхает.

– Да-да, – генерал сразу понял, о чем он говорит. – А как там насчет дичи?

– Маловато, – ответил Марк. – Перестреляли… к тому же ставят капканы, охотятся по-всякому. Совсем мало дичи осталось, пусто.

– А буйволы?

– Немного есть, там, где болота. Думаю, по ночам выходят оттуда в буш попастись, но лично я их ни разу не видел.

– В тысяча девятьсот первом году Селус[18] писал, что буйволы в Кейпе совсем исчезли. После эпидемии чумы рогатого скота. Черт побери, Марк, когда я был твоего возраста, они паслись стадами по десять и двадцать тысяч голов, на равнинах вдоль Лимпопо было от них черно.

Он снова пустился в воспоминания. Эти рассказы могли бы звучать скучно, как нередко и случается, когда какой-нибудь старик принимается делиться событиями давно канувшей в прошлое эпохи, но Шон повествовал так ярко и живо, что Марк слушал с увлечением. Его восхищали истории о том, что человек мог по полгода путешествовать со своими фургонами по этой земле, не встречая белого человека.

– Все это уже в прошлом, – говорил генерал с налетом тоскливого сожаления о чем-то безвозвратно утерянном. – Железная дорога проходит прямо через медный пояс в Северной Родезии. Колонна Родса[19] захватила землю между Замбези и Лимпопо. Там, где я когда-то останавливался и охотился, теперь выросли города, открыты шахты; земли, где прежде обитали слоны, распаханы. – Он снова покачал головой. – Мы думали, что здешняя природа будет жить вечно, а теперь от нее почти ничего не осталось.

Он снова печально помолчал.

– Мои внуки, возможно, никогда не увидят слона, не услышат, как ревет лев.

– Дедушка говорил, что, когда в Африке кончится дичь, он вернется в старушку Англию и будет жить в Лондоне.

– Да вот и у меня такие мысли, – согласился Шон. – Как ни странно об этом говорить, но Дирк, возможно, создал для Африки нечто поистине бесценное, да и для человечества тоже.

Имя сына, казалось, застряло у него в глотке, и он с трудом произнес его. Марк промолчал, отдавая должное его усилию.

– Он заставил меня думать обо всем этом так, как я никогда прежде не думал. На сессии парламента, Марк, мы собираемся подтвердить статус заповедника в долине Бубези, а также выделить средства, чтобы на государственном уровне осуществлять контроль над исполнением этого решения, чтобы никто и никогда не смог превратить эти земли в сахарные или хлопковые плантации либо затопить их с помощью какой-нибудь дамбы.

Марк слушал, и в нем росло чувство уверенности, что так все и произойдет, что намерения у Шона самые серьезные. Будто всю свою жизнь он ждал этих слов.

Генерал продолжал вслух размышлять над проектом, подсчитывая, сколько потребуется денег и людей, решая, к кому можно обратиться за поддержкой, на кого из членов правительства можно положиться, прикидывая, в какую форму лучше облечь законопроект; Марк записывал пункт за пунктом по мере их появления, торопясь поспеть за выхваченными наугад мыслями, не связанными одна с другой.

Внезапно, прервав полет своих мыслей, генерал расхохотался:

– А ведь верно, ты знаешь, Марк… Ни один человек не бывает столь добродетелен, как вставшая на путь исправления блудница. Мы были великими грешниками, баронами-разбойниками: Родс и Робертсон, Бейли и Барнато, Дафф Чарливуд и Шон Кортни. Мы захватывали землю, вспарывали ее, добывая золото, охотились где хотели, и в лагерных кострах сжигали ценнейшую древесину; всякий с винтовкой в руке и обувью на ногах чувствовал себя королем, готовый драться с кем угодно – с бурами, британцами или зулусами – за право на разбой.

Он покачал головой и стал хлопать по карманам в поисках сигар. Больше он не смеялся; раскуривая сигару, насупил брови. Огромный жеребец, казалось, почуял его настроение и как-то неуклюже, неловко дернулся. Шон без труда с ним справился, легонько шлепнув его по боку плеткой.

– Но-но, не балуй! – проворчал он и, когда жеребец успокоился, продолжил: – В тот день, когда я познакомился со своей первой женой, а это случилось всего-то тридцать два года назад, мы охотились с ее отцом и братом. Наткнулись на стадо слонов и на троих убили сорок три животных. Вырезали бивни, а туши бросили там, где они полегли. Это больше ста шестидесяти тонн мяса. – Он снова покачал головой. – Только сейчас я начинаю понимать всю чудовищность того, что мы делали. Но было и другое. Во время войн с зулусами, во время войны с Крюгером, во время восстания Бамбаты[20] в тысяча девятьсот шестом году. Все это я не люблю теперь вспоминать. Наверно, уже поздно каяться и искупать вину. Наверно, все в старости сожалеют о минувшем. Когда молод, хочется все изменить, и ты меняешь, а в старости начинаешь жалеть об этом.

Марк молчал, не осмеливаясь подать голос, чтобы не сбить настроение. Он понимал, что слышит сейчас нечто настолько важное, что обо всей глубине размышлений генерала можно было только догадываться.

– Мы должны попытаться, Марк, должны, понимаешь?

– Да, сэр. Обязательно, – горячо согласился Марк.

Генерал вскользь бросил на него удивленный взгляд.

– А ведь и для тебя это кое-что значит, – кивнул он, как бы подкрепляя свое утверждение. – Да-да, я ведь вижу. Странно, ты ведь еще такой молодой! В твоем возрасте я думал только о том, как бы по-быстрому срубить соверен да снять какую-нибудь смазливую…

Он замолчал, не закончив фразы, и прокашлялся.

– Но, сэр, не забывайте о том, что я хлебнул на войне, и в гораздо более раннем возрасте, чем вы. Самой страшной войне, какую знал мир.

Лицо генерала потемнело, когда он вспомнил, что́ им обоим пришлось пережить во Франции.

– Когда видишь, как легко все сломать, начинаешь понимать, что сохранять – штука стоящая, – сказал Марк, печально усмехнувшись. – Возможно, я просто поздновато родился.

– Нет, – тихо отозвался генерал. – Родился ты в самый раз…

Возможно, он хотел сказать что-то еще, но в знойной тишине вдруг послышался мелодичный женский крик; генерал поднял голову, и лицо его просветлело.

Гоня лошадь во весь опор, к ним приближалась Сторма Кортни. Она скакала с той же пружинистой грацией, которая была присуща ей во всем, что бы она ни делала. Сидела на лошади она по-мужски, широко расставив ноги, обутые в высокие, по колено, сапоги, в которые она заправила широкие, как у пастухов-гаучо, штаны. Поверх белой сатиновой рубахи с широкими рукавами оказалась надета вышитая вручную яркими нитками жилетка, а широкополую ковбойскую шляпу сдуло на спину, и она держалась на шнурке, перекинутом через шею.

Сторма осадила лошадь и пристроилась рядом с отцом. Со смехом отбросив с раскрасневшегося лица волосы, она наклонилась к отцу и поцеловала его, не удостоив Марка даже мимолетным взглядом. Он натянул поводья и деликатно приотстал.

– Где мы только тебя не искали, папахен! – кричала она. – Даже до реки доскакали… с чего это вдруг ты решил поехать этой дорогой?

Вслед за Стормой к ним гораздо более спокойно подъехала блондинка на гнедой кобыле. Марк вспомнил ее – она присутствовала на теннисных кортах в тот роковой день. Она была одета более традиционно, в серые бриджи и строгий, в мужском стиле пиджак; ветерок трепетал ее шелковистую светло-золотистую стрижку.

Приветствуя генерала, она то и дело поглядывала в сторону Марка, а он все пытался припомнить, как ее зовут… кажется, подруги называли ее Ирен. Марк понял, что, скорее всего, именно эта девушка составляла Сторме компанию в недавнем большом путешествии по Европе. Хорошенькая, довольно яркая штучка, нервная, вздорная, с расчетливым взглядом.

– Добрый день, мисс Лечарс, – поздоровался он.

– О-ля-ля! – Она лукаво улыбнулась. – А мы разве знакомы?

Она сжала коленями бока своей кобылы и, приотстав от Стормы с отцом, поехала рядом с Марком.

– Совсем немножко, – признался Марк, – мы с вами виделись только однажды.

Ярко-синие глаза девушки вдруг широко распахнулись, ладонью в перчатке она прикрыла ротик.

– Так вы тот самый… – она тихонько и радостно взвизгнула и, подражая его голосу, продолжила: – «Как только вы скажете „пожалуйста“!»

Сторма Кортни даже не оглянулась, с преувеличенным вниманием слушая, что говорит ей отец, но Марк видел, как порозовели ее маленькие изящные ушки; она снова вскинула голову, но на этот раз воинственно и сердито.

– Лучше нам об этом не вспоминать, – пробормотал Марк.

– Не вспоминать? – прощебетала Ирен. – Да я никогда в жизни этого не забуду. Это выглядело неподражаемо!

Она наклонилась к Марку и положила руку ему на локоть. В этот момент Сторма не выдержала; повернувшись в седле, она хотела заговорить с Ирен, как вдруг увидела, что ее ладонь лежит на руке Марка.

В одно мгновение Сторма как будто рассвирепела, синие глаза ее так и засверкали. Ирен бестрепетно выдержала ее взгляд, широко раскрыла невинные голубенькие глазки и нарочно, с вызовом задержала руку, даже слегка пожала рукав Марка.

Обе девушки мгновенно поняли друг друга. Они и прежде играли в эту игру, но на этот раз Ирен интуитивно поняла, что ее позиция сейчас гораздо сильнее, и собиралась наказать подругу. Она еще никогда не видела столь быстрой и явно злобной реакции со стороны Стормы – а они ведь хорошо изучили друг друга. На этот раз мисс Сторма попалась, и теперь из нее можно веревки вить.

Ирен слегка пришпорила свою кобылку, и ее колено коснулось колена Марка; на Сторму она больше не смотрела, нарочно не сводя взгляда со всадника, едущего рядом с ней.

– А я и не знала, что вы такой высокий, – промурлыкала она. – Какой у вас рост?

– Шесть футов два дюйма.

Марк лишь смутно понимал: происходит нечто для него непостижимое, что не обещает ему ничего хорошего.

– О-о, я всегда считала, что высокий рост красит мужчину.

Сторма уже разговаривала с отцом и смеялась, но, навострив ушки, прислушивалась и к разговору за своей спиной. Гнев безжалостно терзал ее, а она до боли в пальцах сжимала хлыст. Она не вполне понимала, что это с ней происходит, но знала, что с удовольствием ударила бы сейчас хлыстом по рожице этой глупой жеманницы Ирен.

Нет-нет, к Марку Андерсу она не питала никаких чувств, разумеется. Кто он такой, в конце концов, – слуга, наемный работник у нее в Эмойени. Он может сколько угодно корчить из себя идиота с Ирен Лечарс, в другое время и в другом месте она бы и бровью не повела. Просто существуют некоторые вещи, которые делать непозволительно, это касается ее личного достоинства и ее положения, касается ее отца и всего семейства. «Да-да, именно так», – думала она. Со стороны Ирен Лечарс так себя вести – это оскорбительно, ведь она гостья в доме Кортни; разве можно вот так легко и свободно, так бесстыдно кокетничать – и с кем? – наверняка собираясь повести Марка прямой дорожкой к своей горячей… Сторме не хотелось больше развивать эту мысль, но перед ее мысленным взором ярко предстала картина: томно распростертое, обнаженное, бледное и обманчиво хрупкое тело Ирен – и Марк Андерс, который вот-вот… От новой волны гнева ее покачнуло в седле, она уронила стек и быстро повернулась назад:

– Ах, Марк, я уронила свой стек. Будьте умницей, поднимите и принесите его мне, пожалуйста.

Марк оторопел, когда это услышал, причем не столько потому, что его ласково назвали умницей, сколько от очаровательной улыбки, которой его наградила Сторма, и от не менее удивительной теплоты в ее голосе. Он так заторопился исполнить просьбу, что чуть не свалился с седла, а когда подошел, протягивая ей стек, она удержала его подле себя благодарной улыбкой и вопросом:

– Послушайте, Марк, вы не поможете мне наклеивать на чемоданы ярлычки? Осталось всего несколько дней до отъезда в Кейптаун.

– Я с таким нетерпением жду отъезда, – вставила Ирен, подъехав к Марку с другой стороны.

Сторма одарила ее очаровательной улыбкой.

– Это будет так весело, – согласилась она. – Обожаю Кейптаун.

– Еще как весело! – радостно засмеялась Ирен.

Сторма тут же горько пожалела о том, что пригласила подругу целых четыре месяца гостить в кейптаунском доме Кортни. Но она не успела найти язвительного ответа – Ирен отвернулась и наклонилась к Марку.

– Ну садитесь же, поехали, – сказала она и повернула свою кобылу.

– Куда это вы? – всполошилась Сторма.

– Марк согласился проводить меня к реке и показать монумент в том месте, где Дик Кинг пересек реку, чтобы вызвать на помощь английские войска из Грэмстауна.

– Ах, Ирен, дорогая… – Сторма приложила к глазу кончик шарфа. – Кажется, мне что-то попало в глаз. Ты не посмотришь? Нет, не ждите нас, Марк. Идите к вашему генералу. Кажется, вы ему нужны.

И она повернула к Ирен свою маленькую красивую головку, чтобы та помогла ей избавиться от несуществующей соринки в глазу.

Марк с явным облегчением пришпорил лошадь и пустился догонять генерала.

– У тебя тут ничего нет, дорогая, только глаз почему-то позеленел, – сладеньким голоском пропела Ирен.

– Ну ты и сучка! – прошипела Сторма.

– Не понимаю, о чем это ты, дорогая, – отозвалась та.

Пароход «Замок Данноттар» весь дрожал от работы мощных двигателей; он шел на юг по освещенному звездным светом морю, которое казалось огромным куском влажного черного обсидиана; каждая волна шла с таким весомым достоинством, что казалась твердой и неподвижной. И только когда корабль вонзал в нее свой острый нос, она разбивалась и, шипя белой пеной, неслась назад, омывая корпус судна.

Генерал остановился и посмотрел на небо Южного полушария, туда, где среди бесчисленного множества других звезд горел огромный Южный Крест и угрожающе занес свой меч небесный охотник Орион.

– Вот таким и должно быть небо, – одобрительно кивнул он. – Я никак не мог привыкнуть к северному небу. Создавалось такое ощущение, будто Вселенная разлетелась на куски и величественные конструкции мироздания погрузились в хаос.

Они подошли к поручням, чтобы полюбоваться восходящей из моря луной. Когда ее золотистый диск полностью вышел из-за горизонта, генерал достал из жилетного кармана золотые часы.

– Двадцать одна минута после полуночи, – проворчал он. – Луна нынче ночью пунктуальна.

Марк улыбнулся шутке генерала. Впрочем, он знал, что таков его ежесуточный ритуал – заглядывать в свой календарь и отмечать время восхода солнца и луны и лунные фазы. Энергия этого человека выглядела воистину неисчерпаемой.

Они прервали работу всего несколько минут назад, а трудились с самого утра. Марк чувствовал себя выжатым как лимон, мысли путались от долгой и напряженной умственной работы и едкого запаха генеральских сигар, дым которых насквозь пропитал каюту.

– Мне кажется, сегодня мы слегка переработали, мой мальчик, – признал Шон Кортни, словно ухитрился прочитать его мысли. – Но мне очень хотелось как следует подготовиться до того, как мы встанем на якорь в Столовой бухте. Спасибо тебе, Марк. А теперь почему бы тебе не спуститься вниз и не присоединиться к танцующим?

С верхней палубы корабля Марк заглянул вниз, в разрыв прогулочной палубы, туда, где в стройном беспорядке кружились пары. Корабельный оркестр наяривал Штрауса, и танцоры мчались в бешеном вихре, женские юбки развевались, как лепестки экзотических цветов, их крики и смех доносились благозвучным музыкальным контрапунктом бравурной мелодии вальса.

В танцующей толпе Марк отыскал взглядом Сторму Кортни. Это оказалось нетрудно, ее фигура выделялась особым изяществом: отклонившись назад в объятиях партнера, она с упоением кружилась по залу – ее темная прическа блестела в свете ламп, обнаженные плечи сияли золотистым восковым совершенством.

Марк закурил сигарету и оперся об ограждение, продолжая смотреть на нее. Странное дело, в огромных молчаливых пространствах девственной природы он никогда не чувствовал себя одиноким, а здесь, окруженный музыкой, весельем, смехом молодежи, он ощущал глубокое одиночество.

Предложение генерала спуститься и присоединиться к танцующим оказалось непреднамеренно жестоким. В компании богатой молодежи он будет чувствовать себя лишним. Эти люди знают друг друга с детства, они – сплоченная, связанная тесными узами элита, сливки общества; они всегда ревниво смыкают ряды перед любыми чужаками, особенно перед теми, кто не обладает необходимыми требованиями, которые диктуют богатство и социальное положение.

Он представил себе, как спускается и приглашает Сторму Кортни на вальс, как ей становится стыдно, что с ней заговаривает этот человечек, секретарь ее отца, представил ехидные и придирчивые замечания, покровительственным тоном задаваемые вопросы. «Ты что, и в самом деле печатаешь на машинке буковки, старина?» От самой этой мысли он начинал злиться и краска бросалась ему в лицо.

И все-таки еще целых полчаса он не уходил от перил, наслаждаясь каждым мгновением, когда наблюдал за Стормой, и ненавидя каждого ее партнера холодной непримиримой ненавистью.

Наконец он спустился к себе в каюту, но долго не мог уснуть. Стал писать письмо Марион Литтлджон и неожиданно для себя почувствовал, как тепло стало у него на душе при мысли о ней, такого он не испытывал уже несколько месяцев. Вспомнилась ее кротость, ее доброта и искренность, чистота ее привязанности к нему – все эти ее качества теперь казались Марку драгоценными. На страницах письма он припомнил ее визит в Дурбан перед самым его отъездом. Генерал оказался человеком понимающим, и они с ней целых два дня провели вместе. Марион с трепетом восприняла новое его положение, а его окружение произвело на девушку огромное впечатление. Однако еще одна попытка физического сближения в домике Марка, где они находились совершенно одни, оказалась, пожалуй, даже менее удачной, чем в первый раз. Марк думал разорвать их помолвку, но все не выпадало удобного случая, да и смелости не хватило. В конце концов Марк с облегчением посадил ее на поезд. И вот теперь одиночество и долгая разлука с ней пробудили в нем ностальгические воспоминания. Он писал ей искренне, испытывая по-настоящему теплое чувство, но, когда заклеил конверт, обнаружил, что спать ему по-прежнему не хочется.

Он взял в корабельной библиотеке книгу «Джок из бушвельда» и в который раз с большим удовольствием стал перечитывать приключения человека и собаки, ностальгически яркие описания африканского буша, и чувство одиночества отошло в тень.

Но тут в дверь к нему кто-то тихонько постучал.

– Марк, Марк, позвольте мне на минутку спрятаться у вас…

Не успел он ничего возразить, как мимо него в каюту быстро проскользнула Ирен.

– Скорее закройте дверь на ключ, – приказала она.

Она проговорила это таким тоном, что он немедленно повиновался, но, когда повернулся к ней, его охватило дурное предчувствие.

Она была пьяна. На щеках цвели красные пятна, глаза лихорадочно блестели, и смех звучал неестественно громко.

– Что случилось? – спросил он.

– О господи, дорогой, это было ужасно. Этот Чарли Истмен меня просто преследует. Клянусь, мне даже страшно возвращаться в свою каюту.

– Хотите, поговорю с ним? – предложил Марк, но она быстро остановила его:

– О нет, никаких сцен. Он этого не стоит. – Она забросила хвост боа из страусовых перьев за плечо. – Я просто посижу здесь немножко, если вы, конечно, не против.

Ее платье состояло из нескольких слоев тонкой как паутинка материи, которые при каждом ее движении поднимались и плавали вокруг нее, словно облако; плечи ее были обнажены, а лиф вырезан так низко, что полушария груди выступали очень рельефно – круглые, гладкие и белые.

– Так вы не против? – снова задала она вопрос, прекрасно понимая, куда именно он смотрит.

Он быстро поднял глаза и заглянул ей в лицо. Она изобразила презрительную гримаску, нетерпеливо ожидая его ответа. Из-за яркой и глянцевитой губной помады ее губки казались полненькими, как спелый плод.

Он понимал, что должен выпроводить ее из своей каюты. Понимал, что ему грозит опасность. Понимал, насколько он сейчас уязвим, беззащитен, насколько могущественны ее родители, и догадывался, насколько она мелка и бездушна. Но он был одинок, безумно, мучительно одинок.

– Конечно оставайтесь, – сказал он.

Она прикрыла веки и остреньким розовым язычком провела по накрашенным губам:

– У тебя есть что-нибудь выпить, дорогой?

– Извините, нет.

– Да что ты все извиняешься…

Ее качнуло к нему, и он почуял, как от нее пахнет алкоголем, но это оказалось совсем не противно, а вместе с запахом духов и вовсе смешалось в пряный аромат.

– Смотри, – сказала она, поднимая перед ним серебристую дамскую сумочку. – Вот здесь есть все, что надо, чтобы создать домашний уют.

Она достала из нее серебряную фляжку, украшенную драгоценными камнями.

– И все, что может утешить мужчину, – повторила она и бесстыдно, но крайне соблазнительно раздвинула губки. – Иди-ка сюда, я тебе покажу.

Голос ее снизился до хриплого шепота, потом она засмеялась и закружилась в ритме вальса, напевая мелодию «Голубого Дуная», и тонкая ткань ее платья развевалась вокруг ее бедер. Одетые в шелковые чулочки ножки ее мерцали в мягком свете, а когда она с размаху шлепнулась на койку Марка, юбки ее надулись воздухом и взметнулись так высоко, что он увидел пояс с подвязками, на которых держались чулочки, украшенный вышивкой в виде бабочек. Крылья бабочек были усеяны разноцветными блестками, что создавало странный контраст с бледной и мягкой кожей ее бедер.

– Иди ко мне, Марки, иди, и мы с тобой немножко выпьем.

Она похлопала по койке рядом с собой и шевельнула попкой, освобождая ему место рядом с собой. Юбки задрались еще выше, и стал виден клин ее шелковых трусиков между бедер. Материал оказался столь прозрачен, что под шелком отчетливо виднелись прижатые к телу золотистые колечки волос.

В груди Марка что-то треснуло. Еще мгновение он пытался думать о последствиях, сдержаться, помнить о нравственной и благоразумной линии поведения, но, увы, уже понял, что на самом деле все давно решил, еще когда позволил ей остаться.

– Ну иди же, Марк…

Дразня его, она помахала перед ним фляжкой, и свет отражался от нее серебристыми лучиками, играющими у него в глазах. Трещина в его груди стала шире, и желание хлынуло в полную силу, смыв все сдерживающие подпорки. Он успел заметить, как ее глаза торжествующе вспыхнули, и она с радостью приняла его в постель с негромким животным визгом, а руки ее с удивительной силой обвились вокруг его шеи.

Маленькая и крепкая, быстрая и настойчивая, она оказалась столь же опытной в любви, как и Хелена Макдональд, но иначе, по-своему.

Ее юная плоть дышала свежестью, безупречная кожа блестела; она демонстрировала упоительную пластичность, что выглядело еще более поразительным при ее удивительной бледности.

Она сбросила с плеча бретельку и, мурлыча, словно кошечка, обнажила перед Марком одну лоснящуюся грудь. Марк громко охнул от неожиданности. Грудь ее, белая, как фарфор, словно отсвечивала и выглядела несколько великоватой для ее тоненькой, хрупкой фигурки, зато оказалась твердой и крепкой – и упругой тоже, когда он коснулся ее. Крохотный сосок смотрелся как маленький драгоценный камешек, как золотая монетка на сияющем фоне, совсем бледный по сравнению с сосками Хелены, темными, сморщенными и усеянными редкими черными волосками.

– Погоди, Марк… Погоди! – смеялась она, задыхаясь.

Она быстро встала и резким движением сбросила боа и платье на пол. Затем спустила панталоны до колен и, болтая ногами, отшвырнула их куда-то в сторону. Подняв руки над головой, медленно повернулась к нему.

– Да? – спросила она.

– Да, – согласился он. – О, очень даже да.

Тело ее было гладенькое, без единого волоска, если не считать бледно-рыжую дымку, окутывающую толстый холмик внизу живота; груди торчали высоко и вызывающе.

Она опустилась перед ним на колени.

– Вот, – прошептала она. – Иди ко мне, будь хорошим мальчиком, – промурлыкала она снова.

Руки ее усердно работали, что-то расстегивали, отстегивали, что-то искали… и вот нашли – и теперь настала ее очередь охать.

– Ох, Марк, какой же ты умница… и все сам!

– Нет, – засмеялся Марк, – кое-кто помогал.

– Погоди, я тебе еще не так помогу, – пообещала она и опустила к нему голову, окутанную облаком мягких золотистых волос.

Он подумал, что губы у нее такие же алые и жадные, как анемоны, которые он видел во время отлива в озерцах, затопляемых во время прилива; он с таким удовольствием кормил их, когда был маленький, наблюдая, как они тихо окутывают и глубоко всасывают в себя каждую крошку.

– О боже… – прохрипел он; рот ее оказался горяч – горячее и глубже, чем любая морская анемона.

В одной руке Ирен Лечарс несла туфельки, с другой свисало боа из перьев, волочась позади нее по полу. Волосы ее пушистым ореолом торчали во все стороны вокруг головы, глаза оттенялись синими пятнами бессонницы, по распухшим, воспаленным губам и вокруг них размазалась помада.

– Господи, – прошептала она, – я все еще пьяная.

Корабль слегка накренился, и она, хихикнув, шатнулась в сторону. Потом поправила сползшую с плеча бретельку.

Позади в длинном коридоре звякнула фарфоровая посуда; Ирен вздрогнула и оглянулась. Стюард в белой курточке толкал перед собой тележку с набором чашек и чайничков. Начинался утренний ритуал чаепития с печеньем, и она не совсем понимала, который час.

Ирен заспешила прочь. Она поскорее свернула за угол, чтобы спрятаться от лукавой, всепонимающей улыбочки стюарда, и до двери в каюту Стормы Кортни больше никого не встретила.

Ирен затарабанила в дверь каблучком туфли, но прошло не менее пяти минут, пока распахнулась дверь; Сторма в накинутом на плечи халате смотрела на нее большими и темными, мутными со сна глазами.

– Ирен, ты с ума сошла! Ведь еще ночь!

Потом увидела наряд Ирен и почуяла аромат ее дыхания.

– Боже, где ты была?

Ирен распахнула дверь до конца и, споткнувшись о порог, чуть не упала.

– Да ты же пьяна! – смиренно проговорила Сторма, закрывая дверь.

– Нет, – помотала Ирен головой. – Алкоголь здесь ни при чем… я просто на седьмом небе!

– Где ты была? – снова спросила Сторма. – Я думала, ты уже давно спишь.

– Я летала на луну, – театрально пропела Ирен. – Я бегала по звездам босиком, парила в небесах над горными вершинами на орлиных крыльях.

Сторма рассмеялась, совсем уже проснувшись, красивая даже в своем déshabillé[21] – Ирен такой никогда не бывать, – такая прекрасная и грациозная, что Ирен снова возненавидела ее. Она смаковала каждое мгновение, растягивала удовольствие, предвкушая сладостный миг.

– Так где ты была, сумасшедшая, развратная женщина? – Сторма уже начала кое о чем догадываться. – Выкладывай!

– Через райские врата к земле обетованной, посреди материка вечности. – Губы Ирен сложились в хитренькую, ехидную и злобную улыбочку. – Короче, дорогая, Марк Андерс всю ночь долбил меня, как сумасшедший дятел!

Глядя в лицо Стормы Кортни, Ирен испытала в эту минуту такое острое наслаждение, какого у нее никогда еще в жизни не случалось.

– Третьего января Горнорудная палата демонстративно порвала соглашение с вашим профсоюзом, позволяющее поддерживать статус-кво. Она разорвала это соглашение на тысячу клочков и швырнула их рабочим прямо в лицо.

Фергюс Макдональд говорил с едва сдерживаемой ледяной яростью, которая достигала каждого уголка огромного зала, и даже вечные буяны и скандалисты на задних скамьях, пришедшие на собрание с бутылками, спрятанными в коричневые бумажные пакеты, притихли. Все слушали, стараясь не пропустить ни единого слова. Здоровяк Гарри Фишер, сидящий рядом с ним на помосте, медленно повернул голову с уныло свисающими бульдожьими складками на щеках и вперил в него из-под кустистых бровей острый, оценивающий взгляд. В который раз он восхищался тем, как менялся Фергюс Макдональд, когда вставал и начинал говорить перед народом.

Обычно его невзрачная фигура с небольшим брюшком, искажающим его сухощавое телосложение, в дешевом, мешковатом, лоснящемся на локтях и седалище костюмчике, потрепанной рубашке с заштопанным воротничком, с жирными пятнами на галстуке некогда коричневого цвета, производила неблагоприятное впечатление. Уже редеющие волосы, тонкими прядями торчащие во все стороны и свешивающиеся на шею, он зачесывал назад, чтобы прикрыть голую розовую макушку. От навечно въевшейся в кожу грязи механической мастерской, где он работал, лицо его казалось серым. Но стоило ему встать на помост, возвышающийся над толпой, под красным флагом с гербом Объединенного профсоюза шахтеров, лицом к битком набитому залу, он как будто становился выше ростом – происходил поистине удивительно физический феномен. Теперь он казался моложе, в глазах его горела неистовая, едва сдерживаемая страсть, которая словно срывала с него убогую одежду и облекала в доспехи яркой харизмы.

– Братья! – возвысил он голос. – Когда после рождественских каникул шахты снова заработали, две тысячи членов нашей организации узнали о том, что они уволены, выброшены на улицу… их вышвырнули за ненадобностью, как дырявые истоптанные сапоги…

Зал загудел, как рассерженный улей в жаркий летний день, но угрюмая неподвижность тысяч тел, тесно прижатых друг к другу казалась куда более зловещей, чем любое движение.

– Братья! – Фергюс медленно повел руками, как гипнотизер, делающий пассы. – Братья! С конца этого месяца и каждый последующий месяц еще по шестьсот человек будут… – он снова сделал паузу и яростно выпалил слово, которое употребляют официальные лица: – сокращены!

Услышав эти слова, толпа качнулась, как от оглушающего удара, и все сборище словно остолбенело. Наступила мертвая тишина, которая длилась, пока в задних рядах не завопил чей-то голос:

– Нет, братья! Нет!

И тут все как один взревели, словно бешеный прибой в штормовой день, когда огромные волны с шумом и грохотом разбиваются о скалистый берег.

Фергюс дал им возможность прокричаться; сунув большие пальцы рук за измятую жилетку, он молча наблюдал за ними, торжествуя, наслаждаясь эйфорией власти. Он прикинул силу их ответной реакции и в тот момент, когда она стала стихать, поднял обе руки. Почти сразу в зале снова наступила тишина.

– Братья! А вы хоть знаете о том, что черные зарабатывают по два шиллинга и два пенса в день? Только черномазые могут жить на такие деньги!

Он дал им секунду, чтобы до них дошло сказанное, но не больше, и продолжил, поставив перед толпой вполне разумный вопрос:

– И как вы думаете, кто займет место двух тысяч наших братьев, которые остались без работы? Кто заменит шесть сотен, которые присоединятся к ним к концу этого месяца… и следующего месяца, и следующего? Кто отберет у вас вашу работу? Твою работу, – он стал тыкать пальцем в каждого по очереди, – и твою, и твою, и твою? Кто отберет еду у ваших детей, вырвет ее из их ртов?

Он сделал театральную паузу, будто ожидая ответа, вскинув голову и улыбаясь, и при этом обводил слушателей горящими глазами.

– Братья! Я скажу вам, кто это. Грязные кафры[22], вот кто!

Все вскочили на ноги, с грохотом переворачивая скамейки; голоса слились в оглушительный злобный рев, в воздухе замелькали крепко сжатые кулаки.

– Нет, братья, нет!

Обутые в сапоги ноги грохотали в унисон; рабочие повторяли и повторяли эту фразу, потрясая в воздухе сжатыми кулаками.

Фергюс Макдональд резко сел на место. Гарри Фишер медвежьей лапой сжал его плечо, молча поздравив с успехом, и только потом тяжело встал.

– Исполнительный комитет предлагает всем членам нашего профсоюза объявить всеобщую забастовку! Я заявляю, братья, встанем на защиту тех, кто!.. – прокричал он, и последние его слова утонули во всеобщем реве.

– Бросай работу, братья! Баста! Выходим! Кончай!

Фергюс наклонился и бросил взгляд вдоль длинного стола.

Хелена склонила темную голову над журналом протоколов собраний, но, почувствовав его взгляд, посмотрела на мужа. Глаза ее горели фанатическим огнем – в такие минуты он видел в них только нескрываемое восхищение.

– Для женщин власть – главный возбудитель сладострастия, – сказал ему однажды Гарри Фишер. – Каким бы ты ни был тщедушным и даже уродом, власть делает тебя неотразимым.

В реве тысяч голосов, грохоте топающих в пол сапог, опьяняющем гуле власти Фергюс снова встал:

– Владелец шахты, начальники бросили нам вызов, они с пренебрежением отвергли ваших представителей! Они публично объявили, что мы слишком трусливы и малодушны, чтобы сплотить рабочих и выйти на всеобщую забастовку! Ну что ж, братья, давайте покажем им, чего мы стоим.

Снова раздался оглушительный рев толпы, и понадобилась минута, чтобы они замолчали.

– Прежде всего мы вышвырнем из наших рядов предателей-штрейкбрехеров, у нас не будет штрейкбрехеров вообще!

Когда гром голосов стих, он продолжил:

– Это ничтожество, продувная бестия Джанни Сматс угрожает, что разгонит нашу забастовку силой, что на его стороне армия. Но у нас тоже будет армия. Мне кажется, наши боссы слегка подзабыли, что мы воевали, что мы проливали кровь в их проклятой войне во Франции и в Восточной Африке, что мы дрались при Таборе[23] и в Дельвильском лесу[24].

Знакомые названия отрезвили толпу, и все снова стали слушать.

– Мы дрались за них в последний раз, теперь мы станем драться за себя. Каждый из вас вступит в подчинение командующему своего района, из вас будут сформированы боевые отряды коммандос, каждый узнает, что ему делать, и каждый человек должен будет знать, что поставлено на карту. И мы разобьем, братья, этих кровососов и их алчных приспешников. Мы будем драться с ними, и победа будет за нами!

– Они организовались… создали военизированные отряды коммандос, – тихо сказал премьер-министр, отламывая хрустящий кусочек булочки поразительно маленькими, изящными, как у женщины, пальчиками. – Нам, конечно, известно, что еще в тысяча девятьсот четырнадцатом году Джордж Мейсон хотел сформировать рабочие отряды. Именно поэтому я приказал выслать его из страны.

Все остальные гости за столом молчали. Депортация Мейсона не делала чести Джанни Сматсу.

– Но теперь совершенно другая ситуация. Почти все члены профсоюзов из тех, что помоложе, – опытные и бывалые солдаты. В прошлую субботу у стен Дома профсоюзов в Фордсбурге отряд в пятьсот человек провел военный смотр.

Он повернулся к хозяйке дома с неотразимой шаловливой улыбкой:

– Дорогая Руфь, простите мне дурные манеры. Мне очень жаль, что этот разговор мешает нам наслаждаться вашими вкусными блюдами.

Стол был накрыт на ярко-зеленой лужайке в тени дубов; глядя на них, Руфь всегда думала: «Ну прямо как в Англии». Да и сам дом – внушительных размеров, в английском георгианском стиле – не походил на легкомысленный, похожий на сказочный замок дом в Эмойени; иллюзию старой Англии нарушали только вздымающиеся к небу скалы серого камня на заднем плане. Суровость крутых склонов Столовой горы смягчалась порослью сосенок, лепящихся в поисках опоры к каждому уступу, к каждой ямке, где есть хоть немного земли.

Руфь улыбнулась в ответ:

– В этом доме, генерал, вам позволено делать все, что угодно.

– Благодарю вас, дорогая.

Он снова повернулся к слушателям, и улыбка на его лице погасла, веселенькие искорки в глазах сменились стальным воинственным блеском.

– Они желают драться, джентльмены, и нам грозит серьезная проверка нашей решимости и силы.

Перехватив взгляд Марка, сидящего на другом конце стола, Руфь незаметно кивнула ему. Он встал и снова наполнил бокалы прохладным сухим вином, белым с зеленоватым оттенком, искристым и освежающим. Двигаясь вдоль стола и останавливаясь возле каждого гостя – трех членов кабинета министров, приехавшего в гости британского графа и секретаря Горнорудной палаты, – он внимательно слушал разговор.

– Нам остается надеяться, что вы слишком преувеличиваете угрозу, господин премьер-министр, – угрюмо вставил Шон Кортни. – Ведь у них в руках палки вместо винтовок, а в бой они поскачут верхом на велосипедах…

Все рассмеялись. А Марк вдруг остановился за спиной Шона, совершенно позабыв, что в руке у него бутылка. Он-то прекрасно помнил о подвалах Дома профсоюзов в Фордсбурге, о стеллажах с современными винтовками, помнил и лоснящуюся смазкой снайперскую винтовку, оставленную специально для него, и зловеще присевший на лапы пулемет Виккерса. Вернувшись в настоящее, он снова прислушался к разговору.

Шон Кортни уверял собравшихся, что вооруженное сопротивление со стороны профсоюза маловероятно, если вообще возможно, а в случае наихудшего сценария армия всегда готова выступить немедленно.

Рядом с кабинетом генерала у Марка имелась своя небольшая рабочая комнатка. Когда-то здесь располагалась бельевая, и в ней вполне хватало места, чтобы поставить рабочий стол и несколько стеллажей для папок. Генерал приказал пробить в одной стенке большое окно, чтобы обеспечить достаточное количество света и воздуха. И вот сейчас Марк сидел за столом, водрузив на него скрещенные ноги, и задумчиво смотрел в окно. Перед ним открывался вид на открытые лужайки, а за дубами виднелся поворот Родс-авеню, названной в честь старого авантюриста-астматика, который прибрал к рукам громадную территорию, целую империю по площади и запасам алмазов, а затем занимал должность премьер-министра при первом парламенте Кейпа, пока не задохнулся от слабых легких и нечистой совести. Дом в Кейптауне, принадлежащий семейству Кортни и названный Сомерсет-лодж, в честь губернатора, правившего в XIX веке, лорда Чарльза Сомерсета[25], а также огромные дома на противоположной стороне Родс-авеню – Ньюлендс-хаус, Хиддинг-хаус – увековечивали старую традицию архитектуры. Каждое из этих зданий, выполненных в изящном колониальном стиле, окружали просторные участки земли.

Глядя на них через новенькое окно, Марк невольно сравнивал эти дома с халупами шахтеров на Фордсбургском спуске. Он уже несколько месяцев не вспоминал о Фергюсе и Хелене, но разговор за обедом заставил его против воли вспомнить о них, и теперь его разрывало надвое острыми, противоречивыми чувствами привязанности и к ним, и к семейству Шона Кортни.

Он жил как бы в двух антагонистичных мирах, видя, что один мир непримиримо противостоит другому. Марк пытался думать об этом бесстрастно, но всякий раз перед ним возникала жуткая картина: мрачный подвал, заполненный аккуратными стеллажами с винтовками и запахом оружейного масла.

Он закурил еще одну сигарету, не зная, на что решиться, и всячески оттягивая решение. Сквозь толстую дверь из тикового дерева глухо доносились голоса из генеральского кабинета: высокие, чистые, почти птичьи обертоны премьер-министра и контрапунктом – низкий рокот генерала.

Потом гости разошлись, но премьер-министр, как всегда, задержался; Марку очень хотелось, чтобы и он поскорее ушел, тем самым отсрочив принятие решения, мысль о котором измучила юношу.

Его боевой товарищ, с которым Марк не раз подвергался смертельной опасности, предоставил ему крышу над головой и верил, как собственному брату; этот товарищ без малейших колебаний открыл ему страшную тайну и, ни секунды в нем не сомневаясь, оставил его со своей женой. А Марк половину его доверия уже предал… Он даже вздрогнул, вспомнив грешные, украденные дни и ночи с Хеленой. Неужели теперь он снова предаст Фергюса Макдональда, уже полностью?

Картина подвала с оружием снова встала перед его внутренним взором. Потом медленно стала бледнеть, сменяясь другой картиной.

Он видел перед собой мраморное лицо ангела, белое, гладкое и удивительно прекрасное, с голубыми глазами в синеватых глазницах, золотистыми локонами, падающими на чистый и бледный лоб из-под стального шлема…

Марк с грохотом сбросил ноги со стола и вскочил, с ужасом пытаясь прогнать из памяти образ юного немецкого снайпера.

Дрожащими руками он раздавил в пепельнице сигарету и, подойдя к двери, громко и требовательно постучал.

– Войдите! – ответил за дверью резкий раздраженный голос.

Он вошел в кабинет генерала.

– Чего тебе, Марк? Ты же знаешь, что я…

Но, увидев лицо Марка, Шон не закончил и тут же сменил тон.

– Что случилось, мальчик мой? – озабоченно спросил он.

– Мне нужно сказать вам нечто очень важное, сэр! – выпалил Марк.

С глубоким вниманием они выслушали его рассказ о связи с одним из руководителей коммунистической партии. Потом Марк прервался, чтобы собраться с духом, перед тем как окончательно предать своих прежних товарищей.

– Эти люди были моими друзьями, сэр, они относились ко мне как к своему товарищу. И вы должны понять, почему я все это вам рассказываю, сэр, прошу вас.

– Продолжай, Марк, – кивнул Шон Кортни.

Премьер-министр глубоко утонул в кресле и не шевелился, стараясь стать неприметным, – он понимал, какая борьба сейчас происходит в душе молодого человека.

– Я пришел к убеждению, что многое из того, к чему они стремятся, несет добро и справедливость: они хотят, чтобы каждый человек имел возможность жить хорошо и счастливо. Но я не могу принять методов, которые они хотят для этого использовать.

– Что ты хочешь этим сказать, Марк?

– Они собираются объявить войну, классовую войну, сэр.

– У тебя есть доказательства? – ровным тоном спросил Шон, внимательно глядя в глаза Марку.

– Да, есть. – Марк глубоко вздохнул, прежде чем продолжить. – Я своими глазами видел винтовки и пулеметы, они в любую минуту готовы к бою.

Премьер-министр поерзал в кресле – и, подавшись вперед, снова замер, воплощая собой сосредоточенное внимание.

– Продолжай, – кивнул Шон.

Марк подробно рассказал им все, что видел, и где это находится; ничего не приукрашивая, он точно описал количество и типы всех вооружений.

– Макдональд уверял меня, что это у них не единственный арсенал, есть и другие, причем много по всему Витватерсранду, – закончил рассказ Марк.

Довольно долго они молчали. Потом премьер-министр поднялся и подошел к телефону на столе Шона. Повертел рукоятку; в полной тишине кабинета раздалось громкое назойливое жужжание.

– Говорит премьер-министр, генерал Сматс. Прошу вас немедленно соединить меня с комиссаром Трутером, главой департамента полиции в Йоханнесбурге, – проговорил он.

Некоторое время он слушал с мрачным лицом, сердито сверкая глазами.

– Дайте мне директора биржи! – наконец с яростью выпалил Сматс.

И повернулся к Шону, не отнимая от уха наушника.

– Нет связи. В Карру наводнение, – сказал он генералу. – Неизвестно, когда восстановят связь.

Он снова стал внимательно слушать трубку; долго и тихо говорил с директором биржи, потом покачал наушником.

– Постараются восстановить связь как можно скорее.

Он вернулся на свое место у окна.

– Вы приняли правильное решение, молодой человек, – сказал он.

– Надеюсь, – тихо ответил Марк.

Его облик говорил собеседникам, что юноша еще сомневается: в глазах его бегали тени, голос дрожал – он явно страдал.

– Я горжусь тобой, Марк, – поддержал премьер-министра Шон Кортни. – Ты снова честно выполнил свой долг.

– А теперь, джентльмены, прошу вас простить меня, – сказал Марк и, не дожидаясь ответа, вышел в свой маленький кабинет.

Премьер-министр с Шоном долго и молча смотрели на закрывшуюся за ним дверь. Первым заговорил премьер-министр.

– Замечательный молодой человек, – задумчиво проговорил он. – Какая отзывчивость, какое чувство долга!

– У него есть и другие достоинства, и они вознесут его высоко. Возможно, когда-нибудь мы скажем ему спасибо, – кивнул Шон. – Я почувствовал в нем эту жилку с нашей первой встречи, причем так остро, что сделал все для того, чтобы разыскать его.

– В будущем он очень пригодится нам… и он, и другие такие, как он, – сказал Джанни Сматс и тут же сменил тему: – Трутер немедленно выдаст постановление на обыск, и, с Божьей помощью, мы раздробим голову змеи до того, как она бросится на нас. Про этого человека, Макдональда, нам известно, и за Фишером, конечно, мы наблюдаем уже не один год.

Убежав из своего крохотного кабинетика, Марк несколько часов провел на улице. Гонимый больной совестью и страхом, он бродил под дубовыми кронами, шагал по узеньким улочкам; по каменному мостику перешел через речку Лисбек. Его терзали сомнения, самому себе он казался иудой.

«А ведь в Претории предателей вешают», – вдруг пришло ему в голову.

Марк представил Фергюса Макдональда, как тот стоит на крышке специального люка в помещении, похожем на амбар, и палач связывает его по рукам и ногам. Он вздрогнул, чувствуя себя совершенно несчастным, и даже остановился, сгорбив плечи и глубоко засунув руки в карманы. Потом поднял голову и обнаружил, что стоит возле почты.

Только потом он понял, что, скорее всего, с самого начала шел именно сюда, но теперь он увидел в этом знак. Ни минуты не колеблясь, Марк поспешил внутрь. На столе нашел пачку телеграфных бланков. Взял ручку – металлическое перо на ней оказалось немного испорчено и брызгало бледными водянистыми чернилами, отчего на пальцах остались чернильные пятна.

МАКДОНАЛЬДУ 55 ЛАВЕРС-УОЛК ФОРДСБУРГ

ОНИ ЗНАЮТ ЧТО У ТЕБЯ В ПОДВАЛЕ СРОЧНО ИЗБАВЬСЯ

Подписывать телеграмму он не стал.

Почтовый служащий сказал, что срочная телеграмма стоит семь пенсов и ее отправят в первую очередь, как только восстановят работу линии северной связи.

Марк вышел на улицу; ему было плохо, он чувствовал себя опустошенным. Душа болела; он понимал, что и тогда, и теперь сделал что-то не так. Он задавал себе вопрос, насколько бессмысленной являлась надежда на то, что Фергюс Макдональд выбросит свой смертоносный груз в какую-нибудь заброшенную шахту до того, как по стране в смертельной пляске пойдет гулять революция и станут гибнуть люди.

Уже почти стемнело, когда Фергюс Макдональд поставил велосипед в сарай и помедлил в маленьком дворике, отстегивая зажимы с брючных манжет, прежде чем направиться к кухонной двери.

В маленькой кухоньке стоял запах тушеной капусты, в воздухе висело влажное облако пара. Он остановился, прищурившись.

Хелена сидела за столом. Когда Фергюс вошел, она даже не посмотрела на мужа. К губам ее прилипла сигарета, на конце которой висел серый пепел длиной чуть ли не в дюйм.

На ней был все тот же затрапезный халат, который он видел за завтраком, и ее облик выдавал, что с самого утра она не мылась и не переодевалась. Давно не чесанные длинные волосы свисали по щекам маслянистыми черными змеями. За последние несколько месяцев она растолстела, лицо заплыло жиром, темные волоски на верхней губе стали еще темнее и росли гуще, грудь раздулась и тяжело свисала в раскрытом вороте халата.

– Ну здравствуй, любовь моя, – сказал Фергюс.

Он сбросил пиджак и повесил его на спинку стула. Сощурившись от дыма, тонкой струйкой поднимающегося от сигареты, Хелена перевернула страницу брошюрки.

Фергюс открыл черную бутылку с пивом – выходящий из нее газ резко зашипел.

– Какие у нас сегодня новости? – спросил он.

– Там тебе что-то прислали. – Она кивнула в сторону кухонного шкафа, и пепел легкими хлопьями упал с сигареты ей на халат.

С бутылкой в руке Фергюс подошел к шкафу и взял темный конверт.

– Небось одна из твоих куколок, – сказала Хелена и усмехнулась: ее саркастическое замечание прозвучало малоправдоподобно.

Фергюс надорвал конверт.

Несколько долгих секунд он стоял, непонимающим взглядом уставившись на телеграмму.

– Черт меня побери! – злобно выругался он. И с грохотом поставил бутылку на стол.

Несмотря на поздний вечер, на каждом углу стояли небольшие группы людей. Вид они имели унылый и скучающий, как и всякий, кому нечем заняться, поскольку даже военное обучение и ежевечерние собрания стали всем надоедать.

Яростно крутя педали, Фергюс мчался по темнеющим улицам; первый испуг и тревога в нем скоро превратились в бурное ликование.

Теперь самое время! Они готовы выступить, готовы как никогда, – если не будет решительных действий с обеих сторон, то длинные, скучные дни забастовочного безделья пагубно скажутся на их решимости. Он вдруг понял, что весть, которая еще несколько минут назад грозила катастрофой, теперь стала спасительной, ниспосланной самим Богом благоприятной возможностью. «Пусть приходят, мы будем готовы их встретить», – думал он, нажимая на тормоз рядом с группой из четырех праздношатающихся бездельников на тротуаре рядом с баром фордсбургского Гранд-отеля.

– Передайте приказ всем командирам района немедленно собраться в Доме профсоюзов. Поторопитесь, братья, это крайне срочно.

Они быстро разбежались в разные стороны, а он снова нажал на педали, на ходу раздавая приказы.

В кабинетах Дома профсоюзов еще оставалось около дюжины товарищей; они ели бутерброды, запивая чаем из термосов, а кто не закусывал, тот трудился: готовил талоны на пособия семьям забастовщиков. Как только в помещение вбежал Фергюс, беззаботная атмосфера сразу изменилась.

– Все, товарищи, началось! К нам идут отряды зарпсов[26].

Полиция применила свою классическую тактику, явившись с первыми проблесками рассвета. Отряд всадников авангарда въехал во впадину между Фордсбургом и железнодорожным переездом, где дорога на Йоханнесбург проходила между убогих домишек и участков открытой земли, заросших сорной травой и заваленных кучами отбросов.

По впадине стелился низкий густой туман; девять конных полицейских преодолевали это пространство так, словно переходили вброд вяло текущие речные воды.

Чтобы конская сбруя не звенела, они заранее обмотали ее тряпками, подтянули амуницию и теперь совершенно беззвучно окунулись по грудь в плывущие струи тумана. Еще не вполне рассвело, и бледнеющая ночная мгла скрывала бляхи у них на груди, кокарды на головных уборах и начищенные до блеска пуговицы – лишь темные силуэты шлемов давали возможность распознать всадников.

В пятидесяти ярдах позади передового отряда следовало два полицейских экипажа, представляющие собой высокие фургоны на четырех колесах и с зарешеченными окнами. Они предназначались для перевозки арестованных; рядом с каждым шагало по десятку констеблей. Винтовки они несли в положении «на плечо» и шли быстро, стараясь не отставать от экипажей. Спустившись во впадину, они утонули в тумане по плечи – только головы торчали над медленно плывущей белой поверхностью. Они походили на странных морских животных, и туман заглушал тяжелую поступь их сапог.

Разведчики Фергюса Макдональда заметили их еще до того, как они добрались до железнодорожного переезда, и три мили следили за ними, незаметно отступая, а лучшие бегуны каждые несколько минут докладывали о том, что происходит, Фергюсу, в доме которого расположилась его штаб-квартира.

– Отлично! – резко бросил Фергюс, когда очередной связной нырнул сквозь живую изгородь за домом и доложил ситуацию через открытое окно. – Все силы противника движутся по главной дороге. Остальные пикеты снять и направить сюда. Выполнять!

Связной пробормотал согласие и исчез. Фергюс заранее расставил пикеты на всех возможных направлениях, по которым можно попасть в центр города, потому что полицейские могли разбиться на несколько отрядов. Но похоже, его осторожность оказалась излишней. Уверенные в том, что нападение произойдет совершенно внезапно, а также в своих превосходящих силах, они не стали затрудняться и устраивать отвлекающие маневры или обходы с флангов.

Двадцать девять полицейских насчитал Фергюс, и вместе с четырьмя водителями они представляли собой и вправду внушительную силу. Более чем достаточно, если бы его заранее не предупредил какой-то таинственный союзник.

Фергюс поспешил в переднюю часть дома. Еще до полуночи он заставил всех покинуть свои жилища. Отцы несли на плечах визжащих детишек в ночных пижамках, женщины с белыми перепуганными лицами, освещая дорогу лампами, тащили с собой немногие ценные вещи.

Теперь домики по всей улице казались заброшенными: в окнах ни огонька, да и по всей низине не слышалось ни звука, и только дворняга печально выла где-то на задворках. Однако в каждом доме возле окон, выходящих на улицу, молча сидели мужчины и ждали гостей.

Фергюс шепотом обратился к одному из них. Тот указал на утонувшую в тумане ложбину, сплюнул и передернул затвор лежащей на подоконнике винтовки, загнав патрон в патронник.

Клацанье затвора вызвало в памяти Фергюса воспоминание, от которого волоски на шее встали дыбом. Как это все знакомо: тишина, туман и ночь, исполненная угрозы грядущего кровавого боя.

– Стрелять только по моему приказу, – тихо предупредил Фергюс. – Спокойно, ребята. Пусть подойдут прямо к двери, и тогда мы им врежем.

В разгорающемся утреннем свете уже виднелись передние всадники; до них оставалось не менее полумили, но приближались они быстро. Света еще не хватало, чтобы бить наверняка, но небо за темными холмами шахтных отвалов бледнело, становясь синевато-прозрачным, как яйцо чайки. Еще несколько минут, и можно будет уверенно стрелять.

Фергюс оглянулся на дорогу. Туман – это хорошо, туман – дополнительное преимущество. Он и не рассчитывал на такое природное подспорье; такое часто бывает: удачи не ждешь, а она сама приходит без спроса. Туман рассеется при первых лучах утреннего солнца – не раньше чем через полчаса.

– Надеюсь, приказ всем понятен. – Фергюс повысил голос, и все посмотрели в его сторону, на секунду забыв про оружие и про надвигающегося врага.

Все они были крепкими мужчинами, ветеранами, понюхавшими пороха, как говорили жизнерадостные французские генералы. В голове у него снова пронеслась забавная мысль, что хозяева жизни учили этих людей драться и убивать, а вот теперь те же люди собираются разрушить мир, который были призваны защищать.

«Разрушим до основанья и новый построим, – думал он, и его охватило ликование. – Мы их уничтожим их собственным оружием, придушим и отберем награбленное добро».

Прервав мечты, он надвинул на глаза темно-серую кепку и поднял воротник пиджака.

– Удачи вам, братья, – тихо сказал он и выскользнул через парадную дверь.

– У старого мошенника хватает пороху, – признал один из бойцов у окна.

– Точно… ничего не боится, – согласился другой.

Оба наблюдали, как быстро передвигается Фергюс – сначала под прикрытием живой изгороди, потом бегом вперед – и скрывается в придорожной канаве.

В канаве уже залегло с десяток его людей, и когда Фергюс упал рядом с ними, один из них протянул ему рукоятку кирки.

– Хорошо натянул провод, туго? – спросил Фергюс.

– Туже не бывает, – по-волчьи ощерился тот, сверкнув зубами в тусклом утреннем свете. – Лично проверил колья; слона на бегу остановит.

– Отлично, братья, – сказал Фергюс. – Действуем по моей команде.

Он высунулся из канавы, чтобы видеть поверх тумана. Шлемы полицейских, продвигаясь вверх по склону, плясали, как поплавки; теперь можно было разобрать блестящие медные кокарды и темные стволы карабинов над правым плечом каждого.

Фергюс лично измерил шагами дистанции стрельбы и обозначил их кусочками материи, привязав их к телеграфным столбам на обочине дороги.

Когда полицейские поравнялись с маркированным столбом на расстоянии в сто пятьдесят ярдов, Фергюс встал. Выйдя на середину дороги, он поднял над головой деревянную рукоятку от кирки.

– Стой! – крикнул он. – Ни с места!

Его люди поднялись быстро и четко, как хорошо обученный отряд, выстроившись в тумане у него за спиной. Их темные зловещие фигуры стояли плечом к плечу, перекрывая дорогу от одной обочины до другой; каждый обеими руками держал наготове у бедер такие же деревянные рукоятки, пряча лица за козырьками головных уборов и поднятыми воротниками.

Офицер, ехавший в центре эскадрона, поднял руку. Его подчиненные молча остановились, сгрудившись в кучу. Офицер поднялся на стременах.

– Кто вы такие? – крикнул он.

– Забастовочный комитет! – прокричал в ответ Фергюс. – И среди нас нет ни предателей, ни штрейкбрехеров!

– У меня приказ комиссара полиции, полученный согласно решению Верховного суда!

Офицер, обладающий мощным телосложением, держался в седле прямо и горделиво, кончики его темных нафабренных усов грозно торчали в стороны.

– Вы штрейкбрехеры! – заорал Фергюс. – И вы не ступите на эту землю, она принадлежит нам!

– Прочь с дороги! – угрожающе крикнул офицер.

Теперь уже стало совсем светло, и Фергюс разглядел на нем капитанские погоны; лицо полицейского было красное от солнца и пива, из-под шлема торчали густые темные брови.

– Вы препятствуете действиям полиции! – добавил офицер. – Если не подчинитесь приказу, мы вас атакуем!

– Попробуйте, черт вас побери, марионетки империализма, сторожевые псы капитализма!..

– Эскадрон, слушай мою команду! – крикнул капитан. – Растянуться в шеренгу!

Первая шеренга расступилась, а вторая заполнила образовавшиеся бреши. Всадники выровнялись и образовали один плотный ряд, сидя на встревоженных лошадях колено к колену.

– Штрейкбрехеры! – снова заорал Фергюс. – Сегодня ваши руки будут запятнаны кровью невинных рабочих!

– Дубинки! – грозно скомандовал капитан.

Полицейские достали из футляров длинные палки, сделанные из дуба, и теперь держали их, как кавалерийские сабли.

– История припомнит вам все ваши зверства! – прокричал Фергюс. – Кровь невинного Агнца Божия…

– Рысью – марш! Вперед!

Темная шеренга всадников двинулась вперед сквозь вьющийся вокруг их сапог туман.

– Галопом – в атаку! – пропел капитан.

Всадники рванули вперед, подпрыгивая в седлах и вытянув вперед дубинки. Грохоча по дороге копытами, они сближались с цепью стоящих на дороге фигур.

Капитан скакал в центре шеренги всадников, на корпус лошади впереди остальных, и врезался в провода первый.

Люди Фергюса тяжелыми девятифунтовыми кувалдами заранее вогнали глубоко, на четыре фута, в землю железные ломы; над землей торчало только два фута. А потом туго натянули поперек дороги три ряда колючей проволоки.

Проволока подсекла передние ноги скачущей впереди лошади; в утренней тишине кости животного сломались с поразительно громким хрустом, и на полном скаку лошадь перевернулась в воздухе и всей тушей грохнулась на землю.

Через мгновение в проволоку врезались и остальные всадники, повторив тот же кульбит; только трое из них вовремя успели свернуть в сторону. Человеческие крики и жалобное лошадиное ржание смешались с ликующими воплями Фергюса и его команды, которые бросились вперед, размахивая своими палками.

Одна из лошадей поднялась уже без всадника; на ней болтались пустые стремена, но задние ноги ее были изранены колючкой, и от боли она била и сучила по воздуху сломанными передними и пронзительно, жалобно ржала, покрывая крики валявшихся на земле людей.

Фергюс выхватил из-за пояса револьвер; пробежав вокруг обезумевших и кричащих животных, он схватил капитана и поставил его на колени.

С лошади тот упал, ударившись о землю плечом и щекой. Плечо оказалось сломано, рука висела под каким-то несуразным углом, вывернутая и безжизненная. Кожу лица словно срезало, слой мяса оказался содран камнями и гравием, и из раны торчала кость челюсти.

– Вставай, сволочь! – гаркнул Фергюс, сунув в лицо офицеру, прямо в кровоточащую рану, ствол пистолета. – Вставай, проклятый штрейкбрехер! Мы тебя сейчас кое-чему поучим.

Трое полицейских, которым удалось избежать ловушки, успокоили своих лошадей и, кружа на месте, старались подбодрить упавших товарищей, окликая их по именам.

– Эй, Гейнтжи, хватайся за стремя!

– Давай-давай, Пол! Вставай!

В тумане смешались лошади и люди, они кричали, вопили, визжали, сойдясь в жестоком, сумбурном противостоянии. Фергюс возвысил голос, покрывая остальные звуки.

– Остановите их, не дайте уйти этим гадам! – закричал он.

Его люди, размахивая палками, бросились вперед, под дубинки верховых полицейских, намереваясь отогнать всадников, но не успели.

Вместе с товарищами, висящими на каждом стремени, всадники отступили, оставив только тяжело раненного офицера и еще одного полицейского, который неподвижно лежал среди страшно покалеченных животных. Но на подходе уже оказался эскорт полицейских, двумя колоннами бежавших вперед по дороге; они стремительно приближались.

Фергюс увидел их и закипел от ярости, пытаясь заставить пленного встать на ноги, но тот и сидеть без посторонней помощи мог едва ли.

Двадцать полицейских остановились в пятидесяти ярдах; первая шеренга встала на колено, а вторая выстроилась за их спинами с винтовками на изготовку.

Ясно донеслась команда:

– Залпом! Предупредительный огонь!

Раздался грохочущий залп. Стреляющие нарочно целили выше, пули просвистели и зашлепали над головами забастовщиков, и они быстренько рассыпались по канаве.

Фергюс колебался всего мгновение, потом поднял пистолет и выстрелил три раза подряд. Это был сигнал: в то же мгновение засевшие в молчащих до сих пор домиках вдоль дороги открыли ураганный винтовочный огонь, и рассветные сумерки озарились красными вспышками пламени из их стволов. Этот огонь мгновенно смел противника с дороги.

Фергюс всего на секунду замешкался, потом опустил пистолет. У него был револьвер системы Уэбли, в британской армии служивший личным оружием офицеров. Полицейский капитан понял, что тот намерен сделать, по его глазам: это был безжалостный взгляд стремительно падающего на жертву орла. Офицер что-то забормотал разбитыми губами, моля о пощаде, и попытался поднять руки, чтобы защитить лицо.

В грохоте винтовочного огня из домиков и ответного огня полицейских, которые, смешавшись, попадали в придорожную канаву, пистолетного выстрела никто не услышал.

Тяжелая свинцовая пуля влетела прямо в раскрытый в мольбе рот капитана, выбила ему два верхних передних зуба и ударила в глотку, чтобы вылететь через затылок в алом облачке крови и осколков черепа. Капитан опрокинулся на грязную дорогу, а Фергюс повернулся и бросился прочь, под укрытие живой изгороди.

Полицейские рейды удалось отбить только в Фордсбурге, поскольку в других центрах забастовщиков никто не предупредил и они не предприняли самых элементарных мер предосторожности, даже не выставив дозорных.

В Доме профсоюзов Йоханнесбурга собралась почти вся верхушка забастовщиков, чтобы встретиться с руководителями союзов других предприятий, которые к стачке еще не присоединились, но рассматривали возможности акций в ее поддержку. Сюда явились представители Объединения котельщиков, Союза строителей и смежных профессий, Союза типографских работников и еще с полдюжины других профессиональных союзов; разумеется, присутствовали и самые активные и энергичные лидеры забастовщиков: Гарри Фишер, Эндрюс, Бен Кэдди и многие другие.

В самый разгар горячей полемики по поводу стратегии классовой борьбы в здание ворвалась полиция. Услышав приближающийся грохот сапог по деревянной лестнице, все участники дискуссии страшно переполошились.

Во главе стола, за которым шло заседание, сгорбился в кресле Гарри Фишер; спутанные жесткие волосы свисали ему на лоб, а засученные рукава его рубашки обнажали толстые волосатые руки с просунутыми за подтяжки большими пальцами.

Не растерялся лишь он один. Быстро наклонившись над столом, он схватил резиновую печать Высшего совета исполнительного комитета и сунул ее в карман. Как только винтовочные приклады застучали в закрытые двери зала заседаний, Фишер вскочил и двинул плечом в закрытое ставнями окно. Оно распахнулось, и с удивительным для такого большого человека проворством он пролез в проем.

Фасад Дома профсоюзов обильно украшала изысканная чугунная решетка, и здесь было за что ухватиться. Словно большая горилла, Фишер стал карабкаться вверх; добравшись до выступа третьего этажа, он двинулся к углу здания.

Снизу послышался грохот переворачиваемой мебели, громкие крики полицейских офицеров, объявляющих приказ об аресте, и возмущенные крики рабочих вожаков.

Прижавшись спиной к стене и расставив для равновесия руки, Гарри Фишер заглянул за угол, на главную улицу города. Там оказалось полно полицейских в форме, к которым быстро подтягивались другие отряды. Какой-то офицер, размахивая руками, отправлял своих людей в боковые улочки, чтобы полностью окружить здание. Гарри Фишер отпрянул и огляделся, ища возможности для бегства.

Возвращение через другое окно выглядело бессмысленным – по всему зданию раздавался топот сапог и повелительные крики.

В пятнадцати футах внизу находилась крыша склада бутылок и лавки товаров повседневного спроса, но проход между домами в ширину составлял не более десяти футов, а сама крыша состояла из оцинкованного гофрированного железа. Если он прыгнет, грохот раздастся такой, что отовсюду немедленно сбегутся полицейские. Но оставаться здесь тоже нельзя. Еще несколько минут – и здание будет окружено.

Фишер стал осторожно, бочком продвигаться к ближайшей водосточной трубе; добравшись, полез по ней вверх. Вот и карниз – здесь ему пришлось изогнуться назад, чтобы ухватиться за край водосточного желоба; оттолкнувшись ногами, он повис на руках. До земли было футов пятьдесят; желоб скрипел, проседая под его весом, но, кряхтя и напрягая все силы, он подтянулся, ухитрился зацепиться за желоб локтем и, извиваясь, перевалился через карниз.

Тяжело дыша, Гарри Фишер медленно прополз по самому краю крутой остроконечной крыши и заглянул вниз, на главную улицу. Как раз в это время полицейские начали выводить через парадный вход вожаков забастовки.

Пятьдесят констеблей в шлемах, с винтовками в положении «на плечо» построились на дороге, образуя каре, внутрь которого втолкнули забастовщиков. Некоторые из арестованных остались без головных уборов и пиджаков.

На тротуарах уже собиралась толпа, с каждой минутой становясь все гуще. Весть об аресте лидеров профсоюзов криками передавалась от двери к двери, и из каждого переулка спешили зеваки, чтобы поглазеть на это зрелище.

Пока арестованных выводили, Гарри Фишер насчитал их двадцать человек.

И тут настроение толпы стало меняться.

– Правильно, товарищи, это именно то, что нам надо, – пробормотал Гарри Фишер и пожалел, что его нет среди массы обывателей внизу и некому их возглавить.

Толпа сердито напирала на полицейские позиции; люди переговаривались с арестованными, свистели и улюлюкали в ответ на приказы разойтись, выкрикиваемые в мегафон офицером.

Тогда в шеренгу выстроились конные полицейские и двинулись на толпу, оттесняя людей назад.

Когда вывели последнего арестованного, конвой зашагал быстро, стараясь сохранять строй, внутри которого двигались сбившиеся в кучку подавленные забастовщики.

Кто-то запел «Красное знамя», но голоса, подхватившие песню, были негромкие и пели нестройно. Скоро конвой удалился в сторону крепости. Среди арестованных оказались не только большинство вожаков забастовки, но и все умеренные, из тех, кто ее поддержал, но не советовал прибегать к насилию, выступал против нарушения закона и не поддерживал революцию с ее кровавыми жертвами.

Гарри Фишер смотрел на них с возрастающим чувством ликования. Одним махом судьба даровала ему целую группу мучеников за общее дело, и одновременно было покончено со всеми, кто составлял серьезную оппозицию его экстремистским взглядам. Кроме того, в кармане у него лежала печать исполнительного комитета. Он мрачно ухмыльнулся и, устроившись поудобнее на крутой крыше, стал дожидаться ночи.

Марк Андерс спустился по ступенькам к «роллс-ройсу», поставил тяжелый, крокодиловой кожи портфель генерала на сиденье рядом с шофером и передал ему распоряжения:

– Сначала в Грут-Шур[27], потом в городской клуб обедать.

Марк отошел назад; из дома вышел сам генерал, остановившись, чтобы поцеловать жену на прощание, словно отправлялся в далекий крестовый поход сражаться с еретиками. Он чуть не задушил ее в медвежьих объятиях, а когда отпустил – что-то прошептал ей на ушко. Вскинув голову, она шлепнула его ладонью по плечу.

– Подите прочь, сэр, долой с глаз моих, – строго сказала Руфь.

Шон Кортни с чрезвычайно довольным видом спустился по ступенькам и усмехнулся Марку.

– Премьер-министр выступит сегодня в парламенте с заявлением, Марк. Я хочу, чтобы сразу после этого мы с тобой встретились.

– Хорошо, сэр, – улыбнулся Марк ему в ответ.

– Как только он закончит, я зайду в галерею и подам тебе знак. Потом встретимся в вестибюле, и я отведу тебя в свой кабинет.

Пока он говорил, Марк помогал ему устроиться на заднем сиденье. Из-за больной ноги генерал был неповоротлив и неуклюж, но всегда яростно отказывался от помощи, потому что терпеть не мог проявления даже малейшей своей слабости, относясь к себе в этом смысле намного строже, чем к другим людям. И как только удобно устроился, отмахнулся от Марка.

Марк не обратил на это внимания.

– Ваш конспект выступления в кабинете министров в первой папке, – невозмутимо продолжил он, указывая на портфель. – Вы обедаете в клубе с сэром Гербертом. Заседание парламента в два пятнадцать, вас ждут три вопроса от членов оппозиции, даже у самого Герцога[28] есть для вас вопрос.

– Вот сукин сын! – прорычал Шон, как старый лев, окруженный стаей шакалов.

– Ваши ответы я прикрепил к бумаге с распорядком дня. Все проверил с Эразмом, кое-что добавил от себя… прошу вас, просмотрите перед тем, как вставать, вдруг вам не понравится.

– Надеюсь, ты задал им перцу!

– Конечно, – снова улыбнулся Марк. – Всадил из обоих стволов.

– Молодец, – кивнул Шон. – Скажи, чтобы трогал.

Марк проводил автомобиль взглядом: тот съехал по дорожке, притормозил у ворот и свернул на Родс-авеню. Марк вернулся в дом.

Но в свой кабинет он не пошел. Постоял в вестибюле, виновато озираясь. Руфь Кортни уже отправилась на кухню и окунулась в домашние дела, слуг тоже нигде не было видно.

Прыгая через две ступеньки, Марк взбежал по лестнице, свернул в галерею и дошел до толстой двери из тикового дерева в самом конце.

Стучать он не стал, просто повернул ручку и, войдя, тихонько закрыл за собой дверь.

Густой запах скипидара ударил в нос, глаза наполнились слезами, и только через несколько секунд Марк освоился с этой вонью.

Марк знал, что здесь он в безопасности. Раньше одиннадцати утра Сторма Кортни не выходила из своей сокровенной половины за двойной дверью, разрисованной золотыми херувимами и порхающими голубками. Такого распорядка Сторма придерживалась с самого прибытия в Кейптаун, на что даже ее отец недовольно пыхтел и ворчал.

В последнее время Марк, удивляясь самому себе, подолгу не мог заснуть. Лежал с открытыми глазами – впрочем, он не сомневался, что и генерал тоже, – прислушивался к хрусту гравия под колесами автомобилей и слегка напряженно – к едва слышным веселым голосам, пытаясь понять, насколько долго и с каким жаром происходит прощание с гостями. Его одолевали чувства, которым он не знал ни причины, ни названия.

Со Стормой его отношения решительно испортились – словно черная кошка пробежала. В Натале между ними появились хотя бы начатки непринужденности в обхождении, некая благосклонность с ее стороны, легкий оттенок теплоты в общении. Началось с той самой улыбки и доброго слова Стормы, потом он стал сопровождать ее в ежедневной конной прогулке, возил на южный берег поплавать в теплых волнах океана; сам не купался, зато сидел с ней на песке и спорил на религиозные темы. Сторма в последнее время увлеклась модным спиритуализмом, и Марк считал своим долгом разубедить ее.

– Я хочу выучить новый танец, и мне нужен партнер, – вдруг объявила однажды Сторма, и после разговоров о религии это стало следующим шагом к их сближению.

Марк заводил граммофон, менял иголки и танцевал с ней, слушая ее инструкции.

– Между прочим, у вас неплохо получается, – с великодушной улыбкой заметила Сторма, глядя на него снизу вверх, легкая и грациозная в его объятиях, когда они кружили в пустом танцевальном зале Эмойени.

– Под вашим руководством и хромой запляшет, как балерина.

– О-ля-ля! А вы, оказывается, галантный кавалер, мистер Андерс!

И вдруг все это резко изменилось. С тех пор как они прибыли в Кейптаун, она ни разу не улыбнулась ему, ни разу с ним не заговорила. А Ирен Лечарс, которая намеревалась гостить в доме генерала все четыре месяца, переночевала и наутро первым же пароходом отправилась домой.

Ее имя больше не упоминалось, а враждебность Стормы по отношению к Марку оказалась настолько глубока, что она даже не выносила его присутствия в одной с ней комнате.

Теперь Марк осторожно, словно вор, пробрался в ее художественную мастерскую, не в силах устоять перед соблазном хотя бы мельком взглянуть, насколько она продвигается на своем последнем полотне.

Окна, ради лучшей освещенности студии сделанные огромными, до самого пола, выходили на север и смотрели прямо на гору. Мольберт Стормы стоял посередине голого, ничем не застланного пола. Мебели практически не было, за исключением табуретки, заляпанного пятнами краски столярного верстака и кресла на подиуме – для натурщиков.

Вдоль стен стояли холсты в подрамниках самых разных размеров и форм, в основном пустых. Однажды, еще в период их своеобразной дружбы, она даже попросила Марка помочь ей сколачивать подрамники. Вспомнив об этом, он вздрогнул, и у него больно сжалось сердце; контролером качества она оказалась весьма строгим, придирчиво и дотошно проверяла каждое сочленение, каждый гвоздик и требовала, чтобы все было доведено до совершенства.

Холст выглядел уже почти законченным, и Марк даже удивился, что она успела за последние несколько дней найти время для такой большой работы. Он понял, что недооценивал ее. Сторма по утрам работала, тогда как он считал, что она нежится в постели… Все его внимание захватила картина.

Сунув руки в карманы, он стоял перед холстом, и теплая волна радости разливалась по всему его существу.

На картине изображалась окруженная деревьями и освещенная пятнами солнечного света лесная поляна. На поляне стояла скала, а рядом находились две фигуры: женщина в белом платье нагнулась к земле, собирая букет диких цветов, а сидящий неподалеку мужчина смотрел на нее, прислонившись спиной к стволу дерева.

Марк видел, как далеко продвинулась художница на этом полотне по сравнению с прежними ее работами. Несмотря на то что сюжет картины был прост, она возбудила в нем такое сильное чувство, что перехватило дыхание. Это был благоговейный трепет перед удивительным талантом, благодаря которому была создана столь замечательная работа.

Не сводя восхищенного взгляда с картины, он размышлял, как ей удалось преобразить, облагородить реальность, ухватить самую ее суть и превратить в исполненное глубочайшего смысла событие.

Марк удивлялся способности даже неискушенного человека всегда видеть истинный талант – так, например, тот, кто никогда прежде не видел фехтовального поединка, после первого же обмена ударами распознает выдающегося фехтовальщика; он сам совершенно не разбирался в живописи, но до глубины души оказался тронут, когда на холсте перед ним открылась истинная красота.

За спиной Марка клацнула щеколда, и он круто развернулся. В студию вошла Сторма. Девушка заметила его не сразу. А увидев, резко остановилась с изменившимся лицом. Она замерла на месте.

– Что вы здесь делаете? – глухо спросила Сторма.

Ответить ему было нечего, но состояние, которое он пережил, глядя на картину, все еще сохранялось в его душе.

– Думаю, когда-нибудь вы станете большим художником, – сказал он.

Она молчала: неожиданный комплимент, да еще такой искренний, застал ее врасплох. Она невольно посмотрела на картину. Враждебность и высокомерие сразу испарились.

Перед ним стояла совсем еще юная девушка в мешковатом, заляпанном масляной краской халате; на щеках ее вспыхнул легкий румянец удовольствия.

Такой он ее еще не видел – простой, открытой и совершенно незащищенной. Словно на мгновение она отворила перед ним тайники своей души, позволив на секунду заглянуть и увидеть хранящиеся там сокровища.

– Спасибо, Марк, – тихо сказала она.

Теперь Сторма предстала совсем другой – не блистающей великолепием бабочкой, не избалованной и капризной богатой девчонкой, нет, перед ним стояло существо с глубокой, щедрой и теплой душой.

Чувство, которое он испытывал в эту минуту, должно быть, отразилось на его лице – он чуть не поддался желанию обнять ее и крепко прижать к груди. Словно поняв его намерение, она смущенно и неуверенно сделала шаг назад.

– Хотите легко отделаться? – спросила она, и снова непроницаемая завеса скрыла потаенные уголки ее души, а в голосе зазвучали знакомые стальные нотки. – Это моя личная комната, даже отец не осмеливается заходить сюда без моего позволения.

Перемена была потрясающая. Словно великолепная актриса мгновенно перевоплотилась в привычный ей образ, даже каблучком топнула.

Это показалось Марку совершенно нестерпимым.

– Этого больше не повторится, – сказал он, больше не церемонясь. И шагнул к двери, чуть не задев ее; он так разозлился, что его бросило в дрожь.

– Марк! – властно остановила она его.

Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы снова повернуться к ней. Тело его словно окоченело и не слушалось, губы онемели от злости.

– Я сказала, что мой отец всегда спрашивает у меня позволения прийти сюда, – сказала она и неожиданно улыбнулась; губы ее дрожали, но в целом улыбка получилась очаровательной. – Может, и вам стоит попробовать?

Тут уже Марк оказался застигнут врасплох. Разозлиться как следует он еще не успел, и ее улыбка сразу погасила это пламя, напряжение в нем куда-то исчезло, тело расслабилось… Но девушка уже отвернулась к верстаку и принялась деловито расставлять банки с красками.

– Не забудьте закрыть за собой дверь, – бросила она тоном принцессы, повелевающей рабу.

Не до конца остывшая злость разгорелась в нем снова. Громко стуча каблуками по голым половицам, Марк направился к двери, собираясь изо всей силы хлопнуть ею и надеясь, что та сорвется с петель.

Но не тут-то было.

– Марк!

Он снова остановился, но ответить ей заставить себя не мог.

– Сегодня днем мы с вами вместе едем в парламент. Выезжаем сразу после второго завтрака. Хочу послушать генерала Сматса; отец говорит, серьезное будет выступление.

Он промолчал; ему вдруг показалось: пошевели он губами – и они потрескаются, жесткие и хрупкие, как старый пергамент.

– Господи, – вдруг пробормотала она. – Я же совсем забыла… обращаясь к Марку Андерсу, эсквайру, надо непременно говорить «пожалуйста»!

Она кротко сложила перед собой руки, карикатурно изображая раскаяние, и проникновенно посмотрела на него томным взглядом огромных синих глаз:

– Можно я поеду сегодня с вами в парламент… пожалуйста? Я так буду вам благодарна, честное слово! А теперь можете уходить и хлопать дверью.

– Вам бы не картинки писать, а в театре играть, – отозвался он.

Однако, выходя, дверь он закрыл с подчеркнутой осторожностью.

Сторма же, едва дождавшись, когда щелкнет щеколда, бросилась в кресло и, радостно обхватив себя руками, затряслась от смеха.

Отсмеявшись, она выбрала пустой холст и, продолжая улыбаться, поставила его на мольберт.

Работая углем, Сторма сделала набросок головы Марка – и с первой же попытки получилось неплохо.

– Глаза, – шептала она. – Глаза… главное – глаза.

Чудесным образом глаза возникли на пустом холсте; Сторма снова улыбнулась, сама удивившись, как четко они запечатлелись у нее в памяти. Тихонько напевая, она полностью погрузилась в работу.

Палата заседаний парламента представляла собой квадратный зал с высоким потолком, в котором ярусами располагались галереи для журналистов и публики. Он был отделан резными панелями из местных пород дерева; из такого же дерева состоял и навес над креслом спикера парламента, украшенный витиеватой резьбой.

Ковровый настил на полу приглушенно-зеленого цвета оттенял более яркую зелень обитых кожей скамей для членов парламента. Все места здесь оказались заняты, в галереях тоже не осталось свободного места, но полная и чрезвычайно насыщенная тишина, окутавшая это скопление народа, не уступала церковной, и высокий, слегка писклявый голос премьер-министра слышался отчетливо. Его хрупкая, изящная фигурка стояла за кафедрой, расположенной ниже, прямо под креслом спикера парламента.

– Отряды красных коммандос медленно, но верно захватывают весь Витватерсрандский комплекс, – говорил он, выразительно жестикулируя.

Чтобы лучше его видеть, Марк наклонился вперед, внешней стороной ноги прижавшись к ноге Стормы Кортни, и все время до самого конца речи ощущал ее теплое бедро.

– В жестокой схватке под Фордсбургом убиты трое полицейских, двое других тяжело ранены в стычках. Отряды забастовщиков вооружены современным стрелковым оружием, их военизированные формирования свободно передвигаются по улицам, совершая акты грубого произвола и насилия над мирными обывателями, государственными должностными лицами, которые пытаются исполнять свои обязанности, да и вообще над всеми, кто попадется им под руку. Они чинят препятствия работе государственных органов, транспорта, органов власти и учреждений связи; они нападают на полицейские участки и захватывают их.

Сутулившийся на своем месте в переднем ряду и прикрывающий ладонью глаза Шон Кортни вдруг поднял голову.

– Позор! – зычным голосом вставил он.

Таким голосом он всегда говорил после третьей порции виски, и Марк не мог не усмехнуться, догадавшись, что за обедом в клубе Шон, должно быть, хорошо подкрепился и готов участвовать в заседании.

– Вот именно, позор, – согласился Сматс. – Забастовщики собрали вокруг себя всех самых безответственных лентяев, весь аморальный элемент общества, и теперь их умонастроения вышли на весьма опасный, угрожающий этап. Сам по себе вполне правомочный, узаконенный акт забастовки сменился террором и разгулом преступного насилия. Но самый тревожный аспект этих ужасных событий заключается в том, что руководство этого трудового спора – или, если позволите, режиссура забастовки – попало в руки наиболее безответственных, творящих беззаконие авантюристов, которые добиваются ни много ни мало ниспровержения законного правительства и господства большевистской анархии.

– Ни за что! – пророкотал Шон, и его слова подхватило все собрание.

– Наша палата и все государство в целом столкнулись с перспективой кровопролития и вакханалии насилия в таком масштабе, которого ни один из нас не мог ни ожидать, ни даже представить возможным.

На этот раз молчания никто не прервал, и Сматс обстоятельно продолжал:

– Если это правительство в чем-то и виновато, так только в том, что мы слишком долго терпели и демонстрировали слишком большую снисходительность к требованиям шахтеров, предоставили им непомерно много свободы в выражении их требований. Это случилось потому, что мы всегда понимали душу нашего народа и ценили его право на индивидуальную и групповую свободу слова.

– Совершенно верно, – согласился Шон.

– Правильно! Правильно! – раздались возгласы, гулом прокатившиеся по всему залу.

– Однако сейчас нас вынудили подсчитать, чего стоит дальнейшее попустительство… и мы считаем эту цену неприемлемой.

На секунду склонив голову, Сматс помолчал, а когда снова вскинул взгляд, выражение лица его изменилось, став мрачным и холодным.

– В связи с вышесказанным я должен заявить, что у нас в стране существует закон о военном положении и он может действовать на всей территории Южно-Африканского Союза.

Наступила тишина, которая длилась довольно долго. Потом поднялась целая буря криков – звучали отклики, вопросы и восклицания. Репортеры ринулись к выходу, давясь и толкаясь в дверях, – каждый стремился первым добежать до телефона.

Военное положение являлось крайним средством, и прежде к нему прибегали только один раз, во время восстания 1916 года, когда Девет[29] снова поднял свои боевые отряды и двинул их против Боты и Сматса. Теперь со скамей оппозиции раздались гневные крики протеста. Герцог встал, потрясая кулаком и поблескивая пенсне; члены правительства тоже вскочили на ноги и стали кричать, выражая поддержку оратору.

– К порядку! К порядку! – кричал спикер.

Но все было тщетно, его голос тонул во всеобщем гвалте.

Шон Кортни отчаянно махал рукой Марку; тот понял, помог Сторме встать, защищая ее от давки возбужденной толпы, вывел из галереи, и они двинулись по коридору к лестнице.

Генерал уже ждал их у входа в галерею. Его хмурое лицо потемнело и выражало крайнюю озабоченность; он был так взволнован, что машинально поцеловал Сторму и сразу же обратился к Марку.

– Такая вот история, мой мальчик, – сказал он, хватая его за локоть. – Пойдем поищем местечко, где можно спокойно поговорить.

Он повел их в свой кабинет – через вход для членов парламента и вверх по лестнице, мимо портретов верховных судей со строгими лицами.

Закрыв за собой дверь, Шон молча указал Сторме на кресло, а сам обратился к Марку:

– В десять часов полк был поднят по тревоге. Мне удалось дозвониться до Скотта, он оказался дома и сразу все понял. Он молодец, добрый малый. К этому времени личный состав должен быть полностью отмобилизован, специальный поезд уже на парах. В одиннадцать вечера погрузка, и полк выдвигается на Витватерсранд в полной боевой выкладке.

– А как же мы? – задал вопрос Марк.

Он вдруг снова почувствовал себя солдатом. Его место там, где полк.

– Мы присоединимся к ним уже на месте. Вечером отправляемся. Будем сопровождать премьер-министра. Ехать предстоит всю ночь, ты поведешь одну из машин.

Шон подошел к столу и стал укладывать в портфель бумаги.

– Как думаешь, за сколько доедем?

– Это около тысячи миль, сэр, – ответил Марк.

– Сам знаю, черт возьми! – огрызнулся Шон. – Я спрашиваю, за сколько доедем?

Автомобили Шон всегда недолюбливал, двигатель внутреннего сгорания оставался для него загадкой, что проявлялось в полном невежестве относительно скорости и возможностей этого транспорта; зато он прекрасно мог судить о преимуществах путешествия в фургоне или верхом на лошади.

– Раньше завтрашнего вечера не доберемся, дорога ужасная.

– Чертовы автомобили, – проворчал Шон. – Полк по железной дороге доедет быстрей.

– Да им ехать-то всего триста миль, – заметил Марк, чувствуя себя обязанным вступиться за двигатель внутреннего сгорания.

Шон недовольно хмыкнул.

– Значит, так, – сказал он. – Сейчас ты едешь домой. Передай моей жене, чтобы собрала мою походную сумку, и сам собери все, что нужно. Выезжаем, как только я вернусь домой. – Он повернулся к Сторме: – Езжай с Марком, милая. А у меня еще здесь кое-какие дела.

Марк скрепил чемодан ремнями. Ему вдруг пришло в голову, что, послужив в доме у Шона Кортни, он оброс вещами. А ведь было время, когда все, чем он владел, могло уместиться в карманах. Его размышления прервал стук в дверь.

– Войдите, – отозвался он.

Марк подумал, что это слуга. В этот конец дома заглядывала только Руфь Кортни в своем еженедельном обходе, точнее, крестовом походе против пыли и тараканов.

– Отнеси вещи в машину, – сказал он на зулусском, стоя перед висящим над умывальником зеркалом и примеряя военную фуражку.

– Все это отнести мне самой? – пропела Сторма на том же языке.

Марк вздрогнул и обернулся.

– Вам не следует находиться здесь, – сказал он.

– Интересно почему? Мне что, грозит здесь опасность надругательства или насилия?

Она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, спрятав за собой руки, но глаза ее смотрели с насмешливой дерзостью.

– Представляю… безопасней проделать такое с роем ос.

– Как это грубо, вульгарно и, между прочим, обидно, – заметила она. – Я вижу, вы делаете успехи. – Она посмотрела на перевязанный ремнями чемодан, лежащий на кровати. – Я просто хотела помочь вам собрать вещи. Мужчины обычно ничего не понимают в этом деле. Но вы, я вижу, справились сами. Еще чем-нибудь помочь?

– Что-нибудь можно придумать, – с серьезным видом ответил он. В тоне его голоса было нечто такое, что она улыбнулась, и он сразу насторожился.

– Только не переусердствуйте, прошу вас. – Она подошла к кровати и попробовала на ней покачаться. – Господи! Она у вас что, кирпичами набита? Неудивительно, что Ирен Лечарс отправилась домой! Бедняжка… небось повредила спину.

Она проговорила это с невинным личиком, но глазки ее стрельнули в его сторону, и Марк густо покраснел.

Только теперь многое, над чем он прежде ломал голову, вдруг прояснилось. Не зная, чем занять руки, он отвернулся к зеркалу и стал поправлять фуражку. «Откуда она узнала про Ирен?» – не мог понять Марк.

– Прекрасно смотрится, – согласилась она. – Значит, вы отправляетесь туда, чтобы жестоко наказать бедных забастовщиков… а заодно и покувыркаться с их женами, да?

Марка потрясли ее слова, но отреагировать он не успел.

– Впрочем, как это ни странно, – продолжила Сторма, – я пришла сюда не затем, чтобы ссориться с вами. У меня тоже однажды был один кобелина, и я его очень любила, но он попал под машину. У вас есть сигареты, Марк?

– Вы же не курите.

Ему было нелегко поспевать за ней.

– Я знаю, но вот решила научиться. Шикарная привычка, как вы считаете?

В то время словечко «шикарный» как раз вошло в моду.

Она взяла сигарету, и Марк дал ей огня. Делано приняв соблазнительную позу, она прикурила.

– Ну и как я, на ваш вкус?

– Просто жуть, – ответил он.

Она похлопала глазами, сделала робкую затяжку и закашлялась.

– Ну-ка, дайте сюда.

Он забрал у нее сигарету и сунул в рот – на кончике остался вкус ее губ. Тело его болезненно повело, и Марка охватило безумное желание, но вместе с тем появилась и странная нежность к ней – такого он прежде еще не испытывал. Теперь она казалась ему совсем юной и нежной.

– А там будет опасно? – вдруг посерьезнев, спросила она.

– Вряд ли… мы будем, в общем, чем-то вроде полицейских.

– Полицейских они убивают.

Она встала и подошла к окну:

– Вид отсюда ужасный… хотя вам, может, нравятся мусорные баки? Я бы на вашем месте пожаловалась. – Она повернулась к нему: – Я еще ни разу не провожала мужчин на войну. Что при этом обычно говорят?

– Не знаю. Меня никто не провожал на войну.

– А ваша мать, что она говорила?

– Я не помню своей матери.

– О, Марк… простите меня. Я не хотела…

Она замолчала, и он с удивлением увидел, что глаза ее наполнились слезами.

– Это не важно, – быстро сказал он, желая ее успокоить, но она снова отвернулась к окну.

– Вообще-то, отсюда можно увидеть пик Дьявола, если как следует вывернуть голову.

Сторма проговорила это хриплым голосом и немного в нос. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем она снова повернулась к нему.

– Ну что ж, раз для обоих это в первый раз, будем помогать друг другу?

– Думаю, вы должны сказать: «Возвращайтесь скорее».

– Да, наверно… а потом что мне делать?

– Поцеловать меня.

Эти слова вырвались прежде, чем он успел подумать, и его самого потрясла своя смелость.

Услышав эти слова, Сторма застыла на месте. Потом медленно, как сомнамбула, двинулась к нему через всю комнату, глядя на него широко раскрытыми, немигающими глазами.

Она остановилась перед ним и встала на цыпочки. Окутав Марка облаком собственных запахов, она подняла тонкие сильные руки, и они обвились вокруг его шеи. Но изумило его не это, а мягкость и тепло ее губ.

Слегка покачиваясь, Сторма прижалась к нему и, казалось, слилась с ним в одно целое; ее тонкие пальцы художницы нежно гладили его затылок.

Он обнял ее за талию и снова изумился, какая она тоненькая и гибкая; однако мышцы спины были крепки и податливы – она с готовностью изогнулась, прижавшись к нему бедрами.

Почувствовав его, она тихонько охнула, и по ее телу прошла сладострастная дрожь. Она долго не отрывалась от него, прижавшись к нему бедрами и грудью.

Он склонился над ней, и ладони его двинулись к ее небольшой упругой попке; губами он заставил ее губы раскрыться, и они разошлись, как плотные алые лепестки экзотической орхидеи.

Она снова содрогнулась, но тут вдруг ее сладострастный стон превратился в стон протеста, и она вывернулась из его объятий, хотя он отчаянно пытался ее удержать. Однако Сторма оказалась сильна, гибка и непреклонна.

Уже у двери Сторма остановилась и оглянулась. Она вся дрожала, темные глаза ее были широко раскрыты, словно она видела Марка впервые в жизни.

– О-ля-ля! Кто бы говорил о назойливых осах! – съязвила она, усмехаясь, но голос ее звучал порывисто и нетвердо.

Сторма распахнула дверь и попыталась улыбнуться снова, но улыбочка вышла какой-то кривой, она все еще не могла совладать с дыханием.

– Я уже не совсем уверена, что должна сказать вам: «возвращайтесь скорей», – произнесла она. Придержав дверь, набралась мужества и снова улыбнулась, на этот раз убедительнее. – Смотрите не попадите под машину, старый кобель.

Сторма ускользнула в коридор.

Звуки ее легких танцующих шагов скоро затихли в молчащих недрах огромного дома. Ноги Марка неожиданно ослабели, и он тяжело плюхнулся на кровать.

Сосредоточенно глядя на петляющую, ухабистую, коварную горную дорогу, освещаемую трясущимися медными фарами, Марк гнал большой, тяжело нагруженный «роллс-ройс» к перевалу Бейнс-Клуф – за ним по левую руку горный склон круто обрывался прямо в долину. Они промчались мимо Вустера с его виноградниками, аккуратные темные ряды которых выстроились в лунном свете, потом их ждал заключительный подъем в горы Хекс-ривер, плотным щитом закрывающие внутренние районы Африки.

Они миновали перевал, и перед ними открылась обширная территория, карру – сухое и безлесое суглинистое плато, покрытое холмами с плоскими вершинами, чьи странно симметричные очертания проступали на фоне холодного звездного неба.

Наконец-то Марк мог позволить себе немного расслабиться на кожаном сиденье водителя и гнал машину уже почти бессознательно. Бесконечная дорога мчалась навстречу, прямой бледной полосой прорезая темноту, и он имел возможность даже прислушиваться к голосам двух людей на заднем сиденье.

– Послушайте, Шон, старина, они же не понимают… если не предоставлять работу каждому черному, который приходит к нам наниматься… более того, если мы не станем активно привлекать местную рабочую силу – получится так, что для белых не только уменьшатся вакансии, но в итоге белые в Африке вообще останутся без работы.

На дорогу, прямо под свет фар, неторопливо вышел маленький, пушистый, как щенок, шакал, выставив ушки торчком, и Марк осторожно объехал его, после чего навострил собственные уши, слушая ответ Шона.

– Только о сегодняшнем дне и думают, – низкий голос его звучал мрачно. – А мы должны смотреть лет на десять вперед… нет, на тридцать, на пятьдесят лет вперед, чтобы наша страна оставалась крепкой, чтобы не развалилась. Нельзя допустить, чтобы африканеры снова дрались против британцев или, еще того хуже, белые против черных; мы не можем себе позволить это. Мы вместе живем в одной стране, но этого мало, мы должны научиться работать вместе.

– Полегче, полегче, старина Шон, – усмехнулся премьер-министр. – Размечтался… а мечты не должны далеко убегать от реальности.

– Да какие тут мечты, Джанни, это и есть реальность. Ты сам прекрасно это знаешь. Если мы не хотим быть разорванными на куски собственным народом, мы всем должны дать место под солнцем и долю в жизни – и черным, и белым, и всем остальным.

Они мчались вперед по бесконечным просторам, и свет в окошке одинокой фермы у далекого горного кряжа во тьме говорил о том, насколько обширна и насколько пуста эта земля.

– Тот, кто громче всех кричит, требуя поменьше работы и побольше денег, может вдруг обнаружить, что выгода, которую они получат сейчас, когда-нибудь обернется тысячекратным убытком. Платить придется нищетой, страданиями и голодом, – снова заговорил Шон. – Если нам удастся миновать риф национальной катастрофы, то людям снова придется учиться работать и серьезно относиться к требованиям цивилизованного, правильно организованного общества.

– А ты никогда не задумывался, Шон, как много людей в наше время зарабатывают на хлеб насущный только тем, что ищут поводы для разногласий между работодателями и работниками, между трудом и органами управления?

Шон кивнул и подхватил мысль Сматса там, где тот остановился.

– Да-да, словно это не две стороны одного процесса – ведь они неразрывно связаны. И те и другие идут по одной дороге и к одной и той же цели, сама судьба тесно связала их вместе. Когда один спотыкается, он тащит за собой и другого, а когда падает, другой падает вместе с ним.

Время шло, звезды на небе совершали свой величественный кругооборот, и разговор на заднем сиденье постепенно затих.

Марк посмотрел в зеркало заднего вида и увидел, что Шон спит, пледом укутав плечи и опустив черную бороду на грудь.

Он спал и слегка похрапывал во сне, дыша ровно и глубоко. Волна теплого чувства к этому человеку поднялась в груди Марка. Он ощутил и уважение, и преклонение, и гордость, и привязанность. «Наверно, нечто подобное испытываешь к отцу», – подумал он и, сам смущенный силой этого самонадеянного чувства, снова сосредоточил все внимание на дороге.

Ночной ветер словно посыпал небо тонкой пылью: приближался рассвет. Вот уже полнеба охватила невероятная, великолепная утренняя заря. От горизонта до горизонта полыхало трепещущее огненное зарево. И наконец над кромкой земли показался пылающий край солнца.

– Марк, в Блумфонтейне останавливаться не будем, да и в других более-менее крупных городах тоже. Нельзя, чтобы кто-нибудь видел премьер-министра, – сказал Шон, наклоняясь к Марку.

– Нужно где-то заправиться, генерал.

– Найдем придорожную заправку. Причем такую, где нет телефона.

Они остановились возле крохотного магазинчика с железной крышей, приютившегося в стороне от дороги под двумя чахлыми зонтичными эвкалиптами. Других строений в зоне видимости не наблюдалось, вокруг до самого горизонта расстилался пустой, выжженный солнцем вельд. Штукатуренные стены магазина потрескались и давно требовали побелки; их покрывали щиты с рекламой разных сортов чая. Окна прятались за закрытыми ставнями, а дверь выглядела запертой; телефонных проводов, соединяющих это одинокое здание с проводами, висящими вдоль дороги, видно не было. Зато в пыльном дворе, недалеко от веранды, по стойке смирно стояла выкрашенная красной краской бензиновая колонка.

Марк долго сигналил, без устали нажимая на кнопку клаксона. Скоро с дороги свернул и встал рядом черный «кадиллак» премьер-министра, ехавший позади. Из него, потягиваясь и разминая мышцы, вышли водитель и три члена министерского штаба.

Наконец появился и владелец магазинчика, заросший щетиной, с красными глазами, радостно застегивая штаны. По-английски он не понимал ни слова.

– У вас можно заправить обе машины? – спросил Марк на африкаансе.

Пока хозяин работал ручкой насоса и топливо по очереди набиралось в два стеклянных галлоновых резервуара, закрепленные сверху насоса, вышла его жена с подносом, на котором стояли кружки с дымящимся кофе и большая тарелка, а на ней – только что поджаренные гренки с золотистой хрустящей корочкой. Все с удовольствием перекусили и уже через двадцать минут готовы были отправиться в дальнейший путь.

Хозяин магазинчика стоял во дворе, скреб щетину и смотрел вслед двум поднимающимся в небо над дорогой столбам красноватой пыли. На веранду вышла жена. Он повернулся и, сощурившись, посмотрел на нее.

– Ты знаешь, кто это был? – спросил он.

Она покачала головой.

– Это был Хитрый Джанни, а с ним его английские бандиты. Ты что, не видела на самом молодом военную форму?

Он сплюнул в красную пыль, и его хладнокровие как ветром сдуло.

– Хаки! Проклятые хаки!

Он произнес это слово с горечью и отправился за угол дома, где располагалась пристроенная к дому маленькая конюшня.

Он уже затягивал подпругу на старой кобыле серого цвета, когда в конюшню вошла жена:

– Это не наше дело, Хендрик. Не суйся туда.

– Не наше дело? – возмущенно повторил он. – А разве не я дрался с этими хаки во время войны против англичан? Разве не дрался снова в тысяча девятьсот шестнадцатом году, когда мы бились с ними вместе со старым Деветом? Разве мой брат не работает на камнедробилке на шахте Симмера и Джека и разве не туда держит путь Хитрый Джанни со своими вешателями?

Он вскочил на кобылу и пришпорил ее. Она прыжком бросилась вскачь, и он направил ее к горному кряжу. До железнодорожной ветки было восемь миль, а в домике бригадира путевых рабочих имелся телеграфный аппарат, и сам бригадир приходился ему кузеном. Из солидарности с шахтерами профсоюз железнодорожных рабочих тоже прекратил работу. И не позже полудня исполнительный комитет в Йоханнесбурге получит известие о том, что к ним едет Хитрый Джанни.

Когда Марк Андерс пил кофе у придорожного магазинчика, Фергюс Макдональд лежал под живой изгородью в дальней части сада, пылающего бутонами алых канн на опрятных клумбах, и, приставив к глазам бинокль, всматривался вниз, где у самого склона холма стояло здание полицейского участка Ньюлендса. Окна и двери в нем были заложены мешками с песком.

Хозяйка дома еще накануне вечером, сидя на веранде за чашкой кофе, насчитала сорок семь полицейских, прибывших на участок в грузовике для подкрепления. Ее сын работал начальником смены на шахте Симмера и Джека. Кто бы там ни командовал, но полицейские в Ньюлендсе не солдаты, решил Фергюс и оскалился хищной, язвительной ухмылкой.

Мертвое пространство он увидел сразу, любой солдат с первого взгляда может определить его.

– Пошлите гонца за ручными гранатами, – прошептал он лежащему рядом товарищу, и тот крадучись отправился исполнять поручение.

Фергюс перевел бинокль вдоль дороги туда, где она поднималась на холм, и удовлетворенно промычал. Телефонные провода были обрезаны, как и электрические. Виднелись свисающие со столбов концы.

Итак, полицейский участок полностью изолирован от внешнего мира.

Посланный ползком вернулся к Фергюсу, таща за собой тяжелый рюкзак. Во рту у него, в верхнем ряду, не хватало зуба; он улыбнулся Фергюсу щербатой улыбкой:

– Дадим им прикурить, товарищ.

Лицо Фергюса покрывала копоть, ресницы обгорели. Фордсбургский полицейский участок они сожгли еще до полуночи.

– По свистку прикроете меня огнем.

– Будет тебе огонь, не волнуйся.

Фергюс открыл рюкзак и взглянул на стальные шары с глубоко прорезанными квадратиками для образования осколков, а затем закинул ремень на плечо, приладив рюкзак сбоку, чтобы не очень мешал.

– На-ка, пригляди за ней, – он вручил щербатому свою винтовку. – Сегодня она еще нам понадобится.

Он пополз по неглубокой дренажной канаве, ведущей к проложенной под дорогой бетонной трубе большого диаметра.

Трубопровод под дорогой был выложен изнутри ржавыми гофрированными трубами круглого сечения. Фергюс осторожно втиснулся в него и скоро уже выполз с другой стороны дороги.

Лежа на боку, он слегка приподнялся и выглянул за край канавы. До полицейского участка оставалось где-то ярдов сто пятьдесят. Белые буквы на синей лампе, закрепленной над входом, гласили: «Полиция». Лампа не горела, флаг на древке бессильно повис – утро выдалось безветренное.

До склона с мертвой зоной под выходящими на восток окнами кирпичного здания было ярдов пятьдесят, и Фергюс видел торчащие сквозь отверстия между мешками с песком винтовочные стволы защитников.

Из заднего кармана он достал серебряный свисток на шнурке и встал на колени, приготовившись, как спринтер на старте.

Он набрал в легкие побольше воздуха и изо всей силы дунул в свисток; послышалась длинная заливистая трель. Тут же из-за изгородей, из канав, окружающих здание полиции, поднялся ураганный огонь.

Синяя лампа от попадания пули разлетелась на множество мелких осколков. От стен поднимались облачки красной кирпичной пыли, словно там раскрывались коробочки окрашенного хлопка.

Фергюс выскочил из канавы и короткими перебежками бросился вперед. Пуля ударила в ближайший камень, и осколки его больно ужалили ногу, еще одна пуля, словно чья-то нетерпеливая рука, дернула за полу пальто – но вот он уже в мертвой зоне, вне досягаемости огня.

Он продолжал бежать, все так же пригнувшись, пока не достиг полицейского участка. Между двумя окнами, заложенными мешками с песком, прижался к стене, чтобы отдышаться.

Из левого окна высунулся ствол винтовки, и раздался выстрел, пославший пулю вверх по склону холма. Открыв рюкзак, Фергюс левой рукой достал гранату. Зубами выдернул чеку, а правой нащупал заткнутый за ремень револьвер.

Одной рукой он сдвинул в сторону не представляющий для него опасности ствол полицейской винтовки, шагнул к окну и, продолжая удерживать винтовку, заглянул в узкую бойницу.

На него, вытаращив изумленные глаза и слегка раскрыв рот, смотрело лицо безбородого юнца в низко надвинутом на глаза шлеме.

Фергюс выстрелил ему прямо в переносицу, между перепуганных глаз; голову юнца отбросило, и она исчезла.

Фергюс швырнул гранату в бойницу и пригнулся. Взрыв в ограниченном пространстве получился оглушительный и великолепный. Выпрямившись, Фергюс бросил туда вторую гранату.

Из окон полетели осколки стекол и повалил дым, послышались крики и вопли попавших в ловушку полицейских, жалобные стоны раненых.

Фергюс бросил третью гранату.

– Нате вам, получайте, проклятые штрейкбрехеры! – крикнул он.

Граната взорвалась, выбив дверь, и из всех окон снова повалил дым.

– Хватит! – послышался вопль изнутри. – Хватит! О господи, мы сдаемся!

– Выходите по одному, сволочи, лапки кверху!

Из проема выбитой двери, пошатываясь, вышел полицейский в чине сержанта. Одну руку он держал над головой, а другая висела как плеть вдоль туловища, весь рукав был пропитан кровью.

Последний звонок из полицейского участка в Ньюлендсе перед тем, как забастовщики перерезали провода, был криком о помощи. Идущий на выручку отряд из Йоханнесбурга в составе трех грузовиков перевалил хребет и смог добраться только до гостиницы на главной улице, где был остановлен винтовочным огнем. Тут же позади отряда на дорогу выскочили забастовщики и бутылками с зажигательной смесью подожгли грузовики.

Полицейские как горох посыпались из кузовов и попытались укрыться в стоящем поблизости домике. Оборонительная позиция здесь оказалась неплохая, крепкая, подходящая для того, чтобы выдержать даже самые решительные атаки. Но на дороге возле пылающих грузовиков осталось трое убитых полицейских и еще двое тяжелораненых, которые могли только кричать о помощи.

На другой стороне дороги кто-то стал размахивать белым флагом, и командир отряда полицейских вышел на веранду дома.

– Чего вы хотите? – крикнул он.

На дорогу, все еще махая белым флагом, вышел Фергюс Макдональд, худенький человечек в поношенном костюме и помятой кепке, с виду совершенно невоинственный.

– Вы что, собираетесь оставить этих людей здесь? – крикнул он в ответ, указывая на лежащие тела.

С двадцатью полицейскими без оружия командир вышел на дорогу, чтобы подобрать убитых и раненых. Пока они работали, забастовщики по приказу Фергюса с черного хода проникли в дом.

Фергюс неожиданно выхватил из-под пиджака револьвер и приставил его к голове полицейского командира:

– Скажи своим, чтобы подняли лапки кверху, или вышибу твои чертовы мозги на дорогу.

В доме люди Фергюса выбили оружие из рук полицейских, а на дороге вооруженные забастовщики окружили безоружных полицейских во главе с командиром.

– У вас ведь в руках белый флаг, – с горечью проговорил командир.

– А мы тут с вами не в бирюльки играем, понял, сволочь? – прорычал Фергюс. – Мы сражаемся за построение нового мира.

Командир открыл было рот, чтобы протестовать, но Фергюс размахнулся и сплеча ударил его револьвером в зубы, выбив из верхней челюсти передние, а верхнюю губу превратив в кровавое месиво. Тот упал на колени, а Фергюс обернулся к своим:

– Теперь захватим Брикстон[30] – и Йоханнесбург в наших руках. К вечеру красные флаги будут развеваться над каждым общественным зданием города. Вперед, товарищи, нас уже никто не остановит!

Тем же утром на станции Дансуорт высадился трансваальский отряд шотландских стрелков и походным маршем двинулся на шахтерский городок Бенони, который находился в руках сил исполнительного комитета. Но стрелков уже поджидали там забастовщики.

По наступающему отряду с флангов и тыла был открыт перекрестный огонь с сотен заранее подготовленных позиций, и стрелкам пришлось пробиваться с боем. Только к вечеру под снайперским огнем противника им удалось закрепиться в Дансуорте.

С собой они унесли троих убитых офицеров и девятерых рядовых стрелков. Еще тридцать бойцов было ранено, многие из них серьезно, и позже они скончались от ран.

Забастовщики яростно сражались по всему Витватерсранду. Исполнительный комитет контролировал все города и шахты, расположенные вдоль золотоносной жилы в открытом всем ветрам африканском вельде, а это шестьдесят миль от Крюгерсдорпа до Вентерсдорпа с Йоханнесбургом посередине.

Здесь залегали богатейшие золотоносные пласты, когда-либо открытые человеком в недрах земли, – поистине великолепная сокровищница, залог процветания государства. А теперь шахтеры повсюду беспрепятственно водружали красные флаги, а силы закона и порядка откатывались назад.

Командиры полицейских подразделений с большой неохотой отдавали приказ открывать огонь, а их подчиненные с той же неохотой подчинялись таким приказам. Ведь стрелять приходилось по своим друзьям, землякам, братьям.

В подвалах фордсбургского Дома профсоюзов вершилось судилище: судили предателя и речь шла о его жизни.

Гарри Фишер натянул на себя обтягивающий его крупное тело полувоенный френч с застегнутыми на пуговицы накладными карманами, поверх которого надел патронташ. На правом рукаве красовалась алая тряпичная повязка, нечесаные черные волосы оставались непокрыты, в глазах бушевала свирепая ярость.

Вместо стола перед ним стоял упаковочный ящик. За табуреткой, на которой он сидел, стояла Хелена Макдональд. Волосы ее были обстрижены коротко, по-мужски, бриджи заправлены в сапоги, такая же красная повязка охватывала рукав гимнастерки. Бледное лицо Хелены хранило угрюмое выражение, глаза глубоко ввалились в потемневших глазницах, и плохое освещение подвала почти скрадывало их; исполненная нервной энергии, она напружинилась всем телом, как борзая на поводке, почуявшая зайца.

Обвиняемый держал в городе лавку. Сейчас он стоял перед обвинителем и быстро моргал бледными водянистыми глазками за очками в стальной оправе.

– Он попросил меня соединить со штаб-квартирой полиции на Маршалл-сквер… – проговорила дающая показания женщина.

– Минутку, – перебила ее Хелена. – Так вы, значит, работаете на местной телефонной станции?

– Да, верно. Я старший диспетчер коммутатора.

Эта женщина походила на школьную учительницу: гладкая прическа, опрятная одежда, неулыбчивое лицо.

– Продолжайте.

– Я и подумала, что лучше бы мне послушать, о чем разговор. Понимаете? Чтобы узнать, что он там замышляет.

Закусив нижнюю губу, лавочник нервно заламывал белые костлявые пальцы. На вид ему было не меньше шестидесяти, голову покрывал бледный седой пушок, смешно торчащий во все стороны на лысом розовом черепе.

– Так вот, а когда он стал подробно рассказывать, что здесь происходит, я отключила связь.

– Что именно он рассказывал? – строго спросил Фишер.

– Говорил, что здесь есть пулемет.

– Он это сказал? – громовым голосом переспросил Фишер. Он перевел грозный взгляд на лавочника, и тот задрожал от страха.

– Мой сын служит в полиции… мой единственный сын, – прошептал он и снова заморгал, из глаз его закапали слезы.

– Фактически это признание вины, – холодно сказала Хелена.

Фишер через плечо бросил на нее быстрый взгляд и кивнул.

– Увести и расстрелять, – велел он.

Легкий фургончик для доставки грузов трясся по заросшей дороге, пока не остановился возле ствола старой заброшенной шахты № 1, некогда принадлежавшей английской короне. Шахта не работала уже двадцать лет, железобетонные фундаменты и устье ствола густо заросли травой, которая лезла из всех трещин бетона и почти закрыла собой ржавые механизмы.

Два человека подтащили беднягу-лавочника к ветхой ограде из колючей проволоки, окружающей черную дыру шахты. Глубина ствола составляла полторы тысячи футов, но на пятьсот футов была затоплена водой. На ограде красовались предупреждающие надписи с черепом и скрещенными костями.

Хелена Макдональд осталась сидеть за рулем машины. Она закурила и равнодушно смотрела перед собой, без видимых эмоций ожидая выстрела палача.

Шли минуты, сигарета догорела. Один из вооруженных забастовщиков вернулся и подошел к боковому окошку машины.

– В чем дело? Что вы там тянете? – раздраженно спросила Хелена.

– Прошу прощения, миссус, но мы не можем.

– Что вы хотите этим сказать?

– Понимаете… – сказал он, опуская глаза, – я десять лет покупаю у старого Коэна продукты. Когда приходят детишки, он всегда угощает их конфетками…

Хелена злобно выругалась и, открыв дверь, вышла из машины.

– Дай-ка сюда револьвер, – сказала она.

Шагая туда, где второй забастовщик сторожил старого лавочника, Хелена крутанула барабан револьвера, чтобы проверить, все ли патроны на месте.

Еще издалека старик Коэн, увидев ее, близоруко сощурил глаза и заулыбался кроткой, заискивающей улыбкой; но когда она подошла ближе, он увидел ее лицо и револьвер в руке.

Он упал на колени, и от жуткого страха сквозь серые фланелевые штаны у него потекло.

Хелена остановила фургончик позади базарных строений и сразу поняла: что-то случилось.

– Вернулся ваш муж, миссус. Он сейчас там, в подвале, вместе с большим начальником! – сообщили ей люди, стоящие возле заложенных мешками с песком окон.

Фергюс поднял голову от крупномасштабной карты Ист-Рэнда, которую он внимательно изучал вместе с Гарри Фишером. Хелена едва узнала его.

На его закопченном, перепачканном сажей, как у трубочиста, лице обгорели ресницы, что придавало ему кроткий, даже несколько испуганный вид. В уголках красных, налитых кровью глаз сидели влажные бусинки грязной слизи.

– Здравствуй, милая, – устало улыбнулся он.

– Что ты здесь делаешь, товарищ? – гневно спросила она. – Ты должен сейчас находиться в Брикстоне.

– Фергюс уже захватил Брикстон, – вмешался Гарри Фишер. – Отличная работа, ей-богу, просто прекрасная. Но теперь судьба послала нам настоящую удачу.

– Какую еще удачу? – продолжала сердиться Хелена.

– Из Кейптауна к нам едет Хитрый Джанни Сматс.

– Это плохая новость, – холодно возразила Хелена.

– Он едет по дороге, совершенно без охраны, – пояснил Гарри Фишер.

– Прямо к нам в объятия, лапочка, – ощерился Фергюс и развел руки в стороны.

На его рукавах виднелись темные пятна засохшей крови.

На долгом заключительном отрезке гонки от Блумфонтейна на север за рулем «роллс-ройса» Марка сменил адъютант премьер-министра. Съежившись на переднем сиденье, Марк смог немного поспать, не обращая внимания на жуткую тряску на разбитых участках дороги, и, когда Шон остановил маленькую колонну на пустынной вершине холма в пятнадцати милях к югу от шахт и поселков Витватерсранда, проснулся свежим и отдохнувшим.

Приближался вечер. Опускающееся солнце окрасило ряды низких искусственных облаков на севере в безрадостный пурпурный цвет. На самом деле эти облака являлись выбросами сотен труб электростанций и заводов, паровозов, работающих на угле, а также дымом десятков тысяч открытых костров африканских рабочих в их поселениях, горящих печей в домах и автомобильных выхлопов.

Марк сморщил нос, почуяв едкий душок большого города, отравляющий чистый сухой воздух высокого вельда.

Вся компания воспользовалась возможностью размять застывшие от долгого сидения мышцы и удовлетворить другие физические потребности. Усмехнувшись, Марк заметил, что социальные различия сохраняются и здесь: одни члены компании в ранге, скажем, генерала или министра делали это, укрывшись за автомобилем, тогда как другие, рангом пониже, облегчались прямо на дороге.

Когда заговорили о том, что делать дальше, выявились различные точки зрения. Шон, например, являлся сторонником осторожного образа действий и предложил объездной путь через пригороды и окраинные районы Йоханнесбурга.

– Нам надо срезать путь через Стандертон и выехать на Натальскую дорогу – все южные пригороды в руках бунтовщиков.

– Они нас совсем не ждут, старина Шон. В общем, так: проскочим город на скорости и будем на Маршалл-сквер раньше, чем они поймут, что случилось, – решил Джанни Сматс. – Я не могу позволить себе терять два часа, пока мы будем колесить в окружную.

– Вечно ты горячишься, Джанни, – прорычал Шон. – Черт побери, это ведь ты ворвался в Кейптаун с полутора сотнями бойцов, чтобы выбить оттуда всю британскую армию.

– Дали мы им тогда прикурить, – усмехнулся премьер-министр, выходя из-за машины и на ходу застегивая штаны.

– Так-то оно так, но вот когда ты попробовал проделать то же самое с фон Леттов-Форбеком[31] в Германской Восточной Африке, прикурить дали тебе, – заметил Шон, следуя за ним, и прищурился от удовольствия. – Надрали тогда тебе задницу.

Марк поморщился – таких словечек прежде от Шона он не слышал. Подчиненные премьер-министра смотрели кто куда – кто в небо, кто просто вдаль, – только не на своего начальника, с лица которого вдруг исчезла улыбка.

– Значит, так, – холодно сказал Джанни Сматс, – едем через Йоханнесбург по Буйсенсской дороге.

– Если тебя убьют, какой от тебя будет толк? – продолжал ворчать Шон.

– Все, хватит на этом, Шон. Сделаем, как я сказал.

– Ладно, – мрачно согласился Шон. – Но ты едешь во второй машине. Первым поедет «кадиллак» с твоим флажком.

Он обратился к водителю премьер-министра:

– Гони напрямик и ни за что не останавливайся.

– Слушаюсь, сэр.

– Джентльмены, музыка у вас при себе? – спросил он остальных.

Все показали ему личное оружие.

– Марк, – сказал Шон, – сними-ка с крыши «манлихер».

Марк расстегнул кожаный футляр, лежащий на верхнем багажнике, и достал штуцер калибра 9,3 миллиметра, единственное эффективное оружие, которое они смогли отыскать за короткое время перед отъездом в Кейптауне. Он зарядил магазин и отдал винтовку Шону, а еще две пачки патронов рассовал по своим карманам.

– Молодец, – проворчал Шон и внимательно посмотрел на своего помощника. – Как себя чувствуешь? Успел выспаться?

– Нормально, сэр.

– Садись за руль.

Быстро сгущалась темнота, размазывая в пределах видимости путников силуэты эвкалиптов, растущих по низким гребням открытой холмистой местности.

Между холмов виднелись мерцающие точки костров возле хижин местных жителей – единственные признаки жизни. Дорога была пуста, и даже когда мимо понеслись первые кирпичные строения, огней в окнах не наблюдалось; вокруг стояла неестественная и тревожная тишина.

– Главная электростанция не работает. Углекопы сократили поставки угля до пятидесяти тонн в день, только на самые необходимые нужды, но сейчас и эти поставки прекращены, – задумчиво проговорил премьер-министр.

Никто не отозвался. Марк вел машину, не спуская глаз с красных габаритных фонарей «кадиллака»; темнота становилась все гуще. Он включил фары дальнего света и неожиданно увидел, что они мчатся по узеньким улочкам Буйсенса, южного пригорода Йоханнесбурга.

Теперь с обеих сторон дороги, словно зловещие призраки, их обступили домишки шахтеров. Слева на бледном фоне догорающего неба Марк различил скелетообразные очертания надшахтного копра шахты «Краун дип», а впереди – очертания низких шахтных отвалов, отозвавшихся у него в груди ностальгическим чувством.

Ему вдруг вспомнились Фергюс Макдональд и Хелена, и он снова бросил взгляд влево, на мгновение оторвав глаза от дороги.

Прямо за копром шахты «Краун дип», на расстоянии не больше мили, на улице Лаверс-уолк стоял домик, в котором Хелена сделала из него мужчину.

Это воспоминание оказалось слишком болезненным и окрашенным чувством вины; он попытался отбросить его и все внимание обратить на дорогу, но как раз в эту секунду впереди из темных окон с правой стороны дороги раздались первые винтовочные выстрелы.

Марк мгновенно определил угол и сектор вражеского огня, отметив для себя, что противник выбрал для нападения поворот дороги, где автомобили обязательно снизят скорость. «Молодцы», – хладнокровно подумал он. И чтобы вписаться в поворот, включил первую передачу.

– Всем пригнуться! – приказал он своим сановным пассажирам.

Раздался залп. «Кадиллак» впереди резко вильнул, выровнялся и с ревом вошел в поворот.

«Шесть или семь винтовок», – мысленно прикинул Марк.

Вдруг под окнами одного домика он увидел высокую живую ограду и открытый тротуар. Надо заставить их менять прицел, чтобы бить по приближающейся цели, решил он. Прибавив газу, он заставил машину выскочить на тротуар, и она понеслась по нему под прикрытием изгороди.

Ветки кустарника зашуршали по борту мчащегося автомобиля; за спиной Марка энергично залаял револьвер Шона Кортни – тот отстреливался через открытое окно.

Марк дал по тормозам; автомобиль вписался в поворот, соскочил с тротуара и, виляя, помчался прочь, что еще больше сбило с толку стреляющих. Потом Марк поддал газу, и машина, пулей выскочив из поворота, с ревом понеслась по темным пустынным улицам торговой части Буйсенса, а засевшие в домиках стрелки ошеломленно смотрели на опустевшую улицу и слушали, как затихает вдали шум моторов.

Еще две мили – и они минуют опасную зону, останется только перевалить через гребень, и они окажутся в Йоханнесбурге.

«Кадиллак» мчался вперед; мимо мелькали магазины, склады и маленькие фабрики; фары бегали по стенам зданий, словно прорубая себе световой тоннель, ведущий туда, где безопасно.

А на заднем сиденье генералы не обратили внимания на совет Марка пригнуться пониже; сидя прямо, словно аршин проглотили, они хладнокровно обсуждали подробности своего положения.

– А парень-то у тебя сообразительный, – сказал Сматс. – Эти даже не ожидали такого оборота.

– Верно, парень толковый, – согласился Шон.

– А стрелял-то зачем? Все равно без толку.

– Надо же что-то делать, – сказал Шон, перезаряжая барабан револьвера.

– Эх, Шон, старина, жаль, что тебя не было у меня в отряде. Я бы тебе объяснил, что патроны надо беречь, – не унимался Сматс, которому хотелось поквитаться с Шоном за его недавние слова.

Лучи от фар «кадиллака» слегка поднялись: машина уже проскочила впадину и начался первый подъем. В то же мгновение все увидели, что дорога впереди перегорожена.

Поперек дороги громоздились бочки, бревна, железные кровати, мешки с песком, мебель – все это, скорее всего, притащили из близлежащих домов.

Шон громко и яростно выругался.

– Я могу сейчас повернуть! – крикнул Марк. – Но как только мы снизим скорость, нас достанут… да и возвращаться придется туда, где засада.

– Следуй за «кадиллаком»! – крикнул в ответ Шон.

Тяжелая черная машина, не останавливаясь, мчалась прямо на баррикаду, выбрав наиболее уязвимое место.

– Они хотят пробить брешь! Давай за ними, Марк!

«Кадиллак» на полном ходу врезался в баррикаду, и в темноту полетели столы и стулья. Сквозь рев двигателя Марк услышал грохот и треск столкновения. «Кадиллак» пробил в баррикаде дыру и помчался дальше вверх по склону, однако скорость его падала, а над разбитым радиатором появилось белое облачко пара.

Но дыра в баррикаде была пробита, и Марк нацелил автомобиль прямо в нее. Подпрыгивая, тот промчался по остаткам каких-то деревянных изделий, прибавил скорость и рванул вверх, быстро догоняя первый автомобиль.

«Кадиллак» продолжал терять скорость; ясно было, что он непоправимо поврежден.

– Остановиться? – спросил Марк. – Надо бы их подобрать…

– Нет, – ответил Шон. – Мы должны доставить премьер-министра…

– Да, – сказал Сматс. – Оставлять их здесь нельзя.

– Да решайте же скорее, черт бы вас побрал! – заорал Марк.

На заднем сиденье воцарилось удивленное молчание, а Марк нажал было на тормоза, собираясь забрать сидящих в «кадиллаке».

Но тут из низенького кустарника возле ближайшего террикона застучала пулеметная очередь. Ночь прошили ослепительно сверкающие трассирующие пули, они со свистом рвали воздух, и Марк с Шоном сразу и безошибочно узнали этот звук.

– «Виккерс»! – воскликнули оба одновременно, не веря собственным ушам.

Шквал огня оказался поистине смертоносен: пулемет бил по зеленому с золотом флажку премьер-министра на капоте «кадиллака», и через какие-то доли секунды Марк увидел, что автомобиль буквально рассыпается на части. Ветровое стекло и боковые окна разлетелись вдребезги сверкающими осколками. Пули изрешетили и троих сидящих в автомобиле – словно цыплят, попавших под лезвия трепальной машины.

«Кадиллак» съехал с дороги и врезался в стенку стоящего на краю дороги деревянного домика, но пулемет продолжал безжалостно крошить его, пробивая в металлическом корпусе аккуратные черные дырочки, окруженные блестящими, словно только что отчеканенные серебряные доллары, колечками голого металла.

Марк понял: еще несколько секунд – и пулеметчик перенесет огонь на «роллс-ройс». Он поискал глазами место, где бы укрыться.

Между деревянным амбаром и следующим домом виднелся узенький проезд, как раз подходящий для того, чтобы в него мог втиснуться «роллс-ройс». Марк резко свернул туда. Пулеметчик угадал его намерение, но развернуть тяжелый пулемет оказалось не так-то просто; не успевая за автомобилем, он бил ниже цели.

Пули взрывали полотно дороги совсем рядом с «роллс-ройсом», поднимая облачка пыли и брызгая осколками асфальта.

Пулеметчик так и не успел скорректировать огонь; бензобак разбитого вдребезги «кадиллака» оглушительно взорвался, осветив его яркой алой вспышкой и подняв живописно клубящееся облако густого черного дыма.

Под прикрытием этого дыма Марк вырулил к проулку и, несмотря на то что вертеть баранку вдруг стало тяжело, втиснулся в него и тут же жестко задел за что-то передком машины.

В пятидесяти футах проход между домами перекрывал прицеп, доверху нагруженный бревнами. Марк остановил машину и выскочил.

Он увидел, что от пулемета они прикрыты углом амбара, но это временно, а удрать им не давал возможности прицеп. Пройдет каких-нибудь несколько минут, и забастовщики опомнятся, догадаются, в какую передрягу угодили их противники, притащат сюда пулемет и расстреляют их в упор. Оглядев машину, он с первого взгляда заметил, что пулеметный огонь порвал на клочки шину правого переднего колеса. Марк открыл заднюю дверцу и выхватил у Шона снайперскую винтовку, после чего помедлил мгновение, по очереди глядя на генералов.

– Быстро поменяйте колесо, – приказал он. – Я попытаюсь их задержать.

Он рванулся вперед по проезду.

– Надо как-нибудь ему напомнить, чтобы в следующий раз, когда он станет командовать, обращался ко мне «сэр», – пошутил Шон и повернулся к Сматсу. – Ты когда-нибудь менял колеса автомобиля?

– Не глупи, старина Шон. Я ведь кавалерист, а кроме того, я старше тебя по званию, – улыбнулся в ответ премьер-министр, чья золотистая борода делала его похожим в свете автомобильных фар на благородного викинга.

– Черт бы меня побрал! – проворчал Шон. – Тогда бери домкрат и работай.

Добежав до угла амбара, Марк присел на корточки, проверил магазин винтовки и только потом огляделся.

«Кадиллак» пылал, как огромный погребальный костер, и до ноздрей Марка доносилась отвратительная вонь горящей резины, машинного масла и человеческой плоти. Тело водителя еще оставалось за рулем, и его жадно лизали дымные языки пламени; голова бедняги почернела и обуглилась, а тело искривилось и скорчилось, словно застыло в чудовищном танце смерти.

Ветер, которого прежде Марк не замечал, порывами дул с гребня холма, меняя направление, и гнал через дорогу густые облака смердящего черного дыма, но внезапно терял силу, и на несколько секунд дым снова устремлялся прямо вверх, в ночное небо.

Оранжевое пламя вспыхивало и плясало, заливая все вокруг неверным светом, и тени тоже плясали, создавая обманчивый ракурс.

Надо перебраться на ту сторону дороги, подумал Марк, а там затаиться в кустарнике под шахтным отвалом и попытаться ликвидировать пулеметчика. Главное – преодолеть пятьдесят футов открытого пространства, а там можно будет обернуть неповоротливость и малоподвижность пулемета в свою пользу. Он стал ждать благоприятного ветра.

Вот он увидел, как ветер приближается – гнутся вершинки травы, катится по дороге скомканная газета; потом ветер подхватил дым и погнал его вонючей черной завесой через дорогу.

Марк выскочил из-за угла амбара и бросился вперед. Но, пробежав двадцать шагов, понял вдруг, что ветер сыграл с ним злую шутку. Это оказался просто короткий порыв, всего несколько секунд, и снова наступила тишина, нарушаемая лишь треском пламени горящего «кадиллака».

Марк пробежал лишь половину расстояния, как дым снова ушел в сторону. Холодный страх охватил его; ноги отяжелели, и бег замедлился, словно он бежал в кандалах. Но привычный еще с войны метроном в голове тикал, отсчитывая секунды до того момента, когда пулеметчик заметит его бегущую фигуру, развернет в его сторону тяжелый пулемет и прицелится.

«Пора!» – подумал он. И, не снижая скорости, сгруппировался, упал на землю и перекувырнулся как раз в то мгновение, когда раздалась пулеметная очередь.

Двигаясь по инерции, Марк снова вскочил на ноги; он понимал, что у него есть еще несколько секунд перед тем, как пулеметчик снова возьмет его на мушку. Он ринулся вперед, чувствуя боль в спине: давали о себе знать старые раны, которых он не чувствовал уже больше года. Боль возникла не только от удара при падении, но и оттого, что он ждал ее.

Гряда красноватой земли с той стороны дороги маячила еще далеко, а инстинкт уже кричал ему, что пулеметчик опять взял его на прицел. Марк ушел в сторону скользящим прыжком, выбросив ноги вперед, словно игрок в бейсбол, стремящийся к базе. В ту же секунду раздалась новая очередь – пули подняли облачко пыли над кучей вывороченной земли, отрикошетили от камней и с досадливым визгом разлетелись в стороны.

Несколько долгих секунд Марк лежал не шевелясь, уткнув лицо в согнутую руку и судорожно глотая воздух; боль в ранах постепенно успокоилась, сердце стало биться в нормальном темпе. Когда снова поднял голову, лицо его хранило суровое выражение; взглядом профессионала Марк уверенно, с холодной злостью вглядывался в темноту.

Вцепившись в рукоятки пулемета, указательными пальцами придерживая автоматический предохранитель, а большие положив на гашетку, Фергюс Макдональд тихо выругался. Он все еще водил стволом из стороны в сторону и внимательно вглядывался в склон, сдавленным шепотом продолжая ругаться.

Человек, стоящий на коленях рядом с ним, в любую минуту готовился снова вставить пулеметную ленту.

– Я думал, ты в него попал, – хрипло заметил он.

– Черта с два! – ответил Фергюс.

Ему вдруг померещилось что-то странное в тени на дороге, он резко направил туда ствол пулемета и дал короткую очередь.

– Сматываемся отсюда, – пробормотал Фергюс.

– Черт побери, товарищ, они же у нас в руках, – запротестовал заряжающий.

– Дурак, ты что, не видел его? – спросил Фергюс. – Не видел, как он перебегал дорогу? Не понимаешь, что перед нами настоящий профессионал? Не знаю, кто он такой, но это реальный убийца.

– И что, испугаемся одного этого козла и смоемся?..

– Ты абсолютно прав, – огрызнулся Фергюс, – он, конечно, козел. Но я не хочу рисковать пулеметом. Этот парень стоит сотни хороших бойцов. – Он похлопал пулемет по казеннику. – Мы пришли сюда, чтобы прикончить Хитрого Джанни; дело сделано, он жарится в своей колымаге. Так что давай поскорей убираться отсюда.

Фергюс начал разряжать пулемет: для начала вынул патрон из патронника, потом из приемника.

– Сообщи ребятам, чтобы прикрыли нас, когда будем отходить, – прохрипел он.

Вытащив патронную ленту из казенной части, Фергюс принялся отвинчивать пулемет от треноги.

– Давай-давай, пошевеливайся! – шепотом прикрикнул он на своего заряжающего. – Эта сволочь времени даром не теряет, я так и чую, как он дышит за моей спиной.

На склоне террикона находились всего восемь забастовщиков: Фергюс и еще двое будут тащить пулемет, пятеро с винтовками – прикрывать отход.

– Ладно, пошли, – велел Фергюс.

На плече он понес ствол с кожухом, а в руке – коробку с пулеметными лентами; его второй номер мучился с громоздким металлическим треножником весом в пятьдесят фунтов, а третий номер тащил пятигаллоновую канистру с водой для охлаждения ствола и еще одну коробку с лентами.

– Уходим как можно тише, – обратился Фергюс к стрелкам. – И смотрите в оба – этот козел опасен, в любой момент может всадить пулю в спину!

Тесной группой, согнувшись под тяжестью ноши и утопая ногами в мягком песке отвала, они уходили почти бегом.

Выстрел раздался слева, причем пуля прилетела оттуда, откуда Фергюс не ждал: с невозможно высокой точки террикона. «У него что, крылья выросли? Как он там оказался? Взлетел, что ли?» – пронеслось в голове у Фергюса.

Выстрел прозвучал раскатисто и гулко, стреляли из какой-то спортивной винтовки; за спиной Фергюса третий номер как-то странно всхлипнул, словно получил мощный удар. Фергюс быстро оглянулся и увидел, что тот упал и темным бесформенным силуэтом лежит на белом песке.

– Черт возьми! – ахнул Фергюс.

Да, на таком расстоянии и при таком освещении – звездочки на небе да догорающий «кадиллак» на земле – выстрел можно считать очень удачным.

Снова бабахнул выстрел; один из его стрелков вскрикнул и свалился в подлесок, судорожно дрыгая ногами. Фергюс понял, что точно определил своего врага: настоящий убийца. Его отряд уже разбегался кто куда; стараясь укрыться за терриконом, люди дико орали и палили в ответ куда попало. Фергюс тоже побежал, лелея в голове только одну мысль: в целости и сохранности унести с собой драгоценный пулемет Виккерса.

По его позвоночнику бежал пот, пиджак на спине промок насквозь, пот заливал глаза, и Фергюс почти ничего не видел. А когда наконец укрылся в глубоком овраге, то, не в силах произнести слово, просто сел на землю, прислонившись к обрыву и прижимая к груди пулемет.

Один за другим остальные стрелки попадали в овраг рядом с ним.

– Сколько их там было? – задыхаясь, спросил один.

– Не знаю, – тяжело дыша, ответил другой. – Не меньше дюжины. Алфи погиб.

– Генри тоже. Я видел пятерых.

Фергюс наконец отдышался и смог говорить.

– Там был один, – сказал он, – только один, зато очень меткий.

– А что Хитрый Джанни? Готов?

– Да, – мрачно ответил Фергюс, – готов. Он был в первой машине, я сам видел его флажок и видел, как он горел. Теперь можно идти домой.

Было почти одиннадцать, когда бдительные часовые остановили одинокий «роллс-ройс» у подъезда штаб-квартиры полиции на Маршалл-сквер, но, когда узнали, кто сидит в машине, высокие полицейские чины и армейские офицеры поспешили вниз, чтобы приветствовать приехавших.

Премьер-министр прошел прямо в большое помещение для гостей на первом этаже, которое превратили в штаб военной администрации, в соответствии с законом о военном положении облеченной всей полнотой власти. На лицах чиновников и военных читалось выражение непритворного облегчения. Ситуация сложилась непростая, но теперь здесь наконец Сматс, который наведет порядок, под его руководством все придет в норму, и хаос прекратится.

Пощипывая маленькую козлиную бородку, Сматс спокойно выслушал доклады, и, когда все высказались, лицо его окончательно помрачнело.

Он помолчал, задумчиво разглядывая карту. Потом посмотрел на генерала ван Девентера, своего старого боевого товарища во время двух войн, с которым они вместе участвовали в том историческом налете на Кейп в 1901 году и который дрался с ним плечом к плечу против коварного старого немца фон Леттов-Форбека в Германской Восточной Африке.

– Якоб, – сказал он, – ты берешь на себя восточную часть хребта.

Ван Девентер шепотом ответил «есть» – его голосовые связки пострадали от английской пули еще в 1901 году.

– Шон, тебе отдаю западную. Завтра к полудню Брикстон должен быть наш. Ах да, – вдруг будто вспомнил он, – твои парни уже прибыли из Наталя?

– Надеюсь, – ответил Шон Кортни.

– Я тоже надеюсь, – слегка улыбнулся Сматс. – Вот весело будет, если ты возьмешь Брикстон в одиночку.

Улыбка его пропала.

– План боевых действий прошу представить к завтраку, джентльмены. Надеюсь, мне не придется напоминать вам, как всегда, что наш девиз – быстрота. Мы должны за короткое время выжечь эту заразу и наложить повязку.

Ранней осенью солнце в высоком вельде светит особенно ярко; благодаря высоте его лучи падают с чистейшего ярко-синего неба сквозь гораздо более тонкий и более разреженный слой атмосферы.

Это лучшее время для пикников, а также для влюбленных, прячущихся в укромных уголках садов. Однако день 14 марта 1922 года выдался неспокойным; над городом Йоханнесбургом и окрестными поселками нависла напряженная, зловещая тишина.

Всего за два дня ван Девентер пронесся через весь Восточный хребет и очистил его от ошеломленных забастовщиков, применяя военную тактику буров; он подавил всякое сопротивление в Бенони и Дансуорте, восстановил законную власть в Брэкпене и на шахте, в то время как находящийся в его подчинении британский отряд прошел рейдом через шахты Моддера и Гедалта и соединился со своим командиром в Спрингсе. За два дня восстание на Восточном хребте оказалось полностью подавлено, тысячи забастовщиков вышли с белым флагом на милость победителей, их взяли в плен, построили и увели, и теперь им оставалось только ждать суда.

Но сердцем восстания был Фордсбург, а ключом к нему являлась Брикстонская гряда, занимающая над городом господствующее положение.

Эту гряду Шон Кортни в конце концов захватил, но это далось ему нелегко: два дня шли тяжелые, ожесточенные бои. Лишь с помощью артиллерии и авиации он очистил скалистые холмы, школы, кирпичные заводы, кладбище, общественные здания – все это забастовщики превратили в крепкие опорные пункты. Ночью погибших с обеих сторон уносили хоронить на кладбище Милнер-парк, при этом каждого погребали вместе с его товарищами: солдат с солдатами, забастовщиков с забастовщиками.

Теперь Шону оставалось сделать бросок и нанести удар в самое средоточие восстания; внизу под ними в лучах солнца блестели крыши Фордсбурга.

– Вон он летит, – сказал Марк Андерс, и все, подняв бинокли, стали искать в бесконечно глубоком, огромном небе черную точку.

Бомбардировщик[32] летел степенно, медленно заходя на вираж с юга; вот он выровнялся над съежившимися домишками Фордсбурга и вышел на цель.

В бинокль Марк разглядел голову и плечи сидящего в передней кабине пилота-штурмана; хорошо было видно, как он одну за другой поднимает пачки листовок, перерезает стягивающие бечевки и швыряет пачки за борт. Шквал листовок белым вихрем летел вслед за тихоходным самолетом; подхваченные воздушным потоком от винта, они летели вниз, кувыркаясь и порхая в воздухе, как стая белых голубей.

Порыв ветра донес несколько листков и до гребня; Марк поймал один из них прямо на лету и взглянул на грубо отпечатанный на дешевой бумаге текст.

ИЗВЕЩЕНИЕ О ВОЕННОМ ПОЛОЖЕНИИ

Сегодня до 11 часов утра женщинам и детям, а также всем законопослушным гражданам рекомендуется покинуть район Фордсбурга и его окрестностей, где оказывается открытое неповиновение законной власти и где силами армии будет проводиться военная операция. Тем, кто нарушил закон, объявленный в данном извещении, свобода от наказания или неприкосновенность не гарантируется.

РУКОВОДИТЕЛЬ ОПЕРАЦИИ ШОН КОРТНИ

Что за неуклюжий стиль! Интересно, кто сочинил этот текст, думал Марк. Он скомкал листовку и бросил в траву себе под ноги.

– А что, если их пикеты никого не пропустят? – тихо спросил он.

– Я плачу вам не за то, чтобы вы были моей совестью, молодой человек, – проворчал Шон.

Минуту оба молчали. Потом Шон вздохнул и, достав из нагрудного кармана сигары, примирительно предложил одну Марку.

– А что мне остается делать, а, Марк? Неужели я должен посылать своих ребят на эти улицы без артиллерийской поддержки?

Он откусил кончик сигары и выплюнул его на траву.

– Чья жизнь мне дороже: этих забастовщиков и членов их семей или тех, кто доверился мне, кто оказал мне честь своей преданностью?

– Воевать с врагом, которого ненавидишь, гораздо легче, – тихо проговорил Марк.

Шон бросил на него едкий взгляд.

– Где ты это вычитал? – строго спросил он.

Марк покачал головой.

– Слава богу, хоть черных среди них нет, – сказал он.

Марк лично отвечал за то, чтобы отправить туда переодетых черных полицейских предупредить своих соплеменников, чтобы они на время ушли из этого района.

– Да, бедняги, – согласился Шон. – Интересно, что они про нас думают. Наверно, считают, что белые с ума посходили.

Марк подошел к краю неглубокого обрыва, игнорируя опасность погибнуть от снайперской пули, выпущенной из домишек внизу, и стал внимательно разглядывать город в бинокль.

– Выходят! – воскликнул он наконец.

Далеко внизу появились крохотные фигурки людей, выходящих из Вредедорпского[33] подземного перехода. Женщины несли на руках маленьких детей, упрямых тащили за руку. Некоторые несли личные ценные вещи, другие вели домашних животных, собак на поводках, несли канареек в клетках. Ручеек первых маленьких групп и отдельных людей скоро превратился в мощный поток; люди вели груженые велосипеды, толкали перед собой тележки или несли на себе все, что только можно утащить.

– Пошли к ним взвод сопровождения, мало ли какая помощь понадобится, – спокойно отдал приказ Шон. И, опустив бороду на грудь, тяжело задумался. – Я рад, что хоть женщины выйдут оттуда. Но мне грустно, когда я думаю, что именно это значит.

– Мужчины будут драться, – сказал Марк.

– Да, – кивнул Шон. – Они будут драться. Я надеялся, что у нас бойня закончилась, больше ее не будет, сколько можно… Но они, кажется, не желают увенчать трагедию счастливым концом.

Он погасил о каблук окурок сигары.

– Ну хорошо, Марк. Спускайся и передай Молино, что мы начинаем. В одиннадцать ноль-ноль открываем огонь. Удачи тебе, сынок.

Марк козырнул, и Шон Кортни заковылял обратно, туда, где собрались генерал Сматс со штабными, которые вышли посмотреть на заключительный акт войны.

Первые шрапнели, громко визжа, пролетели по небу и стали взрываться яркими вспышками и облачками дыма – словно хлопковые коробочки раскрывались над крышами Фордсбурга, с пугающей яростью расколов небеса и нарушив напряженное ожидание.

Обстрел вели артиллерийские батареи конной тяги, и к ним немедленно присоединились батареи на Сауэр-стрит.

Двадцать минут продолжался чудовищный грохот, и чистый, как бриллиант, воздух оказался испоганен поднимающимися облаками дыма и пыли. Марк стоял в наспех вырытой траншее и внимательно смотрел вдаль поверх бруствера. В эту минуту он остро ощущал забытое, но столь знакомое чувство. Оно десятки раз посещало его прежде, но сейчас нервы были слишком напряжены, тяжелый камень лег на сердце и в животе поселился тошнотворный комок страха, который, казалось, невозможно переварить.

Хотелось пригнуться, спрятаться за бруствером, прикрыть чем-нибудь голову и заткнуть уши, чтобы не слышать оглушительных, окрашенных металлическими обертонами ударов. И оставаться в этой позе навечно.

Требовалось огромное усилие воли, чтобы стоять там, где стоял он, сохраняя спокойное, равнодушное выражение лица, ведь по обе стороны от него в траншее стояли бойцы его роты. Чтобы как-то отвлечься, Марк принялся мысленно разрабатывать маршрут наступления через окраины города.

На каждом углу их будут ждать баррикады, и за каждый домишко придется драться. Артиллерийская подготовка не нанесла никакого ущерба находящимся в укрытиях забастовщикам, ведь обстрел велся только шрапнелями. Шона Кортни заботила безопасность более сотни полицейских и военного персонала, захваченных забастовщиками в плен и содержащихся где-то в городе.

– Фугасных снарядов не применять, – приказал он.

И Марк понимал, что на открытых улицах роту искрошат в лапшу.

Он же собирался провести своих бойцов к конечной цели – Дому профсоюзов на углу Торговой и Центральной улиц – задними дворами и переулками.

Он снова посмотрел на часы: через четыре минуты выступать.

– Сержант, всем приготовиться, – тихо сказал он.

Приказ быстро распространился по всей траншее, и бойцы вскакивали, пригибаясь за бруствером.

– Как в старые времена, сэр, – добродушно заметил сержант.

Марк бросил на него быстрый взгляд. Похоже, этот человек действительно наслаждается моментом. Неожиданно для себя Марк почувствовал к нему острую неприязнь.

– Пошли! – резко отдал он приказ, когда минутная стрелка уперлась в тоненькую черточку.

Сержант с силой дунул в свисток.

Схватившись рукой за верх бруствера, Марк ловко перемахнул через него.

Он побежал вперед, и из домиков впереди послышался треск выстрелов. Марк вдруг понял, что страх куда-то испарился.

Это был почти мальчик: гладкие розовые щеки, золотистый пушок на верхней губе.

На последних ступеньках лестницы, ведущей в подвал, его грубо толкнули, и он оступился и упал.

– Еще один трус, – заявил конвоир, молодой бородатый детина с висящей на плече винтовкой и красной повязкой на рукаве. – Пытался удрать через подземный переход. Да от меня не уйдешь!

Мальчишка встал на ноги. Падая, он ободрал коленки и готов был расплакаться, как вдруг над ним навис огромный Гарри Фишер с длинной, тонкой на конце плетью из кожи бегемота в правой руке.

– А-а, предатель! – заорал Фишер.

Напряжение последних нескольких дней с непрерывными совещаниями и боями стало сказываться и на нем. Глаза его горели диким, фанатичным огнем, движения стали преувеличенно резкими, хриплый голос звучал чересчур громко.

– Нет, товарищ, клянусь, я не предатель, – жалобно проблеял юнец.

– Ну тогда трус! – прокричал Фишер.

Большой волосатой рукой он схватил мальчишку за рубаху и рванул на себя, обнажив его тело до пояса.

– У меня же винтовки не было, – оправдывался юнец.

– Будут винтовки, надо только уметь ждать, когда погибнет товарищ.

Удар плети рассек гладкую белую кожу юнца, словно бритвой, на ней вспыхнула яркая кровавая полоса, и он упал на колени.

Гарри Фишер хлестал свою жертву, пока не затихли крики и стоны. В подвале слышались только свист плети, рассекающей воздух, и хлесткие удары. Наконец он отступил назад, вытирая пот и отдуваясь.

– Тащите его наверх, пусть все товарищи видят, что ждет предателей и трусов.

Двое забастовщиков подхватили мальчишку за руки и поволокли по ступенькам наверх; кожа на его спине висела клочьями, кровь стекала вниз, за пояс, пропитывая штаны насквозь.

Крадучись бесшумно, как кошка, Марк приблизился к задней стенке, перемахнул через нее и оказался в крохотном, выложенном камнем дворике. Вдоль боковых стен были уложены высокие штабеля ящиков с пустыми пивными бутылками, и в полуденной жаре густой запах прокисшего напитка дурманил голову.

До винного магазина на Минт-роуд они добрались меньше чем за час – путь через задние дворы и по крышам, которым Марк вел своих людей, оказался более успешным, чем он смел надеяться.

Они благополучно миновали все заграждения и баррикады, дважды обходили с флангов отряды прочно окопавшихся забастовщиков: застигнутые врасплох, они разбегались от одного лишь залпа.

Марк пересек дворик, ударом ноги распахнул заднюю дверь склада и сразу же прижался к стене, опасаясь выстрелов изнутри.

За ним через стену перебрались сержант с дюжиной бойцов; они быстро рассыпались по двору, взяв на мушку и распахнутую дверь, и закрытые ставнями окна. Сержант кивнул Марку, и тот боком, держа винтовку у бедра, нырнул в дверной проход. И сощурился, очутившись в полной темноте после яркого солнечного света, царившего снаружи.

Магазин оказался пуст. Ставни на окнах, выходящих на улицу, были закрыты и закреплены болтами, бутылки на полках стояли целехонькие, не тронутые мародерами, что говорило о строгой дисциплине в рядах забастовщиков. На бутылках, рядами поблескивающих в полумраке помещения, красовались яркие этикетки.

В последний раз Марк был здесь, когда покупал дюжину бутылок портера для Хелены Макдональд… он отбросил воспоминание и двинулся было к закрытым ставнями окнам, как в помещение ввалились сержант и его команда.

Ставни кое-где оказались пробиты шрапнелью и пулями, и Марк через одну из пробоин посмотрел на улицу.

Дом профсоюзов находился всего в пятидесяти ярдах через дорогу, а на площади перед ним были выкопаны траншеи и выстроены оборонительные сооружения.

Даже общественные туалеты были превращены в блокгаузы, но главное внимание обороняющиеся обратили на улицы вокруг площади.

Выстроившись вдоль брустверов, они бешено отстреливались от бегущих на них трансваальских стрелков в шотландских юбках, которые наступали со стороны вокзала.

Забастовщики оделись кто во что горазд: одни – в грязные рабочие комбинезоны, другие – в полувоенные охотничьи куртки; головы прикрывали кепки, шляпы с широкими опущенными полями, бобровые шапки. Некоторые даже пошли воевать в воскресных костюмах с жилетками и галстуками. Но все без исключения обмотались патронными лентами. Со спины их совершенно ничего не защищало от атаки Марка.

Залп из окон склада с винными бутылками нанес бы обороняющимся страшный урон, и сержант уже стал расставлять бойцов по окнам, со свирепой радостью предвкушая эффект.

«Можно было бы прихватить с собой пулемет», – подумал Марк, но тут же отбросил эту мысль: когда он представил, как пулеметные очереди хлещут по спинам ничего не подозревающих людей, ему стало страшно. «Как жаль, что я не могу их ненавидеть», – мелькнула еще одна мысль.

Вот сначала один, а за ним и другие защитники с обреченным видом приседали за баррикадой, прячась от губительного огня наступающих горцев.

– Примкнуть штыки! – приказал Марк.

В зловещем полумраке засверкали извлекаемые из ножен лезвия штыков. Шальная пуля расщепила ставню прямо у Марка над головой и вдребезги разбила бутылку шотландского виски на полке за его спиной. Запах спирта показался резким и неприятным.

– По моей команде, – сказал Марк, – разом открыть окна и двери… и вперед, в штыковую!

Ставни с грохотом распахнулись, двери раскрылись, и Марк повел своих бойцов в атаку; растянувшись в шеренгу, они с громким азартным воем бросились на врага. Но не успели добежать до первой линии мешков с песком, как забастовщики побросали винтовки и вскочили на ноги с поднятыми руками.

А через площадь к баррикадам, весело крича, уже бежали горцы; Марк с чувством огромного облегчения подумал о том, как хорошо, что он не стал отдавать приказ стрелять в спины противников, а рискнул на штыковую.

Пока его бойцы разоружали последних держащих оружие и сбивали унылых забастовщиков в плотную группу, Марк бегом поднялся по лестнице Дома профсоюзов.

На верхней ступеньке он остановился.

– Всем, кто внутри, отойти подальше! – крикнул он и три раза выстрелил в медный замок двери.

Гарри Фишер прислонился к стене и осторожно выглянул в бойницу заложенного мешками с песком окна. На площади царил полный хаос: все смешалось, отовсюду раздавались громкие крики.

Безумное, невыносимое отчаяние потрясло все его большое тело, он задышал, как раненый бык, ожидающий последнего, смертельного удара матадора. Он видел, как его люди бросают на землю оружие, как их, словно скот, сгоняют в понурое стадо, видел их высоко поднятые руки, спотыкающиеся от усталости ноги, их серые, утомленные и унылые от осознания собственного поражения лица.

Он глухо застонал от душевной боли и разочарования, его толстые плечи бессильно поникли. Он даже как будто стал меньше ростом. Большая косматая голова опустилась, свет померк в глазах… и тут он увидел, как молодой лейтенант в полевой форме взбегает по ступенькам, и услышал выстрелы, вдребезги разбивающие замок.

Шаркающей походкой Гарри Фишер подошел к письменному столу и рухнул в кресло лицом к закрытой двери. Дрожащей рукой достав из кобуры револьвер, взвел курок и аккуратно положил оружие перед собой.

Вскинув голову, он стал прислушиваться к тому, что творилось снаружи: кто-то громко отдавал приказы, слышался топот… словом, на площади творилось нечто невообразимое. Через минуту по деревянным ступенькам за дверью застучали сапоги.

Он поднял револьвер, для устойчивости упершись обоими локтями в крышку стола.

Марк ворвался в вестибюль через главный вход и от неожиданности остановился в замешательстве. Весь пол покрывали лежащие ничком тела, – казалось, их тут не одна сотня.

Следом за ним вбежал капитан горцев и несколько его солдат. Они тоже застыли на месте.

– Черт меня побери, – пропыхтел капитан.

Только тут до Марка дошло, что все лежащие одеты в форму: тут были полицейские мундиры цвета хаки, зеленые юбки шотландских стрелков, офицерские полушерстяные мундиры.

«Они перебили всех пленных», – с ужасом подумал Марк.

Он смотрел на это множество трупов, и ему казалось, что ему снится кошмарный сон. Вдруг один из лежащих осторожно поднял голову. За ним и другой.

– О господи, слава богу, – задыхаясь, проговорил стоящий рядом с Марком капитан.

А пленные один за другим кое-как поднимались на ноги, их лица светлели; сначала раздался один голос, потом заговорили другие, и наконец поднялся общий возбужденный и радостный гомон.

Они ринулись к дверям – одним хотелось обнять своих освободителей, другие просто наслаждались ярким солнцем свободы.

Увернувшись от объятий огромного полицейского сержанта в помятой форме и с трехдневной щетиной на щеках, Марк бросился к лестнице.

Прыгая через две ступеньки, он добежал до площадки и остановился. Двери в пять кабинетов на этом этаже оказались распахнуты, дверь в шестой – закрыта. Заглядывая в каждый кабинет, Марк быстро двинулся по коридору.

В шкафах и ящиках письменных столов явно кто-то рылся, полы чуть не по щиколотку были усеяны бумагами, стулья опрокинуты, ящики столов выдвинуты, многие валялись на полу среди бумаг.

Шестая дверь, запертая, вела в личный кабинет председателя местного профсоюза – Фергюса Макдональда. Марк это знал. Он искал этого человека, движимый некоей запоздалой привязанностью, велением давнего чувства товарищества, даже, пожалуй, и дружбы. Он должен был найти Фергюса сейчас и предоставить любую помощь и защиту, на которые способен.

Подходя к двери, Марк снял винтовку с предохранителя. Протянул руку к дверной ручке… и тут снова, в который раз, его предостерегло чувство грозящей опасности. Секунду он стоял, почти касаясь пальцами медной рукоятки; затем потихоньку сделал шаг в сторону и, уже сбоку тихо подергав за ручку двери, повернул ее.

Кабинет оказался незапертым: клацнула щеколда, и дверь распахнулась. Ничего не произошло. Марк облегченно вздохнул и вошел.

За письменным столом лицом к нему сидел Гарри Фишер; его огромная зловещая фигура скрючилась над столом, большая взъерошенная голова поникла на массивных бесформенных плечах. Он обеими руками держал револьвер, наставив его прямо в грудь Марка.

Марк понимал: стоит только пошевелиться – и ему конец. Он видел закругленные острия пуль в гнездах барабана, видел взведенный курок и стоял не двигаясь.

– Думаете, вы нас победили? – сдавленно, хрипло процедил Фишер, и этот чуждый голос показался Марку незнакомым. – А ведь мы – как зубы дракона. Зароешь один зуб, и вместо него из земли встанут тысячи новых воинов.

– Ладно, Гарри… все кончено, – осторожно заговорил Марк, пытаясь отвлечь его внимание. Он понимал, что не успеет поднять винтовку и выстрелить, как Гарри спустит курок.

– Нет. – Гарри покачал головой, и вместе с ней качнулись жесткие спутанные кудри. – Это только начало.

Марк не сразу понял, что он собирается делать, как вдруг Гарри Фишер сунул ствол револьвера себе в рот. Выстрел прозвучал приглушенно, и голова его странно сплющилась, как резиновый мячик, по которому стукнули битой.

Заднюю часть черепа разорвало, и стену за его спиной заляпала ярко-красная с желтым масса.

Удар пули отбросил тело Гарри назад, кресло под ним качнулось и опрокинулось.

Комнату заполнила вонь сгоревшего пороха вместе с прозрачной дымкой; обутые в сапоги ноги Гарри Фишера отстучали каблуками по деревянному полу короткий танец.

«Где же Фергюс Макдональд?»

Марк сотню раз задавал этот вопрос захваченным в плен забастовщикам. Они смотрели на него – одни сердито, другие с горечью, некоторые с вызывающей дерзостью, но ни один не удостаивал его ответом.

Марк взял троих своих бойцов и под предлогом прочесывания близлежащих улиц отправился с ними по Лаверс-уолк прямо к дому главы бастующих.

Дверь в дом оказалась не заперта, кровати в спальне не прибраны. Марк почувствовал странное отвращение, нейтрализующее похотливое чувство в паху, когда увидел брошенную на спинку стула крепдешиновую ночную рубашку Хелены и ее же скомканные панталоны на полу.

Отвернувшись, он прошел по другим комнатам дома. На кухне грязные тарелки успели покрыться зеленоватой плесенью, воздух стоял затхлый, даже трудно было дышать. Дом уже много дней пустовал.

Возле черной от копоти печки валялся обрывок бумаги. Марк подобрал его и увидел знакомый символ серпа и молота. Он скомкал его, швырнул в стену и вышел на веранду, где его ждали бойцы.

Забастовщики взорвали пути на станции в Браамфонтейне и железнодорожный переезд на Чёрч-стрит, и полк не смог погрузиться в эшелон в Фордсбурге. Бо́льшая часть дорог после боев была завалена обломками камня и прочим хламом, но наибольшую опасность представляли самые упрямые забастовщики, прячущиеся в строениях вдоль дороги, ведущей к Йоханнесбургу.

Шон Кортни решил вывести своих бойцов вверх по склону на открытую местность, где земля принадлежала компании «Краун дип».

Из Фордсбурга выступили затемно, когда прицельно стрелять было невозможно. Ночь выдалась долгой и тревожной, невыспавшиеся бойцы очень устали. Ранцы так и тянули к земле, на ногах словно повисли тяжелые гири. Хорошо хоть идти предстояло меньше мили.

Машины поджидали их на открытой площадке у шахтного копра, конструкция которого отдаленно напоминала Эйфелеву башню: стальные клепаные фермы, для прочности снабженные распорками «елочкой», вздымались вверх на сотню футов и венчались огромными колесами лебедок. Когда шахта работала, эти колеса безостановочно вращались то в ту, то в другую сторону, опускали на сотни футов клети с людьми и оборудованием в развороченное чрево живой земли и поднимали оттуда миллионы тонн золотоносной породы.

Теперь колеса застыли без движения, уже три месяца они стояли мертвые, а теснившиеся вокруг этой башни здания, покинутые людьми, казались мрачными.

Транспорт для перевозки солдат представлял собой разнокалиберные грузовики и автофургоны, реквизированные по закону о военном положении: здесь были и автомобили для перевозки гравия из каменоломен, и самосвалы с шахт, и даже один фургон из пекарни. Но с первого взгляда стало ясно, что для шестисот человек этого недостаточно.

Когда подошел Марк со своим взводом, с десяток офицеров во главе колонны уже оживленно дискутировали. Марк сразу узнал крупную фигуру бородатого генерала Кортни, который был на голову выше всех остальных. Говорил он громко и сердито.

– Я хочу, чтобы все мои люди до полудня были доставлены на место. Они хорошо потрудились и заслуживают горячей пищи и отдыха…

Тут он увидел Марка и, насупив брови, махнул ему рукой и закричал, не дожидаясь, когда тот подойдет:

– Где тебя черти носили?

– Со своим взводом…

– Я посылал тебя с сообщением и ждал, что ты немедленно вернешься. Черт возьми, ты прекрасно знаешь, что я запретил тебе ввязываться в драку. Вы подчиняетесь непосредственно мне, сэр!

Марк зверски устал, нервы его были напряжены и измотаны от всего, что он видел и испытал в этот день, и он находился не в том состоянии, чтобы терпеть гневные вспышки генерала.

Строптивое выражение его лица не укрылось от его начальника.

– Сэр… – начал было Марк.

Но Шон тут же оборвал его:

– Не сметь говорить со мной таким тоном, молодой человек!

Безотчетная, совершенно безответственная, черная ярость охватила Марка. Ему уже было плевать на последствия; бледный от злости, он подался вперед и высказал все, что у него накипело на душе.

Полк построили прямо на дороге – шестьсот человек в три шеренги правильными прямоугольниками взводов. Громкими криками сержанты по очереди отдавали каждому взводу команды «равняйсь!» и «смирно!», а потом скомандовали «вольно».

С верхушки копра в желтоватом освещении раннего утра зрелище выглядело незабываемым.

– Готово, милая, – прошептал Фергюс Макдональд.

Хелена молча кивнула. Для нее реальность поблекла, она погрузилась в состояние зыбкой, призрачной дремы. Плечи были натерты лямками тяжелого рюкзака с коробками патронов, которые глубоко врезались в мягкую женскую плоть, но боли она не чувствовала, все тело ее словно онемело. Руки, казалось, распухли и плохо слушались, под неопрятно обломанными ногтями, словно темные полумесяцы, скопилась черная грязь; грубый холст лямок под пальцами казался ей мягким как шелк, медные гильзы патронов были прохладны, и ей хотелось прижать их к сухим потрескавшимся губам.

Почему Фергюс так на нее смотрит, с раздражением подумала она; но это чувство длилось недолго, ее снова охватила все та же призрачная дрема.

– Теперь можешь спускаться, – тихо сказал Фергюс. – Тебе здесь больше делать нечего.

Он очень постарел в эти дни, высохшее лицо сильно осунулось. Тускло блестела серебристая щетина на впалых морщинистых щеках, кожу покрывали пятна дыма, грязи и пота. Лишь глаза под козырьком матерчатой кепки все так же горели темным фанатичным пламенем.

Хелена покачала головой. Ей хотелось, чтобы он замолчал; звуки раздражали ее, и она отвернулась.

Люди внизу продолжали стоять в ровных шеренгах, плечом к плечу. Солнце висело низко, их фигуры отбрасывали длинные тени на красноватую пыль дороги.

Фергюс еще секунду смотрел на нее. Чужая, поблекшая, истощенная баба с испитым лицом и торчащими скулами, на голове платок, повязанный, как у цыганки, покрывал черные стриженые волосы.

– Как хочешь, – пробормотал он. И, похлопав по казеннику пулемета, повел ствол слегка влево.

На правом фланге построения стояла группа офицеров. Один, крупный, выделялся среди остальных мощной фигурой и темной бородой. Погоны его блестели на солнце. Фергюс нагнулся и посмотрел на него через прицел пулемета. Рядом с ним стоял офицер помоложе и фигурой поменьше. Фергюс два раза быстро моргнул, и что-то шевельнулось в его памяти.

Подцепив рычажок предохранителя, он поднял его, зарядил пулемет и большими пальцами коснулся кнопок гашетки.

Фергюс снова прищурился. Лицо молодого офицера о чем-то ему напомнило, и решимость его сникла. Он безжалостно подавил это чувство и двумя пальцами нажал на гашетку.

Пулемет затрясся на треноге; щель казенной части жадно глотала ленту, патрон за патроном, а маленькие бледные руки Хелены аккуратно направляли ее. Откуда-то снизу пулемет плевался пустыми медными гильзами, и они, со звоном и бряканьем отскакивая от стальных ферм копра, летели вниз.

Оглушительный грохот пулемета, казалось, заполнил собой череп Хелены и бился изнутри прямо в глаза, как крылья обезумевшей, попавшей в ловушку птички.

Даже самый опытный, искусный стрелок при стрельбе сверху вниз должен остерегаться склонности слишком задирать ствол. Фергюс бил под острым углом сверху, а мягкий желтоватый свет раннего утра создавал дополнительные помехи. Первая его очередь прошла слишком высоко, не на уровне пояса, основной убойной линии пулеметного огня, а на уровне плеча.

Первые пули пролетели мимо еще до того, как Марк услышал выстрелы. Одна из них попала в большую, мощную фигуру Шона Кортни, прямо в грудь. Удар ее отбросил генерала прямо на Марка, и оба повалились на дорогу.

Фергюс постучал по затвору, опустил прицел на деление ниже, как раз на уровень живота, и дал длинную неторопливую очередь по шеренгам застывших, словно в параличе, солдат, кося их пулями, как траву.

Поток трассирующих пуль поливал их, и они валились один на другого кучами, убитые и раненые; слышались громкие крики, а пулемет продолжал разить их ураганным огнем.

Шон попытался перевернуться и скатиться с Марка, но ему это удалось лишь наполовину. С гримасой злобы и боли на лице он пытался подняться на колени, но одна рука у него висела как плеть и не слушалась. Кровь Шона заляпала обоих, и он беспомощно бился на земле, не в силах встать.

Марк, извиваясь всем телом, выбрался из-под генерала и посмотрел на верхушку копра. Трассирующие пули, словно светляки, летели прямо к заполненной людьми дороге под торжествующий, трепещущий, словно от нетерпения, грохот пулемета. Даже в состоянии отчаянного замешательства Марк успел заметить, что позицию пулеметчик выбрал очень удачную. Подобраться к нему будет не так-то просто.

Потом Марк бросил взгляд на дорогу, и сердце его сжалось от боли, когда он увидел безжалостный, кровавый расстрел беззащитных солдат. Шеренги совершенно расстроились, люди разбегались кто куда, ища спасения за автомобилями или прячась в неровностях почвы, но на дороге еще оставалось много людей. Одни лежали рядами, как скошенная трава, или кучами, а другие отползали с криками или извивались от боли в пыли, и кровь их на глазах превращалась в грязь шоколадного цвета. А пулеметчик продолжал водить стволом из стороны в сторону, превращая дорогу в кровавое месиво, поднимая пыль, дробя гравий в мелкие осколки и добивая раненых.

Марк перевернулся на живот; встав на корточки, он просунул руку под грудь генерала. Вес того был громаден, но Марк нашел в себе силы, о которых и сам прежде не подозревал, подгоняемый волнообразным рокотом рыскающего по дороге пулеметного огня. Шон Кортни с усилием приподнялся, как бык, попавший в зыбучий песок, и Марк помог ему встать на ноги.

Взяв на себя половину его веса, Марк привел генерала в более или менее устойчивое положение, стараясь не дать ему снова упасть. Шона качало, как пьяного, он сгорбился, истекая кровью, и громко дышал через рот, но Марк заставил его кое-как, неуклюже, на полусогнутых ногах побежать.

Огонь пулемета гнался за ними по пятам. Вот очередь прошла совсем рядом и прошила спину молодого лейтенанта, который полз к канаве, волоча за собой бесполезные ноги. Он уронил голову и затих.

Они добрались до дренажной канавы и укрылись в ней. Она была совсем неглубокая, дюймов восемнадцать, не больше, и не могла полностью укрыть крупную фигуру генерала, даже когда он лег пластом на живот. А пулемет не затихал, продолжая свою охоту.

Но теперь, после первой длинной очереди, когда он косил и кромсал всех подряд как бог на душу положит, пулеметчик бил короткими, точными очередями на выбор, и теперь его огонь стал еще более губителен; кроме того, приходилось беречь ствол от перегревания и экономить патроны.

Прикинув все это в уме, Марк понял, что они имеют дело с опытным солдатом.

– Куда вас зацепило? – спросил он.

Шон раздраженно отмахнулся и приподнял голову, глядя на верхушку стальной конструкции.

– Сможешь его достать, а, Марк? – прохрипел он, прижимая руку к плечу, откуда лилась темная и густая, как патока, кровь.

– Отсюда вряд ли, – сразу ответил Марк, успевший оценить обстановку и условия стрельбы. – Он там крепко засел.

– Боже милостивый! Бедные мои парни…

– Он там устроил отличное пулеметное гнездо.

Марк присмотрелся повнимательнее. Помост под колесами лебедок был сделан из толстого деревянного бруса, незакрепленного, просто положенного на стальные конструкции. Пулеметчик перетаскал брус наверх и соорудил там себе еще и четыре деревянные стенки фута в два толщиной. Сквозь просветы в настиле Марк видел его укрепленное гнездо и смог прикинуть его форму и размеры.

– Так он может продержать нас тут весь день! – проговорил Шон.

Он тоскливо посмотрел на кучи валяющихся на дороге тел; оба отдавали себе отчет, что среди них много истекающих кровью раненых, которые за это время непременно погибнут. Никто просто не осмелится прийти к ним на помощь – это верная смерть.

Снова раздалась короткая очередь – она хлестанула по земле совсем рядом с их головами, и они уткнулись лицом в дно канавы, пытаясь вжаться в землю как можно глубже.

По направлению к стальному копру местность шла под уклон, но почти незаметно, разве только если смотреть, как сейчас, на уровне почвы.

– Надо подобраться либо под копер, либо как-нибудь сзади, – быстро проговорил Марк, размышляя вслух.

– Да как тут подберешься, ему же все видно как на ладони, – промычал Шон.

По другую сторону дороги примерно в пятидесяти ярдах по заросшему травой открытому склону к копру подходила узкоколейка. По ней вывозили из шахты отработанную породу к расположенному в полумиле отвалу.

А почти напротив места, где они залегли, стояло шесть опрокидывающихся вагонеток, брошенных с самого начала забастовки. Эти небольшие четырехколесные вагонетки были соединены друг с другом попарно и все нагружены большими кусками голубой скальной породы.

Марк внезапно вспомнил, что у него за спиной все еще висит ранец; продолжая обдумывать, как незаметно добраться до вагонеток, прикидывая углы и направление стрельбы, он освободился от лямок и полез в ранец, а когда нащупал индивидуальный перевязочный пакет – протянул его Шону.

– Возьмите-ка вот это для начала, – сказал он.

Шон разорвал пакет и приложил вату к ране под гимнастеркой. Пальцы его были липкие от крови.

Винтовка Марка валялась на дороге, где он ее бросил, когда началась стрельба, но на ремне висела патронная сумка, а в ней пять полных обойм с патронами.

– Я сейчас выскочу отсюда, а вы постарайтесь организовать прикрытие, – сказал Марк и стал ждать, когда сверху снова послышится очередь.

– У тебя ничего не выйдет, – отозвался Шон. – Лучше притащим пушку и раздолбаем его к чертовой матери.

– Раньше полудня не получится, а для ребят будет уже поздно, – возразил Марк, бросив взгляд на дорогу, где лежали раненые.

В этот момент с верхушки копра раздался грохот – ослепительно-белые трассирующие пули полетели в другой конец недавнего построения полка. Вскочив, Марк бросился к винтовке; сделав десять прыжков на неровной почве, он оступился и чуть не упал, но сумел сохранить равновесие и помчался дальше.

Это стоило ему десятой доли секунды, но, возможно, эта доля была той границей между жизнью и смертью, поскольку благодаря ей пулеметчик наверху успел заметить его, развернуть пулемет и направить ствол в сторону бегущего Марка. Впереди лежали стальные вагонетки, до них оставалось шагов пятнадцать, но бежать туда Марк не стал. В голове снова как молния мелькнуло все то же предупреждающее об опасности чувство – он упал на траву и откатился в сторону как раз в тот момент, когда раздалась очередь и воздух над ним, как удары хлыста, разорвали летящие пули.

Марк продолжал катиться, как бревно, а пули гнались за ним, продолжая упорно взрывать твердую как камень сухую землю, – пара из них прошла в нескольких дюймах от его плеча.

Катясь по земле вслепую, Марк с силой врезался бедром в колесо вагонетки и невольно вскрикнул от боли. Пули со звоном отскакивали от стальной вагонетки и с визгом разлетались в стороны, но Марк уже оказался в безопасности.

– Марк, – проревел из своего укрытия генерал, – ты как там?

– Прикройте огнем!

– Слышали, парни? – закричал генерал.

Из канав и из-за автомобилей тут же раздалась отрывистая, с перерывами, винтовочная стрельба.

Марк приподнялся на колени и быстро проверил винтовку, протер пальцами прицел, чтобы убедиться, что на нем нет грязи и что он не повредился при падении.

Потом он пробрался к тормозной муфте вагонетки. И нажал. Тормозной шкив поддавался туго, пришлось откручивать его обеими руками. Тормозные колодки, тихо поскрипывая, наконец отошли, но уклон оказался слишком мал, и вагонетка не сдвинулась с места. Пришлось приналечь плечом.

Марк и налег что было сил; колеса наконец сдвинулись с места, нехотя сделали оборот, и вот под действием силы тяжести вагонетка двинулась под уклон.

– Дай там прикурить этому засранцу! – взревел Шон; он вдруг понял задумку Марка.

Тот усмехнулся, услышав наставление генерала, правда без особой радости, и, пригибаясь как можно ниже, засеменил рядом с тяжело нагруженной вагонеткой.

На прикрывающую Марка медленно движущуюся вагонетку обрушился шквал пуль, и Марк инстинктивно пригнулся еще ниже и, пошатнувшись, ухватился за ее край.

Марк понимал, что чем ближе он подойдет к копру, тем больше станет меняться угол стрельбы пулеметчика, пока тот не станет стрелять почти вертикально сверху, и тогда прицеп уже не прикроет его, но тут ничего не поделаешь. Медленно разгоняющуюся вниз по склону вагонетку уже не остановить, весит она вместе со скальной породой не меньше десяти тонн, и скорость ее растет. Скоро он не сможет за ней поспевать, он и сейчас уже должен бежать… Пулемет наверху снова загрохотал, пули с воем и визгом отскакивали от металлических частей прицепа.

Изогнувшись на бегу, он закинул ремень винтовки на плечо и вцепился в край вагонетки уже обеими руками. Ноги его мгновенно оторвались от земли и болтались без опоры, угрожая попасть под железные колеса. Он подтянул коленки чуть не до подбородка, вися на одних руках и из последних сил напрягая мышцы живота; и вот вагонетка ворвалась в осьминожью тень копра.

Продолжая висеть на руках, Марк запрокинул голову и посмотрел вверх. С этой точки конструкция копра казалась короче: сооружение словно присело над Марком, как некое страшное чудовище, застывшее на фоне тихого утреннего неба. Грубые черные стальные опоры и деревянные балки упирались прямо в небеса. А на самой вершине, в зените, Марк увидел бледное лицо пулеметчика и толстый кожух пулемета, откуда торчал его ствол, наклоненный вниз под максимально возможным углом.

Вот из ствола вырвался огонек, и рядом с головой Марка, как огромный колокол, зазвенели пули, отскакивая от металла вагонетки. Врезаясь в голубую скальную породу, они разлетались на визжащие осколки металла, а кусочки расщепленного камня больно впивались ему в руки. Зажмурившись, Марк старался держаться как можно крепче.

Но прицеп успел развить такую скорость, что Марк всего несколько секунд пробыл под огнем – пулеметчик не смог больше держать его на мушке. Вагонетка мчалась прямо на бетонную грузовую платформу и на всей скорости врезалась в ее амортизаторы. Удар оказался жесток, сила инерции швырнула Марка вперед; ремень винтовки лопнул, и оружие отлетело в сторону. Марк развернулся в воздухе и боком с такой силой врезался в пологий бетонный пандус, что лязгнули зубы. Грубая поверхность бетона начисто стерла плотную полушерстяную ткань штанов на бедре и на ноге, а также гимнастерки на плече и содрала кожу, опалив плоть сродни ожогу.

Проехав по бетону до ряда желтых нефтяных бочек, Марк первым делом перекатился на спину и посмотрел вверх.

Сейчас он находился прямо под копром, от пулемета его защищали только стойки и сложный узор стальных ферм самой конструкции. Осторожно, опасаясь перелома или вывиха, он поднялся на ноги. Все тело покрывали синяки и ссадины, но он все еще мог двигаться и заковылял туда, где валялась винтовка.

Ремень оказался порван, приклад расколот. Марк поднял винтовку, и треснувший пополам приклад совсем отвалился. Уверенно стрелять, прижимая винтовку к плечу, теперь невозможно.

Мушка тоже оказалась отбита, от нее остался только отсвечивающий кристалликами металла слом. Значит, прицелиться тоже нельзя.

Придется подбираться как можно ближе.

На казенной части виднелась глубокая вмятина. «Боже, только не это!» – взмолился он, пытаясь открыть затвор.

Увы, затвор крепко заклинило – несколько драгоценных секунд он боролся с ним, но все без толку.

«Приехали, – мрачно подумал он. – Приклада нет, мушка отломана, в патроннике один патрон – интересное кино получается».

Он быстро огляделся.

В бетонной площадке под копром виднелись два квадратных, закрытых сеткой из стальной проволоки отверстия, ведущие в главный ствол шахты. Одна клеть находилась на поверхности – двери раскрыты, хоть сейчас грузи смену и отправляй вниз. Вторая клеть – внизу, на глубине в тысячу футов под землей. Уже несколько месяцев они оставались в таком положении. По ту сторону еще располагался небольшой служебный подъемник, на котором обычно на верх копра поднималась ремонтная бригада, – на это требовалось не более полминуты. Впрочем, сейчас электричества все равно нет и от этого подъемника никакого толку.

Значит, оставалась возможность подняться только по запасной спиральной лестнице, которая вилась вокруг тросов, защищенная только перильцами из дюймовой трубки.

Наверху снова заработал пулемет, и от дороги донесся крик боли. «Надо спешить», – подумал Марк и заковылял к лестнице.

Дверь, затянутая стальной сеткой, оказалась распахнута, висячий замок сбит. Понятно теперь, как забрался в свое гнездо этот стрелок.

Марк стал подниматься по ступенькам, круг за кругом, все выше и выше.

С высоты уже раскрылся взору черный зев шахты внизу – мрачная черная дыра в земной поверхности, ведущая прямо в чрево земли, на глубину в тысячу мрачных, наводящих ужас футов.

Стараясь не обращать на нее внимания, Марк медленно втаскивал свое избитое, отзывающееся болью тело наверх, одной рукой цепляясь за перильца, а другой сжимая изувеченную винтовку. Изогнувшись, он в первый раз посмотрел вверх, пытаясь найти глазами стрелка.

Снова заработал пулемет, и Марк бросил взгляд в сторону. Он уже оказался достаточно высоко и видел дорогу.

Один грузовик горел – в небо поднимался красный язык жаркого пламени, окутанного облаком дыма; на дороге валялись тела солдат, как выброшенные за ненадобностью сломанные игрушки смерти.

А пулеметный огонь снова поливал их свинцом, кромсая уже мертвые тела. Холодная, острая, как лезвие кинжала, злость охватила Марка.

– Давай-давай, стреляй, дорогая, – прохрипел Фергюс странным, словно чужим голосом. – Бей короткими очередями. Считай до двадцати и снова давай очередь. Пусть думает, что это я стреляю.

Он достал из-за пояса револьвер и на животе подполз к лестнице, ведущей вниз.

– Не уходи от меня, Фергюс.

– Все будет нормально, – он попробовал усмехнуться, но лицо его оставалось сумрачным и только сморщилось. – Продолжай огонь, это все, что нужно. А я сейчас спущусь к нему, встречу на полпути. Он этого не ждет.

– Я не хочу умирать одна, – прошептала она. – Останься со мной.

– Я скоро вернусь, милая. Не волнуйся.

Все так же ползком он скользнул вниз по лестнице.

Она снова чувствовала себя маленькой, совсем ребенком, и ей снова будто снился ужасный кошмар, который стал реальностью и опутал всю ее жизнь, загнал в ловушку ее судьбу. Ей хотелось кричать, хотелось кому-то жаловаться. Но из груди вырвался только судорожный стон.

Рядом с ней в деревянный брус шлепнулась пуля. Снизу кто-то стрелял. Откуда прилетела пуля, не было видно, внизу все попрятались по канавам, скрылись в неровностях почвы, слились с лиловыми тенями, да и глаза ее затуманились слезами и крайней усталостью; но Хелена все же нашла в себе остатки сил и подползла к пулемету.

Приподнявшись, она села за ним на корточках. Размера рук едва хватало, чтобы пальцы с трудом доставали до кнопок гашетки. Она опустила ствол, сощурилась, чтобы лучше видеть, и удивленно посмотрела на попавшие в поле зрения маленькие фигурки людей внизу. Пулемет затрясся в ее руках как живой.

– Короткими очередями, – шепотом повторила она инструкцию Фергюса и оторвала большие пальцы от гашетки. – Раз, два, три… – начала считать она, перед тем как дать следующую очередь.

Услышав пулеметную очередь, Марк остановился и посмотрел вверх. Оставалась еще половина пути; теперь он хорошо видел рабочую площадку под колесами лебедок, на которой было устроено пулеметное гнездо.

Сквозь узенькие щели между брусьями виднелось яркое небо; вдруг одну из щелей накрыла тень: там кто-то двигался. Марк пригляделся внимательнее и понял, что видит очертания человека, который ведет стрельбу. Должно быть, он присел на корточки прямо над щелью и его тень заслоняет яркую линию неба.

Если попасть в эту щель, можно хотя бы ранить и обезвредить его. Он посмотрел на жалкую железяку, которая осталась у него от винтовки, и понял, что надо подобраться ближе, гораздо ближе.

Он попробовал подниматься по лестнице бегом, но, как ни старался ступать легко, на носочках, большие шляпки сапожных гвоздей в подошвах звенели по стальным ступенькам.

Услышав этот звон, Фергюс Макдональд сразу остановился и спрятался за стальную балку.

– Всего лишь один, – пробормотал он. – Но поднимается быстро.

Он опустился на одно колено и стал всматриваться сквозь щели между ступеньками, пытаясь увидеть жертву своей охоты. Ступеньки перекрывали одна другую, как веер карт в руке игрока, а кронштейны и балки всей конструкции образовали густую, непроницаемую чащу внизу.

Оставалась одна надежда: как-нибудь ухитриться и свеситься через перила лестницы над дырой шахты.

Правда, его очень пугала мысль о стволе шахты, уходящем во мрак на глубину в тысячу футов, а кроме того, он достаточно высоко оценивал своего противника и боялся, что тот с легкостью влепит ему пулю в лоб.

Фергюс занял удобную позицию, чтобы хорошо видеть следующий виток лестничной спирали.

«Надо подпустить его как можно ближе», – подумал он.

Для того чтобы стрелять наверняка, левую руку он положил на горизонтальный швеллер на уровне подбородка, а сверху пристроил ствол тяжелого пистолета. Фергюс знал, что на расстоянии более десяти шагов револьвер бьет очень неточно, но устойчивое положение ствола обеспечит ему хотя бы один верный выстрел.

Он склонил голову к плечу, прислушиваясь к тихому цоканью сапог по стальным ступенькам: казалось, противник уже совсем близко. Потихоньку взведя курок, он осторожно прицелился.

Наверху снова застучал пулемет; Марк остановился и, затаив дыхание, посмотрел вверх, чтобы оценить ситуацию. И к собственному смятению, понял, что поднялся слишком высоко.

Угол зрения поменялся, и щели в помосте исчезли. Пришлось осторожно спускаться, пока он снова не увидел светлые полоски между темными балками.

Не вполне ясная тень наверху шевельнулась; значит, пулеметчик на месте. Он все там же, тело его перекрывает все ту же щель, но выстрел отсюда почти невозможен.

Стрелять придется вертикально вверх, что очень неудобно даже в наилучших условиях, а теперь у него нет приклада, чтобы удерживать ствол в устойчивом положении, нет и мушки, чтобы точно прицелиться; стрелять придется в темную массу древесины, почти наугад целя в щель, ведь фигура пулеметчика закрыла собой свет с той стороны. И сама щель всего-то дюйма два шириной, и, если он хоть чуть-чуть промажет, пуля попадет в толстый брус и не причинит противнику никакого вреда.

Он старался не думать о том, что у него в запасе только один выстрел, – ведь затвор заклинило и передернуть его невозможно.

Опершись бедром о перила, Марк наклонился и завис над открытой пастью шахты. Прищурился, глядя вверх, и, пытаясь мысленно вывести ствол на уровень цели, легким, привычным движением поднял разбитую винтовку. Он понимал, что выстрел придется делать, полагаясь только на природное чутье. Если почувствует неуверенность в себе или станет долго выцеливать, обязательно промажет.

Марк навел ствол на предполагаемую цель и сразу нажал на спусковой крючок.

Вспышка сопроводила гром выстрела – и он увидел, как от края бруса отскочила крохотная белая щепка. Значит, пуля ударила в дерево… Марка на миг охватило страшное смятение.

Но закрывавшая свет фигура наверху резко дернулась в сторону, Марк снова отчетливо увидел линию щели, а на помосте кто-то громко вскрикнул.

Хелена Макдональд успела досчитать до двадцати и прицелилась в группу солдат, которую заметила за одним из грузовиков. Она припала к пулемету и уже собиралась нажать на гашетку, как снизу в щель между брусьями к ней прилетела пуля.

Она задела брус из твердой древесины красного дерева, и этого хватило, чтобы оболочка пули раскололась, а кончик ее слегка расплющился, как шляпка гриба, и она вошла в тело, оставив отнюдь не аккуратную круглую ранку. Пуля грубо прорвала ее мягкую плоть в том месте, где соединяются ее слегка раздвинутые ноги, пробила брюшную полость, раздробила кость таза, отскочила и, сохранив достаточную инерцию, разорвала нисходящую часть аорты – большой артерии, идущей от сердца вниз, после чего застряла в мышце левой части спины.

Мощный удар подбросил Хелену в воздух и отшвырнул на помост лицом вниз.

– О господи! – закричала она. – На помощь! Фергюс! Фергюс! Я не хочу умирать одна!

Оба стоящих на лестнице мужчины отчетливо услышали ее крики.

Марк мгновенно узнал этот голос. Для этого ему не понадобилось, чтобы прозвучало имя.

Сердце его сжалось от ужаса перед тем, что он сделал. Марк чуть не выронил разбитую винтовку, но успел подхватить ее и сам вцепился в перила, чтобы не упасть с лестницы.

Хелена снова закричала, на этот раз без слов. Этот вопль в точности повторил тот странный, безумный крик, который вырывался из ее груди во время наивысшей точки страсти, когда они были вместе, и на мгновение Марку вспомнилось ее лицо, сияющее и торжествующее, пылающий взгляд ее темных глаз, раскрытый багровый рот и розовый лепесток мягкого трепещущего языка…

Большими прыжками Марк бросился наверх.

Крики жены пронзили Фергюса в самое сердце. Ощутив острую физическую боль, он опустил револьвер и, не зная, что делать, посмотрел вверх; он не понимал, что случилось, но ему было ясно одно: Хелена умирает. Он ни секунды не сомневался в этом, слишком часто в жизни он слышал крики умирающих. Прислушиваясь к звукам предсмертной агонии, он никак не мог заставить себя начать подъем, чтобы лицом к лицу встретить поджидающий его там ужас.

А Марк тем временем пробежал очередной виток лестницы и наткнулся на Фергюса. Тот никак не ожидал увидеть Марка, держа револьвер в опущенной руке; он подался назад и попытался вскинуть оружие, чтобы выстрелить в упор прямо в грудь возникшему перед ним человеку в военной форме.

Марк тоже оказался застигнут врасплох. Он совсем не ожидал, что столкнется еще с одним врагом, но, увидев в руке у того пистолет, с размаху опустил ему на голову разбитую винтовку.

Фергюс успел уклониться и выстрелил, однако пуля прошла мимо, всего в нескольких дюймах от виска Марка. Звук выстрела оглушил его, и голова Марка дернулась; винтовка с силой ударилась о железную ферму позади Фергюса и вырвалась у Марка из рук. Оба сошлись врукопашную. Марк успел схватить противника за запястье руки с пистолетом и изо всех сил пытался удержать ее.

Друг друга они не узнали. Фергюс сильно постарел и превратился в жалкую пародию на себя прежнего, вдобавок глаза ему закрывал козырек кепки. А Марк был в непривычной для Фергюса военной форме, к тому же весь покрыт пылью и кровью, да и сам изменился: юноша стал мужчиной.

Марк был выше ростом, но вес обоих был примерно одинаков, и Фергюс обладал мощным бойцовским духом берсерка, что придавало ему поистине сверхчеловеческую силу.

Он прижал Марка к перилам, и Марк повис над черным отверстием шахты, продолжая удерживать руку врага с пистолетом, – ствол оружия был направлен вверх, над головой Марка.

Напирая на Марка, Фергюс громко сопел и всхлипывал, его невероятно жилистое, закаленное тяжелой физической работой тело воодушевляли и подпитывали злость и отчаянное горе.

Сапоги Марка, подбитые гвоздями с широкими шляпками, заскользили по железной ступеньке, он еще больше перегнулся через перила и почувствовал, что черная бездна за спиной неодолимо тянет его к себе.

Сверху снова раздался крик Хелены. Этот крик пронзил мозг Фергюса словно острой иглой; он задрожал, по телу его прошла мощная судорога. Сдерживать натиск Марк больше не мог. Он перевалился через перила, но не выпустил запястья Фергуса с револьвером, а другой рукой успел обхватить его за плечи.

Слившись в карикатурном любовном объятии, оба полетели бы в пустоту, если бы Марк не успел обеими ногами, словно циркач-акробат свою трапецию, обвить перила, и падения не получилось: они повисли над шахтным провалом головой вниз.

Силой толчка Фергюс перевернулся, кепка слетела с его головы, и Марк больше не смог удерживать его за плечи.

Рывок оказался такой силы, что чуть не вывихнул Марку плечо, поскольку некий животный инстинкт не позволил ему отпустить руку Фергюса с зажатым в ней револьвером.

Они раскачивались над черной пропастью шахты; ноги Марка цеплялись за перила, а рука его крепко вцепилась в запястье Фергюса.

Фергюс приподнял голову и посмотрел на Марка; теперь он лишился кепки, и волосы свисали вниз, открывая лицо. Марк узнал своего бывшего товарища и от потрясения едва не выпустил его руку.

– Фергюс! – прохрипел он.

Но Фергюс смотрел на него безумными глазами, по-прежнему, видимо, не узнавая Марка.

– Попробуй достать до перил, – почти умолял Марк, раскачивая Фергюса, чтобы тот смог дотянуться. – Давай же, хватайся!

Он понимал, что долго ему не продержаться, еще несколько секунд – и все; и рука, и ноги его слабели, в перевернутом положении кровь приливала к голове, лицо словно разбухало, в висках больно стучала кровь, а черная дыра шахты вызывала в нем тошноту. Он ухватился за руку Фергюса другой рукой.

Фергюс изогнулся, но совсем не для того, чтобы схватиться за перила; свободной рукой он перехватил револьвер.

– Нет! – закричал Марк. – Фергюс, это же я! Это я, Марк!

Но Фергюс, видно, совсем уже ничего не соображал; проделав свой трюк с револьвером, он крепко сжал его в левой руке.

– Перебить гадов, – бормотал он. – Перебить всех предателей.

Он поднял револьвер и, раскачиваясь над провалом, наставил его на Марка.

– Не надо, Фергюс! – закричал Марк.

Но ствол револьвера уставился прямо ему в лицо. С такого расстояния выстрел снесет ему полголовы. Марк видел, как указательный палец Фергюса жмет на спусковой крючок, костяшка его побелела от напряжения.

И тогда Марк отпустил захват; запястье Фергюса выскользнуло.

Цепь разорвалась, и Фергюс быстро полетел вниз. Револьвер так и не выстрелил; до Марка донесся только жалобный крик.

Марк висел вниз головой и смотрел, как падает тело Фергюса, растопырившего вращающиеся, как колесные спицы, руки и ноги, быстро удаляясь и уменьшаясь в размерах, превращаясь в маленькое бледное пятнышко. Отчаянный, жалобный крик становился все тише; темный зев шахты вдруг поглотил его, и крика не стало слышно.

В наступившей тишине Марк висел вверх ногами, как летучая мышь, моргая от заливающего глаза пота; он не сразу нашел силы, чтобы пошевелиться. И только когда от помоста наверху до ушей его донесся долгий дрожащий стон, Марк стряхнул оцепенение.

Преодолевая боль разбитого тела, он изогнулся, и ему удалось ухватиться за перила и подтянуться. Наконец он перевалился через них и рухнул на ступеньки лестницы. Потом встал и на слабых, дрожащих ногах стал подниматься выше.

Оставляя за собой темный кровавый след, Хелена подползла к сложенным в штабель доскам. Штаны военного образца на ней насквозь промокли от сочащейся крови, вокруг нее образовалась кровавая лужа, расползающаяся по помосту. Она бессильно прислонилась спиной к штабелю. Недалеко стоял пулемет на треноге; лицо Хелены выражало крайнюю степень усталости, глаза были закрыты.

– Хелена, – позвал Марк.

Она открыла глаза.

– Марк, – прошептала она в ответ.

Кажется, она нисколько не удивилась. Словно ждала его. Лицо ее было белым как мел, губы словно покрыты инеем, холодная кожа блестела, как лед.

– Почему ты ушел от меня? – спросила она.

Он неуверенно приблизился к ней. Опустившись перед ней на колени, посмотрел на нижнюю часть тела: к горлу подступила горячая волна тошноты.

– Я же тебя очень любила… так любила… – Она говорила совсем тихо, едва дыша, как дышит в пустыне ветерок на рассвете. – Любила… а ты ушел.

Он хотел слегка раздвинуть ей ноги, чтобы осмотреть рану, но не смог заставить себя это сделать.

– Ты ведь больше никуда не уйдешь, правда, Марк? – спросила она, и он едва-едва разобрал ее слова. – Я ведь знала, что ты еще вернешься ко мне.

– Нет, больше я никуда не уйду, – пообещал он, не узнавая собственного голоса.

Слабая улыбка заиграла на ее ледяных губах.

– Прошу тебя, Марк… обними меня. Я не хочу умирать одна.

Он неуклюже обнял ее за плечи, и ее голова прижалась к его груди.

– Скажи мне, Марк… ты любил меня? Любил хотя бы чуть-чуть?..

– Да, – ответил он, – я любил тебя.

Эта ложь легко слетела с его языка. Но тут вдруг между ее бедер с шипением хлынула новая струя крови, ярче и светлее прежнего, – это лопнула поврежденная артерия.

Ее широко раскрытые глаза потемнели, как полночное небо. Лицо стало медленно меняться. Оно словно таяло, как белый воск свечки, слишком близко поднесенной к огню, съеживалось и меняло форму – теперь он видел перед собой лицо мраморного ангела, гладкое и белое, удивительно прекрасное, как лицо мертвого мальчика в далекой стране… и ткань сознания Марка стала расползаться по ниткам.

Он пронзительно закричал… но ни единого звука не вырвалось из его гортани. Это был крик, прозвучавший в самых глубинах его души; ничто не отразилось в его лице, и в глазах не появилось ни слезинки.

Его нашли здесь только через час. Когда первый солдат осторожно вскарабкался по ступенькам железной лестницы на вершину копра, Марк тихонько сидел на помосте, обняв тело мертвой женщины.

– Ну вот! – проворчал Шон Кортни. – Тэффи Лонга повесили!

Сердито сложив газету, он бросил ее на пол возле кресла.

Они сидели под кроной мушмулы. В густой листве щебетали белоглазки: трепеща крылышками, как бабочки вокруг свечки, они деловито совали остренькие клювики в бутоны цветов этого дерева.

Все присутствующие за столом промолчали. Им было прекрасно известно, как боролся Шон за как можно более мягкие приговоры забастовщикам, которых не приговорили к смертной казни. Он употребил все свое влияние и власть, но так и не смог переубедить самых злопамятных и мстительных коллег, добивавшихся полной меры наказания за все ужасы, которые принесло восстание рабочих. Он сидел во главе стола, сгорбившись в кресле и опустив бороду на грудь, и смотрел на ледибургскую долину, погруженный в тяжелые думы. Его рука висела на перевязи – пулевое ранение никак не заживало и кровоточило. Врачей это беспокоило, но Шон только отмахивался.

– И леопард меня драл, и пули, и шрапнели, и нож – все бывало. Так что за меня не волнуйтесь. Старое мясо заживает медленно, зато крепко.

Глядя на него, Руфь Кортни не очень беспокоилась о его телесных ранах. Гораздо больше ее тревожили душевные травмы Шона.

Мужчины семейства вернулись из похода, неся в душе глубокие раны вины и скорби. Подробностей тех черных дней Руфь не знала – ни тот ни другой не обмолвились об этом ни словом, – но ужас тех событий преследовал их даже здесь, в имении Лайон-Коп, куда она привезла их подлечиться и отдохнуть в тихие солнечные дни среди прекрасных, словно погруженных в спокойную дремоту холмов.

Сюда Шон привез ее еще невестой. Это место стало их родовым гнездом, средоточием жизни семейства, их крепостью. У них имелись и другие большие дома, но именно сюда, в их родные пенаты, она доставила Шона, когда закончилась смута и утихли страсти. Но мужчины привезли с собой и чувство вины, и весь пережитый ужас.

– Это безумие, – бормотал Шон. – Совершенное безумие, бред какой-то. Как они этого не видят, ума не приложу.

Он покачал головой. Помолчав, тяжело вздохнул.

– Сейчас мы их вешаем, но тем самым они будут жить в народе веками. Они станут преследовать и мучить нас до самой смерти.

– Но ты сделал все, что мог, дорогой, – тихо сказала Руфь. – Ты старался.

– Мало стараться, – прорычал он. – В конечном итоге все решает успех.

– Но, папа, они же перебили сотни людей, – вспыхнула Сторма. – Тебя самого чуть не убили!

Сев за стол, Марк не проронил ни единого слова, но теперь поднял голову и посмотрел на сидящую напротив девушку. Она увидела его лицо, и дальнейшие слова застряли у нее в горле.

Вернувшийся из похода Марк сильно изменился. У всех возникало впечатление, будто он постарел лет на сто. Хотя в лице не прибавилось ни единой морщинки и оно оставалось таким же, как прежде, но, казалось, молодость он сбросил, как плащ, и взвалил на плечи груз некоей жизненной умудренности и житейского опыта.

Когда он так на нее смотрел, она чувствовала себя ребенком. И это ей очень не нравилось. Ей хотелось проникнуть сквозь эту сковавшую его броню холодности и отстраненности.

– Они просто обыкновенные убийцы, вот и все, – сказала она, адресуясь неизвестно к кому, но явно не к отцу.

– Если так, то все мы убийцы, – спокойно отозвался Марк. Лицо его хранило полную отрешенность, однако нож громко звякнул, когда он положил его на тарелку.

– Простите меня, миссис Кортни, прошу вас, – обратился он к Руфи.

Она слегка нахмурилась:

– О Марк, вы же совсем ничего не ели.

– Рано утром мне надо ехать в город.

– И вчера вы тоже совсем не обедали.

– Я хочу дневным поездом отправить письма.

Он сложил салфетку, быстро встал и зашагал по лужайке прочь.

Проводив глазами его высокую изящную фигуру, Руфь беспомощно пожала плечами и повернулась к Шону.

– Нервы у него натянуты, как часовая пружина, которая вот-вот лопнет, – сказала она. – Что с ним происходит, не знаешь, Шон?

Шон покачал головой.

– Объяснить тут не так-то просто, – ответил он. – На войне такое частенько бывает. На человека сваливается так много испытаний, что внутри что-то ломается. Мы называли это контузией, но тут не совсем то же самое.

Он помолчал.

– Я мало рассказывал тебе про Марка, не говорил, почему выбрал именно его, не говорил, где и как мы с ним познакомились.

И он стал рассказывать. Сидя в прохладной тени под деревом, он рассказывал им про грязь, страх и прочие ужасы войны во Франции.

– Ведь это не отдельный какой-нибудь случай, это длится не один день или неделю, нет… месяцы, годы, которые превращаются в вечность. Но человек одаренный переносит все это гораздо хуже. А нам, командирам, приходится безжалостно использовать их. И один из таких людей – наш Марк…

Шон рассказал, как он послал Марка на задание, использовал его, как охотничью собаку, и обе женщины внимательно слушали его, обеим была далеко не безразлична судьба этого молодого человека, который в их жизни приобрел столь большое значение.

– Страх накапливается в душе человека постепенно – так, скажем, корабль обрастает ракушками. Их не видно, они скрыты под водой, но они там есть. Вот и Марк несет в душе эту тяжесть… Думаю, в Фордсбурге с ним случилось нечто такое, что подломило его душу. Он сейчас на грани срыва.

– Что же можно для него сделать, как помочь? – тихо спросила Руфь.

Она была очень рада, что Шон наконец обрел сына, – Руфь давно догадалась, кем именно стал Марк в жизни мужа. Она очень любила Шона и больше не роптала на судьбу за то, что не смогла родить ему сына, которого он отчаянно желал, удовлетворившись тем, что Шон обрел его в Марке и она могла разделить с ним заботы об этом немолодом человеке.

– Ей-богу, не знаю, – покачал головой Шон.

Сторма негромко и сердито присвистнула. Родители недоуменно посмотрели на нее.

Глядя на дочь, Шон всегда ощущал, как в груди разливается тепло; порой он даже не понимал, как случилось, что это удивительное, прекрасное существо – плоть от его плоти. Внешне тоненькая и хрупкая, Сторма была крепка, как плетеный шнур. И еще он знал, что она чиста, как только что раскрывшийся цветок, но способна больно ужалить, как змея; что она обладает ярким умом и удивительной красотой, а под всем этим таится такая глубина, которая порой ошеломляла его и вызывала благоговейный страх. Когда ее настроение быстро менялось, как вот эта необъяснимая вспышка гнева, он смотрел на нее как зачарованный.

Чтобы поскорее скрыть свои чувства, Шон нахмурился.

– Ну, мисси, что у тебя на этот раз? – проворчал он.

– Он уходит от нас, – ответила она.

Шон откинулся на спинку кресла и сощурился.

– Ты о ком? – спросил он.

– О Марке, конечно. Он уходит от нас.

– Откуда тебе известно? – спросил Шон.

Сердце его болезненно сжалось. Неужели он потеряет еще одного сына?

– Ниоткуда. Я просто знаю это, и все, – ответила Сторма.

Она вскочила со стула и подошла к отцу; так в тревоге, почуяв опасность, со своего травяного ложа вскакивает газель на свои длинные стройные ножки.

– А ты что думал, папа, он всегда будет твоей комнатной собачкой, да? – с горькой издевкой спросила она.

В другое время такой вопрос, да еще высказанный таким тоном, Шон немедленно парировал бы резким ответом. Но на этот раз не сказал ни слова.

Сторма вдруг повернулась и пошла по освещенной солнцем лужайке прочь; ослепительно-белые солнечные лучи позолотили ее распущенные темные волосы, проникли сквозь тонкую ткань платья, темным силуэтом высветив ее высокую стройную фигуру и окружив мерцающим ореолом света. Она удалялась от них, как некое прекрасное неземное видение.

– Ты разве не понимаешь, что лучше немного поплакать сейчас, чем потом плакать всю жизнь? – мягко спросил Марк, стараясь не показывать, как ее слезы подтачивают его решимость.

– И что теперь? Ты уже никогда не вернешься?

Марион Литтлджон никогда не умела красиво плакать. Ее маленькое круглое личико сразу покрывалось пятнами, расплывалось, как необожженная глина, глаза краснели и распухали.

– Послушай, Марион, ведь я даже не знаю, куда поеду. Откуда мне знать, когда я вернусь?

– Я тебя не понимаю, Марк, честное слово… я ничего не понимаю, – всхлипывала она, вертя в руках мокрый носовой платок и хлюпая носом. – Нам же было так хорошо вместе. Я делала все, чтобы тебе было хорошо… даже это…

– Да дело вовсе не в тебе, Марион, – торопливо пытался втолковать ей Марк.

Ему очень не хотелось, чтобы она напоминала ему о том, что она называла словом «это». Марион говорила об этом так, будто вручила ему некое сокровище, которое теперь он должен возвращать с ростовщическими процентами.

– Разве я не старалась, чтобы тебе было хорошо, а, Марк? Я же очень старалась.

– Послушай, Марион, ну как мне тебе это объяснить? Ты хорошая, симпатичная девушка, ты добрая и милая, лучше тебя я вообще никого не знаю.

– Почему же ты не хочешь на мне жениться? – запричитала она уже во весь голос.

Марк тревожно оглянулся на крыльцо: ее сестрицы и зятья, вероятно, насторожили уши и пытаются уловить, о чем идет разговор.

– Дело в том, что я вообще не хочу жениться.

Она простонала чуть ли не басом и громко высморкалась в свою крохотную, насквозь промокшую тряпочку. Марк достал из кармана собственный платок, протянул ей, и она с благодарностью приняла.

– Я вообще пока не хочу жениться – ни на ком, – повторил он.

– Пока? – ухватилась она за это словечко. – А потом когда-нибудь, а?

– Ну, когда-нибудь… – согласился он. – Когда пойму, чего хочу от жизни и как этого буду добиваться.

– Я буду ждать тебя, – сказала она и сделала храбрую попытку улыбнуться сквозь слезы. – Я тебя буду ждать, Марк.

– Нет! – тревожно воскликнул Марк.

Каждый нерв его с болью отозвался на это обещание бедной девушки. Он собрал все свое мужество, чтобы прийти и сообщить ей о своем твердом решении, а тут, похоже, выходит, что все старания оказались напрасны.

– Бог его знает, как долго это продлится, Марион. Ты еще встретишь десятки достойных молодых людей… ты же такая милая, добрая, ты умеешь любить…

– Я буду ждать тебя, – твердо повторила она.

Кажется, она немного успокоилась, черты лица снова обрели обычную приятность, а поникшие плечи расправились.

– Прошу тебя, Марион… Ну что ты говоришь? Это несправедливо, ты заслуживаешь лучшей доли.

Марк отчаянно пытался переубедить ее, вместе с тем понимая, что потерпел страшную неудачу. Но она в последний раз от всей души шмыгнула носом, сглотнула, словно в горло ей попал камень, и от ее несчастного вида не осталось и следа. Она улыбнулась, смаргивая с ресниц последние капли слез.

– Это совсем не важно. Я же очень терпеливая. Вот увидишь, – с довольным видом сказала она.

– Да ты не понимаешь… – Марк пожал плечами с беспомощным отчаянием.

– Нет-нет, я все понимаю, Марк. – Она снова улыбнулась, как снисходительно улыбается мать, глядя на капризного ребенка. – Когда будешь готов, возвращайся ко мне.

Она встала и пригладила помявшуюся юбку.

– Ладно, пошли обедать, нас, наверно, уже заждались.

Место Сторма выбирала с особенным тщанием. Ей хотелось поймать на полотне игру дневного света, облака, бегущие над нагорьем, чтобы одновременно видеть теснину и чтобы центром всей композиции стал этот белый от пены поток падающей воды.

Еще ей хотелось видеть внизу дорогу на Ледибург, но так, чтобы ее не мог заметить праздный наблюдатель.

Она устроилась на краю небольшой площадки, образованной складкой почвы неподалеку от восточного пограничного столба Лайон-Коп, расположившись так, чтобы ее фигурка с мольбертом выглядела как можно более живописно. Но, едва приняв изящную позу – с палитрой в левой руке и с кистью в правой, она бросила взгляд на необъятный простор, увидела лес вдалеке и высокое небо, уловила игру света, золотистый оттенок бирюзового неба, и красота открывшегося перед ней вида захватила ее.

Куда только девалась театральность ее позы… Сторма принялась работать, то и дело склоняясь к палитре, чтобы поточнее оценить правильность оттенка смешанных красок; она двигалась словно храмовая дева, исполняющая перед мольбертом медленный ритуальный танец и приносящая свою жертву богам.

Сторма настолько погрузилась в работу, что отдаленный треск мотоцикла не проник сквозь шелковый кокон сосредоточенности, который она сплела вокруг себя.

Пришла она сюда неспроста: ей втайне хотелось подкараулить Марка. Но когда она заметила его, он уже чуть не проехал мимо. Освещенная мягким золотом вечера, Сторма застыла с высоко поднятой кистью в руке, являя собой картину куда более поразительную, чем сама могла бы создать со всем своим мастерством.

Пыльная дорога вилась в пяти сотнях футов внизу, делая свою первую петлю вверх по склону нагорья; когда Марк свернул, он, естественно, заметил маленькую изящную фигурку на самом краю.

Над нагорьем плыли облака, и сквозь разрывы между ними прорывались длинные сияющие лучи низкого солнца, падающие на долину; один из лучей вдруг полностью осветил Сторму.

Она стояла неподвижно и смотрела на него сверху, не подавая вида, что узнала, не взмахнув приветственно рукой.

Он съехал с дороги на обочину и остановился, сидя верхом, широко расставив ноги и сдвинув на лоб мотоциклетные очки.

Не двигаясь, она продолжала стоять и глядеть на него; он делал то же самое. Наконец Марк пошевелился, как будто собираясь опять завести мотор. Сторма растерялась, и ее охватил испуг, словно у нее пытались отнять что-то ей дорогое; впрочем, ни в лице, ни в позе ее это никак не отразилось.

Она напрягла всю свою волю в попытке внушить ему то, что хотела сказать, и он снова застыл и посмотрел на нее.

«Иди же сюда, иди ко мне!» – мысленно звала она его.

Он нетерпеливым, чуть ли не вызывающим жестом стащил с головы очки, а с рук – перчатки.

Сторма невозмутимо повернулась к мольберту, и на полураскрытых губах ее, как солнечный лучик, заиграла тайная полуулыбка; она не смотрела, как он карабкается наверх, цепляясь за желтую траву, доходящую до колен.

За спиной она услышала его дыхание, почуяла его запах. Он обладал особым запахом, она давно уже это усвоила: каким-то мучнистым, немного напоминающим запах щенка-сосунка или свежевычищенной кожи. Ее бросило в жар, кожа на спине приобрела особую чувствительность, дышать стало трудно и даже несколько больно.

– Красиво, – сказал он.

Голос его прозвучал как прикосновение пальцев к затылку. Тонкие, мягкие волосы на ее затылке встали торчком, к груди прилила горячая волна крови, и соски затвердели как камень. В них возникла ноющая боль – впрочем, даже не боль, а нечто более сильное. Ей захотелось, чтобы он коснулся ее сосков, и при этой мысли ноги ее задрожали и мышцы между ног свела судорога.

– Честное слово, красиво, – повторил он.

Он находился так близко, что она ощущала, как его дыхание шевелит волоски на шее, и новая дрожь прошла по позвоночнику. На этот раз будто чей-то коготь вонзился ей в тело, и, чтобы избавиться от потрясения, она сжала ягодицы, будто сидела верхом на норовистой лошади.

Сторма перевела взгляд на картину и поняла, что он, в общем-то, прав. Картина выглядела прекрасно, несмотря на то что она еще не закончила ее. Все остальное, что там должно было появиться на полотне, сидело у нее в голове; картина действительно выходила красивой, сделанной как надо. Но сейчас ей хотелось почувствовать прикосновение Марка.

Работа над картиной словно обострила все ее эмоциональные реакции, приоткрыла перед ней последнюю, запретную дверцу, и теперь ей до боли хотелось его касаний.

Она повернулась к нему: он оказался так близко, что у нее снова перехватило дыхание. Она подняла голову и заглянула ему в лицо.

«Дотронься до меня», – пыталась внушить она ему. «Ну же, дотронься», – молча приказывала она. Но руки его оставались опущенными, и она не могла постигнуть, что таится в его взгляде.

Сторма не выдержала и сладострастно пошевелила бедрами; глубоко в нижней части ее тела что-то таяло и горело.

«Дотронься до меня, – мысленно старалась она заставить его, – давай же, дотронься там, где у меня все пылает так мучительно и сладко».

Но он не услышал ее, не ответил на ее молчаливую мольбу, и Сторма вдруг разозлилась.

Теперь ей хотелось броситься на него, ударить рукой по этому красивому, такому серьезному лицу; она представила, как срывает с него рубашку и вонзает ногти глубоко в его мускулистую грудь. Она не могла отвести взгляд от этой рубашки с открытым воротом, откуда выбивались курчавые темные волосы, где виднелась блестящая, словно смазанная маслом, позолоченная теплыми солнечными лучами кожа.

Злость ее все разгоралась. Его равнодушие подняло у нее в груди нарастающие неконтролируемые волны чувств, которых она сама уже не могла понять, опьяняющие, страшные волны плотского возбуждения. Ей хотелось наказать его за это, сделать ему больно, хотелось, чтобы его тоже раздирали мучительные желания… И в то же самое время хотелось обнять его великолепную, гордую голову, нежно прижать к своей груди, как мать прижимает к себе ребенка, хотелось ласкать его и баюкать, любить его, хотелось терзать и рвать его, мучить… Смятение охватило ее, голова закружилась, и гнев помутил рассудок. Она не знала, что делать. Но Сторму уже подхватила и понесла за собой мощная волна плотского возбуждения, и ее охватило птичье чувство необыкновенной легкости, живости и полноты жизни.

– Небось всю ночь кувыркался со своей жирной потаскухой? – ощерившись, почти прокричала она.

Его оторопелый взгляд свидетельствовал, что она попала в больное место. Она была очень довольна собой и люто торжествовала, но в то же время совершенно искренне, до боли раскаивалась в своих словах и сама не знала, чего ей хочется больше: пасть к его ногам и молить о прощении или вцепиться ногтями в это загорелое, гладкое, такое родное, такое любимое лицо и исцарапать его до крови.

– Как было бы чудесно, – спокойно, почти печально проговорил он, – если бы Бог, одаривший тебя красотой и талантом, озаботился сделать тебя еще и хорошим человеком, а не зловредной, избалованной сучкой.

Она так и ахнула от неожиданности: ответный удар оказался до непристойности великолепен и точен, и это дало ей повод забыть о последних остатках самообладания. Она отпустила поводья, и ее понесло; она уже без стеснения гнала вперед, вовсю пользуясь и плеткой, и острыми шпорами.

– Да ты просто свинья! – крикнула Сторма.

Она кинулась на Марка, желая тут же выцарапать ему глаза. Сторма понимала, что он для нее слишком силен и ловок, но сейчас ею двигало желание вцепиться в него, почувствовать его тело. Она хотела заставить его схватить ее. Когда Марк это сделал, Сторма всем телом бросилась на него, чем очень его удивила. С изумлением на лице он сделал шаг назад. Марк никак не ждал от нее такой прыти. Она снова коршуном налетела на него – а силенок у нее хватало благодаря тренировкам на теннисном корте и в седле. Чуть не потеряв равновесие, он перенес вес тела с одной ноги на другую, а Сторма, сделав зацеп ногой за лодыжку, бросила собственный вес в противоположную сторону.

Оба повалились на заросшую густой травой землю. Он выпустил ее запястья и обеими руками постарался смягчить для нее удар падения на спину. Она немедленно вонзила ногти обеих рук ему в шею. Он зарычал, и она наконец в первый раз увидела в его глазах неподдельную злость. Это привело ее в восторг; когда он схватил ее за руку, она, изогнувшись, вонзила зубы в жилистую мышцу его предплечья. Достаточно сильно, чтобы прокусить кожу и оставить на руке аккуратный двойной полумесяц своих зубок.

Он ахнул от боли и, разозлившись еще больше, перевернул ее, ногой придавил к земле, а руками принялся ловить ее быстрые руки, которыми она молотила в воздухе.

Брыкалась она под ним бешено – так, что юбка задралась до самого пояса. Стройной голой ногой Сторма нанесла ему коварный удар, и не куда-нибудь, а, естественно, в пах, хотя ее этому никто не учил; удар оказался несильный, не причинивший боли, но вполне достаточный для того, чтобы он вдруг почувствовал в теле волну сладострастного возбуждения.

Когда Марк понял наконец, что происходит, он выпустил ее руки и отчаянно попытался освободиться. Но не тут-то было: обхватив его рукой за шею, она теплой шелковистой щекой прижалась к его щеке.

Теперь его руки не нуждались в приказах: они сами заползли за ее изогнутую дугой спину и по твердым косточкам позвоночника, как по ступенькам, спустились прямо к круглым, разделенным щелью ягодицам, ощупывая их сквозь гладкий, скользкий шелк трусиков.

Она задышала с хрипотцой, словно в груди у нее кто-то работал наждачной бумагой. И, приподняв голову, впилась губами в его губы, одновременно изогнув спину и подавшись вперед бедрами, чтобы помочь ему стащить с нее шелковое белье.

Податливые, словно сделанные из воска, ножки ее поднялись над яркими лепестками спутанной юбки, похожие на тычинки некоей дивной экзотической орхидеи. Ее пластическое совершенство нарушалось лишь глубокой, изящно вылепленной ямочкой посередине безупречно гладкого живота, в самом низу которого темнел дымчатый клин вьющихся волос. От одного их вида внутри у Марка все всколыхнулось и перевернулось, когда она медленно, сладострастно раскинулась перед ним.

– О Марк! – страстно прошептала она. – О Марк, я больше не могу терпеть!

Вся ее злость куда-то испарилась; Сторма лежала перед ним, податливая и словно бездыханная, медленно сплетаясь с ним руками и ногами, горячими, нежными и ласковыми… Однако звук ее голоса неожиданно привел его в чувство. Ведь Шон Кортни доверяет ему во всем, а что сейчас делает он, Марк? Предает его, пользуется своим исключительным положением в его семье во зло… Потрясенный собственным вероломством, Марк отстранился от девушки.

– Похоже, я сошел с ума, – с ужасом проговорил он и попытался откатиться в сторону.

Ответ последовал мгновенно, это была инстинктивная реакция голодной львицы, у которой отбирают лакомый кусок: поистине сверхъестественная способность в долю секунды переходить от довольного тихого мурлыканья к громовому рыку – и тогда только держись.

Сторма наотмашь залепила Марку пощечину такой силы, что у него искры посыпались из глаз.

– Да какой ты, к черту, мужчина?! – закричала она.

Сторма попыталась влепить ему новую пощечину, но на этот раз он не сплоховал, и оба покатились по траве, как две разъяренные кошки.

– Ничтожество! И всегда будешь таким! Бесхребетный, ни на что не способный слабак! – шипела она.

От этих слов ему было в сто раз больнее, чем от ударов. Он тоже разозлился не на шутку и навалился на нее.

– Да пошла ты… Как ты смеешь так говорить?

– Я-то смею, а вот ты не смеешь…

Но тут она вдруг замолчала – до нее дошло, что это случилось.

– О боже! – снова вскрикнула она, задыхаясь, уже совсем другим тоном.

Все ее тело заходило под ним; прижимая его к себе, Сторма ласково ворковала.

– О Марк… о-о… о-о… родной мой, любимый мой Марк! – бессвязно бормотала она низким, хриплым голосом победительницы.

Шон Кортни сидел на лошади чуть сгорбившись. Это была удобная и привычная посадка африканского наездника: ноги в длинных стременах вытянуты, тело слегка отклонено назад, с левой руки свисает плетка, поводья лежат на луке седла.

Его прекрасно выученный жеребец терпеливо стоял в тени свинцового дерева, опираясь на три ноги, а четвертую приподняв, чтобы она отдыхала. Вытянув шею и натянув поводья, он с громким хрустом щипал сочную, сладкую травку, покрывающую верхние склоны нагорья.

Шон смотрел на расстилающиеся внизу леса и луга и думал, как сильно здесь все изменилось с тех пор, как он, еще маленький босоногий непоседа и сорвиголова, охотился здесь с собакой и метательной палкой.

В четырех или пяти милях отсюда, приютившись под защитой нагорья, стояла ферма под названием Теунис-Крааль, где в одно прекрасное, знойное летнее утро на медной кровати в гостиной он родился, а с ним и его брат-близнец Гаррик. Мать умерла при родах, Шон ее никогда не видел. Гаррик до сих пор там живет; в окружении своих книг и бумаг он обрел наконец душевный покой и чувство самоуважения. Шон улыбнулся, вспомнив о брате; он любил и жалел близнеца, и в этих чувствах содержалась немалая доля старой вины перед ним. Каким бы стал Гаррик, если бы Шон случайным выстрелом не раздробил ему ногу? Поскорее отбросив эту мысль, он повернулся в седле, чтобы оглядеть свои владения.

Многие тысячи акров своей земли Шон засеял акацией, что стало основой его состояния. С того места, где он сидел, неподалеку от железнодорожной товарной станции города виднелись строения лесопильных заводов, склады пиломатериалов, и Шон снова почувствовал удовлетворение, оттого что жизнь его не прошла понапрасну, а его начинания были вознаграждены успехом. Улыбнувшись, он чиркнул спичкой по сапогу, закурил длинную черную сигару и уселся поудобнее.

Шон решил еще немного растянуть удовольствие – такие минуты самоудовлетворенности случались редко. Ему не очень хотелось сейчас думать о своих самых насущных проблемах.

Блуждающий взгляд его прошел по крышам раскинувшегося внизу Ледибурга и добрался до некрасивого строения из стали и оцинкованного листового железа; оно торчало так высоко, что любой дом в долине по сравнению с ним смотрелся карликом, даже внушительное четырехэтажное здание нового Ледибургского сельскохозяйственного банка.

Корпус сахарного завода походил на языческого идола, безобразного и жадного, вцепившегося в землю на краю аккуратных плантаций сахарного тростника, которые раскинулись до самого горизонта, густым ковром покрывая низкие пологие холмы. Словно океанские воды, ветер волновал эти плантации, посаженные для того, чтобы кормить этого вечно голодного идола.

Шон нахмурился, собрав в складки кожу на лбу над большим носом, похожим на клюв хищной птицы. Его земли насчитывали тысячи акров, а земли человека, который когда-то был его сыном, раскинулись на десятки тысяч.

Жеребец под ним словно почувствовал смену настроения всадника: подтянулся, часто закивал головой и стал перебирать ногами, готовый бежать вперед.

– Спокойно, мальчик, спокойно, – проворчал Шон и потрепал его по холке.

Сейчас он поджидал этого человека, явившись на рандеву, как всегда, пораньше. Он любил являться первым, чтобы приходили к нему, а не наоборот. Это был старый прием: гостем на данной территории казался не он, а другой, вдобавок у ждущего есть время подумать, привести в порядок мысли, постараться предугадать поведение будущего визави.

Место и время встречи он выбирал очень тщательно. Мысль о том, что Дирк Кортни снова вторгнется в его владения и явится к нему в дом, была ему отвратительна. Ореол зла окружал этого человека, который, казалось, мог заразить все вокруг, а Шону очень не хотелось, чтобы зло запятнало святая святых всей его жизни – имение Лайон-Коп. Шон не желал, чтобы этот человек даже ступал по его земле, поэтому и выбрал для встречи небольшой пограничный участок, непосредственно примыкающий к владениям Дирка Кортни. Он длился всего полмили, и только здесь Шон велел натянуть колючую проволоку.

Будучи сам скотоводом и большим любителем лошадей, Шон терпеть не мог колючую проволоку, но тем не менее между его землей и землей Дирка Кортни она была натянута. И когда Дирк прислал ему записку с просьбой о встрече, Шон выбрал именно это место: здесь их станет разделять изгородь.

Вторую половину дня для встречи Шон выбрал тоже не случайно. Низкое солнце окажется у него за спиной и станет светить в глаза этому человеку, когда он поднимется к нему по склону нагорья.

Шон достал из жилетного кармана часы: уже без одной минуты четыре, а встреча назначена ровно в четыре пополудни. Он посмотрел вниз, окинул взглядом долину и нахмурился. Склон внизу пуст, дорога просматривается до самого города. Она оставалась пустой с той минуты, как полчаса назад юный Марк, оставляя пыльный след, протарахтел по ней на своем мотоцикле.

Шон перевел взор дальше, туда, где по ту сторону города высились белые стены великолепного особняка, который построил Дирк Кортни, вернувшись в эту долину. Он назвал его Грейт-Лонгвуд – помпезное имя, под стать помпезной постройке.

Шон не любил смотреть на этот дом. Ему казалось, что он окружен той же, мерцающей даже в дневном свете аурой зла, такой плотной, что ее можно даже потрогать; кроме того, он много всякого слышал об этом доме – любители сплетен с горящими глазами пересказывали, что происходит под его крышей по ночам.

Он верил, что в этих рассказах много правды. Иными словами, он хорошо знал и глубоким чутьем, которое некогда называлось любовью, понимал человека, который давно перестал быть его сыном.

Шон снова мрачно посмотрел на циферблат. Уже четыре. Он потряс часы и приложил их к уху. Тикают как ни в чем не бывало. Сунув их обратно в карман, он подобрал поводья. Значит, не явится… Шон даже почувствовал подленькое, трусливое облегчение: любая встреча с Дирком Кортни высасывала из него все жизненные соки.

– Добрый день, отец, – раздался голос.

Шон даже слегка испугался и невольно сжал коленями бока лошади, натянув поводья. Тряся головой, жеребец вздыбился и закружил на месте.

Перед ним на золотисто-гнедой лошади в непринужденной позе сидел Дирк. Он спустился к нему с опушки леса неподалеку, осторожно, почти без звука ведя лошадку на поводу по толстому ковру из опавших листьев.

– Ты опоздал, – проворчал Шон. – Я уже собрался уезжать.

Должно быть, Дирк сделал крюк, поднялся на верх нагорья за водопадом, через плантации Лайон-Коп объехал ограду и явился на встречу с противоположной стороны. Не исключено, что полчаса сидел в леске и наблюдал за Шоном.

– Ну и о чем ты хотел поговорить со мной?

Ни в коем случае нельзя больше недооценивать этого человека. Сколько раз он это делал, и всякий раз приходилось жестоко расплачиваться.

– Думаю, ты знаешь о чем, – улыбнулся Дирк.

Глядя на него, Шон сразу поймал себя на мысли, что видит перед собой очень красивое, лощеное и смертельно опасное животное. Дирк сидел на лошади с небрежной грацией, спокойно, но с видом человека, который совершенно уверен в себе. Одет он был в охотничью куртку из превосходного, непроницаемого для колючек твида, с галстуком желтого шелка на шее; на длинных сильных ногах красовались плотно облегающие сапоги из начищенной до блеска темно-коричневой кожи.

– Напомни, – попросил Шон.

Он внутренне готовился противостоять фатальному, гипнотическому шарму, который этот человек способен демонстрировать в любой момент, когда ему это придет в голову.

– Да ладно тебе, я понимаю, ты недавно загнал свои потные немытые орды в стойла, где им, впрочем, и место. Читал, отец, о твоих подвигах, читал и гордился тобой. Бойня, которую ты устроил в Фордсбурге… просто жуть, почти то же самое происходило в тысяча девятьсот шестом году, когда ты подавлял восстание Бомбаты. Прекрасная работа…

– Продолжай.

Шон вдруг снова почувствовал к нему ненависть. Обладая большим искусством нащупать в человеке слабую точку, где тот может ощущать себя виноватым, и нажать на нее, Дирк Кортни без всякой жалости эксплуатировал это умение. Когда он подобным тоном распространялся о том, как Шон исполнял свой долг, генерала охватывал жгучий стыд.

– Я тебя очень понимаю – шахты должны работать. Ведь почти всю свою древесину ты сбываешь туда – мне как-то попались на глаза цифры продаж.

Дирк весело рассмеялся. Зубы его были безупречно белы, солнечные лучи играли в его блестящих кудрях на крупной красивой голове, подсвечивая лицо, так что выглядел он еще более театрально-великолепным красавцем.

– В общем, молодец, дорогой папочка. Никогда не упустишь, что само плывет в руки. Разве можно позволить бандам ополоумевших красных мешать нам делать дело? Ведь и я в конечном итоге живу за счет золотых приисков.

Шон никак не мог заставить себя ответить, его душила злость. Он чувствовал себя с ног до головы перепачканным и опозоренным.

– И здесь я, – продолжал Дирк, внимательно наблюдая за отцом и улыбаясь убийственно изысканной улыбкой, – как и во многом другом, у тебя в долгу. Ведь я весь в тебя, я унаследовал твою способность ловить удобный момент. Помнишь, ты учил меня, как ловить змею: прижать к земле и двумя пальцами схватить за шею?

Шон вдруг ярко вспомнил этот эпизод. Еще тогда его испугало бесстрашие мальчугана.

– Вижу, что помнишь, – сказал Дирк, и улыбка погасла на его лице, а с ней и беспечная веселость. – Да-а, было время… столько событий, столько опасностей! Помнишь, как мы заблудились, после того как однажды ночью львы напугали лошадей и те разбежались?

Шон и это уже успел позабыть. Они охотились тогда в районе под названием Мопани; тогда мальчик впервые отправился с отцом на охоту с ночевкой в лесу, далеко от фургонов, обеспечивающих защиту и безопасность. Это, казалось бы, небольшое приключение превратилось в настоящий кошмар: одну лошадь львы убили, другая убежала – и всю обратную дорогу через безводный песчаный вельд и густой непроходимый буш пришлось проделать пешком.

– Ты научил меня находить воду. Помнишь лужицу в стволе дерева? Никогда не забуду, как от нее воняло, какой был отвратительный вкус. А колодцы бушменов в песке, из которых они сосут воду через соломинку?

Да, Шон и это вспомнил, как ни пытался отбросить эти воспоминания. На третий день, приняв одно высохшее русло небольшого ручья за другое, они сбились с пути и двинулись прямиком в пустыню, на медленную, но верную смерть.

– Я помню, как из патронташа ты сделал перевязь и нес меня на боку.

Когда силы уже совсем оставили мальчишку, Шон нес его на себе, милю за милей, день за днем через бесконечные горячие пески. А когда наконец и его немереные силы иссякли, он склонился над ребенком, заслоняя его от солнца своей тенью, и стал работать языком, чтобы добыть хоть каплю слюны для умирающего от жажды сына и таким образом хоть немного продлить ему жизнь.

– Когда нас наконец отыскал Мбежане, помню, ты заплакал.

Да, сбежавшая лошадь тогда добралась до их стоянки, неся на крупе глубокие отметины львиных когтей. Старый оруженосец-зулус, и сам страдающий малярией, сразу оседлал серого и взял с собой еще вьючную лошадь. По следу убежавшей от львов лошади он добрался до львиной лежки и оттуда двинулся по следу мужчины с ребенком. Четыре дня он шел за ними, не сбиваясь со старого, почти выветрившегося следа.

Когда Мбежане догнал их, они сидели на песке обнявшись и под жаркими лучами солнца ждали смерти.

– Это был единственный раз, когда я видел, что ты плачешь, – тихо сказал Дирк. – А ты когда-нибудь думал о том, сколько раз ты заставлял плакать меня?

Шон больше не хотел слушать его. Не хотел, чтобы ему лишний раз напоминали о том красивом, своевольном, диковатом и любимом всеми ребенке, которого он растил один, без жены, был ему и за мать, и за отца… Тихий, коварный голос Дирка держал его словно в плену, в паутине воспоминаний, от которых никак не избавиться.

– Ты хоть знал, хотя бы догадывался, что я тебя боготворил? Что всю мою жизнь целиком я выстраивал, глядя на тебя, что ты был для меня всем… ты хоть знал, что я старался копировать все твои поступки, во всем быть как ты?

Шон покачал головой, ему хотелось возразить, сказать, что все было не так.

– Да-да, я во всем старался стать тобой. И возможно, мне это удалось…

– Нет, – хрипло сказал Шон; он задыхался.

– Может быть, именно поэтому ты от меня и отрекся, – гнул свое Дирк. – Видел во мне зеркальное отражение самого себя и не мог заставить себя принять это. Поэтому и отверг… и снова оставил плакать.

– Нет. Боже мой, нет, конечно, это неправда. Все было совсем не так.

Дирк развернул лошадь, и колено его коснулось колена отца.

– Отец, пойми, мы с тобой – одно, нас не отличить друг от друга… неужели ты этого не видишь? Признай же, что я – это ты; это такая же правда, как то, что ты породил меня, такая же правда, что ты воспитывал меня, ты лепил мой характер.

– Дирк… – начал было Шон, но не мог найти слов. Речи сына тронули его, более того – потрясли до глубины души.

– Разве ты не понимаешь, что все, что я делал в жизни, я делал ради тебя? И не только когда был ребенком, но и в юности и когда стал взрослым мужчиной. Неужели ты никогда не задавался вопросом, зачем я вернулся в Ледибург, когда мог уехать куда угодно – в Лондон, в Париж, в Нью-Йорк… весь мир был открыт передо мной. Но я вернулся сюда. Почему, отец, почему я сделал это?

Не в силах отвечать, Шон покачал головой, глядя на этого красивого незнакомца, полного жизненных сил и неотразимой, вызывающей тревогу харизмы.

– Я вернулся, потому что здесь ты.

Оба молчали, глядя друг на друга; взгляды скрестились, две воли вступили в жестокую борьбу, в глазах бушевал хаос взаимоисключающих чувств. Решимость Шона таяла, и он это чувствовал. Поддавшись чарам Дирка, он понимал, что медленно сползает в пропасть, все более увязая в паутине, которую тот сплел вокруг него.

Шон слегка тронул лошадь шпорами, заставив ее повернуться и тем самым разорвать физический контакт с коленом Дирка. Но тот безжалостно продолжал:

– В знак моей любви, той любви, которая всегда была достаточно сильна, чтобы противостоять твоим оскорблениям, унижениям, смягчать страдания, которые ты мне причинил… я приехал сегодня сюда и протягиваю тебе мою руку. Стань опять моим отцом и позволь мне снова стать твоим сыном. Давай сложим вместе оба наших состояния и создадим в этой стране свою империю. Перед нами страна, целая страна, и она готова к тому, чтобы мы взяли ее в свои руки.

Дирк протянул ему руку, развернув ее ладонью кверху.

– Возьми мою руку, отец, – воззвал он, – и никакая сила не остановит нас. Вместе мы победим целый мир, вместе мы станем богами.

– Послушай, Дирк… – Шон наконец обрел голос; он с трудом выбрался из липких пут, в которые едва не попал. – Много людей я знавал в жизни, но не встретил ни одного, чтобы он был кругом хорош или, напротив, законченный злодей. В каждом было намешано и то и другое – одного меньше, другого больше и наоборот. Но так происходило до тех пор, пока я как следует не узнал тебя. Ты единственный человек, который порочен насквозь, беспросветно… в тебе нет даже крохотной капельки добра. И я отвернулся от тебя, когда лицом к лицу столкнулся с этим непреложным фактом.

– Отец…

– Не называй меня отцом. Ты мне не сын и никогда им больше не станешь.

– Но ведь перед нами огромное состояние, одно из самых больших в мире…

– Нет, – покачал Шон головой. – Это все принадлежит не тебе и не мне. Оно принадлежит народу – многим народам: зулусам, англичанам и африканерам, но только не мне, а уж тем более не тебе.

– Когда я приходил к тебе в последний раз, ты дал мне повод считать… – протестующе начал Дирк.

– Никакого повода я тебе не давал и ничего не обещал.

– Но я же рассказал тебе все, выложил перед тобой все мои планы!

– Да, – сказал Шон, – мне очень хотелось послушать о твоих планах, во всех подробностях, но не для того, чтобы тебе помогать, нет… я хотел тебе помешать.

Шон внушительно помолчал, потом наклонился к Дирку и заглянул ему в глаза:

– Земли за рекой Бубези тебе не видать как собственных ушей. Клянусь тебе в этом.

Он проговорил это негромко, но каждое слово его звенело, как кафедральный колокол.

Дирк отшатнулся, лицо его смертельно побледнело.

– Я отрекся от тебя потому, – продолжал Шон, – что ты гнусный мерзавец, сеющий вокруг себя одно только зло. Я буду драться с тобой не на жизнь, а на смерть.

Лицо Дирка изменилось, губы искривились, он стиснул зубы и прищурил пылающие волчьим огнем глаза.

– Не надо обманываться, отец. Мы с тобой – одно целое. Если я, как ты говоришь, гнусный мерзавец и от меня одно только зло, тогда ты – корень и источник этого зла, ты породил его. И не трать на меня своих благородных слов… не становись в позу. Не забывай, я хорошо тебя изучил. Я знаю тебя в совершенстве, как самого себя.

Он снова засмеялся, но это был уже не тот смех, легкий и веселый, как совсем недавно. Лютым был этот смех, и губы Дирка судорожно кривились.

– Ты отрекся от меня ради этой своей жидовской шлюхи и ее незаконнорожденной сучки, которую она прижила не без твоей помощи.

Шон так и взревел от ярости, и жеребец под ним встал на дыбы, молотя передними ногами воздух; гнедая кобыла в испуге отскочила в сторону и закружила на месте, яростно топоча копытами, а Дирк так натянул узду, что чуть не порвал ей губы.

– Говоришь, будешь драться со мной не на жизнь, а на смерть? – закричал он на отца. – Ну что ж, давай! Но тогда держись.

Он наконец овладел лошадью и заставил ее потеснить жеребца.

– Ни один человек не смеет вставать на моем пути! – кричал он. – Я уничтожу тебя, как уничтожил всех, кто попробовал мне перечить! Уничтожу вместе с твоей жидовской шлюхой!

Словно игрок в поло, Шон развернул лошадь и взмахнул рукой с плеткой – тонкий конец бегемотовой кожи свистнул, как крыло летящего в стае гуся. Он целил прямо ему в лицо – в эту злобно оскалившуюся волчью морду человека, который когда-то был его сыном.

Дирк вскинул руку, чтобы защититься, и удар плетки, как острая сабля, рассек шерстяной рукав – яркая кровь окрасила дорогую ткань. Дирк поднял кобылу на дыбы, потом сделал вокруг Шона широкий круг.

Он прижал пальцами края раны друг к другу, свирепо глядя на Шона; лицо его искажала нескрываемая злоба.

– Вот за это я тебя и убью, – тихо сказал он.

Потом развернул кобылу и, направив ее прямо на пять рядов колючей проволоки, пустил в дикий галоп.

Полностью подчиняясь всаднику, кобыла подпрыгнула и, вытянувшись в прыжке, свободно перемахнула через ограду; четко приземлившись с другой стороны, животное галопом помчалось прочь, демонстрируя великолепную выучку.

Борясь с искушением тоже сорваться в галоп, Шон поехал шагом по тропинке, идущей по верху нагорья, теперь совсем заросшей и почти неразличимой. Только тот, кто хорошо изучил эту местность, кто когда-то частенько здесь ездил, знал о существовании этой тропки.

От хижин крааля Мбежане уже ничего не осталось, кроме каменных оснований, белыми кругами видневшихся в траве. Хижины были сожжены – таков у зулусов обычай, когда умирает их вождь.

Стена крааля для скота высотой по плечо все еще стояла; чтобы кладка была прочной, камень для нее тщательно и с любовью подбирали один к другому.

Шон спешился и привязал жеребца к столбу ворот. Руки все еще дрожали как в лихорадке, на душе после бешеной вспышки гнева было погано.

Он нашел свое когда-то обычное местечко на низенькой каменной стенке – тот плоский камень, который как раз подходил ему для сиденья, – и закурил сигару. Ароматный дым умерил буханье сердца в груди, руки перестали дрожать.

Шон посмотрел на площадку внутри. Зулусы хоронят своего вождя в самом центре крааля для скота в положении сидя, лицом к восходящему солнцу, с обручем индуны на голове и обернутого во влажную шкуру только что забитого быка, символ его богатства. Вместе с ним в могилу кладут его миску для еды, коробочку с нюхательным табаком, щит и копья, чтобы он был готов к дальнему странствию.

– Ну здравствуй, мой старый друг, – тихо сказал Шон. – Мы воспитали его, мы с тобой. А он убил тебя. Не знаю как, у меня нет никаких доказательств, но я знаю, что это он убил тебя… а вот теперь он поклялся убить и меня.

И голос его задрожал.

– Ну что ж, – улыбнулся Шон, – если тебе понадобилось назначить встречу, чтобы поговорить со мной, значит дело серьезное.

Проницательным, оценивающим взглядом Шон смотрел на Марка, и в глазах его сверкали веселые искорки. Сторма, конечно, права. Парнишка, похоже, собирается от них уходить. Уедет куда-нибудь и станет жить самостоятельно – либо как раненое животное, либо как молодой лев, который считает, что вырос, и хочет покинуть свой прайд. Интересно, какой образ жизни он выберет, думал Шон, как скажется на молодом человеке эта разлука.

– Да, сэр, можно и так сказать, – не стал спорить Марк, но на этот раз в глаза генералу смотреть не стал.

Обычно ясный и искренний, взгляд его лишь скользнул по лицу Шона, и Марк сразу стал разглядывать книжки на полках, потом перевел взгляд на окно, за которым открывался широкий, залитый солнцем вид на верхушки плантаций и долину внизу. Он разглядывал его так внимательно, будто прежде никогда не видел.

– Ну что ж, давай поговорим.

Шон отъехал в кресле от письменного стола и, сняв с носа очки в железной оправе, указал ими на кресло возле окна.

– Благодарю вас, сэр.

Пока Марк шел к креслу, Шон встал и направился к шкафчику.

– Перед серьезным разговором, как перед атакой, неплохо бы подкрепиться немного. – Он снова улыбнулся.

– Но еще нет и полудня, – заметил Марк. – Вы же сами учили меня: до полудня ни капли.

– Правила на то и существуют, чтобы их нарушать, – сказал Шон, наливая в стаканы две огромные порции золотисто-коричневой жидкости и разбавляя ее содовой из сифона. – Это еще одно правило, которое я только что придумал, – добавил он, рассмеялся с довольным видом и продолжил: – Что ж, мой мальчик, раз уж так случилось, ты выбрал для этого неплохой денек.

Он отнес один стакан Марку и отправился за стол на свое место.

– Кстати, у меня тоже есть одно срочное и серьезное дело, о котором нам нужно потолковать.

Отхлебнув из стакана, Шон с явным удовольствием облизал губы и вытер усы тыльной стороной ладони.

– Будет ли уместно, если я по праву старшего предложу сначала обсудить мое дельце?

– Конечно, сэр.

Лицо Марка выразило некоторое облегчение; он осторожно отпил из стакана. Шон тем временем смотрел на него сияющим взглядом, почти не стараясь скрыть самодовольство.

Затеяв такую изощренную и глубоко продуманную интригу, столь отвечающую его потребностям, Шон и сам испытывал трепет перед поистине божественным порывом вдохновения, породившим ее. Ему очень не хотелось терять этого молодого человека, но при этом он знал, что наверняка потеряет, если станет удерживать слишком близко к себе.

– В Кейптауне у меня с премьер-министром произошли два долгих разговора, – начал он, – а затем последовала не менее долгая переписка. И в результате генерал Сматс решил создать в моем министерстве особый отдел, в чью задачу войдут организация и управление национальными парками. Конечно, все это еще должно пройти через парламент, нужно будет где-то искать деньги и новые ресурсы, но произвести разведку и оценить возможности всех указанных территорий я намерен немедленно, а там будем двигать проект дальше…

Он говорил минут пятнадцать: читал отрывки из писем премьер-министра и докладных записок, а чтобы объяснить и развить свою мысль, переходил к подробностям обсуждений. Подавшись вперед, Марк сидел в кресле и, забыв о стакане, слушал генерала затаив дыхание; в нем росло ощущение, что сейчас решается его судьба, и он впитывал каждое слово этого огромного замысла, который Шон разворачивал перед ним.

Шон и сам увлекся своим рассказом: встав из-за стола, он принялся расхаживать по кабинету и, живо жестикулируя, старался объяснить каждый важный момент. Но вдруг остановился и повернулся к Марку:

– Ты произвел на генерала Сматса большое впечатление в ту ночь в Буйсенсе, да и до того тоже.

Он снова замолчал, а Марк оказался настолько поглощен его рассказом, что не заметил хитрой улыбки на губах Шона.

– Так что мне не стоило большого труда убедить его, что лучшего человека, чем ты, для этой работы ему не найти, – закончил он.

– Какой работы? – нетерпеливо спросил Марк.

– Первое, что меня интересует, – это Чакас-Гейт и долина реки Бубези. Я собираюсь послать туда человека и произвести подробную разведку, чтобы было о чем говорить в парламенте. А ты эти места хорошо знаешь…

На Марка вдруг нахлынуло воспоминание: великое безмолвие и покой девственной природы… Он почувствовал острую жажду снова вернуться туда – так пьяница страстно стремится опять глотнуть обожаемого напитка.

– Конечно, когда законопроект пройдет через парламент, мне понадобится человек, уполномоченный обеспечить его исполнение.

Марк медленно откинулся на спинку кресла. Все его сомнения, поиски неожиданно закончились. Он понял, что его корабль вышел наконец в открытое море, круто развернулся и взял правильный курс и попутный ветер наполнил его паруса.

– А о чем ты хотел со мной поговорить? – с искренним интересом спросил Шон.

– Да так, ни о чем, – тихо пробормотал Марк. – Пустяки.

Лицо его сияло, как у новообращенного в минуту Божественного откровения.

Марк Андерс с самого детства не знал, что такое счастье, подлинное счастье. Так человек, не знающий вкуса спиртных напитков, совершенно не готов к их употреблению.

Он впал в состояние эйфории; от восторга у него кружилась голова, и он переживал такие состояния, о существовании которых прежде и не догадывался.

Шон Кортни нанял себе нового секретаря, который взял на себя обязанности Марка. Это был маленький, не по годам облысевший, неулыбчивый человечек, щеголяющий черным лоснящимся пиджачком, старомодными целлулоидными воротничками, зеленым козырьком на голове и нарукавниками. Он не отличался разговорчивостью, ревностно относился к своим обязанностям и оказался чрезвычайно работоспособным; в Лайон-Коп никому и в голову не приходило называть его иначе, чем «мистер Сматерс».

Марку пришлось задержаться еще на месяц, чтобы ввести мистера Сматерса в курс дела, а заодно привести в порядок собственные дела и подготовиться к переезду в Чакас-Гейт.

Поистине нечеловеческая работоспособность мистера Сматерса позволила Марку уже через неделю освободиться от большей части своих прежних обязанностей и свободно упиваться ощущением счастья.

Только теперь, когда оно оказалось у него в руках, Марк по-настоящему понял, какую огромную роль в его жизни играли высокие каменные ворота Чакас-Гейт. Они стали для него основной опорой, столпами его существования, и он уже всей душой стремился туда, где его ждали безмолвие, красота и покой, где можно создать нечто грандиозное, на века.

Марк понимал, что вихрь событий и чувств последних дней отодвинул на задний план поставленную им перед собой задачу: найти могилу своего дедушки Андерса и раскрыть тайну его смерти. Но теперь все в его руках, и жизнь его снова обрела и цель, и смысл.

Все это, однако, являлось лишь основой, фундаментом его счастья, на котором можно возводить на головокружительную, пьянящую высоту прекрасный замок его любви.

Удивительное, невероятное событие, случившееся на заросшей травой площадке ледибургского нагорья, сотворило настоящее чудо.

Любовь, которую он вынашивал втайне от всех, этот холодный и тяжелый камень на сердце, в какое-то непостижимое, волшебное мгновение лопнул, как семя, дал росток и расцвел таким прекрасным, полным сил, ярким цветком, что Марк до сих пор не до конца осмыслил, как это произошло.

Они со Стормой лелеяли его так горячо, с такой нежностью и вместе с тем осторожностью, чтобы ни единая душа не могла догадаться о его существовании. Они тщательно продумывали каждый свой шаг, каждое слово, прибегали к поразительно изощренным хитростям и уловкам, чтобы защитить от других людей свое удивительное сокровище.

В присутствии посторонних они почти не разговаривали, даже не смотрели друг на друга, и сдержанность в отношениях на людях оставалась настолько строгой, что, оставаясь наедине, они тут же жадно бросались друг другу в объятия.

Когда же они были не одни, то думали только о том, как бы поскорее остаться вдвоем.

Они то и дело писали друг другу записочки, исполненные столь горячего чувства, что потом, когда в присутствии Шона и Руфи они под столом передавали их друг другу, бумага обжигала им пальцы. Они придумывали особые, понятные только им условные знаки, находили для встреч укромные уголочки, причем страшно рисковали. Постоянная опасность придавала этому пиршеству любви и счастья особую пикантность и остроту, и это лишь возбуждало их ненасытность.

Поначалу они просто отправлялись верхом куда-нибудь в тихий уголок лесной чащи, обступившей узенькую извилистую тропинку, и последнюю милю скакали галопом. Запыхавшиеся и смеющиеся, прибывали на место и, еще оставаясь в седлах, бросались друг другу в объятия, а бедные лошадки лишь фыркали, переступая с ноги на ногу. В первый раз они так и свалились из седел на ковер из опавших листьев и папоротников, вцепившись друг в друга так, что забыли даже стреножить лошадей. Домой пришлось возвращаться пешком, и путь оказался долгим, особенно если учесть, что всю дорогу они то и дело, хихикая или хохоча, словно пьяные, бросались друг на друга с объятиями и поцелуями.

К счастью, лошади, не добравшись до дому, наткнулись на поле люцерны, иначе их возвращение без всадников встревожило бы конюхов. Тайна влюбленных осталась нераскрытой, но после этого случая приходилось тратить впустую несколько драгоценных секунд на то, чтобы Марк стреножил лошадок.

Однако довольно скоро украденного дневного часика им стало маловато, и они начали встречаться у Стормы в мастерской. Марк потихоньку взбирался на смоковницу и полз по ветке, протянувшейся прямо к окну, заранее открытому Стормой. Когда он делал неверное движение или у него скользила нога, она тихонько ойкала и попискивала от страха или, заметив проходящего мимо слугу, предостерегающе шипела. А когда он перелезал через подоконник, радостно хлопала в ладоши и бросалась ему на шею.

В мастерской у нее имелся всего один деревянный стул, пол был голым и жестким, а опасность внезапного вторжения слишком велика, чтобы не придавать ей значения. Однако бесстрашие и изобретательность почти сразу подсказали им выход: Марк достаточно силен, а она для него – почти пушинка; в их положении выбирать не приходилось, да и какая разница, как это делается.

Однажды Марк так распалился, что прижал ее спиной к одному из не законченных ею шедевров. Потом она встала коленями на стул, задрав юбку до пояса, и подняла свою прекрасную круглую попку, а Марк вытирал с нее тряпкой, смоченной скипидаром, пятна жженой умбры и берлинской лазури. Сторма так тряслась, отчаянно сдерживая смех, что серьезно усложнила задачу Марка. Кроме того, от смеха покраснело не только ее лицо, но и прелестная попка, которая светилась таким неземным розовым цветом, что запах скипидара с тех пор действовал на Марка как мощное средство, возбуждающее сладострастие.

Произошел и другой случай, на этот раз жуткий: в коридоре за дверью вдруг послышались тяжелые шаги – там кто-то шел, приближаясь к мастерской, характерной прихрамывающей походкой, которую ни с чем нельзя было спутать. Оба сразу застыли с мгновенно посеревшими лицами; затаив дыхание, они прислушивались к приближению шагов.

Раздался властный стук в дверь; Сторма, испуганная чуть ли не до смерти, уставилась на Марка огромными от ужаса глазами. Он мгновенно взял себя в руки, прекрасно понимая, какая страшная опасность им грозит. Если Шон Кортни увидит, что кто-то, грубо говоря, совокупляется с его обожаемой юной овечкой, он вполне способен убить обоих и себя заодно.

Стук раздался снова, уже нетерпеливый, требовательный, – они как раз спохватились и принялись лихорадочно приводить в порядок одежду. Марк быстро шепнул, что делать, и она храбро, хотя слегка сдавленным и дрожащим голосом, ответила отцу.

– Одну минуту, папочка!

Марк схватил испачканную в краске рабочую блузу и натянул Сторме через голову, потом сунул ей в правую руку кисточку и, сжав ей плечи для поднятия духа, мягко подтолкнул к двери.

Между стенкой и холстом как раз хватало для него места, и он пролез туда. Скорчившись в три погибели, он затаив дыхание слушал, как Сторма щелкнула задвижкой и открыла дверь.

– У тебя теперь новая манера закрываться, мисси? – проворчал Шон, подозрительным взглядом окидывая голую студию. – Вломился без приглашения, да?

– Ну что ты, папа, я тебе всегда рада!

Он вошел в комнату, и Сторма робко двинулась за ним. Шон критическим взглядом окинул картину:

– На этом холме нет никакого дерева.

– Но, папа, это же тебе не фотография. Дерево здесь должно быть. Оно уравновешивает композицию. Неужели не видно?

Как настоящий боец, она успела очухаться, и Марк, сидя в своем убежище, обожал ее в эту минуту.

Марк тоже успел осмелеть настолько, что осторожно выглянул за край холста, и первым делом ему на глаза попались смятые дамские панталоны из тончайшего шелка, обшитые снизу изящным кружевом; они сиротливо лежали на полу как раз в том месте, где совсем недавно их сбросила Сторма.

На лбу у Марка выступила испарина; на голом полу этот прекрасный шелк выглядел так же заметно, как знамя полка во время атаки. Он попытался дотянуться до этой бесстыдно греховной тряпицы, но у него ничего не вышло.

А Сторма повисла на руке отца – возможно, потому, что от страха ее уже не держали ноги, тем более что она видела протянутые из-за холста пальцы Марка, как и тот предмет, к которому тянулась его рука. Ее охватила настоящая паника.

В ответ на вопросы отца она бормотала что-то невнятное и пыталась увести его к двери, но задача оказалась ей не по силам – это было все равно что пытаться развернуть и увести слона от пучка сочной травы. Шон неотвратимо двигался вперед, прямо к холсту, за которым съежился Марк, и, соответственно, к панталончикам Стормы.

Еще шаг – и Шон зацепил шелковую тряпицу носком сапога. Но материал оказался столь тонким и легким, что генерал ничего не заметил; с довольным видом он как ни в чем не бывало захромал себе дальше с экзотическим предметом женского белья на стопе, а двое юных существ, охваченных смиренным ужасом, наблюдали, как панталончики свершают по студии свой кругооборот.

Уже у самой двери Сторма обняла отца за шею и поцеловала, перед этим ухитрившись подцепить панталоны носком своей туфельки, и только тогда бессовестно выставила отца в коридор и захлопнула за ним дверь.

Ослабевшие от страха и смеха, влюбленные приникли друг к другу посреди мастерской, и отрезвевший Марк не сразу обрел дар речи.

– Послушай, – сурово заявил он наконец, – ты хоть понимаешь, что нам нельзя больше так рисковать?

– Слушаюсь, мой повелитель, – покорно отозвалась она, хотя в глазах ее мелькали озорные чертики.

В начале первого ночи Марк проснулся оттого, что в ухо к нему залез чей-то влажный остренький язычок. Он уже собрался заорать от страха, однако маленькая, но сильная ладошка крепко зажала ему рот.

– Ты что, с ума сошла? – прошептал он, когда увидел в свете полной луны, светившей через открытое окно, склонившуюся над ним Сторму.

Он с ужасом понял, что она проделала целое путешествие через весь огромный дом, по коридорам со множеством темных закоулков, по скрипучим лестницам, в кромешной тьме, одетая только в легчайшую пижамку.

– Да, – засмеялась она в ответ, – я сошла с ума, я совершенно обезумела. Если бы ты знал, какое это великолепное, прекрасное, изумительное безумие!

Он еще не совсем проснулся, иначе не задал бы следующего вопроса:

– Что ты здесь делаешь?

– Я пришла тебя изнасиловать и растлить, – ответила она.

И залезла к нему под одеяло.

– У меня ножки замерзли, – объявила Сторма тоном королевы, которая обращается к пажу. – Быстро погрей мне.

– Ради бога, не шуми так, – взмолился он.

В сложившихся обстоятельствах эта просьба могла показаться до нелепости странной, поскольку всего через несколько минут своими криками и стонами оба подняли такой шум, что удивительно, почему не проснулся и не сбежался на него весь дом.

Уже потом, по прошествии довольно долгого времени, она прижалась губами к его уху.

– Вы поразительно талантливый человек, мистер Андерс, – промурлыкала она, как довольная кошка. – Интересно, где это вы научились таким развратным приемчикам?

Она немного помолчала, потом, усмехнувшись, сонным голосом добавила:

– Если признаетесь, возможно, я выцарапаю оба ваших глаза.

– Ты не должна больше сюда приходить.

– Почему? В постели это делать намного лучше.

– А если нас застукает твой отец? Что он со мной сделает?

– Скорей всего, убьет, – утешила она его. – Но какое, черт возьми, это имеет значение?

Отношения с Марком предоставили Сторме еще одно дополнительное благо: она наконец заполучила натурщика для работы. В натурщике художница нуждалась и прежде, но не могла найти в себе мужества попросить отца, чтобы тот подыскал ей такового. Сторма прекрасно знала, какой ответ она получит.

Марк тоже не воспылал энтузиазмом от этой идеи, и Сторма использовала все свое искусство красноречия, включая лесть и нежное воркование, чтобы заставить его спокойно раздеться. Для творческого пленэра она выбрала один из их с Марком тайных уголков в лесу. Марк разделся и застенчиво уселся на поваленный ствол дерева.

– Да расслабься же ты, – умоляла она его. – Думай о чем-нибудь прекрасном.

– Я чувствую себя совершенным идиотом, – протестовал он, сидя в одних полосатых хлопчатобумажных трусах, снять которые, несмотря на ее настойчивые уговоры, он отказался наотрез.

– Все равно там нет ничего такого, что можно было бы изобразить на холсте, – стоял на своем он.

– Да при чем здесь это? Просто ты должен стоять передо мной, как, скажем, древний грек, ведь всякий, кто когда-нибудь видел олимпийского атлета…

– Ну нет, – перебил он ее, – не сниму, и точка.

Она вздохнула, удивляясь упертости этих мужчин, и взялась за краски с холстом.

Постепенно Марк все же расслабился; ему даже стало нравиться телесное ощущение свободы от одежды, ощущение солнечных лучей, ласкающих кожу.

Еще ему очень нравилось смотреть, как Сторма работает – сосредоточенно, слегка хмурясь, с полузакрытыми глазами и задумчиво покусывающими нижнюю губу белыми, как фарфор, зубками. Это походило на некий ритуал; она чуть ли не выплясывала перед холстом, а он смотрел на нее, и у него в голове рисовалась радужная картина будущего: они идут вдвоем, рука об руку, где-то за скалами Чакас-Гейт, по просторам цветущей девственной природы. Будущее перед ними открывается светлое, исполненное счастья, лучезарное, где их ждет совместная работа, много достижений и открытий… Он начал рассказывать ей об этом, старательно облекая мысли в слова. Но Сторма совсем не слышала их. Уши ее оставались глухи, все ее существо обратилось в глаза и руки, она видела лишь цвет и форму, остро реагируя только на свое душевное состояние.

От нее не укрылось, как первоначальная скованность его напряженного тела постепенно сменяется естественной грацией, которую прежде ей еще не удавалось ухватить. Она видела горячее воодушевление в его лице, когда он стал говорить, кивала в ответ, соглашаясь, и негромко бормотала что-то, не желая ненароком помешать ему и испортить, нарушить охватившее его состояние. Пальцы ее торопились уловить это мгновение, все ее существо, вооружившись уловками искусства, сосредоточилось сейчас только на этом; ее тоже охватил душевный подъем, пульсирующий в унисон с его собственным, а возможно, даже сильнее. Казалось, между ними протянулись некие живые связующие нити любви и общей цели… но на самом деле они оставались так же далеки друг от друга, как луна от земли.

– …Осмотрюсь как следует, выберу место, где поставить дом, – говорил он. – На это, правда, понадобится не один месяц, ведь надо прочувствовать там все времена года. Чтобы в сухой сезон всегда была хорошая вода, а в сезон дождей чтобы не затопило. Летом чтобы дул прохладный ветерок с моря, а зимой не было слишком холодно.

– Да-да, – бормотала она в ответ, – это просто чудесно.

Но видела Сторма только его глаза.

«Как же ухватить этот блеск? Вон как они у него сияют», – думала она, добавляя немного синего в белую краску, чтобы добиться нужного тона.

– Для начала у нас будет две комнаты. В одной будем спать, в другой жить. Ну конечно, еще большая веранда с видом на долину.

– Чудесно! – тихонько радовалась она, когда, коснувшись кончиком кисти глаза, увидела, что он сразу ожил и глянул на нее с холста так выразительно, что у нее защемило сердце.

– Камень я добуду с утеса, только надо брать подальше от реки, чтобы не испортился вид, а тростник нарежем в болоте, жерди для крыши – в лесу.

Солнце склонялось к западу, его лучи пробивались сквозь полог леса прохладным зеленоватым светом, который падал на гладкие мышцы его руки, на рельефный мрамор спины, и ей казалось, что Марк прекрасен.

– А потом уже, не торопясь, будем достраиваться, когда понадобятся новые помещения. Я подумал, что так будет лучше всего. Когда пойдут дети, гостиную можно сделать детской и добавить еще одно крыло.

Ему казалось, он уже чувствует ароматный запах только что выструганных жердей, сладковатое благоухание свежесрезанного тростника на крыше; он словно видел, как новенькая крыша постепенно темнеет от непогоды, ощущал прохладу высоких просторных комнат в жаркий полдень, слышал, как весело трещат в камине пылающие ветки колючей мимозы в холодные звездные ночи.

– Мы будем счастливы, Сторма, даю тебе слово.

Она услышала только эти слова и сразу подняла голову.

– Да-да. Мы будем счастливы, – как эхо повторила она, и оба улыбнулись друг другу, так и не поняв один другого.

Когда Шон сообщил жене об отъезде Марка, она так растерялась, что он даже встревожился. Он и представить себе не мог, что для нее тоже Марк много значил в их доме.

– Как – уезжает? Не может быть, Шон! – запротестовала она.

– Да ничего страшного, могло быть и хуже, – постарался он успокоить ее. – Никуда он от нас не денется, просто будет на длинном поводке, вот и все. Он продолжает работать у меня, только теперь на официальной должности.

Шон объяснил ей что да как. Руфь долго молчала, обдумывая сложившуюся ситуацию, и только потом высказалась.

– Мне кажется, это даже к лучшему, – кивнула она. – Просто я сильно привыкла к нему. Буду очень скучать.

Шон что-то проворчал в ответ, таким образом выражая что-то вроде согласия; он не знал, как реагировать на столь откровенное и сентиментальное признание жены.

– Ну что ж… – сразу же продолжила Руфь, теперь осмысливая ситуацию с практической точки зрения. – Придется с этим смириться и приниматься за дело.

Это означало, что готовить Марка в поход на Чакас-Гейт будет один из самых опытных в мире специалистов этого дела. Она уже не раз и не два отправляла своих мужчин и на войну, и на многодневную охоту и досконально знала, что необходимо не только для выживания, но и для существования с некоторыми удобствами в африканском буше. Она знала, что все лишнее использовано не будет, баулы с предметами роскоши вернутся домой нетронутыми, если вообще не будут брошены по дороге. Но все, что она отбирала в дорогу, обладало самым высоким качеством. Тем более что в этот раз Руфь бесцеремонно совершила налет на чемодан Шона, который он брал с собой на войну, оправдывая каждое хищение из него мудрым соображением: «Шону все равно это уже никогда не понадобится».

Ей пришлось кое-где заштопать спальный мешок, и Руфь так его заштопала, что он стал похож на произведение искусства. Потом занялась книгами – единственной роскошью, которую обязательно следовало уложить в багаж. Что именно следует взять, они с Марком обсуждали долго и обстоятельно, поскольку огромную роль тут играли вес груза и его объем; к тому же существенную важность представляло то, чтобы каждую книгу можно было не только читать, но и многократно перечитывать. Выбор у них имелся богатый: сотни видавших виды старых томов, носящих на себе следы дождя, грязи, пролитого чая, а в отдельных случаях и пятна засохшей крови; страницы пожелтели от времени, в старой брезентовой сумке для книг все они вместе с Шоном проделали огромные расстояния по этой земле.

После тщательного осмотра и обсуждения членами отборочной комиссии заняли в багаже свое место Маколей и Гиббон, Киплинг и Теннисон, Шекспир и даже Библия в кожаном переплете. Марк, который, в последний раз отправляясь в те места, брал с собой лишь одеяло, котелок да ложку, чувствовал себя так, будто ему предоставили постоянный номер люкс в гостинице «Дорчестер»[34].

Шон, со своей стороны, предоставил Марку другие необходимые вещи для экспедиции: винтовку «манлихер» в кожаном футляре и двух мулов. Это были крупные, мускулистые животные, оба трудяги, каких поискать, обладающие смиренным нравом, и оба с постинфекционным иммунитетом к укусам мухи цеце. Процедура выработки иммунитета влетела Шону в копеечку, но, с другой стороны, среди животных смертность от сонной болезни составляла девяносто процентов. Обладающие иммунитетом мулы в такой экспедиции являлись незаменимыми. Животных без иммунитета легче сразу пристрелить, чем брать их с собой по ту сторону Чакас-Гейт, где мухи цеце кишмя кишат.

Каждый день Шон проводил с Марком семинар, на котором около часа обсуждались наиболее важные задачи экспедиции. Они составили список дел, который с каждым днем увеличивался, а вместе с ним увеличивался и энтузиазм Шона Кортни.

– Эх, повезло же тебе, парень! – ворчал он, то и дело качая головой. – Чего бы я только не отдал, чтобы снова стать молодым и отправиться в буш.

– Заезжайте хоть в гости, – улыбался в ответ Марк.

– А что, отличная идея! Может, и заскочу как-нибудь, – соглашался Шон, снова водружал на нос очки и переходил к следующему пункту.

Первая задача Марка состояла в том, чтобы определить, какие виды диких животных все еще обитают на той территории, и сделать приблизительную оценку популяции каждого вида. Оба не сомневались, что сейчас любая попытка, направленная на защиту и сохранение существующей популяции, имеет первостепенное значение. Чтобы такие попытки увенчались успехом, нужно лишь достаточное количество уцелевших животных.

– Не исключено, что уже слишком поздно, – заметил Шон.

– Нет-нет! – горячо отозвался Марк; он не хотел даже слышать подобных предположений. – Там еще есть дикие звери. Достаточно, чтобы у нас появился шанс. Я в этом не сомневаюсь.

Следующая важная задача – вступить в контакт с людьми, обитающими в районе Чакас-Гейт: зулусами, пасущими скот в пограничных районах ареала, где водится муха цеце, с местными охотниками и собирателями, живущими в самом ареале, с каждой кочующей группой людей, с каждой деревней, с каждым главой поселения, с каждым вождем. Необходимо обсудить с ними ситуацию, выяснить настроения и позицию зулусов по отношению к более строгим правилам, установленным для данной территории, и предупредить их, что земля, которую многие годы они и их предки считали общей, где они пасли свои стада и охотились, теперь находится под особым контролем. Теперь уже нельзя будет свободно рубить деревья и тростник, самовольно и бесконтрольно заниматься собирательством и охотой. Отличное знание Марком зулусского языка сослужит там хорошую службу.

Он также должен будет построить себе временное жилище, а потом обследовать всю территорию, чтобы окончательно выбрать место для постоянного проживания в качестве ее смотрителя. Кроме того, в списке значилось еще не меньше пятидесяти уже не столь важных, хотя и не менее сложных пунктов.

Этот проект будоражил воображение Марка, которому не терпелось поскорее начать его осуществление. С приближением дня отъезда лишь одно темное облачко маячило на сияющем горизонте впереди. Ему придется расстаться со Стормой. Но Марк утешал себя уверенностью, что это совсем не надолго. Он отправляется в рай, чтобы подготовить там место для прибытия своей Евы.

С теплой и мягкой улыбкой матери, что склонилась над лежащим у ее груди ребенком, Сторма смотрела на Марка, спящего на лесном травяном покрове. Он лежал на спине, крестом раскинув руки в стороны, и между ним и природой сейчас не оставалось даже хлопчатобумажных трусов.

Ее саму тоже совсем ничего не прикрывало. Вся одежда валялась на земле вокруг, как лепестки розы, облетевшие под порывом ветра: ее разбросал бешеный вихрь страсти, которая теперь улеглась и тихо дремала.

Примостившись на уголке пледа и скрестив ноги, Сторма сидела над Марком и внимательно изучала его лицо, удивляясь, как молодо он выглядит во сне; от нежности к нему у нее перехватывало дыхание, и она прислушивалась к остаточному жару в глубинах своего тела, где он только что побывал.

Она склонилась к нему, и груди ее, налитые новой тяжестью, свесились над ним, их кончики потемнели и сморщились, как маленькие упругие изюминки. Опустив плечи, она легко провела сосками ему по лицу и снова улыбнулась, когда он сморщил нос, сжал во сне губы и фыркнул, словно хотел прогнать надоедливую муху.

Проснулся Марк неожиданно. И потянулся к ней, а она тихонько взвизгнула и, слегка отпрянув, шлепнула его по рукам.

– Не смейте трогать меня, сэр, вы слышите? – приказала она.

Но он поймал ее и притянул к себе на грудь; Сторма, прижавшись к ней ухом, услышала, как бьется его сердце. Она уютно устроилась у него на груди, негромко мурлыча от удовольствия. Он глубоко вздохнул – грудь его поднялась и расширилась у нее под щекой, и она услышала, как в легкие ему влился поток воздуха.

– Марк… – начала она.

– Я здесь, – отозвался он.

– Ты никуда не едешь. И ты это сам знаешь, правда?

Он задержал выдох; ладонь его, которой он поглаживал ее от попки до затылка, застыла на месте. Она почувствовала, как напряглись его пальцы.

В таком положении прошло несколько долгих секунд. Потом он шумно выдохнул.

– Что ты имеешь в виду? – спросил он. – Куда я не еду?

– Ну, туда… в то место в этом твоем буше, – ответила она.

– Чакас-Гейт?

– Вот-вот. Ты туда не поедешь.

– Почему это?

– Потому что я тебе запрещаю.

Он резко сел, сразу отстранив ее от своей груди.

Они сидели друг против друга, и он смотрел на нее такими глазами, что она вдруг пригладила волосы и скрестила руки на груди, прикрывая ее, словно хотела защитить от неведомой опасности.

– Сторма, ты хоть понимаешь, черт возьми, о чем ты говоришь? – спросил он.

– Я больше не хочу, чтобы ты тратил время попусту, – сказала она. – Ты немедленно должен подумать о своей карьере, если вообще собираешься пробить себе дорогу и чего-то достичь в жизни.

– Но это и есть моя дорога… это наша с тобой дорога, – ошарашенно глядя на нее, сказал он. – Мы же обо всем с тобой договорились. Я отправляюсь на Чакас-Гейт и построю там для нас дом.

– Дом! – с искренним ужасом воскликнула она. – Где, в буше? Соломенную хижину? Марк, ты что, сошел с ума?

– Но я думал…

– Тебе пора уже начинать зарабатывать деньги, – решительно заявила она.

Схватив блузку, Сторма просунула в нее голову, и ее взъерошенная голова снова возникла над воротом.

– И забыть все эти детские забавы, – добавила она.

– Я буду зарабатывать деньги, – сказал он; выражение его лица стало холодным, почти враждебным.

– Какие деньги? – таким же ледяным тоном спросила она.

– У меня будет жалованье.

– Жалованье? – переспросила она и, запрокинув голову, звонко и презрительно расхохоталась. – Ах, в самом деле, жалованье! И сколько же?

– Не знаю, – признался он. – На самом деле это не так уж важно.

– Ты еще совсем ребенок, Марк. Ты знаешь об этом? Жалованье… каких-нибудь двадцать фунтов в неделю, да? Ты можешь себе представить, чтобы я жила на твое жалкое жалованье? – она вложила в это слово максимум пренебрежения. – Ты хоть знаешь, кто живет на жалованье? Мистер Сматерс живет на жалованье!

Прыгая на одной ножке, она отчаянно пыталась надеть панталоны.

– Папины рабочие на лесопилках живут на жалованье. Слуги, которые стоят у стола у тебя за спиной, конюхи – вот кто живет на жалованье.

Она уже натягивала на себя бриджи для верховой езды, и вместе с ними к ней возвращалось все ее чувство собственного достоинства.

– Настоящие мужчины не получают жалованья, Марк, – говорила она пронзительно-громким голосом. – Ты ведь знаешь, что делают настоящие мужчины, да?

Марк молча покачал головой; вынужденный последовать ее примеру, он тоже уже застегивал пуговицы на гульфике бриджей.

– Настоящие мужчины не получают жалованья, они сами платят его другим, – заявила она. – Ты знаешь, что мой отец в твоем возрасте уже был миллионером?

Марк так и не понял, почему он сорвался; возможно, его разозлило упоминание в эту минуту Шона. Но он вдруг не выдержал и вспылил. Словно какой-то горячий туман застлал его глаза.

– А я не твой отец, черт бы его побрал! – крикнул он.

– Не смей оскорблять моего отца! – закричала она в ответ. – Ты мизинца его не стоишь!

Оба раскраснелись и, тяжело дыша, стояли друг против друга в измятой, кое-как надетой одежде, непричесанные, с горящими, как у двух враждебных животных, глазами, потерявшие дар речи от обиды и злости.

Сторма первая сделала шаг к примирению. Судорожно сглотнув, она протянула к нему руки ладонями вверх:

– Послушай, Марк… Я все придумала. Ты займешься продажей пиломатериалов на шахты, папа отдаст тебе это агентство, а жить мы будем в Йоханнесбурге.

Но Марк все еще оставался зол.

– Благодарю покорно, – сказал он грубым, хриплым голосом. – И жизнь свою я положу на добывание денег для того, чтобы ты покупала свои идиотские тряпки и…

– Я не хочу слышать твоих оскорблений! – вспыхнула она.

– Я – это я, – сказал Марк. – И собираюсь оставаться таким до конца своей жизни. И если бы ты любила меня, то уважала бы это во мне.

– А если бы ты любил меня, то не стал бы заставлять меня жить в соломенной хижине.

– Я люблю тебя! – старался перекричать ее Марк. – Но когда ты станешь моей женой, будешь делать то, что я тебе скажу.

– Не надо меня дразнить, Марк Андерс! Я вас предупреждаю. Никогда не делайте этого!

– Я буду твоим мужем… – начал было он.

Но она схватила сапоги и подбежала к своей лошади. Нагнулась, чтобы развязать путы, и босиком вскочила в седло. Затем повернулась к нему, задыхаясь от злости.

– Это мы еще посмотрим! – язвительно проговорила она ледяным тоном, развернула лошадь и, ударив пятками ей в бока, поскакала прочь.

– А где наша мисси? – спросил Шон.

Развернув салфетку, он заправил ее угол за жилет и посмотрел на пустое место за столом, где всегда сидела Сторма.

– Она что-то плохо себя чувствует сегодня, дорогой, – отозвалась Руфь и стала разливать суп, зачерпывая его поварешкой из пузатой супницы, окутанной облаком ароматного пара. – Я разрешила подать ей обед в спальню.

– А что с ней такое? – сморщив лоб, озабоченно спросил Шон.

– Ничего серьезного, – спокойно и твердо ответила Руфь, тем самым давая понять, что дальнейшие разговоры об этом неуместны.

Шон секунду смотрел на нее, потом лицо его прояснилось.

– А-а! – сказал он и кивнул.

Функции женского тела всегда были окутаны для него величайшей тайной, неизменно возбуждая в нем благоговейный трепет.

– Ну да! – добавил он и, наклонившись вперед, шумно подул на ложку с супом, чтобы спрятать свое смущение и чувство обиды: скажите на милость, его обожаемое дитя, оказывается, уже давно не ребенок!

Сидящий напротив Марк тоже с неменьшим усердием приналег на суп, хотя сердце его болезненно сжалось.

– А где же у нас мисси сегодня? – спросил Шон уже с некоторой робостью. – Неужели ей все еще нездоровится?

– Утром она позвонила Ирен Лечарс. Кажется, у Лечарсов вечером большой прием, и ей захотелось там побывать. Она уехала прямо после второго завтрака. Села в «кадиллак» и поехала в Дурбан.

– А где будет ночевать?

– У Лечарсов, естественно.

– Почему она мне ничего не сказала? – хмуро спросил Шон.

– Ты же весь день был на лесопильном заводе, дорогой. А ей надо было срочно ответить, приедет она или нет; она не хотела опаздывать. Тем более что ты все равно отпустил бы ее. Неужели ты был бы против?

Шон был против всего, что могло забрать у него доченьку, но сейчас он этого говорить не стал.

– Просто я думал, что она терпеть не может эту Ирен Лечарс, – недовольным тоном заявил он.

– Это было давно, месяц прошел, – ответила Руфь.

– Я думал, что она больна, – гнул свое Шон.

– Это было вчера вечером.

– Когда она возвращается?

– Возможно, задержится в городе – в Грейвилле в субботу скачки.

Марк Андерс слушал все это, и пустота в его груди постепенно превращалась в бездонную пропасть. Сторма вернулась в свою стаю, в общество богатых, праздных, избранных молодых людей, к их бесконечным играм и карусели сумасбродных пирушек… а ведь в субботу Марк с двумя мулами отправляется в путь к диким местам по ту сторону Чакас-Гейт.

Марк так и не сообразил, откуда Дирку Кортни стало об этом известно. Но для него это явилось еще одним доказательством власти и могущества этого человека; Марк увидел, как далеко тянутся щупальца Дирка, умеющие достать до самых дальних уголков и проникнуть в самые узкие трещинки.

– Я так понимаю, правительство поручило вам провести там разведку, чтобы решить, стоит ли заниматься развитием территорий по ту сторону Чакас-Гейт, так? – спросил он Марка.

Марк все еще никак не мог поверить, что он, безоружный и беззащитный, стоит здесь, в Грейт-Лонгвуде. По спине пробежали мурашки, предостерегая его о смертельной опасности, а нервы натянулись, как тетива у лука; он шагал с преувеличенной осторожностью, сунув сжатую руку в карман бриджей.

Глядя на Марка с высоты своего роста, Дирк Кортни был с ним учтив и даже любезен. Когда он повернулся, чтобы задать свой вопрос, губы красивого рта растянулись в теплой улыбке; его рука легла на плечо Марка. Прикосновение вышло легким и дружелюбным, но Марк отреагировал на него так, будто мамба коснулась его губ своим небольшим дрожащим черным язычком.

«Откуда он об этом знает?» – изумился он.

Марк замедлил шаг, чтобы освободиться от руки собеседника.

Если Дирк и заметил этот его маневр, он и бровью не повел и продолжал улыбаться, а рука его как бы сама собой опустилась в карман куртки, откуда он извлек серебряный портсигар.

– Закуривайте, – негромко предложил он. – Изготовлены специально по моему заказу.

Марк вдохнул сладковатый аромат турецкого табака и, чтобы скрыть неуверенность и удивление, взял сигарету и прикурил. Об этом путешествии знали только Шон Кортни и ближайшие члены его семейства. И конечно, в кабинете премьер-министра тоже знали. Канцелярия премьер-министра… если это так, то щупальца Дирка Кортни действительно протянулись далеко.

– Ваше молчание я должен понимать как подтверждение моих слов, – сказал Дирк, когда они шли по узкой мощеной дорожке между двумя рядами выбеленных денников.

Над многими дверями лошади тянули к Дирку шею, и он время от времени останавливался, чтобы приласкать бархатистую морду своими на удивление нежными пальцами и пробормотать ласковые слова.

– А вы, молодой человек, не очень-то разговорчивы, – заметил Дирк и снова улыбнулся теплой и обаятельной улыбкой. – Мне нравятся люди, которые не слишком любят болтать и уважают чужие секреты.

Он резко повернулся и встал к Марку лицом, заставив его встретиться с ним взглядами.

Дирк казался ему этаким красивым котом, но не домашним, а из крупных хищников, привлекательность которых всегда обманчива. Скажем, леопардом с золотистой шкурой, прекрасным и безжалостным. Он изумлялся собственной смелости – или безрассудству? Что понесло его сюда, в самое логово этого леопарда? Год назад оказаться в руках этого человека для него стало бы просто самоубийством. Даже сейчас, не имея прямой защиты в лице Шона Кортни, он ни за что не рискнул бы явиться сюда. И хотя было бы логично предположить, что ни один человек, даже сам Дирк Кортни, не осмелится тронуть протеже самого Шона Кортни, учитывая все вытекающие из этого последствия, однако, глядя в глаза этого зверя, Марк чувствовал, как мурашки страха бегут по его спине.

Дирк твердо взял его за локоть, не давая ему возможности избежать этого прикосновения, и повел Марка к воротам, ведущим в конюшни.

Два загона были огорожены частоколом высотой футов десять, тщательно подбитым мягкой прокладкой, чтобы содержащиеся здесь дорогие животные не смогли нанести себе вреда. Земля внутри прямоугольных площадок была по щиколотку посыпана опилками; один из загонов оказался пуст, в другом четверо конюхов занимались своим делом.

Двое из них с обеих сторон держали на двойном поводе молодую кобылку арабской породы рыжевато-гнедой масти, с крепким, изящным корпусом, прекрасно поставленной головкой и широкими ноздрями, обещающими крепкое сердце и большую выносливость.

Дирк Кортни поставил обутую в сапожок ногу на нижнюю перекладину ограды и всем телом подался вперед, с восхищением и гордостью глядя на нее.

– Она обошлась мне в тысячу гиней, – сказал он, – и это оказалась выгодная покупочка.

Двое других конюхов держали жеребца. Он был уже немолод, но крепко сбит, с серыми пятнами на морде. На нем был надет специальный пояс, стягивающий его тело на животе и между задними ногами, с сеткой, сплетенной из легких цепочек, наподобие старинного пояса целомудрия, называемой «дразнилом». Это приспособление не дает жеребцу покрывать кобылу.

Конюхи отпустили повод, чтобы он подошел к кобылке; едва почувствовав осторожное прикосновение его носа, обнюхивающего у нее под хвостом, она опустила голову и лягнула его так, что смертоносные копыта пролетели всего в нескольких дюймах от головы жеребца.

Он захрапел и отпрянул назад. Однако, нисколько не обескураженный, снова приблизился и, потянувшись к ней губами, коснулся бока, ласково, любовно провел носом по лоснящейся шкуре. По коже кобылы прошла сильная дрожь, словно ее ужалила пчела, и она визгливо, с отвращением заржала, протестуя против назойливого приставания и защищая свое девичье целомудрие. Она бросилась на жеребца с такой яростью, что один из держащих ее конюхов упал на колени, и страшными желтыми зубами неглубоко, но до крови прокусила жеребцу шею – еле ее оттащили.

– Вот бедняга… – пробормотал Марк.

Хотя рана бедного жеребца выглядела пустячной, сочувствие Марка было вызвано унизительностью самой процедуры. Старому жеребцу приходилось выносить все эти удары и укусы, пока он не уговорит капризную кобылку согласиться. Тогда его работа будет сделана, и жеребца уведут.

– Не тратьте сочувствия на неудачников, оно пропадет впустую, – посоветовал ему Дирк. – В нашем мире их слишком много.

А на посыпанной опилками арене тем временем действие продолжалось: кобылка подняла длинный лоснящийся хвост, на котором блестящие мягкие волоски образовали высокий раскачивающийся султан, и пустила мощную струю мочи – явный признак того, что она уже возбудилась.

Завернув верхнюю губу и обнажив зубы, жеребец обошел ее сзади; мышцы на плечах его судорожно дрожали; кивая головой, он решительно потянулся к ней.

Теперь она стояла спокойно, все еще приподняв хвост, и трепетала от мягкого любовного прикосновения его морды, готовая наконец принять его.

– Отлично! – крикнул Дирк. – Убирайте его.

Для того чтобы оттащить жеребца от кобылки, потребовалась сила обоих конюхов. Они с трудом с этим справились и увели беднягу через распахнутые Дирком высокие ворота.

– Странное дело, мне что-то не очень верится, что вы один из этих неудачников, – небрежно заметил Дирк, стоя рядом с Марком возле ворот. – Наверно, поэтому вы сейчас здесь. Меня интересуют люди только определенного типа. Те, кто обладает либо талантом, либо силой, либо проницательностью – или всеми тремя этими качествами. Мне кажется, вы из таких людей.

Марк понимал, что все это тщательно продумано и подготовлено: и неожиданная встреча с Питером Боутсом, зятем Марион Литтлджон, возле ледибургского почтового отделения, и приглашение срочно явиться во владения Дирка Кортни, так что у Марка не было возможности сообщить об этом Шону Кортни и обсудить с ним ситуацию, а теперь вот это эротическое представление со спаривающимися лошадьми. Все было спланировано с единственной целью – смутить Марка, выбить его из колеи, лишить душевного равновесия.

– Я думаю, вы больше похожи на этого, – продолжал Дирк, глядя, как конюхи ведут в загон другого жеребца, гораздо более ценного, чтобы рисковать, подвергая его опасности получить удар от строптивой кобылки.

Этот черный как вороново крыло, веселый и гордый жеребец обладал высоким ростом; он выступал, взрывая мягкие опилки гладкими, словно отполированными копытами. Учуяв запах ждущей кобылы, скакун двинулся прямо к ней, дрожа и напрягшись на жестких ногах, и из живота его вырос огромный черный корень, длиной с руку взрослого мужчины и такой же толстый, с гордо пылающей головкой, пульсирующей собственной жизнью и нетерпеливо бьющейся о грудь жеребца.

– Неудачник в работе потеет, победитель добычей владеет, – усмехнулся Дирк.

А огромный жеребец уже взгромоздился на кобылку. Один из конюхов бросился вперед, чтобы помочь ему, а кобылка прогнулась, задирая зад и принимая длинную скользкую штуку.

– Кому все, а кому ничего, – продолжил мысль Дирк, наблюдая, как трудится жеребец, работающий блестящим крутым задом.

Красивое лицо Дирка густо покраснело, руки так крепко вцепились в столбики ограды, что побелели костяшки.

Когда наконец жеребец слез с кобылки и встал на четыре ноги, Дирк, вздохнув, снова взял Марка под локоток и повел его прочь.

– Помню, вы присутствовали при моем разговоре с отцом, когда я рассказывал ему о своей мечте.

– Да, я все слышал, – согласился Марк.

– Ну наконец-то! – радостно засмеялся Дирк. – Оказывается, вы умеете говорить, а то я уже стал сомневаться в этом. Но по моим сведениям, у вас и мозги неплохо варят.

Марк бросил на него пристальный взгляд.

– Ну да, натурально, я постарался узнать о вас все. Ведь вам стали известны некоторые подробности моих планов. Должен же я думать о том, как защитить свои интересы.

Они обогнули декоративный прудик возле дома, на водной глади которого плавали водяные лилии, и от них в дневной жаре шел тонкий сладковатый запах; прошли между аккуратно высаженных кустов розария. Оба хранили молчание, пока не оказались в кабинете с высоким потолком и массивной мебелью. Спасаясь от зноя, Дирк закрыл деревянные ставни, и в комнате сразу стало прохладно, сумрачно и как-то не очень уютно.

Он указал Марку на кресло напротив камина, а сам подошел к столу, на котором стоял серебряный поднос с бутылками и хрустальными бокалами.

– Выпьете? – спросил он.

Марк отрицательно покачал головой, и Дирк налил себе из черной бутылки.

– Вам известно, о чем я мечтаю, – заговорил Дирк, не отвлекаясь от темы, ради которой он позвал Марка. – Что вы об этом думаете?

– Замысел масштабный, – осторожно ответил Марк.

– Масштабный? – засмеялся Дирк. – Я бы не стал говорить об этом в таких терминах.

Он поднял перед Марком бокал и отхлебнул, не спуская с него глаз.

«Странно устроена жизнь, – думал Дирк, разглядывая его стройную, ладную фигуру. – Два раза я пытался избежать неприятностей, которые мог причинить мне этот человек. Судьба распорядилась иначе. Если бы мне удалось избавиться от него тогда, я не смог бы использовать его теперь».

Закинув ногу, он сел на угол стола и аккуратно отставил стакан в сторону, чтобы не мешал жестикулировать в разговоре.

– Ведь речь идет об освоении новых земель, об огромном шаге вперед для нашего народа, о работе для десятков тысяч людей, о новых городах, гаванях, железных дорогах – словом, о прогрессе! И всякий, кто пытается ставить палки в колеса прогрессу, хуже чем просто глупец – он преступник, предатель интересов своей страны, и поступать с ним следует как с таковым. Таких людей нужно без всякой жалости сметать с нашего пути любыми средствами, которые имеются под рукой.

Дирк замолчал, пристально глядя на Марка. Угроза оказалась выражена недвусмысленно – он и не пытался ее скрывать. Марк беспокойно пошевелился в кресле.

– С другой стороны, – неожиданно улыбнулся Дирк, и его улыбка просияла, как солнечный луч, прорвавшийся сквозь обложившие небо свинцовые тучи, – каждый, кто упорно работает, чтобы исполнить этот огромный замысел, будет в полной мере вознагражден, имея право на свою долю грядущих благ.

– Чего же вы хотите от меня? – спросил Марк.

Неожиданный вопрос застал Дирка несколько врасплох, руки его застыли в воздухе, следующий залп красноречия застрял у него в горле. Он опустил руки и выжидающе посмотрел Марку в глаза, словно считая, что Марк чего-то недосказал.

– И о каких благах вы говорите? – продолжил Марк.

Дирк радостно рассмеялся: именно этих слов он и ждал – каждый человек имеет свою цену, за которую он согласен работать.

– Вы же знаете, чего я от вас хочу, – ответил он.

– Да, думаю, что знаю, – не стал спорить Марк.

– Так скажите мне это сами.

– Вы хотите, чтобы в отчете я написал, что с практической точки зрения превращение территории в районе Чакас-Гейт в Национальный заповедник нецелесообразно.

– Заметьте, вы сами это сказали, не я, – проговорил Дирк, взял бокал и поднял его перед Марком. – Тем не менее я за это выпью.

– Так как насчет благ? – продолжил Марк.

– А разве вам мало чувства глубокого удовлетворения, что вы исполняете свой патриотический долг на благо народов нашей страны? – внушительно задал вопрос Дирк.

– Этого мне с лихвой хватило во Франции, – негромко сказал Марк. – Но я, к моему сожалению, убедился, что одним этим сыт не будешь.

Дирк снова радостно засмеялся:

– Каждый делает свой выбор, мне не стоит об этом забывать. Вы уверены, что не хотите выпить?

– Уже не уверен, – в первый раз улыбнулся Марк. – Я передумал.

– Виски?

– Пожалуй.

Дирк встал и подошел к серебряному подносу. Он чувствовал тайное облегчение. Если бы оказалось, что этот человек неподкупен, а Дирк уже склонялся было к мысли, что это именно так, разрушился бы фундамент всей его житейской философии. Но нет, кажется, все в порядке. У него тоже есть своя цена… Дирк вдруг почувствовал пренебрежение к Марку, даже презрение – все упирается всего лишь в деньги, причем и сумма-то какая-нибудь ничтожная. Он такой же, как все остальные.

Дирк повернулся к Марку:

– Держите, вот это вполне можно пить, – он протянул Марку хрустальный бокал. – А теперь давайте обсудим предмет, от которого можно стать сытым.

Он вернулся к письменному столу и, открыв один из ящиков, достал коричневый конверт, запечатанный красным воском.

Дирк положил его на стол и взял очки.

– Здесь лежит то, что говорит о серьезности моего предложения и о моей доброй воле.

– Интересно, какова все-таки степень его серьезности?

– Тысяча фунтов, – ответил Дирк. – Достаточно, чтобы купить гору еды.

– Одна из ваших компаний купила у моего деда ферму, – проговорил Марк, тщательно подбирая слова. – Он завещал эту ферму мне и умер, не оставив мне ни гроша.

Дирк изменился в лице, теперь он смотрел на Марка внимательно и настороженно. В голове его мелькнула мысль: сказать, что он ничего об этом не знает? Нет, не пройдет, он ведь сам недавно признался, что собирал о Марке сведения.

– Да, – кивнул он. – Мне это известно. Старик все спустил.

– Цена за ферму составляла три тысячи фунтов, – продолжал Марк. – Мне кажется, что эти деньги должны принадлежать мне.

Дирк снова полез в стол и достал еще два одинаковых запечатанных конверта. Он аккуратно положил их на первый конверт.

– По странному совпадению, – сказал он, – у меня случайно оказалась как раз эта сумма.

«Сумма действительно ничтожная, – подумал он с презрительной улыбкой. – И с чего это я подозревал в этом ничтожестве нечто необыкновенное?»

В ящике стола у него лежало еще семь таких же конвертов, и в каждом по сотне десятифунтовых банкнот. За соответствующий отчет он готов был отдать все эти конверты… «Нет, – поправил он себя, – я готов идти дальше, гораздо дальше».

– Пожалуйста, – сказал он, продолжая улыбаться, – вот эти деньги.

Марк Андерс встал и, подойдя к столу, взял конверты и молча положил их себе в карман.

От негодования борода Шона Кортни ощетинилась, как иголки на спине сердитого дикобраза, а лицо покраснело, как плохо обожженный кирпич.

– Черт побери! – прорычал он, разглядывая три конверта, лежащие на столе.

Печати на них были аккуратно сломаны, а содержимое разложено в три багрово-синих веера хрустящих казначейских билетов.

– И ты взял у него эти деньги?

– Да, сэр, – смиренно кивнул Марк, стоя перед столом, как беспутный ученик перед классным наставником.

– А потом еще имел наглость явиться с ними ко мне?

Шон взмахнул рукой, словно собирался смести эти кучки банкнот со стола на пол.

– Немедленно убери от меня эту грязь!

– Вспомните свой первый урок, генерал. Деньги – это всегда важно, – спокойно отозвался Марк.

– Ну да, но что я должен с ними делать?

– Как шеф Общества защиты африканской дикой природы, вы просто обязаны послать жертвователю письмо с подтверждением получения и благодарностью за щедрый дар…

– О чем ты тут мне толкуешь, черт тебя побери? – выпучил на него глаза Шон. – Что это еще за общество такое?

– Это общество я только что организовал и избрал вас его шефом. Не сомневаюсь, что мы сможем составить соответствующую пояснительную записку с целями и уставом, правилами приема в члены общества, но все в конечном счете должно сводиться к тому, чтобы заручиться всенародной поддержкой, а для этого необходимо публично объявить, чем мы станем заниматься…

Марк старался говорить быстро, чтобы скорее донести свою мысль; Шон слушал, и лицо его постепенно приобретало нормальный цвет, губы раздвигались в восхищенной улыбке, снова исказив форму бороды, только уже по другой причине.

– Эти деньги мы потратим на рекламу в газетах, чтобы общество знало, что оно получило в наследство.

Марка несло; с его языка соскакивали все новые идеи, порождая новые, а Шон продолжал слушать, и его улыбка превращалась в судорожный смешок, от которого сотряслись плечи, и наконец он разразился таким хохотом, что несколько минут никак не мог остановиться.

– Все-все, хватит! – радостно взревел он. – Сядь, Марк, на сегодня достаточно.

Порывшись в карманах, он достал носовой платок и вытер глаза, потом громко, словно сыграл на трубе, высморкался и лишь тогда пришел в себя.

– Безобразие! – снова фыркнул он от смеха. – Настоящее кощунство! Ты совсем не уважаешь деньги. Это что-то противоестественное.

– Нет-нет, очень уважаю, сэр, но деньги ведь не цель, а только средство.

Марк тоже рассмеялся – веселье генерала оказалось заразительным.

– Черт меня побери, Марк! Да ты настоящая находка, честное слово! Где только я тебя откопал?

Шон напоследок снова весело хохотнул, а потом лицо его стало серьезным. Из бокового ящика стола он достал чистый лист бумаги и стал что-то писать.

– Будто у меня и без того мало работы, – ворчал он. – Ладно, давай составлять список, что нам нужно для твоего чертова общества.

Работали они часа три, и Руфь Кортни пришлось лично явиться к ним и пригласить их к обеденному столу.

– Еще минутку, дорогая, – сказал ей Шон.

Он придавил пресс-папье толстую пачку бумаг с записями, собираясь подняться из-за стола.

– А ведь вы обрели себе очень опасного врага, молодой человек, – нахмурившись, обратился он к Марку.

– Да, я это знаю, – серьезно отозвался Марк.

– Судя по твоему тону, для тебя это не просто так.

Он смотрел на Марка, и в глазах его стоял вопрос. Марк колебался только секунду, потом начал рассказывать:

– Вы знали моего дедушку, Джона Андерса; однажды вы сказали мне об этом.

Шон кивнул и откинулся на спинку кресла.

– У него был свой кусок земли, восемь тысяч акров, он назвал ее Андерсленд…

Шон снова кивнул. И Марк продолжал говорить, обстоятельно, ничего не приукрашивая, приводя только голые факты, а когда приходилось излагать свои догадки или делать предположения, он не скрывал этого. Руфь снова пришла к ним звать к обеду как раз в тот момент, когда Марк повествовал о той ночи на склоне нагорья, где убийцы обнаружили его ночлег. Она хотела было погнать их в столовую, пока еда не успела остыть, но, увидев их лица, вошла в комнату и, молча встав за креслом мужа, с побледневшим, застывшим лицом стала слушать.

Марк рассказал и о своем походе на Чакас-Гейт, о том, как искал могилу дедушки, о людях, которые пришли, чтобы убить его.

Когда он закончил, воцарилось долгое молчание.

Наконец Шон встрепенулся и порывисто, печально вздохнул.

– Почему ты никому не сообщил? – спросил он.

– О чем? Кто бы мне поверил?

– Мог бы обратиться в полицию.

– У меня нет никаких фактов, указывающих на Дирка Кортни, ничего, кроме собственной абсолютной уверенности в этом, – ответил он и опустил глаза. – История совершенно невероятная и дикая настолько, что до сих пор я боялся рассказывать даже вам.

– Да, – кивнул Шон. – Понимаю. Даже сейчас не хочется верить, что все это правда.

– Мне очень жаль, – просто сказал Марк.

– Я понимаю, что это правда… но не хочу в это верить.

Шон покачал головой, потом опустил подбородок на грудь. Руфь, стоящая за его спиной, успокаивающе положила руку ему на плечо.

– Господи, да сколько же мне еще терпеть от него? – прошептал он. Потом снова поднял голову. – В таком случае, Марк, тебе грозит еще большая опасность.

– Не думаю, генерал. Я нахожусь под вашей защитой, и он это знает.

– Дай бог, чтобы этого было достаточно, – пробормотал Шон, – но вот что мы можем против него предпринять? Как остановить этого… – Шон помолчал, подбирая слово, потом яростно прошептал: – это чудовище?

– Против него у нас нет никаких фактов, – сказал Марк. – До сих пор он действовал очень умно.

– Должны быть факты, – убежденно сказал Шон. – Если все это правда, факты где-то должны быть.

На широкой спине мула по кличке Троянец Марк сидел, как на бочке; солнечные лучи, казалось, жгли сквозь рубашку, на спине между лопаток и под мышками появились темные пятна пота. Он ехал неторопливой трусцой вдоль берега Бубези, а за ним на поводу бежал другой мул, тяжело нагруженный, которого окрестили Спартанцем.

Увидев подходящую песчаную косу, белую как сахар, Марк позволил мулам спуститься к воде, зайти по колено и напиться. Животные шумно втягивали в себя чистую воду, и он чувствовал, как распухает под ним живот Троянца.

Сдвинув шляпу на затылок, Марк вытер со лба крупные капли пота. И, задрав голову, стал разглядывать грандиозные «ворота» Чакас-Гейт. Эти скалы отвесными каскадами навечно застывшего камня словно спустились прямо с неба, незыблемые и столь громадные, что все остальное вокруг – и земля, и река у их подножия – казалось совсем крохотным.

Из всего, что Марк взял с собой из мира цивилизации, двойная корзина на спине вьючного мула выглядела далеко не самым тяжким грузом. Он принес с собой огромный груз вины, угрызений совести, печали об утраченной любви и недовольства собой за то, что не выполнил свой долг. Но теперь, под утесами Чакас-Гейт, этот груз казался ему несколько легче, и плечи его наливались новой силой.

Из долины, где протекала река Бубези, на него как будто хлынуло нечто не поддающееся четкому объяснению – ощущение судьбы, которая течет своим курсом, предназначенным откуда-то свыше, или даже более того – чувство, будто он возвращается в родной дом. «Да, – подумал он с внезапно охватившей его радостью, – наконец-то я возвращаюсь домой».

Марк внезапно заторопился. Натянув повод, он оторвал мокрую недовольную морду Троянца от воды – капли стекали с его мягких, как каучук, губ – и, помогая себе пятками, направил его вперед, к зеленоватой стремнине реки. Когда животное перестало доставать ногами до дна, соскользнул с седла в воду и поплыл рядом.

Едва большие копыта мула коснулись дна, Марк снова забрался в седло и выехал на противоположный берег; мокрые бриджи липли к бедрам, с промокшей насквозь рубашки ручьями стекала вода.

Неожиданно, в первый раз за всю неделю, он рассмеялся, беспричинно, непринужденно и легко; чувство, вызвавшее этот смех, еще долго согревало ему грудь.

Марку показалось, что он слышит какой-то звук, такой тихий, что ритмично чавкающие в мягкой почве речного берега копыта серого Троянца, казалось, заглушают его.

Задаваясь вопросом, не почудилось ли ему, Марк натянул поводья и прислушался. Тишина стояла столь полная, что казалось, она шуршит, словно статическое электричество; когда в миле от него внизу по течению реки уныло и нежно просвистал лесной голубь, возникло такое впечатление, что птица совсем рядом.

Марк потряс головой и хлестнул мула поводьями. Тот успел сделать только один шаг, как снова послышался тот же звук; на этот раз ошибиться было невозможно. Волоски на шее Марка встали дыбом, и он резко выпрямился в седле. Этот звук он слышал только раз в жизни, но при таких обстоятельствах, что забыть его казалось невозможным.

Звук прозвучал близко, очень близко, исходя из густых прибрежных зарослей кустарника, отделявших Марка от реки, из непроходимой чащи из дикой мушмулы и вьющихся лиан – обычного прибежища для животного, которому и принадлежал этот голос.

Звук был тягучий, таинственный и жуткий, напоминающий журчание жидкости, вытекающей из горлышка глиняного кувшина, и только тот, кто уже однажды слышал его, узнает в нем предостерегающий рык взрослого леопарда.

Марк повернул мула в противоположную сторону и двинулся вверх по склону, пока не достиг рощи свинцовых деревьев с густыми ветвистыми кронами, где привязал его и ослабил подпругу. Вынув из футляра винтовку, быстро проверил магазин, полный толстых латунных патронов с пулями в медной оболочке, блестящих и скользких от смазки, и снова закрыл затвор.

Винтовку он держал в левой руке, поскольку не собирался ее использовать. Но ему нравилось и это возбуждение, и ощущение опасности. За два месяца после возвращения в район Чакас-Гейт ему впервые представился случай, сулящий встречу с живым леопардом.

В долине реки Бубези леопардов водилось много, их следы он встречал почти каждый день, а по ночам частенько слышал, как они совокупляются или кашляют. Леопарды и винторогие антилопы всегда последними отступают перед нашествием человека и его цивилизации. Их отменная хитрость и умение оставаться незаметными еще долго служат им защитой, после того как другие виды уже истреблены.

И вот теперь у него есть шанс понаблюдать за этим зверем. Участок прибрежного буша выглядел густым, но небольшим; Марку страстно хотелось увидеть леопарда, хотя бы просто мелькнувшее в густой тени желтое пятно – словом, что-то более определенное, чем следы, чтобы записать в свой журнал, добавить еще один пункт в растущий список животных, которых он считал буквально по головам. Он осторожно двигался по кругу, вглядываясь то в плотную зеленую стену буша, то в мягкую землю под ногами, ожидая найти хоть какой-нибудь след или увидеть саму желтую кошку.

Уже подойдя к крутому речному берегу, Марк внезапно остановился: глядя себе под ноги, опустился на одно колено и потрогал землю.

След принадлежал не леопарду, а другому существу. Давно знакомый ему след – Марк узнал его сразу. Особых примет в нем не имелось – ни отсутствующего пальца, ни шрамов или другого какого изъяна, но опытный глаз Марка признал и форму, и размер, а также легкую косолапость этого человека при ходьбе, ширину его шага и глубокий оттиск пальцев, характерный для быстрой и настороженной поступи. Звуки бедствия, которые издавало животное в зарослях, обретали теперь смысл.

– Пунгуш, – прошептал Марк. – Этот шакал снова принялся за свою работу.

Следа было два: один вел в чащу, другой – обратно. Тот, что вел туда, казался глубже, шаг был менее широкий, словно человек двигался с какой-то ношей, а обратный след выглядел менее глубоким – человек шел свободно.

Идя по следу, Марк медленно углубился в чащу. Через каждые несколько шагов останавливался и несколько минут внимательно изучал заросли кустарника, приседая, чтобы лучше видеть землю впереди, под свисающими лианами и ветками.

Теперь он знал, что искать, и приятное возбуждение сменилось холодной злостью и пониманием, что его жизнь подвергается смертельной опасности.

В мрачной глубине зарослей мелькнуло что-то белое. Несколько секунд он всматривался и наконец разглядел белый, сочащийся каплями сока ствол дерева, ободранный когтями страдающего зверя, длинные и глубокие наклонные отметины на коре. Вокруг сердца змеей обвилась холодная злость и сжала его.

Марк медленно двинулся наискосок, в сторону и немного вперед. Винтовку он теперь держал наготове, у бедер. Сделав еще три шага, снова остановился. На самом краю зарослей он увидел участок с примятой травой. Мягкая земля, черная от лиственного перегноя, была здесь разрыта, словно кто-то перетаскивал с места на место нечто тяжелое, и виднелось влажное красное пятнышко, освещенное пробившимся сквозь заросли солнечным лучом, однако оставалось непонятным, что это: то ли лепесток цветка, то ли капля крови.

Вдруг послышался еще один звук, как будто звякали звенья стальной цепи, которую кто-то украдкой таскал по земле в темноте чащи, наблюдая за подходившим человеком. Теперь Марк знал, где залег зверь; он бочком двинулся в сторону, шаг за шагом, сняв винтовку с предохранителя и держа ее у груди.

Вот снова показалось пятно – неестественно белое, круглая клякса на темном фоне листвы; глядя на это пятно, Марк замер на месте. Тянулись долгие секунды, пока наконец он не понял, что это свежесрезанный ствол дерева, короткий и раздвоенный, толщиной с талию девочки-подростка; срез был настолько свежий, что из него все еще выступали густые, липкие и темные, как вино, капли. Еще он увидел виток где-то украденной проволоки, с помощью которой цепь крепилась к обрубку. Этот обрубок ствола служил неким якорем, который удерживал зверя, не давая ему возможности сделать мощный рывок и освободиться.

Снова звякнула цепь.

Леопард уже находился в двадцати шагах от него. Марк еще не видел его, но точно знал, где он находится, и, отыскивая его взглядом, лихорадочно вспоминал все, что слышал об этом звере, что рассказывал о нем дед.

«Пока он сам не выскочит, ты ни за что его не увидишь, да и то это будет как желтая вспышка молнии, – учил его дед. – Он бьет молча, не предупреждая рычанием, в отличие от, скажем, льва. Подбирается совершенно бесшумно… и еще он не станет вцепляться зубами тебе в руку или в плечо. Он бьет прямо в голову. Про двуногих животных он знает все, охотится чаще всего на бабуинов, поэтому знает, где у тебя голова. Он снесет полчерепа быстрей, чем ты вскрываешь яйцо всмятку за завтраком, а задними лапами вспорет тебе живот. Ты же играл с кошкой и видел, как она скребет задними лапами, когда лежит на спине, а ты чешешь ей брюхо. Вот и леопард делает то же самое, но когти не убирает и выпустит тебе кишки, как цыпленку, да так быстро, что, если вас даже четверо на охоте, трех он успеет убить, пока четвертый будет прикладываться к винтовке».

Марк стоял не шевелясь и ждал. Зверя он все еще не видел, но чувствовал, что он где-то рядом, и ощущал на себе взгляд, который жалил его, как ядовитое насекомое.

Марк помнил ослепительно-белый шрам, который однажды показывал ему Шон Кортни в благодушную минуту после четвертой порции виски; генерал задрал рубаху и напряг мышцу так, что рубец раздулся с глянцевым блеском.

– Леопард, – сказал он тогда. – Это не кошка, а сам дьявол; злее зверя во всей Африке не найдешь.

Марк невольно попятился, и сухая листва зашуршала под ногами. Еще можно уйти отсюда и вернуться, когда слетятся стервятники, подсказывая, что зверь мертв или слишком слаб, чтобы представлять опасность. Но, вообразив себе весь ужас, все муки, которые испытывает сейчас это животное, Марк понял, что это не просто животное, а его, Марка, животное, за которое он в ответе, и заботиться о нем – его священная обязанность. Он сделал шаг вперед.

Снова звякнула цепь, и перед ним появился леопард. Мгновенным, совершенно бесшумным броском зверь метнулся к Марку, словно нечеткое, размазанное в пространстве пятно, и лишь глаза его пылали желтым огнем ненависти, страха и боли. За зверем, звякая и вертясь, тащилась цепь; как только Марк вскинул винтовку к плечу, он вдруг увидел выкованный из серого металла капкан, который вцепился в переднюю лапу леопарда, словно зловещий краб. Тяжелый капкан на какую-то долю мгновения замедлил прыжок зверя.

Время, казалось, потекло медленно, как во сне; каждая тысячная доля секунды стала тягучей, будто капля густой нефти. Марк увидел, что передняя лапа леопарда над стальными челюстями капкана почти перекушена. С бьющимся сердцем он понял, что остервенелый зверь в отчаянной попытке обрести свободу сам почти отгрыз себе лапу. Стальной капкан держался только на куске окровавленной шкуры, и под его тяжестью она порвалась.

Оказавшись на свободе, леопард, обезумевший от боли и страха, бросился на Марка, стремясь к его голове.

Широкий плоский лоб зверя чуть не коснулся ствола винтовки; Марк ясно видел торчащие в стороны длинные белые усы, похожие на покрытые инеем от утреннего морозца стебли травы, желтые клыки под черными влажными губами, розовый язык, изогнувшийся дугой в раскрытой пасти, и глаза. Страшные, полные ненависти желтые глаза.

Марк выстрелил, и пуля раздробила зверю череп; желтые глаза от удара плотно сощурились, голова мотнулась и откинулась назад на гибкой змеиной шее, и упругое стройное тело еще в воздухе утратило грацию и легкость.

Как тяжелый мешок, леопард шмякнулся на землю у ног Марка; крохотные блестящие капельки красной крови забрызгали носки его сапог, сияя на нем, как рубины.

Марк прикоснулся к открытому глазу, но яростный желтый свет в нем уже угасал, веки животного с красивыми, длинными и густыми ресницами даже не моргнули. Леопард был мертв.

Марк тяжело опустился на мягкую землю рядом с трупом и полез в карман за портсигаром. Спичка в его пальцах так дрожала, что пламя металось из стороны в сторону, словно крылья бабочки. Он погасил ее и отбросил в сторону; ладонью провел по густой и мягкой золотисто-янтарной шерсти зверя, усеянной ярко-черными, похожими на розочки пятнышками – словно некий ангел, сложив вместе кончики пальцев, оставил эти отпечатки на шкуре животного.

– Ну, Пунгуш… какой же ты сукин сын! – снова прошептал он.

Животное погибло из-за этой своей золотистой пятнистой шкуры, которая на деревенском базаре или на какой-нибудь железнодорожной станции, а то и где-нибудь на обочине пыльной дороги будет стоить несколько серебряных шиллингов. Смерть в столь невыносимых муках и страхе – и ради чего? Чтобы из прекрасного животного получился коврик или дамская шубка. Марк снова погладил блестящую шкуру; его собственный страх уступил место злости на человека, который когда-то спас ему жизнь и за которым все эти два месяца он охотился.

Марк поднялся и пошел к закрепленному на конце цепи стальному капкану. Между его безжалостных зубов торчала оторванная нога леопарда. Марк сел на корточки и принялся его рассматривать. Перед ним находился типичный образец капкана, прозванного на африкаансе «слаг истер» – «убивающее железо»: зубья на его челюстях были тщательно подпилены, чтобы, вцепившись в жертву, он не перекусывал ей конечности. Весил капкан не менее тридцати фунтов; чтобы раздвинуть его челюсти и привести механизм в рабочее положение, требовалась прочная палка.

Капкан покрывала копоть – браконьер специально опалил его, чтобы избавить металл от человечьего запаха. Возле зарослей лежал и полуразложившийся труп бабуина – пахучая приманка, неотразимая для большой желтой кошки.

Марк перезарядил винтовку. В нем пылала такая ярость, что, попадись ему сейчас тот, кто это сделал, Марк вполне мог бы пристрелить его, несмотря на то что был обязан ему жизнью.

Вернувшись вверх по склону, он расседлал Троянца и стреножил его кожаным ремешком. Седельные вьюки он повесил на ветки свинцового дерева, чтобы до них не добрались гиена или барсук.

Потом Марк отправился обратно и разыскал на краю чащи следы браконьера. Он понимал, что на муле идти по следу бессмысленно. Браконьер за милю услышит топот этого большого неуклюжего животного и сразу насторожится. А у пешего преследователя есть шанс.

След оказался совсем свежий, и стоянка браконьера должна находиться где-то поблизости: он не стал бы уходить далеко от такой ценной вещи, как капкан. У Марка есть очень хороший шанс настичь его.

Пунгуш хитер и искусен и, разумеется, будет соблюдать осторожность, поскольку знает, что сейчас охотиться в долине запрещено. По пути сюда Марк заходил в каждую встречную деревню, говорил со всеми вождями племен, пил с ними пиво, растолковывая им правила нового порядка.

Браконьер знал, что он теперь вне закона. Марк уже не раз шел по его следу и видел, что Пунгуш всегда принимал меры предосторожности, прибегал к самым изощренным хитростям, чтобы сбить преследователя со следа, а это говорило о том, что он чувствует за собой вину. Но теперь у Марка появился хороший шанс поймать его.

В полумиле вниз по течению след подвел Марка к реке; значит, Пунгуш пересек реку. На противоположном берегу браконьер стал петлять, то двигаясь вперед, то возвращаясь, сначала в зарослях кустарника, потом в лесу и в мелколесье: он проверял свои ловушки.

Капкан с леопардом явно находился посередине его маршрута, но браконьер ставил силки из тонкой оцинкованной проволоки, скорее всего купленной за несколько шиллингов в сельской лавке, на более мелкую дичь. Использовал он и медный телеграфный провод, вероятно добытый им в каком-нибудь пустынном месте, где можно было, никого не опасаясь, залезть на столб и оборвать его.

Пунгуш ставил силки на шакалов, приманивая их падалью; ставил силки везде без разбора, где могла появиться некрупная дичь: на солонцах, у грязевых луж, куда приходят поваляться животные, и в прочих местах.

Неотступно идя по следу, Марк старался обнаружить каждый проволочный силок, а найдя, безжалостно обрывал его. Расстояние между ним и преследуемым быстро сокращалось, но лишь через три часа удалось обнаружить его стоянку.

Она располагалась под узловатыми извилистыми ветвями толстенного баобаба. Дерево было старое и полусгнившее, в его необъятном стволе образовалось глубокое, как пещера, дупло, где браконьер разводил бездымный, невидимый снаружи костерок, чтобы приготовить пищу. Сейчас костер был погашен и хорошенько присыпан песком, но Марк все же учуял его запах. Угли его давно остыли.

В углублении пустого ствола оказались припрятаны два тюка, перевязанные шнурками из плетеной древесной коры. В одном лежало грязное серое одеяло, резная ночная подставка для головы, небольшой котелок на треноге, дочерна закопченный, и сумка из шкуры антилопы, а в ней два или три фунта желтого маиса и полоски сушеного мяса.

Браконьер путешествовал налегке и передвигался быстро.

В другом тюке Марк обнаружил пятнадцать высушенных на солнце и жестких до хруста шакальих шкур, обладавших прекрасным мехом серебристого, черного и рыжего цвета, и две леопардовых: одна, большая, темно-золотистая, принадлежала самцу, другая, поменьше, – еще не взрослой самочке.

Марк развел костер и бросил в него одеяло, подставку для головы и сумку, с мстительным удовлетворением глядя, как все это на глазах темнеет и начинает гореть. Железный котелок он разбил вдребезги о камень. Потом скатал в рулон сухие шкуры и, вскинув их на плечо, двинулся обратно.

Когда Марк вернулся к леопардовой чаще на берегу реки, уже почти стемнело.

Он сбросил тяжелую связку шкур, которая под конец давила на плечо, как стофунтовый мешок с углем, и недоуменно уставился на останки леопарда.

Его труп облепили большие, с зеленым металлическим блеском мухи. Они откладывали на мертвую плоть яйца, похожие на беленькие кучки вареного риса, но не это изумило Марка. С трупа была содрана золотистая шкура. Содрана аккуратно, со знанием дела, и теперь мертвый зверь представлял собой кусок розового мяса с желтыми полосками жира и белыми узорами связок. Голова тоже осталась голой, морда и скальп были аккуратно сняты; из черепа, как кусочки мрамора, испуганно торчали вылезшие из орбит тусклые глаза, из ушных отверстий выбивались пучки волос, а в застывшем оскале пасти особенно выделялись желтые клыки.

Марк побежал к бревну, служившему якорем. Цепь и капкан исчезли.

Прошла минута, прежде чем он понял, что надо делать дальше. Он бросился вверх по склону к свинцовому дереву. Троянца там не было. Перерезанные острым как бритва лезвием путы аккуратно лежали под деревом.

Троянец, неожиданно освобожденный от пут, отнесся к этому с благодарностью и повел себя вполне предсказуемо. Он пулей помчался через лес домой, к своему грубому стойлу, к ежевечерней порции зерна, к обществу близкого ему по духу старого друга Спартанца.

До основного лагеря было около пятнадцати миль, а уже через пятнадцать минут станет темно.

Седельные вьюки незваный гость снял с дерева и тщательно перебрал их содержимое. Все, что ему не понадобилось, Пунгуш аккуратно сложил на плоском камне. Он явно не был высокого мнения об Уильяме Шекспире, поэтому трагедии великого драматурга решительно отверг; еще он оставил Марку замшевую охотничью куртку, которую ему в последнюю минуту подарила Руфь Кортни.

Зато забрал с собой купленный за целых двадцать пять гиней в лондонском универмаге «Харродс» спальный мешок, который когда-то принадлежал генералу Кортни, с вшитой внутрь влагонепроницаемой и набитой гагачьим пухом подкладкой – прекрасная замена потертому грязному одеялу и деревянной подставке под голову.

Еще он позаимствовал котелок, жестяную кружку, ложку, соль и приправы, сушеную говядину, но оставил одну консервную банку бобов.

Забрал также чистую рубашку и штаны цвета хаки, но запасную пару шерстяных носков и сапоги на резиновой подошве не тронул. Но случайно ли он поставил их так, что носками они смотрели вниз по течению реки, в сторону лагеря Марка, или это такая тонкая насмешка? Банка бобов и сапоги, чтобы Марк смог благополучно добраться до дому?

Сквозь пелену застилающего сознание чувства унижения и растущей ярости в голове Марка промелькнула мысль, что его противник обладает определенным и довольно причудливым чувством юмора. Оказывается, этот человек все время за ним наблюдал. Теперь Марк уже не сомневался в этом: предметы, которые браконьер выбрал из его седельных сумок, слишком точно повторяли то, что из его вещей Марк сжег на костре.

Марк представил, как этот зулус от всей души сейчас смеется над ним, схватил винтовку и снова двинулся по следу Пунгуша.

Но, прошагав всего-то сотню ярдов, он остановился. Конечно, Пунгуш несет на себе тяжелую ношу: капкан, влажную шкуру, награбленную добычу. Но идет он размашистым зулусским шагом «минза умхлабати», он «поедает землю» на север такими шагами, что бессмысленно даже пытаться ему подражать, и Марк это прекрасно знал.

Он вернулся к свинцовому дереву и сел, прислонившись к стволу. Злость его утихла, сменившись чувством острого беспокойства: теперь ему придется пятнадцать миль шагать пешком домой, таща на себе седельные сумки и, конечно, рулон сухих шкур, поскольку достоинство не позволяло ему бросить здесь свою скудную добычу.

Вдруг он рассмеялся беспомощным и безнадежным смехом; плечи его тряслись от хохота, пока по щекам не потекли слезы и не заболел живот.

– Ну, Пунгуш, – проговорил он сквозь смех ослабевшим голосом, – погоди, отплачу тебе тем же самым.

После полуночи пошел дождь, скоро превратившийся в настоящий ливень; он скоро кончился, но этого хватило, чтобы Марк успел промокнуть насквозь, а тяжелые капли прибили траву.

Потом поднялся прохладный ветерок, надоедливый и противный, как старая жена. Мокрая трава насквозь промочила сапоги, они хлюпали при каждом шаге и натирали ноги; сигареты превратились в желтую кашу из табака и папиросной бумаги, а шкуры, седло и седельные сумки резали плечи; в эту ночь он больше ни разу не засмеялся.

В предрассветных сумерках скалы Чакас-Гейт казались фиолетовыми и гладкими, но едва солнце жаркими губами коснулось их вершин, они вдруг загорелись ярко-розовым и красновато-коричневым пламенем. Однако Марк, который уже с трудом тащился под грузом ноши, так измотался, что не мог оценить эту природную красоту; кроме усталости, он вообще почти ничего не чувствовал.

Выйдя из леса на берег Бубези, он остановился как вкопанный.

Не веря самому себе, Марк принюхался, и вдруг потребности тела, прибитые усталостью, ожили: рот наполнился густой слюной, в пустом желудке начались спазмы. Такого прекрасного запаха он никогда в жизни еще не обонял: это была несравненная, медленно затвердевающая в скворчащем жиру, зажаренная с ветчиной яичница. Нет-нет, не может быть, это всего лишь плод воображения от крайней усталости, ведь в последний раз он ел ветчину полтора месяца назад.

Но потом и слух его стал выделывать номера: вдруг послышались удары топора о дерево и негромкие мелодичные голоса переговаривающихся зулусов. Он поднял голову и стал пристально всматриваться сквозь деревья туда, где находилась старая стоянка под дикими смоковницами.

А там виднелся конус новенького белого брезента – офицерской круглой палатки, разбитой возле его грубо крытого соломой односкатного шалаша. Весело горел костерок, возле которого суетился Хлуби, старый зулус и превосходный повар, а подальше, за пламенем костра, в раскладном брезентовом кресле с удобством расположилась дюжая фигура самого генерала Кортни, критически наблюдающего, правильно ли ему готовят завтрак.

Он поднял голову и увидел стоящего на опушке Марка, насквозь промокшего, с головы до ног грязного, как беспризорник. Генерал широко улыбнулся своей обаятельной мальчишеской улыбкой.

– Хлуби, – обратился он к повару на зулусском, – еще четыре яйца и фунт ветчины.

Энтузиазм и неуемная энергия Шона Кортни послужили той пламенной движущей силой, которая превратила следующую неделю в один из самых памятных эпизодов в жизни Марка. Он всегда будет помнить Шона таким, каким тот был в эти дни, а особенно его безудержный хохот, когда он слушал горестный рассказ Марка об отчаянном положении, в котором он оказался, столкнувшись с Пунгушем, а потом, все еще посмеиваясь, позвал своих верных зулусов и пересказал им эту историю, приукрашивая ее собственными замечаниями, и те тоже хохотали и веселились до упаду, при этом старый толстый Хлуби опрокинул сковородку с яйцами; его огромный живот подпрыгивал, словно мячик, а круглая, как пушечное ядро, совершенно белая от седины голова неудержимо раскачивалась из стороны в сторону.

Марк, изголодавшийся на сушеном мясе и бобах, набросился на поистине сказочные яства, которые выходили из-под огромных, как две лопаты, рук Хлуби с розовыми ладонями. Его поражало, с каким блеском Шон Кортни бросил вызов трудностям жизни в африканском буше, захватив с собой все, что нужно, от полноразмерной сидячей поясной ванны до портативного холодильника со льдом, который работал на керосине и в жаркие дни выдавал холодное пенное пиво сколько душе угодно.

– Зачем путешествовать третьим классом, когда есть возможность поехать первым? – спрашивал Шон, подмигивая Марку и разворачивая на лагерном столе крупномасштабную карту Северного Зулуленда. – Ну, выкладывай, что ты хочешь мне рассказать?

Под шипение подвешенной на ветке керосиновой лампы и визгливое тявканье шакалов, рыскающих по берегам реки, их дискуссии каждый вечер затягивались до полуночи; днем же они садились на мулов и объезжали местность. Сидя на Спартанце и явно получая от этого огромное удовольствие, с живостью и энергией человека вдвое моложе, Шон мог двигаться без остановки даже во время приводящей в оцепенение дневной жары, обследуя выбранное Марком место для основного лагеря, споря с ним о том, где лучше построить мост через Бубези, или осматривая место для прокладки дороги через лес, где Марк заранее пометил деревья.

Марк любовался генералом, когда тот приходил в бурный восторг при виде самца антилопы ньяла с густой гривой и едва видными полосками на боках, испуганно давшего от них стрекача, и когда Шон сидел в ванне под кронами смоковниц, весь в мыльной пене, с сигарой во рту и высоким стаканом пива в руке и кричал Хлуби, чтобы тот поскорее тащил большой чайник с горячей водой, пока вода в ванне совсем не остыла. Большой, весь покрытый шрамами, волосатый… именно тогда Марк окончательно понял, сколь огромное место в его жизни занимает этот человек.

Приближался день, когда Шону нужно было уезжать; настроение его изменилось, и по вечерам он сидел, размышляя над списком сохранившихся животных, который составил для него Марк.

– Пятьдесят зебр, – читал он вслух приблизительные, по оценке Марка, цифры, наливая из бутылки в стакан последние несколько дюймов виски. – Однажды в девяносто пятом на реке Саби прямо перед моими фургонами прошло стадо зебр. Они шли галопом, и, пропуская их, мы простояли минут сорок, а когда проходили остатки стада, первые уже скрылись за горизонтом. Там было не меньше тридцати тысяч голов.

Шон помолчал.

– А слонов нет? – спросил он, отрываясь от списка, а когда Марк отрицательно покачал головой, тихо продолжил: – Ну да, мы все думали, что так будет продолжаться вечно. В девяносто девятом, когда я вернулся в Преторию с севера, у меня было десять тонн слоновой кости. Десять тонн, двадцать тысяч фунтов! А львов?

– Вряд ли, генерал. Следов я нигде не заметил, вообще. И по ночам рева не слышал. А когда я был еще мальчишкой, где-то в этих местах подстрелил одного. Мы тогда вместе с дедом охотились.

– Да, – кивнул Шон, – когда ты был мальчишкой… А что скажешь о своем будущем сыне, а, Марк? Он сможет увидеть льва не в зоопарке?

Марк ничего не ответил.

– На реке Бубези нет львов, боже мой! – проворчал Шон. – Что мы сделали с этой землей?

Он замолчал, уставившись в огонь.

– Мне вот что интересно, Марк: случайно мы с тобой встретились или нет? Ведь ты открыл мне глаза, пробудил совесть. Именно я и подобные мне люди натворили все это…

Он покачал большой лохматой головой. И, порывшись в боковом кармане просторной охотничьей куртки, достал довольно толстую замусоленную книгу небольшого формата в кожаном переплете.

Марк не сразу узнал ее, а узнав, пришел в изумление.

– Я и не знал, что вы читаете Библию! – воскликнул он.

Из-под кустистых бровей Шон бросил на него быстрый взгляд.

– Читаю вот, – хрипло отозвался он. – Чем старше становлюсь, тем больше читаю. Сильно успокаивает.

– Но, сэр, – продолжал Марк, – вы же в церковь не ходите.

На этот раз Шон нахмурился, словно возмущаясь такому назойливому любопытству.

– У меня своя вера, – ответил он. – Я не хожу распевать о ней по воскресеньям, чтобы на всю остальную неделю забыть и не вспоминать, как некоторые мои знакомые.

Он проговорил это тоном серьезным, не терпящим возражений, и снова обратился к своей повидавшей виды книге.

Нужную страницу Шон заложил сухим полевым цветком и сразу раскрыл ее.

– Вчера вечером я случайно наткнулся на одно место, – сообщил он Марку, водружая на нос очки. – Мне оно показалось знаменательным, и мне захотелось, чтобы ты тоже послушал. От Матфея, глава десятая.

Он прокашлялся и медленно, с расстановкой прочитал:

Не две ли малые птицы продаются за ассарий?[35] И ни одна из них не упадет на землю без воли Отца вашего.

Он замолчал и сунул Библию обратно в карман. Марк тоже хранил молчание; оба размышляли над этими словами, глядя на быстро меняющиеся формы углей в костре.

– Может быть, здесь, на Чакас-Гейт, Он поможет нам спасти малую птицу, не дать ей упасть, – сказал Шон.

Наклонившись, он достал из костра горящую веточку, прикурил новую сигару и глубоко затянулся, вдыхая дым горящего дерева вместе с дымом табака.

– Время сейчас не очень удачное, вот что грустно, – снова заговорил он. – Только к концу следующего года мы сможем предпринять официальные шаги к тому, чтобы парламент утвердил финансирование для развития этого района в полном объеме.

Марк сразу насторожился.

– К концу следующего года? – быстро переспросил он.

– Боюсь, что так.

– Но зачем так долго ждать?

– Такова невеселая реальность политики, сынок, – проворчал Шон. – Буквально на днях мы получили сокрушительный удар, и пока мы боремся за власть, все остальное придется отложить.

– Что там у вас случилось? – встревожился Марк. – Я два месяца не читал газет.

– Вот бы мне так везло, – мрачно усмехнулся Шон. – В общем, в небольшом городке Трансвааля проходили дополнительные выборы. Место там всегда оставалось за нами, место для нас обеспеченное, его занимал всеми уважаемый «заднескамеечник», верный член партии, хотя и недалекий. И вот представь: за обедом в парламентской столовой, как раз между супом и рыбой, с ним случается удар. Мы мчимся в свой надежный округ выбирать нового члена, – тут Шон помолчал, потом мрачно продолжил: – И получаем там по полной программе. Пятнадцать процентов избирателей взяли и переметнулись, проголосовали за партию Герцога. Наказали нас за подавление забастовки в прошлом году. В общем, полная катастрофа.

– Я не знал. Мне очень жаль.

– Если то же самое – пятнадцать процентов – произойдет в масштабе страны, на следующих выборах мы проиграем и перейдем в оппозицию. А все остальное уже не важно. На будущий год в марте генерал Сматс собирается поехать по стране, мы начнем бороться за выживание. Но до тех пор мы не имеем права ни выдвигать новых законопроектов, ни подавать на финансирование прежних.

Холодное отчаяние охватило Марка.

– А что будет здесь? – спросил он. – Что я-то должен делать? На все это время прекратить работу? Взять и все бросить? И еще целый год тут будут безнаказанно хозяйничать браконьеры? Целый год территория окажется без защиты?

Шон покачал головой:

– Я дал поручение своим людям как следует изучить существующее законодательство относительно заповедника. Полномочия у нас есть, нет только денег.

– А без денег никуда, – тоскливо сказал Марк.

– А-а, наконец-то я услышал от тебя хоть капельку уважения к силе денег, – язвительно усмехнулся Шон сквозь пламя костра. Потом серьезно продолжил: – В общем, я решил сам финансировать развитие и охрану этой территории, пока не получу бюджетных ассигнований. Буду платить из своего кармана. Возможно, когда-нибудь получу из бюджета возмещение, но если нет, – он пожал плечами, – буду считать, что возвращаю должок. Я ведь сам тут достаточно порезвился.

– Мне много не понадобится, – горячо вставил Марк, но Шон раздраженно остудил его:

– Ты будешь получать прежнее жалованье, и мы начнем с обустройства жилья. Для этой работы я дам тебе четырех человек, – спокойно продолжил он. Придется обойтись без моста, дорогу для начала построим с одной колеей – но это для начала… и будем, черт побери, надеяться, что выиграем выборы.

В последний день за завтраком Шон положил перед Марком папку.

– Я разговаривал с Колдуэллом, – сказал он, с улыбкой наблюдая, как Марк открывает папку. – Он делал рисунки для книжки «Джок из Бушвельда». И уговорил его художественно оформить объявление. Захотелось как можно лучше потратить твои три тысячи фунтов.

В папке лежал макет газетного объявления на всю страницу об организации общества «Друзья африканской природы».

Объявление обрамлялось прекрасными рисунками диких животных, а под напечатанным жирными буквами текстом подробно излагались задачи и цели общества, а также содержалась красноречивая просьба вступать в его члены и всячески поддерживать.

– Я попросил своих юристов набросать текст учредительного документа и сформулировать все его пункты. Мы поместим это объявление во все газеты страны. Адрес общества – главный офис холдинга Кортни. Я нанял на полный рабочий день клерка, чтобы занимался всей бумажной работой. И еще пригласил молодого журналиста, он будет выпускать газету общества. У него полно идей, он сразу понял, что от него требуется. Если повезет, получим огромную общественную поддержку.

– Да тут, пожалуй, тремя тысячами не обойдешься, – заметил Марк.

Он сам не знал, радоваться или беспокоиться, что его, казалось бы, простая идея выросла до таких размеров.

– Точно, – засмеялся Шон. – Придется потратить больше чем три тысячи. Кстати, ты мне напомнил: я ведь послал Дирку Кортни расписку в получении денег, а также сообщил, что его приняли в члены общества пожизненно!

Оба так развеселились, что вся неловкость последних минут перед расставанием испарилась.

Носильщики Шона уже давно исчезли за деревьями, неся на голове вещи Шона к грузовику, оставленному на ближайшей дороге милях в двадцати от скал Чакас-Гейт. А Шону все никак не хотелось уходить.

– Грустно расставаться, – признался он. – Отлично провел здесь время и сил набрался… теперь я готов ко всему, что эти подонки захотят мне устроить.

Он огляделся, словно прощаясь с рекой, горами, девственной природой.

– Чудное место. Смотри заботься о нем, сынок, – сказал он и протянул Марку руку.

Теперь у Марка оставалась последняя возможность задать Шону вопрос, что он уже не раз пытался сделать, но всякий раз генерал уклонялся от ответа или просто пропускал вопрос мимо ушей. Но сейчас Марк обязательно получит ответ. Он сжал большую узловатую ладонь Шона и держал ее, не отпуская.

– Вы ничего не рассказывали, как дела у Стормы, сэр. Как она поживает? Здорова? Как продвигается ее живопись? – выпалил он.

Но казалось, даже сейчас Шону очень не хотелось ему отвечать. Генерал сразу застыл, и выражение лица давало понять, что он раздражен. Шон хотел вырвать руку, но тут раздражение куда-то исчезло, глаза смотрели на Марка без злости. Всего мгновение во взгляде его глубоко посаженных глаз мелькнуло выражение безнадежного, бездонного горя, и он крепко сжал руку Марка, которому почудилось, что она попала в стальной капкан.

– Месяц назад Сторма вышла замуж. И с тех пор как ты уехал из Лайон-Коп, я ее не видел, – сказал он и выпустил руку Марка.

Не говоря больше ни слова, он повернулся и пошел прочь. Впервые Марк видел, что он так шагает: медленно и тяжело, покачиваясь и приволакивая больную ногу, шаркая по земле, как очень усталый старик.

Марку хотелось побежать за ним вслед, но у него самого сердце отчаянно заныло, а ноги не слушались.

Так и стоял он, совсем один, и смотрел в спину ковыляющего между деревьями Шона.

Второй номер натальцев вышел на линию – копыта его лошади выбивали маленькие струйки мела из известковой разметки, словно по ней били пулеметные пули, – и поймал мяч в двух футах от положения вне игры.

Он низко свесился с седла и отбил его под шеей лошади. Сильный удар закончился высоко поднятой над головой клюшкой, а мяч взвился по плавной дуге белым пятнышком на фоне синего летнего неба без единого облачка.

С веранды клуба и с лежаков под цветными зонтиками, заглушая топот копыт, грянул гром аплодисментов, который превратился в растущий гул, когда все увидели, что Дерек Хант предусмотрел все заранее.

Он шел мощным галопом – подгонять Саладина не требовалось. Саладином звали крупного жеребца со злыми глазами на некрасивой голове, которую скакун наклонил так, чтобы следить за полетом белого мяча; его слишком широкие ноздри раздувались так, что красные слизистые мембраны дрожали, словно флаг на ветру. Глаза, следившие за мячом, вращались настолько энергично, что это придавало лошади диковатый, полупомешанный вид. Он был чалой масти с серыми пятнами, которая, сколько ее ни скреби, как ни чисти щеткой, лосниться не станет, а про копыта и говорить нечего – такие бывают только у ломовых лошадей. Ему пришлось высоко их задирать, что выглядело довольно неуклюже, зато скакун быстро опередил аргентинца, изо всех сил старающегося обойти его.

Дерек сидел на спине Саладина, словно в кресле, лениво поигрывая висящим на запястье хлыстом; его пробковый шлем был плотно надвинут на уши и подвязан под подбородком ремешком. Над ремнем, на котором держались бриджи, свисал толстый живот, а заросшие рыжей шерстью руки были длинные и толстые, как у шимпанзе. Веснушки густо покрывали его щеки, а кожа между веснушками выглядела красной, словно ее обварили кипятком. И в целом лицо было тоже красное с несколько синюшным оттенком, какой встречается у запойных пьяниц; вдобавок Дерек сильно потел.

Капли пота блестели на его лице, как утренняя роса, и падали с подбородка. Хлопчатобумажная рубашка с коротким рукавом выглядела так, словно побывала под тропическим ливнем. Она прилипла к толстым плечам, покатым, как у медведя, так плотно охватила торчащее пузо и стала так прозрачна от влаги, что даже сбоку отчетливо виднелась темная ямка пупка.

При каждом толчке, когда копыта Саладина ударяли в твердую землю, огромный зад Дерека Ханта, плотно обтянутый белыми бриджами, трясся в седле, как желе.

Две лошади аргентинской породы мчались по полю наперерез, их красивые смуглокожие всадники с посадкой офицеров-кавалеристов приближались с огромной скоростью и что-то возбужденно кричали по-испански. Дерек оскалил зубы под блестящими от пота рыжими усами, увидев, что мяч по длинной отвесной кривой уже летит к земле.

– Господи Исусе! – процедил один из стоящих на ступеньках членов клуба. – Уродливей лошади нет во всем христианском мире.

Он поднял бокал с розовым джином, приветствуя Саладина.

– Тот, кто сидит на ней, не лучше, – согласился стоящий рядом щеголь. – Бедные испашки от одного его вида должны попадать с лошадей.

Саладин и аргентинский первый номер одновременно оказались там, куда упал мяч. Аргентинец приподнялся в седле, чтобы перехватить мяч, и над черной ниточкой усиков сверкнули белые зубы; загорелые мышцы руки напряглись, чтобы нанести удар справа, а его гладенькая красавица-лошадка, ловкая и проворная, как хорек, влетела на линию броска.

Но тут случилось нечто неожиданное. Никто и не заметил, как толстопузый, неповоротливый Дерек Хант то ли тронул поводья, то ли коснулся боков Саладина пятками, но только громадный конь вильнул крупом, и аргентинская красавица отлетела от него, словно ударившись в гранитную скалу, а ее всадник так и сиганул через голову лошади. Казалось бы, только что уверенно красовался в седле, а уже через секунду парит над полем, растерянно молотя по воздуху руками, как ветряная мельница, а потом тяжело шмякается на землю, поднимая облако красной пыли, переворачивается на колени и истерически вопит, выкрикивая бессильные протесты судье и Небесам.

А Дерек слегка наклонился, раздался негромкий удар бамбуковой клюшки, спокойный, даже, можно сказать, кроткий такой ударчик, и мячик покорно шлепнулся впереди лениво кивающего головой Саладина.

Подпрыгнув раз и другой, мячик послушно лег под следующий легкий удар и весело поскакал дальше по полю. Аргентинский четвертый номер с плавной грацией атакующей львицы сорвался с места справа, и по открытому полю прокатился ободряющий рев толпы, которая одобряла его смелый вызов. Четвертый номер мчался, отчаянно выкрикивая дикие испанские ругательства, глаза его пылали от возбуждения.

А Дерек спокойно переложил клюшку в левую руку и ловко направил подпрыгивающий беленький мячик на правую от себя сторону, заставив аргентинца увеличить угол перехвата.

Поравнявшись с мячиком, Дерек взмахнул клюшкой и нанес резкий удар – мячик взвился высоко в воздух над головой аргентинца.

– Ха! – негромко сказал Дерек и тронул пятками Саладина.

Саврасый некрасивый гигант, вытянув шею, рванулся вперед, а Дерек слегка пошевелился в седле, принимая более удобную для себя и лошади позу.

Он пронесся мимо словно окаменевшего аргентинца, оставив его далеко позади, и настиг мячик. Удар! Удар! Еще удар! И мяч попал точно посередине между короткими штангами ворот. А Дерек спокойно развернулся и потрусил обратно к лицевой линии поля.

Усмехнувшись так, что его живот подпрыгнул, Дерек перекинул одну ногу через шею Саладина и соскользнул на землю, и лошадь сама побежала к конюхам.

– На следующий тайм я возьму Сатану! – крикнул он хриплым, пропитым голосом.

Сторма Кортни увидела, что он направляется к ней, и сразу поняла, что сейчас произойдет. Она попыталась встать, но неуклюжее тело плохо слушалось, большой живот тянул вниз, как якорь.

– Ну-ка, поцелуй меня, бедолагу! – крикнул Дерек, обнимая ее длинной лапищей, рыжеволосой и красной, как вареный рак.

Пот на его лице, холодный как лед, размазался по ее щеке, от него несло пивом и лошадью. Раскрыв губы, Дерек присосался к ней на глазах у Ирен Лечарс и еще четырех подруг с мужьями, на глазах ухмыляющихся конюхов и сидящих на веранде членов клуба.

В отчаянии у Стормы мелькнула мысль, что еще секунда – и ей сделается дурно. К горлу подступила кислая тошнота, сейчас на глазах у всех ее вырвет.

– Дерек, что ты делаешь… в моем положении! – лихорадочно прошептала она.

Но он крепко держал ее одной рукой, а другой схватил бутылку пива, которую на серебряном подносе подставил ему официант в белоснежной курточке, и, презирая стаканы, припал губами прямо к горлышку.

Она попыталась освободиться, но силы были неравны, и он с легкостью удерживал ее, небрежно прижимая к себе…

– Ну поцелуй же меня, бедолагу! – снова проорал Дерек, громко отрыгнув прорвавшийся наружу воздух.

И все засмеялись, прямо как придворные над шуткой короля. Старый добрый Дерек. А что, имеет право, ему закон не писан… эх, старина Дерек!

Он отставил пустую бутылку.

– Храни, пока я не вернусь, женушка! – захохотал Дерек.

Красной лапищей со сбитыми костяшками он схватил Сторму за грудь и больно сжал ее. От унижения и ненависти она ощутила холод, дрожь и слабость.

У нее и прежде много раз бывали задержки, и Сторма не очень обеспокоилась, пока это не случилось и на второй месяц и в ежедневнике не появился еще один пропуск. Она хотела было рассказать об этом Марку, но как раз в тот день они и поссорились. Сторма все-таки надеялась, что все само собой рассосется, но проходили недели, и случившееся предстало перед ней во всей своей чудовищной грандиозности, как ни пыталась она спрятаться в своем замке из золота и слоновой кости. Такое нередко случалось с другими девушками, обыкновенными, простыми работницами, но только не со Стормой Кортни. Такие, как Сторма, живут по иным правилам.

Когда сомнений совсем не осталось, Сторма прежде всего подумала про Марка Андерса. Страх острыми колючками впился в ее сердечко, и ей сразу захотелось броситься к нему, обвить руками его шею, припасть к его груди. Но присущая всем Кортни упрямая и необузданная гордость подавила этот порыв. Не она к нему, а он должен прийти к ней. Она твердо решила, что это он должен явиться и принять ее условия, – она не собирается менять правила, которые сама для себя придумала. Но при одной мысли о Марке, даже в ее душевном смятении, сердце Стормы сжималось, ноги дрожали и все тело слабело.

Когда в первый раз Сторма ушла от Марка, она каждую ночь беззвучно плакала – и вот теперь плакала тоже. Узнав, что в потаенных глубинах ее организма растет его ребенок, она тосковала по нему еще больше. Но извращенная, уродливая гордыня вцепилась в нее, как бульдог, и не желала ослабить своей хватки. Сторма даже не сообщила Марку о своем положении. «Не надо меня дразнить, Марк Андерс!» – предупреждала она его.

А он не послушался. За такое своеволие она возненавидела его, то есть именно за то, за что и полюбила. И теперь уже не могла пойти ему навстречу.

Еще она много думала о своей матери. Между ними существовала большая душевная близость, Сторма всегда могла положиться на мать: на ее верность, жизненный опыт и здравый смысл. Но она цепенела при мысли о том, что, стоит только рассказать обо всем матери, это сразу станет известно отцу. Руфь Кортни ничего не таила от мужа, как и он от нее.

Сердце Стормы трепетало, стоило ей лишь подумать, что случится, когда отец узнает о ее незаконном ребенке. Любовь Шона к дочери была огромна, он потакал ей во всем, и тем ужаснее окажется его гнев и ее расплата.

Она понимала, что Марку тогда придет конец – отец его уничтожит. Он слишком силен, слишком настойчив и целеустремлен, и Сторма сомневалась, что сможет утаить от него имя Марка. Если надо, он выжмет из нее имя коварного соблазнителя.

Она прекрасно знала о привязанности отца к Марку Андерсу, это понимал всякий, кто видел их вместе, но этого было недостаточно, чтобы спасти его, да и ее тоже.

Отношение Шона к дочери руководствовалось железными правилами поведения и патриархальными взглядами, которые не оставляли свободы для маневра. Марк Андерс преступил эти правила, и Шон уничтожит его, несмотря даже на то, что всем сердцем полюбил этого молодого человека, а следовательно, он уничтожит часть собственной души. Он отречется и от собственной дочери и выгонит ее из дому, даже если погубит себя от горя.

Поэтому ради отца и ради Марка Андерса ей ни в коем случае нельзя искать утешения и помощи у матери.

И тогда она обратилась к Ирен Лечарс, которая с растущим ликованием слушала путаные объяснения Стормы и предвкушала новые забавы.

– Глупышка, разве ты ничего не принимала, чтобы предохраниться? – спросила Ирен.

Сторма печально покачала головой, хотя была не вполне уверена, что имеет в виду Ирен, просто точно знала, что ничего такого она не принимала.

– А от кого, дорогая? – последовал еще вопрос.

Сторма снова покачала головой, на этот раз с отчаянным видом.

– О господи! – Ирен закатила глаза к небу. – Неужели так много кандидатов на роль папочки? Да ты у нас, Сторма, темная лошадка.

– И что, неужели нельзя… неужели уже ничего не поделать? – жалобно спросила Сторма.

– Ты имеешь в виду аборт, дорогая? – безжалостно назвала нужное слово Ирен.

Сторма кивнула, и Ирен улыбнулась хитрой, злорадной улыбочкой.

Это был высокий, бледный мужчина, совсем седой и сутулый, с тоненьким голоском и такими бледными руками, что они казались прозрачными. Сквозь тонкую кожу виднелись голубые вены и хрупкие косточки. Когда эти бледные, прозрачные руки ощупывали ее, Сторма старалась не думать о них, но пальцы его словно источали холод и действовали так бесцеремонно, что ей было очень больно.

Потом он долго мыл эти бледные ручки над кухонной раковиной в маленькой серой квартирке, причем с такой преувеличенной тщательностью, что к боли и смущению Стормы прибавилось чувство оскорбленного достоинства.

– Как я понял, вы не отказываете себе в физических нагрузках… прогулки верхом, теннис?

Сторма кивнула, и он неодобрительно пощелкал языком.

– Женский организм не приспособлен к такой активности. У вас слишком тонкие кости, а вот мускулатура очень даже развита. Более того, у вас уже как минимум десятая неделя беременности.

Он наконец покончил с мытьем рук и принялся тщательно вытирать их стареньким, но по-больничному идеально чистым полотенцем.

– Так вы мне поможете? – раздраженно спросила Сторма.

Он медленно покачал седой головой:

– Если бы вы пришли хоть немножко пораньше… – он беспомощно развел белыми, прозрачными ручками.

Тогда они с Ирен составили список мужских имен, чтобы у каждого из этих мужчин обязательно имелись две общие черты: во-первых, они должны быть влюблены в Сторму или, по крайней мере, утверждать, что влюблены, а во-вторых, все они должны обладать состоянием.

В список вошли шесть человек. Двоим Сторма послала открытки и от обоих получила неопределенный ответ, учтивый, со всякими пожеланиями и без малейшего намека на готовность встретиться. С третьим она умудрилась назначить свидание в загородном клубе «Умгени». Ей еще можно было надевать теннисный костюм, а беременность придавала коже некий сияющий ореол, да и грудь расцвела.

Они весело поболтали; Сторма вела себя с ним уверенно и смело, кокетничала, всячески демонстрируя такую благосклонность к нему, какой прежде он от нее не видывал. И совсем не замечала лукавого, злорадного блеска в его глазах, пока он не наклонился к ней совсем близко.

– А вам разве можно сейчас играть в теннис? – доверительно спросил он.

Она сумела удержать себя в руках и не расплакаться до тех пор, пока не добралась до «кадиллака» на стоянке за кортами. Выезжая через ворота, она уже чуть не рыдала; пришлось остановиться в дюнах над океаном.

Немного успокоившись после первого приступа унижения, Сторма смогла размышлять трезво.

Конечно, это все проделки Ирен Лечарс. Какая же она была слепая дура, что не поняла этого раньше! Сейчас уже всякая собака знает о ее положении, Ирен об этом наверняка позаботилась.

На нее обрушилось отчаянное чувство одиночества и покинутости.

Дерек Хант в ее список не попал, и вовсе не потому, что был беден, – напротив, он был очень богат, – и не потому, что не проявлял к Сторме интереса, – проявлял, и еще какой.

Дерек Хант всегда заглядывался на хорошеньких девушек. На двух был даже женат, и обе с жутким скандалом с ним развелись, но при этом успели подарить ему семерых отпрысков.

Словом, Дерек Хант представлял собой личность весьма колоритную, и известность его была столь же велика, как и его состояние.

– Послушай меня, старушка, – резонно заметил он, разговаривая со Стормой. – У нас обоих есть одна проблема. Я хочу тебя, всегда хотел. Спать не мог по ночам, честное слово! – Его рыжие усы плотоядно зашевелились. – А тебе нужен я. Про тебя уже все кругом шепчутся, старушка. Боюсь, что тебя ждет клеймо позора, проклятие общества – в общем, вся эта грязная чушь. Так давай поможем друг другу. На общество с его проклятиями мне глубоко наплевать. У меня уже есть семеро спиногрызов. Одним больше – какая разница? Ну что? Договорились? А как насчет поцелуйчика бедненькому?

Они отправились в Свазиленд, Дерек соврал, сколько ей лет, и умудрился добыть там особое разрешение на венчание.

На церемонии ни единой души из ее знакомых не было, только пятеро дружков Дерека. Ни отцу, ни матери, ни Марку Андерсу она ничего не сообщила.

Она слышала, как он вернулся домой, шумно, как какой-нибудь победитель автомобильной гонки в Ле-Мане, сопровождаемый кортежем ревущих на подъездной дорожке автомобилей. Потом скрипели тормоза, гремела канонада хлопающих дверей, раздавались громкие веселые крики, обрывки пьяных песен.

Естественно, выделялся голос Дерека, громче и резче других:

– Карамба! За мной, парни! Надрал вам задницы на поле, теперь напою до полусмерти! Сюда, проходите, гордость Аргентины…

Послышались крики, топот множества ног по парадной лестнице.

Сторма пластом лежала на спине, уставившись на потолочных лепных купидонов. Хотелось куда-нибудь скрыться; Сторму охватило бессмысленное, паническое желание вскочить и бежать. Но бежать было некуда.

После свадьбы она три раза разговаривала с матерью, и всякий раз разговор для обеих проходил мучительно.

«Ну почему ты нам ничего не сказала? Возможно, папа смог бы понять, простить…»

«Девочка моя, дорогая, если бы ты только знала, какую свадьбу он собирался тебе устроить! Он так гордился тобой, а ты его даже на венчание не пригласила».

«Ему нужно время, чтобы оправиться, Сторма. Я делаю для тебя все, что могу. Ох, да пусть был бы кто угодно, только не Дерек Хант… Ты же знаешь, как папа к нему относится».

Да, бежать некуда… Она тихо лежала, охваченная леденящим ужасом, пока на лестнице и в коридоре не послышались тяжелые нетвердые шаги. Дверь распахнулась.

Он даже не переоделся, войдя в тех же сапогах для верховой езды. Зад бриджей обрел коричневый цвет от седельной смазки, мотня, как грязная пеленка, свисала чуть ли не до колен, на рубашке красовались соленые круги высохшего пота.

– Просыпайся, старушка! Самое время мужу исполнить супружеский долг.

Он стал раздеваться, бросая одежду на пол.

Его огромный белый живот кудрявился рыжей растительностью. Тяжелые плечи изрыты ямочками и рубцами от заживших чирьев и фурункулов. Он был массивен, силен, толст, нечуток и черств, как сосновый сук.

– Как насчет поцелуйчика для бедолаги? – хрипло загоготал он, залезая в постель.

Неожиданно ей вспомнился Марк Андерс, каким она видела его на поляне, его стройная, ладная фигура с крепкими молодыми мышцами, вся в пятнах солнечных лучей.

С болью и ужасом в сердце Сторма думала о том, что она потеряла, вспоминала его красивую голову, изящную линию твердых губ, высокий лоб и ясные глаза поэта.

Кровать просела под тяжелым телом мужа, и, предвкушая близкие страдания, она едва не вопила от отчаяния.

За завтраком Дерек Хант любил выпить коктейль под названием «черный бархат» из шампанского с крепким ирландским пивом, смешанных в особой хрустальной чаше для пуншей. Он всегда смешивал шампанское «Боллинджер» урожая 1911 года и пил свой напиток из высокой оловянной кружки.

Дерек предпочитал плотный завтрак, и сегодня ему приготовили яичницу-болтунью, копченого лосося по-шотландски, почки со специями, грибы и большой, хорошо прожаренный кусок мяса – все на одной тарелке.

Несмотря на то что глаза его покраснели и слезились после ночной попойки, а лицо приняло багровый оттенок восходящего солнца, он был весел, благодушен, говорил громко, гоготал над собственными шутками и, перегибаясь через стол, тыкал в Сторму толстым большим пальцем, похожим на кусок вареного омара, чтобы подчеркнуть смысл своих слов.

Она дождалась, когда он взял чашу для пуншей и перелил остатки «черного бархата» в оловянную кружку.

– Дерек, я хочу развестись с тобой, – негромко сказала она.

Он и бровью не повел, с прежней улыбкой глядя, как последние капли падают в кружку.

– Испаряется, зараза… или в чаше дыра, – пропыхтел он, потом весело загоготал. – Понимаешь? В чаше дыра! Ну-ну… Да и хрен с ней!

– Ты слышал, что я сказала? Ты что, не хочешь отвечать?

– А чего тут отвечать, старушка. Договор дороже денег. У твоего щенка будет имя, а я получаю свое.

– Ты всегда получал, сколько хотел, я не отказывала, – тихо, смиренным голосом проговорила Сторма. – Неужели ты меня не отпустишь?

– Здрасте! – Дерек уставился на нее поверх своей кружки; усы его ощетинились, широко открытые красные глаза смотрели с искренним изумлением. – Ты что, серьезно думаешь, что интересуешь меня как женщина? Да этого добра у меня сколько угодно, в темноте вы все одинаковы, – он фыркнул и от души рассмеялся. – Послушай, старушка, неужели ты считаешь, что я купился на твои лилейные сиськи?

– А на что же тогда? – спросила она.

– Мало ли на что, причин может быть сотня, – ответил он, проглатывая изрядную порцию яичницы с почками. – Но каждая имеет отношение к банковскому счету генерала Кортни.

– К папиным деньгам? – вытаращила на него глаза Сторма.

– Наконец-то догадалась, – ухмыльнулся он. – Умница, получи пятерку.

– Но… но… – Она с растерянным видом развела руками. – Я не понимаю. Тебе же и так денег девать некуда.

– Все в прошлом, старушка… когда-то – да, согласен, но это было давно, – он снова радостно загоготал. – Две любвеобильные жены, двое судей, которые нас разводили, черствых, как сухари; семеро спиногрызов, сорок лошадок для поло, друзья с вечно протянутой рукой; камни на дороге, где их быть не должно… А еще алмазные копи, где нет алмазов, дома, которые вечно рушатся, плотина, вздумавшая прорваться, иссякшая золотая жила, скот, который заболел и издох, близорукие адвокаты, не разбирающие мелкого шрифта… Вот так и уходят денежки, как вода между пальцев!

– Я тебе не верю, – сказала потрясенная услышанным Сторма.

– Про денежки я всегда говорю серьезно, – усмехнулся он. – Это один из моих принципов: когда речь идет о деньгах, шутки в сторону. Впрочем, наверно, это все-таки единственный мой принцип, – сказал он и снова ткнул в нее пальцем. – Мой единственный принцип, поняла? Я на мели, разорен абсолютно, честное слово. Твой папочка – последняя надежда, старушка, так что, боюсь, тебе придется с ним поговорить. Последняя, понятно? Бедным надо помогать, надо жалеть их, неужели не понимаешь?

Марк постучал в парадную дверь, но ему никто не ответил, и он, облегченно вздохнув – с души словно камень свалился, – собрался уже уходить, но спохватился, когда понял, что просто струсил. Поэтому спрыгнул с веранды и направился вокруг дома.

Жесткий воротничок натирал шею, пиджак жал под мышками и казался одеждой странной и неестественной; он то и дело поводил плечами и совал за воротничок палец. Марк пробрался на кухонный двор. Он уже пять месяцев не носил городской одежды и не ступал по мощеному тротуару – даже женские голоса с кухни показались ему незнакомыми. Он остановился и прислушался.

На кухне находилась Марион Литтлджон, а с ней и сестрица. Живость и модуляции их веселого щебета доставили ему огромное удовольствие, он слушал их словно в первый раз.

Марк постучал в кухонную дверь, и голоса смолкли. К двери подошла Марион.

На ней был веселенький полосатый передничек, а голые руки чуть не по локоть покрывала мука. Волосы она зачесала вверх и перевязала ленточкой, но отдельные прядки выбились, падая на лоб и шею.

Из кухни аппетитно пахло свежеиспеченным хлебом; щеки Марион пылали – видимо, от жара духовки.

– Марк, – спокойно сказала она и попыталась убрать локон со лба, испачкав переносицу в муке. – Очень мило.

В этом движении было что-то трогательно-привлекательное, и сердце Марка сжалось.

– Заходи.

Она посторонилась, пропуская его и придерживая дверь.

Ее сестра приветствовала Марка холодно – она была уверена, что Марк обольстил Марион и бросил.

– Какой он нарядный… и хорошо выглядит, правда? – спросила Марион.

Обе принялись разглядывать стоящего посреди кухни Марка с ног до головы.

– Тощий как палка, – язвительно заметила сестра и принялась развязывать передник.

– Возможно, – спокойно согласилась Марион. – Наверно, плохо питается.

Она улыбнулась и кивнула, видя, как он загорел и похудел, а еще она заметила, что он возмужал. И в глазах его мерцает свет печали и одиночества. Ей сразу захотелось обнять его и с материнской нежностью прижать его голову к своей груди.

– У нас есть вкусный кефир, – сказала она. – Садись же… вот здесь, чтобы я тебя видела.

Пока она наливала кефир, сестра повесила передник за дверью.

– У нас кончились яйца, – чопорно заметила она, не глядя на Марка. – Схожу куплю в городе.

Когда они остались одни, Марион взяла скалку и принялась раскатывать тесто; лист его становился все больше и скоро стал тонкий, как бумага.

– Ну рассказывай, чем занимался, – попросила она.

Он стал рассказывать – сначала неуверенно, но потом все бойчее и одушевленнее – про Чакас-Гейт, про свою работу, про живность, которую он там обнаружил.

– Это хорошо, – каждые несколько минут вставляла она в его горячий рассказ, а мысли уже озабоченно забегали вперед.

Она уже прикидывала в уме, что из вещей и припасов нужно будет взять с собой, деловито соображая, какие предстоят расходы, какие могут возникнуть непредвиденные обстоятельства в условиях, далеких от цивилизации с ее удобствами жизни, в обстановке, когда обычная вещь становится роскошью – стакан свежего молока, свет по ночам. Все это надо предусмотреть и самым тщательным образом продумать.

Как это ни странно, но, думая о будущем, которое ее ожидает, она не испытывала ни волнения, ни тревоги. Эта женщина была из породы первопроходцев. Куда бы ни шел мужчина, женщина идет следом за ним. Такая у него работа, и эта работа должна быть выполнена.

– Место для дома я выбрал там, где начинаются холмы, но с видом на долину, а совсем рядом стоят высокие утесы Чакас-Гейт. Очень красиво, особенно по вечерам.

– Не сомневаюсь.

– Я разработал проект дома так, что его можно расширять, каждый раз прибавлять по комнате. Для начала будет всего две комнаты…

– Вполне достаточно для начала, – согласилась она, задумчиво хмуря брови. – Но для детей понадобится отдельная комната.

Он прикусил язык и изумленно уставился на нее, не вполне уверенный, что правильно расслышал.

Она прервала работу и, держа в обеих руках скалку, улыбнулась.

– Ведь ты не просто так пришел сегодня сюда, правда? – ласково спросила она.

Марк кивнул и опустил глаза.

– Да, – смущенно ответил он. – Наверно, так оно и есть.

Во время венчания Марион лишь на секунду утратила присутствие духа, когда увидела в первом ряду генерала Шона Кортни в парадном костюме с бриллиантовой булавкой на галстуке, а рядом его жену Руфь, чопорную и элегантную, в огромной шляпе размером с тележное колесо, украшенную по полям белыми розами.

– Он пришел! – восторженно прошептала Марион и не смогла удержаться, чтобы не бросить быстрый торжествующий взгляд на своих подруг и родственников, – так знатная дама бросает монету нищему. Ее общественный статус сразу подскочил до головокружительных высот.

В конце обряда генерал нежно расцеловал ее в обе щеки и обернулся к Марку.

– Ты выбрал самую красивую девушку в городе, мальчик мой, – сказал он.

Она вспыхнула от удовольствия – в эту минуту Марион и вправду была очень красива, как никогда прежде.

С помощью четырех рабочих-зулусов, которых ему предоставил Шон, Марк уже успел проложить простенькую грунтовку до самой Бубези. Невесту он привез к скалам Чакас-Гейт на заднем сиденье мотоцикла с коляской; коляску доверху наполнял груз – часть ее приданого.

Далеко отстав от них, зулусы вели Троянца со Спартанцем, тяжело нагруженных остальным багажом Марион.

Ранним утром реку окутал густой туман, неподвижный и ровный, как поверхность озера, окрашенный в нежные розовые и лиловые тона светом наступающего дня.

Прямо из тумана вздымались огромные скалы Чакас-Гейт, темные и загадочные, и каждую украшал венец из золотистых облаков.

Для возвращения Марк выбрал именно этот час, чтобы с самого начала Марион увидела место, где они станут жить, во всей красе. Он остановил мотоцикл с коляской на обочине узкой каменистой дороги и выключил двигатель.

Они сидели и молча наблюдали, как над вершинами пылающих, как маяки, скал показался край солнца. Всякий моряк ищет в просторах океанской пустыни такие маяки, эти путеводные огни, зовущие его туда, где лежит земля и где можно спокойно бросить якорь.

– Очень даже красиво, дорогой, – пробормотала она. – А теперь покажи, где будет наш дом.

Когда месили глину для изготовления необожженных кирпичей, Марион работала наравне с зулусами. Руки ее были по локоть в грязи; она перебрасывалась с ними шутками на зулусском и весело подгоняла, заставляя работать быстрее, чем это принято в Африке.

Марион уверенно управлялась с мулами, ведя их на поводу, когда они таскали из долины бревна; рукава она высоко закатала, обнажив гладкие загорелые руки, а волосы на голове плотно стянула косынкой.

Марион суетилась возле глиняной печи, доставая пышные буханки хлеба с золотистой корочкой на деревянной лопате с длинной ручкой, а за ужином с удовлетворением наблюдала, как Марк этой корочкой подбирает с тарелки остатки соуса.

– Ну как, дорогой, вкусно? – спрашивала она.

А по вечерам Марион садилась поближе к лампе с шитьем на коленях и оживленно кивала, когда он рассказывал ей о своих дневных приключениях, обо всех своих маленьких победах и неприятностях. И время от времени отзывалась, поощряя: «Какая жалость, дорогой» или «Это ты молодец, милый».

Однажды в погожий, безоблачный день он повел ее по старой тропинке на самую вершину Чакас-Гейт. Проводя по самым узким местам над обрывами, где в шестистах футах внизу неслась река, он держал ее за руку. Юбку она заткнула за панталоны, крепко ухватилась за корзинку, которую несла, и за весь долгий подъем ни разу не споткнулась.

На самой вершине Марк показал ей полуразрушенные стены, заросшие пещеры, где скрывалось племя, которое не захотело подчиниться Чаке. Он рассказал, как карабкался вверх по скалам зулусский царь, показал опасный путь, которым тот вел своих воинов, описал кровавое побоище и живо изобразил, как победители сбрасывали с горы тела непокоренных, дождем падающие в реку.

– Это все очень интересно, дорогой, – пробормотала она, снимая с корзинки салфетку. – Я захватила с собой булочки и абрикосовое варенье, которое ты так любишь.

Вдруг Марк заметил внизу, далеко в долине, какое-то необычное движение и потянулся за биноклем. На золотистом фоне травы возле зарослей высокого тростника они выглядели похожими на цепочку толстых черных жуков, ползущих по чистой простыне. Он сразу понял, что это такое, и с радостно бьющимся сердцем принялся их считать.

– Восемнадцать! – воскликнул он. – Новое стадо.

– Что ты там увидел, дорогой? – спросила она, отрываясь от булочки, на которую намазывала варенье.

– Новое стадо буйволов! – ликуя, сообщил он. – Они, должно быть, с севера явились. Что ж, кажется, дело пошло.

В бинокль он разглядел и огромного быка, который показался на открытом месте, выйдя из высокой травы. Виделась не только его широкая черная спина, но и большая голова с расставленными в сторону ушами под свисающими рогами. Солнечные лучи освещали гладкие рога так, что те отливали вороненой сталью.

Марка охватило чувство гордости собственника, любующегося своим стадом. Да что говорить, ведь это и в самом деле его стадо. Первое стадо, явившееся в заповедное место, которое он создал для этих животных.

– Посмотри, – сказал он, протягивая ей бинокль.

Она тщательно вытерла руки и припала к окулярам.

– Вон там, на краю болота, – подсказал он. Лицо его так и сияло радостью и гордостью.

– Вижу, вижу, – отозвалась она, радостно улыбаясь. – Как это хорошо, дорогой.

Потом повела биноклем по реке туда, где над деревьями виднелась крыша дома.

– А вон там наш дом. Так хорошо смотрится с новой соломенной крышей, правда? – с гордостью проговорила она. – Жду не дождусь, когда можно будет в нем жить.

На следующий день они покинули лачугу, на скорую руку слепленную из тростника и брезента на старом месте под тутовыми смоковницами, и переехали в новый дом. Вместе с ними там поселились две ласточки. Быстрые как стрелы птички тут же принялись строить аккуратное гнездышко, таская в клювах частички грязи под свес новенькой желтой крыши и лепя ее к выбеленной кирпичной стене.

– Ты посмотри, как нам повезло! – рассмеялся Марк. – Ласточки приносят удачу.

– От них столько грязи, – с сомнением отозвалась Марион.

Но в эту ночь она в первый раз сама пригласила его заняться любовью: удобно устроившись на спине в двуспальной кровати, она задрала до пояса ночную рубашку и раскинула теплые женственные бедра.

– Я готова; если хочешь, иди ко мне, дорогой, – сказала она.

Потому ли, что она была так добра к нему, потому ли, что очень любила его, он сделал все быстро и деликатно.

– Ну как, дорогой, все было хорошо?

– Просто чудесно, – ответил он.

А у самого перед глазами стоял образ невероятно красивой, полной жизни женщины с упругим и быстрым телом… чувство вины отозвалось в сердце, как удар кулаком. Он попытался отбросить эту картину, но она преследовала его не только в мечтах, но и во сне: эта женщина смеялась, плясала перед ним, дразнила… Утром он проснулся с темными пятнами под глазами, раздражительный и беспокойный.

– Проедусь по долине с обходом, – сказал он, не поднимая глаз от кружки кофе.

– Но ты только в пятницу вернулся, – удивленно заметила Марион.

– Хочу снова взглянуть на этих буйволов, – сказал он.

– Ну хорошо, дорогой. Я уложу тебе сумку… ты надолго? Положу свитер и куртку, по вечерам сейчас холодно… А еще я вчера испекла кое-что вкусненькое, – весело щебетала она, и ему вдруг ужасно захотелось прикрикнуть на нее, чтобы поскорее замолчала. – А у меня как раз появится возможность посадить кое-что в огороде. Как хорошо, что у нас снова будут свежие овощи… и еще я давно не писала писем. Дома, наверно, нас вспоминают… им, наверно, интересно, как у нас дела.

Он встал из-за стола и пошел седлать Троянца.

Громкое хлопанье больших крыльев вывело Марка из глубокой задумчивости; он выпрямился в седле и увидел, как из зарослей тростника поднялось в воздух с десяток больших птиц.

Это были грязные желто-оранжевые стервятники; напуганные приближением Марка, они поднимались все выше, и теперь казалось, что вместо жутких уродов, как по мановению волшебной палочки, в воздухе парят прекрасные птицы.

Стреножив Троянца, Марк на всякий случай достал из футляра винтовку. Его охватила возбужденная дрожь: он очень надеялся, что набрел на добычу одной из больших хищных кошек. Может быть, даже льва, в поисках которого он тщетно исходил долину вдоль и поперек.

Буйвол лежал на мягкой влажной земле на самом краю болота, наполовину скрытый тростником. Он был убит совсем недавно, стервятники не успели даже прорвать его толстую черную шкуру и затоптать след, который глубоко впечатался во влажную почву. Они лишь выклевали глаз, обращенный к небу, и клювами исцарапали более мягкую кожу вокруг ануса, поскольку только в этом месте могли добраться до мяса.

Это был крупный взрослый самец; два толстых рога прочно срослись на самой макушке черепа, размах рогов составлял не менее сорока восьми дюймов. Тело его было очень большое, крупнее призового быка-производителя герефордской породы, плечи облысели, всю в шрамах серую шкуру покрывали комья засохшей грязи и множество клещей.

Марк сунул руку в складку кожи между задних ног: тело быка еще не совсем остыло.

– Погиб меньше трех часов назад, – проговорил он вслух.

Он присел на корточки возле туши, пытаясь определить причину смерти. На первый взгляд никаких особых признаков не наблюдалось, пока Марку не удалось, приложив все силы и используя конечности быка как рычаги, перевернуть полуторатонное мертвое тело на другой бок.

Он сразу увидел смертельные раны: одна из них обнаружилась под лопаткой, между ребер, и наметанный охотничий взгляд Марка сразу определил, что удар пришелся в самое сердце; рана была широкая и очень глубокая – на влажной земле образовалась лужа запекшейся крови.

Если у Марка и оставались какие-то сомнения относительно того, кто нанес эту рану, они сразу рассеялись, как только он увидел вторую. Кто-то нанес животному удар спереди в основание шеи, и сделал это умело, лезвие проникло между костей и опять же в сердце, причем вошло целиком и оставалось в ране, а древко сломалось, когда бык упал на него.

Марк ухватился покрепче за сломанное древко, уперся сапогом в плечо буйвола и, крякнув, потащил изо всех сил; плоть быка, неохотно чмокнув, выпустила наконечник.

Он с интересом стал разглядывать оружие. Он держал в руках ассегай, копье с широким наконечником, который сконструировал сам царь зулусов Чака. Марк хорошо помнил рассказы Шона Кортни о зулусских войнах, о битвах при Изандлване и в ущелье Морма.

– Ассегаем они пробивают грудь так, что наконечник на два фута выходит из спины между лопаток, потом выдергивают, и кровь из раны хлещет так, будто ее качают насосом, и человек становится белым как полотно, – рассказывал Шон у костра. – При этом они кричат: «Нгигла!» – то есть «Я съел!». Стоит один раз услышать – всю жизнь потом помнить будешь. Прошло сорок лет, а у меня, только вспомню, до сих пор волосы на затылке дыбом встают.

Держа в руке короткий тяжелый ассегай, Марк вспомнил легенды о том, что с этим оружием охотился на буйволов сам Чака, когда отдыхал между войнами. Марк бросил взгляд на тушу огромного зверя, и его гнев несколько смягчился: сам не желая того, он чувствовал восхищение. Видя бессмысленное убийство этого благородного и редкого животного, Марк пребывал в ярости, но его восхищала смелость человека, отважившегося пойти с копьем на такого зверя.

Размышляя об этом охотнике, Марк понял, что тот неспроста оставил здесь столь ценное оружие, изготовленное с мастерством и любовью, как, впрочем, и добычу, ради которой он рисковал жизнью. Тут наверняка имелись какие-то веские причины.

Марк принялся изучать следы на мягкой черной земле. И обнаружил место, где буйвол, напившись воды, вышел на тропу сквозь похожий на тоннель проход в тростниках. Вскоре Марк нашел и место, где зверя поджидал охотник, укрывшийся в густых зарослях возле тропы. А увидев след босых ног, сразу его узнал.

– Пунгуш! – воскликнул Марк.

Пунгуш залег с наветренной стороны. И когда буйвол прошел мимо, вонзил ему стальной наконечник глубоко под лопатку, в самое сердце.

Сорвавшись в тяжелый галоп, буйвол бросился вперед. Пунгуш успел вырвать копье, и струя крови, как вода из шланга, хлынула из широкой раны, обильно окропив заросли тростника.

Но буйволы не из тех животных, которые спасаются от врага бегством, они всегда поворачиваются и бросаются на обидчика. Несмотря на то что рана зверя оказалась смертельной и кровь из нее хлестала при каждом шаге, он развернулся против ветра, чтобы учуять запах Пунгуша, и бросился на него, задрав нос и свирепо потрясая широкими мощными рогами; такую атаку может остановить только смерть.

Пунгуш встал навстречу буйволу, мчащемуся с громовым ревом сквозь заросли тростника, и нанес ему второй удар прямо в грудь, в самое основание шеи; наконечник ассегая снова вошел в сердце. Но буйвол, спотыкаясь, пробежал еще десяток шагов и тоже нанес охотнику удар, а затем с характерным предсмертным ревом повалился на колени.

Марк нашел то место, где упал Пунгуш: мягкая глина сохранила отчетливые отпечатки его тела.

Пойдя дальше по следу, Марк увидел, где охотник выполз из зарослей тростника и встал на ноги.

Пунгуш медленно двинулся на север; шаг его утратил твердость, его сильно шатало из стороны в сторону, ступал он не на носки, как обычно, и шел медленно и тяжело.

Один раз он остановился в том месте, где оставил стальной пружинный капкан, и спрятал его в норе муравьеда, забросав для маскировки песком, который черпал ступней. Видно было, что ему плохо, что он очень слаб и не только нести тяжелый капкан, но и укрыть эту ценную вещь более надежно ему не по силам. Марк извлек капкан из норы и приторочил его к седлу Троянца; в голове мелькнула мысль: скольких же диких животных погибло мучительной смертью в его челюстях!

Пройдя милю, Пунгуш остановился, чтобы нарвать листьев небольшого так называемого скипидарного куста, известного как лекарственный, после чего медленно двинулся дальше, уже не стараясь выбирать скрывающий следы скалистый маршрут и не петляя, как он всегда делал прежде.

Перейдя через пересохшее узкое песчаное русло одного из рукавов речки, а затем взбираясь на крутой противоположный берег, Пунгуш упал на одно колено и сумел встать, только помогая себе руками.

Марк пристально смотрел на оставленные им следы: в первый раз он увидел на песке капли крови – маленькие катышки, облепленные песком. И тут, несмотря на гнев и торжество, сердце его тревожно защемило.

Этот человек серьезно ранен, а кроме того, он когда-то спас Марку жизнь. Марк до сих пор помнил благодатный вкус горького лекарства в черной обожженной кружке, сбивавшего страшные приступы малярии.

До этого момента Марк шел пешком, ведя Троянца на поводу, чтобы не слишком маячить на фоне неба и чтобы громкий топот копыт не донесся до слуха преследуемого.

Теперь же он вспрыгнул в седло и, понукая мула пятками, пустил его в быстрый и легкий галоп.

У Пунгуша наконец не осталось больше сил идти дальше. Он тяжело упал на песчаную почву и пополз в сторону от звериной тропы в заросли низкорослого кустарника, чтобы спрятаться от солнца. Он укрыл голову легкой накидкой из обезьяньих шкур, как обычно делает человек, чтобы поспать – или умереть.

Он лежал неподвижно, и Марку показалось, что Пунгуш и вправду умер. Он слез с Троянца и осторожно подошел к лежащему телу. Вокруг окровавленных зеленых листьев скипидарного куста, закрепленных полосками коры на боку и на пояснице, с радостным жужжанием кружили тучи мух.

Марк теперь ясно представил себе, как Пунгуш получил свою рану: он встал навстречу атакующему буйволу, вонзил тяжелый наконечник ассегая ему в шею и отпрыгнул в сторону, но буйвол мгновенно развернулся на коротких и толстых ногах и успел поддеть его массивными, бугристыми, круто изогнутыми рогами.

Пунгуш получил мощный удар в бок, прямо в тазовую кость. Удар отбросил его в сторону, и он тем самым выиграл время, чтобы отползти подальше, пока бык боролся с глубоко вонзившимся ему в грудь копьем; потом зверь наконец рухнул на колени и с последним предсмертным ревом повалился на землю.

Увидев рану, освещенную палящим солнцем и накрытую листьями, Марк вздрогнул. И, опустившись на одно колено, отогнал мух.

Теперь он впервые обратил внимание на телосложение и физическую стать этого человека. Накидка скрывала только его голову и плечи, широкая грудь оставалась непокрытой. Украшенная синими бусинами набедренная повязка из мягкой дубленой кожи сбилась между ног, обнажив крепкие ягодицы, жилистые мышцы бедер и плоский мускулистый живот. Отчетливо виднелась каждая мышца, под кожей хорошо просматривались толстые, как змеи, вены – все говорило о том, что этот человек физически очень развит и обладает огромной силой. Его смуглая кожа, выглядевшая светлее, чем у большинства зулусов, была гладкая и лоснящаяся, словно смазанная маслом, глянцевая, как у женщин, но на груди вились темные и жесткие волоски.

«Ну вот, ловил шакала, – удивленно думал Марк, – а поймал льва, крупного льва с темной гривой».

Теперь он встревожился не на шутку. Неужели Пунгуш мертв? Очень жаль, если погибнет столь великолепный экземпляр живого существа.

Вдруг он заметил, что широкая мускулистая грудь мертвеца тихонько, едва заметно вздымается. Марк протянул руку и коснулся его плеча, покрытого накидкой.

Тот пошевелился, потом с большим трудом приподнялся на локте и посмотрел на Марка – накидка съехала назад.

Это был мужчина в самом расцвете сил, с гордым, полным достоинства взглядом, с виду лет сорока; серебро лишь слегка тронуло короткие темные волосы на его висках.

По лицу невозможно было определить, что ему больно: широкий лоб оставался гладок, как полированный янтарь, губы неподвижны, темные глаза смотрели горделиво и проницательно. Круглое лицо говорило о том, что этот зулус не из простых.

– Сакубона, Пунгуш, – сказал Марк. – Я вижу тебя, о Шакал.

Человек секунду смотрел на него, явно размышляя о прозвище, которое Марк дал ему, о манере его приветствия, о языке Марка и акценте, с которым приветствие прозвучало. Ничто не нарушило его спокойствия, полные выпуклые губы не исказились злобой, но и не расцвели улыбкой.

– Сакубона, Джамела. Я тебя вижу, о Тот, кто ищет, – ответил он низким, глубоким голосом, который в неподвижном воздухе прозвучал как бронзовый колокол. И сразу же добавил: – Сакубона, Нгага.

Марк удивленно заморгал. Ему и в голову не приходило, что шакал может думать о нем в таком неприглядном образе. Дело в том, что нгага – это панголин, чешуйчатый муравьед, небольшое животное, напоминающее броненосца, ведущее ночной образ жизни; и если застать его днем врасплох, оно начинает быстро и суетливо бегать туда-сюда, как иссохший сгорбленный старичок, то и дело останавливаясь и близоруко разглядывая каждый попавшийся на пути небольшой предмет.

А два этих прозвища, Джамела и Нгага, произнесенные вместе, с досадной ясностью создают образ человека, который бесцельно носится кругами, с умным видом разглядывает то один предмет, то другой, а на самом деле слеп и ничего толком не видит.

Вдруг Марк отчетливо увидел себя самого со стороны, глазами скрытого наблюдателя: без толку и смысла человек разъезжает по долине, спешивается время от времени, рассматривает все, что вызвало его минутный интерес, снова садится в седло и едет дальше – в точности как нгага. Не очень-то лестная для него картина.

С неожиданным беспокойством он почувствовал, что, несмотря на тяжелые раны Пунгуша и все преимущества его, Марка, положения, обмен любезностями прошел не в его пользу.

– Мне кажется, на этот раз нгага поймал того, кого он искал, – мрачно заметил он и направился к мулу за одеялом.

Под окровавленными листьями в боку Пунгуша Марк обнаружил глубокую темную дыру – буйвол вонзил сюда кончик рога. Он мог вполне достать до почек, а если так, то Пунгуш все равно что покойник. Марк отбросил эту мысль и как можно более осторожно промыл рану раствором акрифлавина.

Его запасная рубашка, чистая как снег, еще не утратила хруста, после того как Марион тщательно выстирала и погладила ее. Он оторвал рукава, оставшуюся часть аккуратно свернул в несколько слоев и наложил на зияющую рану, перетянув рукавами.

Пока он работал, Пунгуш молчал; он не протестовал, ничем не показывая, что ему больно, когда Марк поднимал его в сидячее положение, чтобы удобнее было работать. Но вот когда Марк разорвал рубаху, зулус с сожалением вздохнул.

– Хорошая рубаха, – пробормотал он.

– Когда-то тут оказался один молодой симпатичный нгага, который умирал от лихорадки, – напомнил ему Марк. – Но один рыскающий в поисках, где бы чего покушать, шакал уволок его в безопасное местечко, отпоил и откормил.

– А-а, – кивнул Пунгуш, – но этот шакал не был столь глуп, чтобы рвать хорошие рубашки.

– Нгага очень беспокоится о том, чтобы шакал поскорей выздоровел и смог хорошо работать, дробить камни и исполнять другую мужскую работу, когда станет почетным гостем в краале короля Георга.

Марк раскатал одеяло и сменил тему разговора.

– Ты можешь сейчас пустить воду, о Шакал? Это очень нужно, чтобы узнать, как глубоко проткнул тебя буйвол.

Моча оказалась розовато-коричневатого цвета, но ярко-красных нитей крови в ней не обнаружилось. Похоже на то, что почки сильно отбиты, но основную мощь удара принял на себя толстый слой крепкой как сталь спинной мышцы зулуса. Марк молча помолился за то, чтобы дело обстояло именно так, хотя никак не мог понять, почему это его так трогает.

Стараясь работать как можно быстрее, он срубил два молодых деревца и, используя свежую кору, сплел волокушу. Накрыл ее своим одеялом, а также накидкой Пунгуша и одним концом закрепил на спине Троянца.

Потом помог крупному, тяжелому зулусу улечься на волокушу, – к его удивлению, тот оказался очень высокого роста, да и рука, которую Пунгуш, поддерживая себя на ногах, положил на плечо Марка, обладала удивительной силой.

С волокушей, на которой лежал Пунгуш, Марк повел мула по звериной тропе; концы волокуши оставляли на мягкой земле глубокий след.

Когда они проходили мимо убитого буйвола, уже почти стемнело. Глядя поверх зарослей тростника, Марк мог различить отвратительные черные очертания стервятников, рассевшихся по деревьям и ждущих своей очереди полакомиться мясом убитого буйвола.

– Зачем ты убил моего буйвола? – спросил он, не вполне уверенный, что Пунгуш все еще в сознании и слышит его. – Все уже знают про новые законы. Я обошел каждую деревню, разговаривал со всеми старостами и вождями. Все меня слышали. И все знают, какое наказание положено за охоту в долине.

– Если это твой буйвол, где у него твое клеймо? Разве не в обычае абелунгу – белых людей – выжигать клеймо на своей скотине? – отозвался с волокуши Пунгуш.

Марк не заметил ни улыбки на его губах, ни насмешки в голосе, но все равно почему-то не сомневался, что зулус над ним насмехается. Марк начал злиться.

– Это место было объявлено священным еще самим царем Чакой.

– Нет, – возразил Пунгуш. – Оно было объявлено местом царской охоты. – Голос его яростно зазвенел. – А в моих жилах течет царская кровь. Я охочусь здесь по праву рождения, это мой долг, как и всякого мужчины.

– Охотиться здесь никто не имеет права.

– А как же белые, которые вот уже сотню лет ходят сюда со своими исибаму — винтовками? – спросил Пунгуш.

– Они такие же злодеи и преступники, как и ты.

– Почему же тогда их не хватают и не ведут в гости в крааль к королю Георгу, почему только я удостоился такой чести?

– Теперь станут брать и их тоже, – заверил его Марк.

– Хо! – отозвался Пунгуш, на этот раз с презрением и насмешкой.

– Когда я их поймаю, они тоже туда отправятся, – упрямо повторил Марк.

Зулус устало, но весьма выразительно махнул рукой – мол, знаем мы ваши законы: одни для богатых, другие для бедных, одни для белых, другие для черных. Они снова замолчали. Оба не произнесли ни слова, пока не стало совсем темно. Марк остановился на ночевку и привязал Троянца к дереву на длинном поводу, чтобы тот пощипал травки.

Он развел костер и стал готовить ужин на двоих. Тут из темноты, лежа на своей волокуше, Пунгуш заговорил снова:

– Интересно, для кого ты охраняешь сильване — диких животных? Неужели король Георг приедет сюда охотиться?

– Здесь никто и никогда не будет больше охотиться – ни король, ни простой человек.

– Тогда зачем нужно охранять сильване?

– Затем, что, если этого не делать, придет день, когда на этой земле совсем не останется диких животных. Ни буйволов, ни львов, ни антилоп – никого. Только одна огромная пустыня.

Пунгуш молчал, а Марк тем временем положил в миску маисовой каши с мясными консервами и отнес ее зулусу.

– На, ешь, – приказал он и сам уселся напротив, скрестив ноги и установив свою миску на колени.

– В твоих словах есть правда, – задумчиво проговорил Пунгуш. – Когда я был еще маленький… примерно твоего возраста…

Марк сразу заметил шпильку, но пропустил ее мимо ушей.

– …в этой долине водились слоны, у крупных самцов бивни были длинные, как копья… встречались и львы, и буйволы, большие стада, не меньше, чем у самого царя… – Пунгуш помолчал. – И все исчезли, а скоро исчезнут и те, что остались.

– Разве это хорошо? – спросил Марк.

– Это ни хорошо ни плохо.

Пунгуш пожал плечами и принялся за еду.

– Так уж устроен мир, – добавил он, – и лучше об этом не думать, все равно без толку.

Они закончили ужинать в молчании. Марк почистил миски и принес кофе. От кофе Пунгуш отказался, отмахнувшись рукой.

– Пей! – строго сказал Марк. – Ты должен это выпить, надо очистить твою жидкость от крови.

Потом он угостил Пунгуша сигаретой; зулус аккуратно отломил коричневый ободок на кончике и только потом сунул ее между губ. Он сморщил широкий плоский нос; вкус этого табака показался ему пресным по сравнению с крепким местным черным табаком, к которому он привык, но зулус не стал принижать радушие Марка праздными замечаниями.

– Что станет с тобой, о Шакал, когда это все исчезнет и долина превратится в пустыню? – спросил Марк.

– Я не понимаю твоего вопроса.

– Ты человек сильване, человек дикой природы. Ты великий охотник. Вся твоя жизнь крепко связана с сильване, как жизнь пастуха связана с его стадами. Что станет с тобой, о могущественный охотник, когда вся твоя дичь исчезнет?

Марк понял, что он задел сердце зулуса. Ноздри у того раздувались, по лицу было видно, что он расстроился. Но Марк молча ждал, когда Пунгуш как следует обдумает его заявление и даст свой ответ на его вопрос.

– Я пойду к Иголди, – сказал наконец Пунгуш, – на золотые прииски и там разбогатею.

– Там тебя заставят работать глубоко под землей, где не видно солнца и нет ветра, и там ты тоже будешь долбить камень, как и в краале короля Георга.

Лицо зулуса выразило отвращение.

– Тогда я пойду к Текуени, – сказал Пунгуш. – Я пойду в Дурбан и стану там влиятельным человеком.

– В Текуени ты станешь дышать дымом заводов, а когда толстый бабу-надсмотрщик заговорит с тобой, ты будешь отвечать: «йехбо, нкози» – «да, хозяин!»

На этот раз отвращение на лице зулуса проступило еще сильнее. Он докурил сигарету до самого кончика, который погасил между пальцев.

– Джамела, – сурово сказал он, – ты говоришь слова, которые тревожат сердце человека.

Марк понимал, что рана зулуса куда более серьезна, чем можно было подумать, глядя, как стоически тот переносит страдания. Показывать людям, как тебе больно, – удел женщин.

Должно пройти время, пока раненый будет готов перенести путешествие в мотоциклетной коляске по ухабистым тропам и разбитым пыльным дорогам до полицейского участка и мирового судьи в Ледибурге.

Марк поместил зулуса в сарайчике для инструментов с односкатной крышей, пристроенном к дальней стенке конюшни. Здесь было сухо и прохладно, крепкая дверь закрывалась на висячий замок. В сундуке Марион он нашел одеяла и матрас, которые она берегла для детской, и отнес Пунгушу – несмотря на ее горячие протесты.

– Но он же дикарь, дорогой! – возмущенно восклицала она.

Но Марк оставался непреклонен. Каждый вечер он приносил своему пленнику еду в жестяной миске, осматривал рану и менял перевязку.

Потом, поджидая, когда Пунгуш управится с едой, он сидел на верхней ступеньке возле открытой двери, они выкуривали по сигарете и разговаривали.

– Если долина сейчас принадлежит королю Георгу, то как вышло, что тебе пришлось построить себе дом здесь, сажать здесь свой огород и пасти своих мулов?

– Я служу королю.

– Так ты у него – индуна? – спросил Пунгуш, не донеся ложки до рта и недоверчиво глядя на Марка. – Ты – королевский советник?

– Я – хранитель королевской охоты. – Марк использовал старинное зулусское слово, означающее определенный титул.

Пунгуш печально покачал головой:

– Отец моего отца был когда-то хранителем царской охоты. Он был очень влиятельным человеком, имеющим две дюжины жен; он сражался в дюжине войн и убил так много врагов, что его щит был покрыт бычьими хвостами так густо, как растет трава на склонах холмов весной.

Бычьи хвосты являлись наградой, которой царь удостаивал своих воинов за храбрость в бою, и те украшают хвостами свой боевой щит.

– Царь Чака был не настолько глуп, чтобы посылать ребенка делать мужскую работу, – простодушно добавил Пунгуш, покончив с едой.

На следующий вечер Марк обратил внимание, что рана зулуса быстро заживает, избежав воспаления. Так происходило благодаря крепкому здоровью и физической силе этого человека. Теперь Пунгуш уже мог сидеть скрестив ноги, и голову он держал гордо и весело, не то что прежде. Пунгуш окажется готов проделать путешествие в Ледибург гораздо раньше, чем рассчитывал Марк, который испытывал странное щемящее чувство сожаления по этому поводу.

– Без сомнения, король Георг – великий и мудрый король, все понимает, – начал Пунгуш ежевечернюю дискуссию. – Почему же тогда он ждет до захода солнца, чтобы приступить к работе, которую следовало начинать еще на рассвете? Если бы он не хотел, чтобы здесь, в этой долине, возникло великое запустение, эту работу должен был начать еще его отец.

– У короля много дел в самых разных концах света. Он должен полагаться на советы своих индун, а они не столь мудры и не все видят, в отличие от него, – ответил Марк.

– Абелунгу – белые люди – подобны жадным детям, загребающим полные руки еды, которую не смогут съесть. И только пачкают ею свои лица.

– Черные люди тоже встречаются жадные и невежественные, – парировал Марк. – Те, например, кто убивает леопарда стальным капканом ради его шкуры.

– Да, чтобы продать жадным белым, которые потом одевают в нее своих невежественных женщин, – согласился Пунгуш.

«Счет пока равный», – думал Марк, забирая пустые миски.

На следующий вечер лицо Пунгуша казалось печальным, словно пришло время расставаться.

– Ты рассказал мне много такого, о чем я должен хорошенько подумать, – сказал он.

– У тебя на это окажется достаточно времени, – согласился Марк. – В перерывах, когда станешь дробить камень.

На последнее замечание Пунгуш не обратил внимания.

– Хотя ты еще молод, чтобы пасти стадо, но в твоих словах есть вес, – сказал он, сопроводив комплимент оговоркой.

– Устами младенца глаголет истина, – перевел Марк на зулусский, и Пунгуш серьезно кивнул в ответ.

А наутро его и след простыл.

В задней части пристройки он разобрал тростниковую крышу и через небольшое отверстие вылез наружу. С собой он взял только свою накидку, а одеяла аккуратно сложил и оставил на матрасе. Он попытался найти свой капкан, но Марк запер его на кухне, так что зулус ушел без него. Ушел еще ночью и двинулся прямо на север.

Марк пребывал в ярости на себя за то, что недооценил степень выздоровления своего пленника; мрачно бормоча ругательства, он оседлал Троянца и бросился в погоню.

– В следующий раз пристрелю скотину на месте, – пообещал себе он.

И тут он обнаружил, что зулус сделал петлю и сдвоил след. Пришлось спешиться и тщательно распутывать хитрость Пунгуша.

Через полчаса Пунгуш привел его к реке. Но лишь далеко за полдень Марк нашел наконец то место, где зулус вышел из воды, легко ступив на поваленный ствол дерева.

Но в конце концов след привел его к каменистой почве в дальней части долины, и здесь Марк его потерял. Домой он вернулся, измотанный вконец, почти в полночь. Марион уже приготовила ужин, и на огне булькало десять галлонов воды для ванны.

Через полтора месяца Пунгуш неожиданно вернулся. Ошеломленный Марк сидел на веранде дома и смотрел, как он подходит все ближе.

Пунгуш шагал широким скользящим шагом, который говорил о том, что рана его совсем зажила и он совершенно здоров. На нем была украшенная бусами набедренная повязка, плечи прикрывала накидка из шкуры шакала. В руке он держал два ассегая с короткими древками и острыми, широкими наконечниками. На почтительном расстоянии за ним следовали его жены.

Жен было три. Они шли с неприкрытой грудью, на головах красовались глиняные головные уборы зулусских замужних женщин. Старшая являлась примерно ровесницей мужа, но груди у нее были уже совсем плоские и пустые, как кожаные мешочки, и во рту не осталось передних зубов. Самая младшая – совсем еще ребенок, лет четырнадцати-пятнадцати, – хорошенькая, пухленькая, с красивыми, как небольшие дыньки, грудками, и на бедре у нее сидел толстенький коричневый карапуз.

Каждая несла на голове огромный узел, с легкостью удерживая его без помощи рук, и за каждой семенила стайка полуголых или совсем голых детишек. Девочки, даже маленькие, как и их матери, несли на голове груз, размер которого точно соответствовал возрасту, росту и телосложению каждой. Самая маленькая, примерно лет четырех, несла тыквенную бутыль с пивом размером с грейпфрут, в точности повторяя прямую осанку старших и так же, как они, покачивая бедрами.

Марк насчитал семерых сыновей и шесть дочерей.

– Я вижу тебя, Джамела, – сказал Пунгуш, останавливаясь под верандой.

– Я тебя тоже вижу, Пунгуш, – настороженно приветствовал его Марк.

Сев на корточки, зулус удобно устроился на нижней ступеньке.

Жены его расселись возле грядок Марион, чтобы не слышать, о чем говорят мужчины, как требуют правила учтивости. Самая молодая сунула в рот своему ребенку грудь, и тот принялся жадно сосать.

– Завтра пойдет дождь, – сказал Пунгуш. – Если вдруг не подует южный ветер. В таком случае дождя не будет до полнолуния.

– Да, это правда, – согласился Марк.

– А дождик сейчас не помешал бы, пастбища надо побрызгать. Он привел бы сюда с собой с португальской территории, за Понголой, сильване.

Изумление, охватившее Марка при появлении зулуса, сменилось живым любопытством.

– По деревням давно рассказывают, а до моих ушей дошло лишь совсем недавно, – между тем беззаботно продолжал Пунгуш, – что Джамела, новый хранитель охоты короля Георга, – могучий воин, который убил огромное число врагов короля на войне далеко за морем.

Шакал помолчал, потом снова продолжил:

– Хотя у него еще нет бороды… совсем зеленый, как побеги травы весной.

– Прямо так и говорят? – вежливо поинтересовался Марк.

– Да, и говорят, что король Георг удостоил Джамелу хвостом черного быка на его щите.

Хвост черного быка – высочайшая награда, в чем-то сравнимая с воинской медалью за храбрость.

– Я ведь тоже воин, – напомнил ему Пунгуш. – Я воевал с Бамбатой в узком ущелье, а потом пришли солдаты и забрали мой скот. Вот так я и стал человеком сильване и могучим охотником.

– Мы с тобой – братья по копью, – согласился Марк. – Но сейчас я заведу свой иси-ду-ду-ду — мотоцикл по-нашему, и мы с тобой поедем в Ледибург и будем говорить там с судьей, станем обсуждать вопрос, представляющий для всех нас огромный интерес.

– Джамела! – горестно покачал головой зулус, как отец над бестолковым сынишкой. – Ты стремишься стать человеком сильване, хочешь наполнить великое запустение новой жизнью, но кто будет рядом с тобой, чтобы научить тебя этому, кто откроет тебе глаза, чтобы ты видел, кто откроет тебе уши, чтобы ты слышал, если ты отправишь меня в крааль короля Георга дробить для него камень?

– Так ты пришел, чтобы мне помочь? – спросил Марк. – Ты и твои прекрасные толстые жены, твои храбрые сыновья и цветущие дочери?

– Да, именно так.

– Это очень благородно с твоей стороны, – признал Марк.

– Я – зулус, в жилах которого течет кровь царей, – поддакнул Пунгуш. – К тому же у меня похитили мой замечательный стальной капкан, как когда-то отняли и скот, и я снова стал беден.

– Понимаю, – кивнул Марк. – Мне остается только забыть про твои делишки с леопардовой шкурой и убитым буйволом?

– Да, именно так.

– И без сомнения, я от всей души буду рад платить тебе за твою помощь и совет.

– И это тоже именно так.

– А какого размера должна быть монета, которой я стану тебе платить?

Пунгуш равнодушно пожал плечами:

– Я зулус царской крови, а не какой-нибудь индийский торговец, который из-за каждой мелочи собачится на базаре. Вознаграждение должно быть заслуженное и справедливое… – Он деликатно помолчал. – Ведь не надо забывать про моих многочисленных прекрасных жен, про множество моих отважных сыновей и цветущих дочерей. И у них всех потрясающий аппетит.

Марк помолчал, уже не доверяя самому себе и боясь, что стоит ему заговорить – и он не сможет удержаться от хохота. Наконец он снова заговорил с серьезным видом, хотя живот его так и дергался от ищущего выход смеха.

– А как ты станешь ко мне обращаться, а, Пунгуш? Когда я заговорю с тобой, ответишь ли ты мне: «Йехбо, нкози» — «Да, хозяин»?

Пунгуш беспокойно шевельнулся с лицом брезгливого гурмана, обнаружившего у себя в тарелке жирного червя.

– Я буду называть тебя Джамела, – сказал он. – А если ты еще раз повторишь то, что только что сказал, я тебе отвечу: «Джамела, не говори глупости».

– А как я должен обращаться к тебе? – вежливо поинтересовался Марк, отчаянно стараясь побороть охватившее его веселье.

– Ты станешь называть меня Пунгуш. Ведь шакал – умнейшее, самое хитрое из всех сильване, и тебе об этом необходимо время от времени напоминать.

И тут случилось такое, чего Марк еще никогда не видел. Пунгуш улыбнулся. Словно яркий солнечный луч прорвался сквозь серую облачность, затянувшую небо. Большие превосходные белые зубы зулуса так и сверкали, и улыбка получилась широкой, чуть не до самых ушей.

Больше Марк удерживаться не мог. Сначала он сдавленно хохотнул, а потом залился смехом во весь голос. Услышав его хохот, Пунгуш засмеялся тоже, и его смех звучал звонко и гулко, словно колокол.

Оба хохотали так долго и так громко, что жены Пунгуша изумленно повернулись к ним и примолкли, а Марион вышла на веранду.

– Что случилось, дорогой? – спросила она.

Ответить ей Марк не смог, и она снова ушла, качая головой: вот, мол, совсем с ума посходили мужчины.

А мужчины, отсмеявшись, замолчали – совсем выдохлись от хохота; Марк дал Пунгушу сигарету, а тот аккуратно оторвал от нее пробковый фильтр. Минуту они курили, не говоря ни слова, потом вдруг Марк непроизвольно фыркнул, и все началось сначала.

На шее Пунгуша, словно вырезанные из слоновой кости столбцы, выступили жилы, раскрытый рот походил на глубокое розовое дупло, обрамленное двумя рядами прекрасных белых зубов. Он хохотал так, что слезы катились по его щекам и капали с подбородка, и в конце концов задохнулся, захрапел и громко фыркнул, как бегемот, вынырнувший на поверхность воды.

– И-и, х-хи-и-и! – произнес он, большим пальцем вытер слезы и хлопнул себя ладонью по бедру, да так громко, будто из пистолета выстрелил, и продолжал стрелять перед каждым новым приступом хохота.

Кончилось тем, что Марк протянул ему трясущуюся руку; Пунгуш взял ее и крепко пожал, тяжело дыша судорожно вздымающейся грудью.

– Пунгуш, – всхлипнул Марк, – я твой человек.

– А я, Джамела, твой, – выдохнул тот.

В гостиничном номере у стенки полукругом сидели четверо. Одежда каждого походила на военную форму: темные кители, застегнутые на все пуговицы, жесткие целлулоидные воротнички, строгие галстуки. Разница в возрасте между ними составляла лет тридцать – один был уже лыс как колено, лишь за ушами торчали седые пучки волос, а у другого на голове красовалась огненно-рыжая шевелюра; у одного из них на орлином носу с горбинкой сидело строгое золотое пенсне, а взгляд другого был открыт и проницателен, как у крестьянина. Однако у всех лица выглядели словно высеченными из камня, как у истинных последователей учения Кальвина, несгибаемых, беспощадных и крепких как гранит.

Дирк Кортни говорил с ними на совсем еще молодом языке, лишь недавно получившем признание в качестве языка самостоятельного, отделившегося от голландского и названного языком африкаанс.

Владел он им превосходно, выражался просто и ясно; слушая его, они светлели лицом, обычная их сдержанность сменялась мягкостью, стиснутые челюсти расслаблялись, как и совсем еще недавно напряженно-прямые спины.

– В этом округе живут одни шовинисты, – толковал им Дирк. – Над каждой крышей развевается британский флаг. Избиратели здесь богатые, землевладельцы, люди, знающие свое дело, и вашей партии здесь ловить нечего.

Он говорил сейчас о парламентском округе Ледибурга.

– На прошлых выборах у вас здесь даже своего кандидата не было, – напомнил Дирк, – не нашлось дураков даром терять свой заклад, и партия Сматса победила легко, у генерала Кортни не было соперников.

Старший из слушателей, в золотом пенсне, кивнул, предлагая ему продолжать.

– Если вы хотите, чтобы в парламенте от Ледибурга сидел ваш человек, вам нужен совсем другой кандидат: это должен быть человек состоятельный, говорящий по-английски – словом, такой, с которым избиратели смогут отождествить себя…

Выступление вышло прекрасным. Дирк Кортни – красавец, жизнерадостный и обходительный человек, прекрасно владеющий разными языками, полностью овладел их вниманием. Расхаживая взад-вперед по устланной ковром гостиной, он время от времени резко останавливался, изящно взмахивал сильной загорелой рукой, чтобы подчеркнуть в речи нужный момент, и снова продолжал ходить. Он говорил в течение получаса, внимательно наблюдая за слушателями, беря на заметку реакцию каждого, оценивая их слабые и сильные стороны.

К концу своего выступления он пришел к убеждению, что все четверо – люди идейные, полностью приверженные принципам своего политического кредо. Они оживлялись только при словах о патриотическом долге и национальных интересах, при ссылках на чаяния народа.

«Прекрасно, – с удовлетворением думал Дирк Кортни. – Оказывается, покупать честных избирателей обходится гораздо дешевле. Жуликам надо платить звонкой монетой, а честным достаточно предъявить несколько красивых и громких слов и благородные чувства. Дай бог всегда иметь под рукой честных людишек».

– Генерал Кортни, – сказал, подавшись вперед, один из тех, кто постарше, – заседает в парламенте с тысяча девятьсот десятого года. Он входит в состав правительства Сматса, он герой войны и человек весьма популярный в народе. Кроме того, он ваш отец. И вы думаете, избиратели предпочтут молодого щенка тому, кто его породил?

– Лично я, если меня выдвинут кандидатом от Национальной партии, не только готов рискнуть своим залогом… я нисколько не сомневаюсь в своем успехе и настолько уверен в победе, что сам готов внести значительную сумму в избирательный фонд партии.

Он назвал эту сумму, и слушатели удивленно переглянулись.

– Что же вы хотите получить взамен? – спросил старший.

– Ничего такого, что противоречило бы интересам страны и моих избирателей, – рассудительно ответил Дирк и развернул висящую на стене карту.

Он снова начал говорить, но теперь с заразительным жаром настоящего фанатика. Слова его воспламеняли слушателей, когда он рисовал им картины распаханных до горизонта полей, орошаемых чистой свежей водой, что бежала по глубоким, уходящим до горизонта оросительным каналам. А его слушатели испокон веку пахали и обрабатывали плодородную, но не вполне дружелюбную африканскую почву и знали, что такое синее безоблачное небо Африки, в которое они привыкли всматриваться с тщетной надеждой увидеть хоть одно дождевое облачко. И образ глубоких каналов, всегда наполненных водой, подействовал на них неотразимо.

– Конечно, нужно будет отменить закон об особом статусе долины реки Бубези, – без запинки проговорил Дирк.

Ни один из тех, кто внимал ему, при этих словах не возмутился и не нахмурил бровей. Перед их глазами уже сверкало целое море свежей чистой воды, покрытой рябью от дуновения ветерка.

– Если, конечно, мы выиграем эти выборы… – начал старший.

– Нет, минхеер, – мягко перебил его Дирк. – Когда мы их выиграем.

И тот в первый раз за все время беседы улыбнулся.

– Да, – согласился он, – когда мы их выиграем.

Дирк Кортни стоял на помосте, засунув оба больших пальца за вырезы жилетки. Когда он улыбался и наклонял благородную львиную голову, украшенную гривой кудрей, женщины, сидящие среди забившей церковь публики, шептались, покачивая шляпами, как цветы под ветром в поле.

– Это настоящий мясник, – проговорил Дирк Кортни; глубокий голос его звенел и вибрировал, приводя в трепет всех присутствующих – как мужчин, так и женщин, как молодых, так и старых. – Это настоящий Фордсбургский мясник, его руки по локоть в крови наших сограждан.

Раздались аплодисменты; сначала захлопали умело расставленные среди слушателей люди Дирка Кортни, но их сразу же поддержали все остальные.

– Я воевал под началом Шона Кортни против Бамбаты! – вскочил на ноги какой-то человек в конце зала, пытаясь перекричать аплодисменты. – Я воевал вместе с ним во Франции! А где были вы, мистер Дирк Кортни, когда били барабаны войны?

Дирк продолжал улыбаться, но на щеках его появились красные пятна румянца.

– А-а! – Он отыскал мужчину глазами поверх голов, среди вытянувших шею людей. – Еще один поклонник Шона Кортни, еще один из его головорезов! Скольких женщин вы пристрелили в Фордсбурге?

– Вы не ответили на мой вопрос! – прокричал в ответ тот.

Дирк обменялся взглядами с одним из своих громил; тот кивнул своему товарищу, они вдвоем встали и тихонько направились в сторону неуемного вопрошателя.

– Четыре тысячи человек убитыми и ранеными, – продолжал Дирк. – Правительство предпочитает утаивать от вас эту цифру, но четыре тысячи мужчин, женщин и детей…

Двое громил были уже совсем близко от своей жертвы, и Дирк Кортни широким театральным жестом привлек все внимание публики к себе.

– Это правительство ни в грош не ставит жизнь, собственность и свободу своего народа!

Послышались звуки короткой потасовки, возглас боли, и крикуна через боковую дверь вышвырнули в темноту ночи.

Газеты немедленно подхватили слова Дирка; те же люди, которые еще совсем недавно писали обличительные передовицы против «красных заговорщиков» и «большевистской угрозы», те, кто восхвалял «четкие и своевременные действия» Сматса, теперь вдруг вспомнили о его «самоуправном и жестоком решении».

По всей стране с легкой руки Дирка Кортни маятник общественных симпатий, подхваченный всеми сторонниками Герцога, качнулся в обратную сторону.

А Дирк Кортни продолжал выступать перед избирателями: в муниципалитете Дурбана он говорил перед трехтысячной аудиторией, в церкви Ледибурга – перед тремя сотнями. Он выступал в каждой деревенской церкви избирательного округа, в небольших магазинах на перекрестках дорог, где по вечерам послушать его от нечего делать собиралось не больше дюжины избирателей, но всегда при этом присутствовала пресса.

Дирк Кортни медленно, но верно продвигался на север, за день посещая все свои земельные владения, каждый отжимный пресс для сахарного тростника и каждый вечер выступал перед небольшим собранием избирателей. И всегда был энергичен и убедителен, красив и красноречив; перед всеми он каждый раз рисовал картину страны, покрытой сетью железных и автомобильных дорог, процветающих городов, как больших, так и малых, а также шумных и богатых базаров. Слушали его с жадным интересом.

– Их двое, – сказал Пунгуш. – Лев уже немолодой. Я хорошо его знаю. В прошлом году он обитал на португальской территории, на северном берегу реки Усуту. Тогда он еще был один, а сейчас нашел себе подругу.

– А где они перешли реку?

– В районе речки Ндуму – и двинулись на юг между болотом и рекой.

Льву от роду было уже лет пять, и он обладал немалой хитростью, этот поджарый, высокий самец с короткой рыжеватой гривой. На лбу его красовался уродливый шрам, ступать на переднюю правую лапу он старался осторожно: в районе плечевого сустава у него застрял обломок кованой ножки от котелка, когда-то заряженный в старинный мушкет с раструбным стволом, из которого в него стреляли. Люди охотились на него, не давая ему передышки, чуть ли не с тех пор, как он был еще котенком, а теперь он постарел и очень устал.

Реку он переплыл в темноте, пустив впереди львицу; выйдя на берег, они двинулись на юг, спасаясь от охотников, собравшихся утром прочесать заросли вдоль реки. Еще ночью он услышал, как они колотят в свои барабаны, и учуял запах костров. Услышал и нетерпеливый лай собачьей своры. Две или три сотни мужчин одного племени и дюжина португальских метисов с ружьями, которые заряжаются со ствола, и с охотничьими собаками собрались пристрелить хищников потому, что львы убили у них двух тягловых волов на окраине одной из деревень, раскинувшейся по берегу реки. Утром должна была начаться охота, и лев с львицей решили не дожидаться этого и подались на юг.

Самка тоже была крупная, хотя еще совсем молодая и не столь опытная, как самец, зато сильная и понятливая; каждый день она многому у него училась. Шкура ее все еще оставалась чистой – ни единого шрама, ни царапинки от чужого когтя или острой колючки. Рыжевато-коричневая шерсть на ее спине выглядела холеной и блестящей, к животу и к шее этот цвет смягчался до маслянисто-желтого и нежно-кремового.

На ягодицах львицы все еще сохранялись следы пятнышек, какие бывают у детенышей, но в ночь, когда они переплывали Усуту, у нее в первый раз началась течка.

На южном берегу они стряхнули со шкуры влагу; потом лев, тихо храпя, обнюхал ее и, почуяв ее дразнящий, мускусный, с примесью крови запах, задрал голову к звездам, и его спина инстинктивно выгнулась.

Львица повела его за собой по одной из долин, густо заросшей лесом. Они прошли с полмили, и она забралась в самую гущу спутанных зарослей, настоящую крепость, защищенную острыми, в два дюйма, ужасно кривыми колючками, красные кончики которых казались окрашенными кровью.

Здесь на рассвете он покрыл ее в первый раз. Она низко припала к земле, шипела и сердито рычала, но он залез на нее и, кусая ее за уши и шею, заставил подчиниться. После этого она легла с ним рядышком и принялась лизать ему уши, обнюхивала шею и живот; потом отвернулась, игриво подталкивая его задом. А когда он поднялся, она покорно присела, рыча, и ощерилась на него, и он снова быстро забрался на нее сверху.

В тот день они спаривались двадцать три раза, а ночью выбрались из колючих зарослей и снова двинулись на юг.

За полчаса до того, как луна скрылась за горизонтом, они добрались до края вспаханного поля. Лев остановился и негромко зарычал, почуяв запах человека и скота.

Он осторожно протянул лапу, потрогал только что вспаханную землю, отдернул ее и неуверенно, встревоженно мяукнул. Львица нежно потерлась боком о своего самца, но он повернулся и повел ее вдоль вспаханного поля.

– Они доберутся до долины? Что скажешь, Пунгуш? – спросил Марк, склонившись в седле к зулусу, который трусил рядом с Троянцем.

– Им надо почти полдня, чтобы обойти земли, где работает человек, где пашут землю под сахарный тростник. – Пунгуш говорил свободно, несмотря на то что уже три часа бежал без остановки. – А кроме того, Джамела, они ничего не знают про твою долину и про сумасшедшего Нгагу, который ждет не дождется, когда они придут.

Марк выпрямился в седле и мрачно продолжил путь. Он понимал, что эта пара – эта семейная пара – его последний шанс иметь у себя в долине львов. Им придется преодолеть двадцать миль по опасной для таких животных территории, поскольку у себя, в португальском Мозамбике, они никогда не видели распаханных земель, да и земель, объявленных пастбищами, где львы подлежат отстрелу. Здесь диких животных нет вообще, зато много домашних. И при первом же крике «лев!» пятьдесят человек сразу хватают винтовки; белым всегда хочется подстрелить льва и получить свой трофей, они ненавидят больших хищных кошек слепой, бездумной ненавистью и с нетерпением ждут своего, возможно, единственного шанса расправиться хотя бы с одной из них. Эти люди считают львов своей законной добычей, поскольку там, где пасется скот, хищники вне закона.

В темноте львы приблизились к стоянке людей с подветренной стороны и залегли в невысокой траве у самого лагеря.

Они слушали сонные голоса сидящих вокруг костров, чуяли тысячи странных запахов – запах табачного дыма, готовящейся на костре кукурузы, кислый запах зулусского пива. Звери лежали, плотно прижавшись к земле; из травы торчали только их круглые уши с черными кончиками, а ноздри раздувались, втягивая воздух.

Скот поместили в низенький круглый загон из срубленных деревьев с колючими ветками; комли стволов были обращены внутрь, а густые колючие кроны – наружу. От скота шел густой и очень соблазнительный запах.

В загоне находились семьдесят два вола, две полные парные упряжки, принадлежащие «ледибургской сахарной компании»; с помощью этих животных распахивали новые земли к востоку от Чакас-Гейт, после того как рабочие спилили деревья и сожгли их в специальных ямах.

Настороженный и в любую минуту готовый действовать, лев молча и терпеливо ждал, пока серебристая луна не опустится за деревья, а голоса людей не умолкнут. Наконец костры прогорели и превратились в кучку тлеющих красноватых угольков. Только тогда самец бесшумно встал.

Львица не сдвинулась с места, только мощные мышцы на груди и на лапах вздулись и отвердели от напряжения, а уши слегка развернулись вперед.

Лев осторожно обогнул стоянку и зашел с наветренной стороны. С востока тянул прохладный ветерок, и зверь умело этим воспользовался.

Волы сразу учуяли запах льва; слышно было, как они неуклюжими прыжками встают с мест лежки.

Сталкиваясь рогами, они сбивались в плотную кучу мордой к ветру; один из них негромко и заунывно замычал. Его жалобу тут же подхватили другие, и их низкий протяжный рев разбудил людей. Кто-то крикнул и подбросил в костер ветку. Сноп искр поднялся к темной кроне мимозы, ветка загорелась, осветив лагерь желтым пляшущим пламенем. Пахари и мальчишки-поводыри в накидках из шкур на плечах испуганно жались к кострам и таращили встревоженные глаза в темноту.

Лев, прижимаясь к земле, тенью скользнул к загону; почуяв резкий кошачий запах, волы сбились в плотную массу и дико заревели.

Подойдя вплотную к колючей ограде загона с наветренной стороны, лев присел и, выгнув спину, пустил струю мочи. Едкая острая вонь ударила в ноздри испуганных волов, и они совсем обезумели. Плотным гуртом они откачнулись прочь и бросились в противоположную подветренную сторону, прямо на колючую стену временного загона. Не останавливаясь, проломили ее и, с шумом и треском вырвавшись на свободу, бросились врассыпную кто куда в кромешную темноту ночи.

Здесь-то их и поджидала львица; как быстрая тень, она мелькнула наперерез до смерти перепуганным животным и выбрала жертву – крупного молодого вола. Она погнала его вперед, подальше от костров и людей. Подгоняя вола, как овчарка овцу, львица забегала то справа, то слева от обезумевшего животного, а потом, дрожа от возбуждения, зашла сбоку и, догнав, ловко вцепилась в мощно работающую переднюю ногу; кривые желтые когти вонзились чуть повыше коленного сухожилия, достав до самой кости. Затем огромная кошка, присев, рванула ногу вола к себе.

Бык грохнулся на землю как подкошенный и, перекувырнувшись через голову, по инерции проехал по земле на спине; все его четыре ноги судорожно били в звездное небо.

Львица как молния прыгнула к нему на пружинистых лапах, остерегаясь тяжелых копыт, способных одним ударом раскроить ей череп, как, впрочем и острых рогов, которые могли бы пронзить ее насквозь.

Она впилась зубами в основание черепа, вонзив желтые, как слоновая кость, клыки прямо в первый и второй позвонки, и они затрещали, как орех в крепких щипцах.

Лев появился из темноты, торопливо ступая неслышным шагом, когда львица успела вскрыть брюшную полость вола и ее голова вся перемазалась в липкой крови: она уже добралась до печени, селезенки и почек. Львица прижала уши к голове, красной от крови добычи, и грозно зарычала на него, но лев плечом оттолкнул ее в сторону; она снова зарычала, а он властной лапой залепил ей затрещину и, сунув голову в проделанную ею дыру, принялся насыщать желудок.

Секунду она свирепо смотрела на него, потом ее уши встали торчком, и она сладострастно принялась лизать ему плечо длинным розовым языком, при этом негромко мурлыча и прижимаясь к нему длинным холеным телом. Лев старался не обращать на нее внимания и, гнусаво ворча, продолжал рвать и поедать влажную плоть быка.

Но она уже осмелела, пользуясь преимуществом, дарованным ей вечной женственностью, а также своим новым, в высшей степени притягательным для него положением; прежде она не допускала таких вольностей, а если и пыталась, то бывала немедленно и сурово наказана.

Лев отчаянно пытался поставить ее на место: положив ей на голову свою огромную лапу, но при этом предусмотрительно втянув когти, он яростно глотал куски, стараясь пожрать всего быка до того, как она тоже присоединится к пиршеству. Но львица, изогнувшись всем телом, избавилась от его лапы и принялась лизать ему ухо. Дергая ухом, он нерешительно заворчал. Она продвинулась вперед и добралась языком до глаз, и ему пришлось плотно их закрыть; морща брови, он пытался есть вслепую, но в конце концов подчинился неизбежному и позволил ей тоже просунуть голову в окровавленную полость.

Стоя бок о бок, мурлыча и тихонько урча, они продолжали насыщаться.

На широкой веранде в доме десятника, закрытой сеткой от комаров, под светом шипящих керосиновых ламп собралось восемнадцать человек. Бутылки с бренди были выставлены еще на закате. Раскрасневшиеся, с горящими глазами люди слушали Дирка Кортни.

– Не дальше чем в двадцати милях от каждого из вас будут построены школы и больницы, – сулил он, и женщины сразу отрывались от своего шитья и поднимали голову – кто-кто, а они-то знали, каково здесь растить детей. – И это только начало, – обращался он к мужчинам. – Первые, кто встанет в наши ряды, первыми и почувствуют отдачу. Как только я попаду в парламент, вы получите серьезный голос в свою защиту. Вы сразу увидите здесь такие улучшения, каких и представить себе не могли.

– Мистер Кортни, вы человек богатый… – подал голос один из слушателей.

Это был мелкий торговец, его бизнес напрямую не имел отношения к «Ледибургской сахарной компании», но в достаточной степени зависел от нее, и вопрос свой он сформулировал почтительно.

– Вы один из хозяев жизни, – продолжал он. – Интересно, почему же вы так заботитесь о рабочем человеке?

– Я богат потому, что сам много работал и знаю, что без вас мое богатство долго не продержится. Мы связаны вместе, как нитка с иголкой.

Они дружно закивали и что-то забормотали, а Дирк быстро продолжил:

– Одно я вам точно обещаю. Когда я смогу обеспечить приличную зарплату белому человеку, черного не подпущу к ней на пушечный выстрел!

Раздались одобрительные восклицания; все наполнили стаканы и выпили за его здоровье.

– А вот наше нынешнее правительство, – продолжал Дирк, – люди Сматса, попробовали это сделать на золотых приисках. Платят черному два фунта и два пенса в день, а белых выбросили на улицу. А когда рабочие возмутились, они послали в Фордсбург кровавого мясника, которого мне стыдно называть отцом…

Тут кто-то настойчиво забарабанил в кухонную дверь; хозяин, тихонько извинившись, торопливо вышел. Через минуту он вернулся и что-то прошептал Дирку Кортни. Тот усмехнулся, кивнул и обратился к слушателям:

– Ну, джентльмены, а теперь у нас на подходе прекрасная возможность позабавиться – на новом распаханном участке в районе Були лев напал на моего вола. Мне только что доложил об этом пахарь. Это случилось всего час назад, так что готовьтесь, у нас будет славная охота. А пока позвольте завершить наше собрание, встретимся здесь снова в… – он посмотрел на часы, – завтра в пять утра, и каждому прибыть верхом и с винтовкой!

Марк с Пунгушем спали, каждый под своим одеялом, на пропеченной солнцем земле, а Троянец поблизости смирно щипал чахлую травку, высохшую до желтизны. С востока дул прохладный ветерок. Они проснулись в полной темноте еще до рассвета и сели возле костра, молча попивая кофе и покуривая в ожидании утра. Когда посветлело, Пунгуш снова смог взять след.

Сидя верхом на Троянце, Марк с некоторым трудом видел землю, но Пунгуш уверенно бежал впереди, заставляя и мула неохотно переходить на неуклюжую рысь, чтобы не отстать от зулуса.

На краю распаханного поля зулусу пришлось приостановиться, но он почти сразу отыскал львиный след. Они снова двинулись вперед, как раз когда солнце осветило верхушки деревьев, которые на фоне румяно-золотистого неба казались черными и колючими.

Неяркие янтарные лучи совсем не грели, мул со своим всадником отбрасывали на твердую красноватую почву длинные изломанные тени.

В который раз Марк восхищался способностью зулуса на бегу, при таком освещении и на такой почве не терять следа – он сам не видел ничего такого, что говорило бы о прошагавших здесь львах.

Послышался звук выстрела. Такой слабый, что Марк подумал, не показалось ли ему. Но Пунгуш мгновенно остановился и поднял руку, приказывая ему натянуть поводья.

Они стояли на месте и напряженно прислушивались. Вдруг издалека донеслась винтовочная пальба – десять, одиннадцать выстрелов. И снова наступила тишина.

Пунгуш повернулся к Марку и бесстрастно посмотрел на него. Наступила полная тишина, даже утренний птичий хор умолк после такой пальбы.

Прошло какое-то время. Больше ничто не нарушало тишины; на краю распаханного поля снова зачирикала стайка маленьких коричневых птичек.

– Продолжай! – кивнул Марк Пунгушу, стараясь сохранять такое же бесстрастное выражение лица, но голос его дрожал от негодования. Они опоздали. Последние львы к югу от Усуту убиты. Марка душил беспомощный гнев.

Они не замечали Марка, пока он не подъехал к ним совсем близко, – настолько оказались возбуждены и поглощены своей работой.

Их было восемь человек, все белые, вооруженные до зубов, одетые в грубые охотничьи костюмы; с ними находились два конюха-зулуса, которые присматривали за лошадьми.

На утоптанной поляне между деревьями мимозы валялся полусъеденный труп вола с рыжими и белыми пятнами. Но не это поглощало все их внимание. Они стояли тесным кружком позади вола и громко говорили о чем-то хриплыми голосами, перекидывались грубыми шутками и весело переругивались.

Марк спешился и отдал поводья Пунгушу. Не торопясь направился к этой группе, со страхом размышляя о том, что сейчас обнаружит. Но снова остановился, когда один из этих людей поднял голову и увидел его. Он сразу узнал Марка.

– А-а, господин смотритель! – встряхнув окруженной роскошными кудрями красивой головой, рассмеялся Дирк Кортни. – А мы тут, понимаете, делаем за вас вашу работу.

Смеялся он, не скрывая ехидного презрения и злорадства, и Марк сразу понял, что Дирк сейчас думает о той взятке, которую Марк у него принял, а потом взял и обратил ее против него же.

– Тут лежит тот, кого вы можете вычеркнуть из своего доклада. – Дирк снова осклабился и жестом приказал своим людям отойти в сторону.

Те расступились, и Марк подошел ближе. Лица у всех были красные, от них несло перегаром, все с довольным видом скалились и, видно, не отказались бы с ним поговорить.

– Джентльмены, позвольте представить вам нового смотрителя заповедника Чакас-Гейт!

Дирк стоял в кружке как раз напротив Марка; одну руку он небрежно держал в кармане замшевой куртки, прижимая к себе локтем двухствольную винтовку ручной работы для охоты на слонов лондонской фирмы Гиббса.

Лев лежал на боку, вытянув все четыре лапы. Старый самец, покрытый шрамами, был такой худой и поджарый, что каждое ребрышко отчетливо проступало под его шкурой с короткой рыжевато-коричневой шерсткой. На теле виднелись четыре пулевых отверстия: одно пониже плеча – вероятно, здесь пуля пробила оба легких; другая пуля большого калибра размозжила льву череп. Пасть зверя была раскрыта, нижняя челюсть вяло отвисла, с вывалившегося розового языка все еще сочилась окрашенная кровью слюна.

– Поздравляю вас, джентльмены, – кивнул Марк.

Но только Дирк Кортни уловил иронию в его голосе.

– Да, – согласился он. – Чем скорее мы очистим эту территорию от зверья и сделаем ее безопасной для поселенцев, тем будет лучше для всех.

Раздался дружный и одобрительный хор голосов. Один из охотников извлек из заднего кармана темную бутылочку и пустил ее по кругу; каждый по очереди опрокидывал ее донышком к небесам, потом одобрительно крякал и чмокал губами.

– А где же львица? – спокойно спросил Марк, отказавшись пить вместе с ними.

– Насчет нее вы не беспокойтесь, – заверил его один из охотников. – Лежит небось где-нибудь, зализывает рану. Я попал ей прямо в плечо. Пускай полежит, отдышится… мы дали ей шанс, а сейчас пойдем отыщем ее и тоже прикончим.

Он достал охотничий нож и принялся снимать со льва шкуру; его приятели окружили его, делая замечания и давая советы.

Марк вернулся к Пунгушу, который спокойно сидел на корточках возле Троянца.

– Львица ранена, но смогла удрать.

– Я уже видел ее след, – кивнул Пунгуш и, не поворачивая головы, указал одними глазами.

– Серьезно ранена?

– Еще не знаю. Надо посмотреть, как она бежала.

– Возьми след, – сказал Марк. – Пойдем спокойно, чтобы наши великие охотники ничего не заподозрили.

Они потихоньку двинулись прочь от полянки: зулус шел впереди, Марк, неспешно ведя на поводу мула, следовал за ним шагах в десяти.

Пройдя около пятисот ярдов, Пунгуш остановился:

– Ей попали в правое плечо или ногу, но кость вряд ли задета, при каждом втором шаге правая лапа оставляет след. А так она хорошо идет и на трех лапах; сначала было немного крови, но она быстро свернулась.

– Может, внутреннее кровоизлияние?

– Если так, скоро найдем ее мертвой, – пожал плечами Пунгуш.

– Хорошо, – сказал Марк и вскочил в седло. – Пошли быстрее, надо оторваться от этих людей, на такой твердой почве они не смогут идти по следу.

Но оказалось уже поздно.

– Андерс! – крикнул Дирк Кортни; оказывается, во главе своей банды он ехал за ними. – Чем вы там занимаетесь, черт побери?

– Своим делом, – ответил Марк. – Преследую раненого зверя.

– Подождите, мы с вами.

Марк бросил быстрый взгляд на Пунгуша – оба сразу без слов поняли друг друга. Он снова повернулся к Дирку:

– Вы хоть понимаете, как это опасно? Эти животные, вероятно, не в первый раз в таких переделках, а мой следопыт считает, что львица ранена легко.

Охотники слегка переполошились, засомневались, но потом все-таки двинулись вслед за Пунгушем. И вот тут он постарался на славу: двинулся размашистым шагом, минза умхлабати по-зулусски, и охотникам пришлось перейти на легкий галоп.

Так прошел час; Дирк Кортни наконец недовольно выругался.

– Что-то я крови не вижу, – заявил он.

– Свернулась кровь, – пояснил Марк. – Рана закрылась.

Темная бутылка у них давно опустела. День становился все жарче, по красным лицам охотников обильно стекал пот, глаза у всех налились кровью, приподнятое настроение сменилось головной болью, в горле пересохло – никому не пришло в голову взять с собой хотя бы фляжку с водой.

Двое повернули обратно.

Прошел еще один час.

– Этот проклятый дурак водит нас за нос, – подозрительно проворчал Дирк Кортни. – Скажите, чтобы перестал дурить, иначе попробует моей плетки.

– Львица движется быстро…

– Не верю. Где след? Я не вижу следа!

Пунгуш резко остановился, подал им знак стоять на месте и осторожно двинулся вперед, в заросли низкого кустарника.

– Что-то мне все это уже осточертело, – тоскливо промямлил один из охотников.

– Мне тоже, – сказал другой.

– А у меня работа стоит, – заявил третий.

Еще трое повернули обратно. Те, что остались, принялись ждать; лошади у них нервничали.

Наконец из кустов появился Пунгуш и поманил их к себе.

В глубине кустарника он показал глубоко впечатавшийся в мягкую кучку земли, вырытой кротом, след львиной лапы. Этот отпечаток четко указывал, что львица идет на юг.

– Ну хорошо, – сказал Дирк Кортни. – Он еще не потерял следа. Велите ему двигаться дальше.

Примерно в час пополудни львица привела их к низкой обширной платформе сплошного гранита, и Пунгуш устало присел. На солнце его мышцы блестели от пота, словно смазанные маслом. Подняв голову, он посмотрел на сидящего верхом Марка и беспомощно пожал плечами.

– Следа больше нет, – сказал Марк. – Пропал.

Дирк Кортни свирепо дернул за поводья, и голова бедной лошади задралась.

– Андерс, – злобно процедил он, – мне надо с вами поговорить.

Он отъехал подальше от остальных, чтобы никто не слышал их разговора. Марк двинулся за ним.

Они остановились и развернулись лицом к лицу. Губы Дирка яростно скривились.

– Уже второй раз, – мрачно начал Дирк, – вы провели меня – за мой счет умничаете? Вы могли бы стать моим союзником… а вместо этого заставили моего папашу прислать мне расписку, мол, спасибо за щедрый дар. А теперь вы со своим дикарем выкинули еще один трюк. Не знаю, как вы это сделали, но, учтите, это в последний раз.

Он пристально смотрел Марку в глаза, и тот видел, как в глубине его глаз полыхнула безумная злоба.

– Я мог бы стать для вас могущественным другом, а теперь стал куда более могущественным врагом. До сих пор вас спасало только покровительство моего папаши. Больше такого не будет. Горе тому, кто встанет на моем пути, я клянусь вам в этом.

Он резко развернул лошадь и, ударив шпорами, галопом поскакал прочь.

Марк вернулся к Пунгушу; они попили из бутылки воды, выкурили по сигарете.

– Так где же все-таки львица? – спросил Марк.

– Мы ушли от ее следа пару часов назад.

Марк сверкнул на него быстрым взглядом, а Пунгуш встал и подошел к краю гранитной плиты, где находилась еще одна кучка земли, оставленная кротом. Он присел над ней и открытой ладонью выдавил след мясистой львиной лапы, затем сложил костяшки пальцев вместе и отпечатал звериные пальцы.

Как по волшебству на мягкой земле появился след взрослого льва. Пунгуш поднял голову и, глядя в ошеломленно-недоверчивое лицо Марка, громко расхохотался, шумно, как бегемот, выдыхая воздух и фыркая, радостно раскачиваясь на корточках.

– Мы преследовали Токолоша![36] – прокричал он, захлебываясь от смеха. – Целых два часа!

– Я ее не вижу, – сказал Марк, внимательно осматривая в бинокль неглубокую, заросшую лесом долину под ними.

– О! Джамела, который не умеет смотреть!

– Ну где же она, Пунгуш?

– Видишь дерево с раздвоенным стволом, сразу за тремя круглыми валунами?

Шаг за шагом он подсказывал Марку, куда тот должен смотреть, как вдруг Марк и сам заметил два круглых темных пятнышка, торчащие над короткой желтой травой: уши львицы, всего в шести сотнях ярдов от того места, где они сидели. Она лежала совсем близко под покровом зарослей колючего кустарника; и как только он увидел ее, львица опустила голову и уши пропали.

– Теперь она осталась одна, и ей наверняка хочется вернуться в те места, которые она хорошо знает, по ту сторону Усуту. Вот почему она всегда движется в том направлении, когда позволяет ее рана.

Перед тем как настичь ее, они нашли три ее лежки, где львица отдыхала, и на месте одной обнаружили пятно крови и с десяток прилипших к нему желтых волосков. Пунгуш внимательно изучил их со всех сторон; по цвету и толщине он мог определить, с какой они части ее тела.

– Верхняя часть правого плеча… если бы произошло внутреннее кровотечение, она уже была бы мертва. Но ей очень больно, и долго идти она не может. От раны мышца деревенеет. Далеко она не уйдет.

Марк перевел бинокль на запад и с тоской посмотрел на виднеющиеся в голубой дымке, милях в шести, утесы Чакас-Гейт.

– Ведь так близко, – пробормотал он, – совсем близко.

Но кошка, несмотря на боль и страдание, из последних сил пробиралась прочь от святилища Марка, обратно в сторону распаханных земель, туда, где ее ждут рогатый скот и люди, а также своры собак.

Он невольно повернул в ту сторону бинокль и медленно провел им с севера на восток.

С невысокого гребня открывался широкий вид через редколесье к открытым просторам распаханной земли.

Марку показалось, что он видит там какое-то движение; сощурившись, он поточнее навел резкость. Прямо к ним медленно ехали три всадника, и даже на таком расстоянии Марк разглядел бегущих впереди собак.

Он торопливо навел бинокль на переднего наездника. Глядя на его горделиво сидящую в седле, прямую фигуру, Марк понял, что Дирк Кортни не сдался и решил продолжить охоту. Вернулся домой, собрал свору охотничьих собак, и теперь они быстро идут по следу раненой кошки.

Марк положил руку на мускулистое плечо Пунгуша, а другую вытянул вперед. Зулус встал и целую минуту вглядывался в даль, наблюдая за приближающимися всадниками.

– Джамела, – наконец быстро заговорил он, – я могу попытаться позвать львицу за собой и увести ее…

Марк открыл рот, чтобы задать вопрос, но Пунгуш резко остановил его:

– А ты можешь увести собак или хотя бы придержать их?

Марк секунду подумал и кивнул.

– Дай-ка мне твой нюхательный табак, – сказал он.

Пунгуш снял висящий на шее рожок с табаком и молча вручил его Марку.

– Иди, – сказал Марк. – Уведи от них мою львицу как можно дальше.

Пунгуш бесшумно направился по гребню вниз, а Марк поспешил к Троянцу.

В сумке с едой у Марка оставались три черные палочки сухого мяса. Он нашел два плоских камня и растолок между ними это мясо в муку, каждые несколько секунд поднимая голову: охотники приближались быстро.

Потом он собрал эту муку в миску, добавил в нее унцию нюхательного табака, перемешал как следует и бегом бросился к тому месту, где они оставили след львицы.

Добежав до бровки гряды, где раненая кошка обогнула скальный козырек, он опустился на колени и тремя аккуратными кучками выложил смешанный порошок прямо на пути приближающихся собак.

Они не устоят перед искушением попробовать сухого мясца и обязательно с жадностью понюхают его.

Он уже слышал их возбужденный лай, они находились уже совсем близко, а за ними галопом поспешали всадники. Мрачно улыбнувшись, Марк побежал обратно к Троянцу. Собачка, отведавшая жгучего зулусского табачку, как минимум на двенадцать часов полностью потеряет нюх.

Львица лежала на боку с открытой пастью. Она тяжело дышала, легкие ее работали как мехи кузнеца, глаза были плотно закрыты.

Пуля прилетела к ней справа. Этот кусочек мягкого свинца попал ей в плечо, прошел сквозь толстую мышцу, задел большой плечевой сустав, разорвал сухожилие и раздробил крохотную плавающую косточку, которая бывает только у львов и высоко ценится среди охотников как талисман.

Пуля прошла мимо артерии и застряла в шее, прямо под кожей: кусочек размером с верхний сустав большого пальца мужчины.

Вокруг раны, весело жужжа, вились мухи; львица подняла голову, щелкнула на них зубами и сразу тихонько мяукнула – это движение вызвало острую боль; длинным шершавым языком она принялась тщательно вылизывать пулевое отверстие, ловко подбирая розовые струйки свежей водянистой крови. Потом устало опустила голову и снова закрыла глаза.

Пунгуш чувствовал ветер не хуже штурвального на парусном судне, поскольку и для него это умение являлось жизненно важным. В любое время дня и ночи он точно знал силу ветра и его направление, заранее предчувствуя любое его изменение, и он не нуждался в том, чтобы таскать с собой коробочку с пеплом или слюнявить палец, ему хватало одной интуиции.

Сейчас он осторожно продвигался к раненому животному, заходя с подветренной стороны. Ему и в голову не приходило благодарить провидение за то, что задувает восточный ветерок, благодаря которому он будет находиться на одной линии между кошкой и границей Чакас-Гейт.

Точно рассчитав крайний предел ее тонкого слуха, Пунгуш бесшумно, как тень облака по земле, подходил к кошке все ближе; когда до нее оставалось около трехсот ярдов, зулус опустился на колени лицом к ней.

Раз десять, глубоко дыша, он вентилировал легкие; раз десять его огромные грудные мышцы поднимались и опадали, пока кровь не насытилась достаточным запасом кислорода. Вот он вдохнул полной грудью в последний раз, вытянул шею под определенным углом и приложил рупором ладони к раскрытому рту.

Из самой глубины напрягшейся груди вырвалось низкое дробное урчание, которое в естественном ритме то усиливалось, то стихало и вдруг закончилось негромким резким кашлем.

Львица сразу же вскинула голову и настороженно подняла уши торчком, глаза ее вспыхнули желтым огнем. Как ни страдала она от боли, страха и смятения, львица уловила зов ее старого кота, то низкое, далеко слышное призывное урчание, которым он так часто указывал ей направление во время охоты и которым звал ее к себе в густых зарослях кустарника.

Преодолевая невыносимую боль, она встала; ее раненая мышца закоченела от долгого лежания, шею, плечо и грудь ломило, словно от удара о камень. Но тут вдруг она в первый раз услыхала далекий лай собачьей своры. На них с ее самцом и раньше спускали охотничьих собак, и, заслышав этот звук, она почувствовала прилив свежих сил.

Секунду, тяжело дыша, она постояла на трех лапах, стараясь не тревожить переднюю правую. И двинулась вперед, поскуливая от боли. Львица высоко держала больную ногу и при каждом шаге припадала на левую, чтобы не потерять равновесия.

Марк наблюдал за ней сверху. Он видел, как желтая кошка наконец поднялась и медленно заковыляла на запад. А далеко впереди от нее, стараясь держаться вне поля ее зрения, бежал рысью крупный зулус; всякий раз, когда она спотыкалась и припадала к земле, он останавливался и снова призывно звал ее голосом самца, и всякий раз львица отвечала ему страстным ворчливым мяуканьем, снова поднималась и ковыляла за ним на восток, прямо к дремлющим в голубой дымке скалам, стоящим на страже долины реки Бубези.

Марк и раньше слышал охотничьи байки; его дед Андерс, например, утверждал, что его оруженосец-зулус, погибший в 1884 году от слоновьего бивня на реке Саби, может подражать голосу львов. Но лично Марк никогда не видел, как это делается, и считал его рассказ красочной, но маловероятной легендой, хотя старику в этом не признавался.

Теперь это происходило у него на глазах, но Марк все равно не хотел верить в то, что видит. Он зачарованно наблюдал за происходящим – с его высокого места зрелище открывалось как на ладони; только изменившийся тон собачьего лая заставил его снова повернуть бинокль на восток.

Свора остановилась у скалистой бровки горного кряжа, где Марк оставил свою приманку, и беспорядочно мельтешила на месте. Собак было восемь или девять, все нечистокровные терьеры, бурские гончие и риджбеки.

Решительный и дружный лай уверенно идущих по следу собачек сменился какофонией из жалобного визга и тявканья, а догнавший их Дирк Кортни вертелся между ними на лошади, яростно раздавая направо и налево удары плеткой.

Взяв Троянца под уздцы, Марк повел его вниз по склону, стараясь идти так, чтобы его прикрывали деревья и камни; словом, прятался за чем только можно, хотя оставался вполне уверен, что охотники слишком заняты своими проблемами, чтобы поднять голову и заметить его.

Он добрался до того места, где только что лежала львица, срезал ножом ветку погуще и, орудуя ею, как метлой, стал уничтожать следы, которые могла оставить львица.

Марк медленно двигался на запад, к Чакас-Гейт, каждые несколько минут останавливаясь, чтобы прислушаться в ожидании, когда донесется призывное урчание льва, после чего снова шел дальше, внимательно глядя в землю и сметая веткой любой оставленный львицей след.

Уже в сумерках они поднялись на невысокую седловину между холмами и медленной растянутой цепочкой вышли к реке Бубези.

В последний раз Пунгуш позвал львицу уже в темноте, а затем, сделав широкий круг, оставил ее в сотне ярдов от реки, прекрасно понимая, что из-за раны у нее начался жар и ее мучает жажда.

Марка он нашел по огоньку сигареты.

– Садись, – сказал Марк и протянул ему руку.

Пунгуш спорить не стал. С самого рассвета он бежал почти без остановки и сейчас безропотно запрыгнул на мула за спиной Марка.

Сидя на широкой спине Троянца, они потрусили в сторону дома. Оба всю дорогу хранили молчание, пока не увидели свет лампы в окне.

– Знаешь, Джамела, – сказал Пунгуш, и в голосе его звучало неподдельное, трепетное удивление, – у меня сейчас такое чувство, как в тот день, когда родился мой первый сын. Раньше ведь я и подумать не мог, что человек может чувствовать подобное по отношению к зверю, который убивает и скот, и людей.

Лежа в темноте на широкой кровати рядом с Марион, Марк рассказал ей обо всем, что произошло за этот день. Он старался передать ей охватившее его ощущение свершившегося чуда, совершенного ими подвига. Сообщил ей, что сказал Пунгуш, подыскивал слова, чтобы описать собственные чувства, и говорил долго и сбивчиво, пока наконец не замолчал.

– Очень хорошо, дорогой, я рада за вас. А когда ты теперь поедешь в город? Надо купить занавесочки для кухни. Думаю, в клеточку будет в самый раз, как ты считаешь, дорогой?

Львица родила детенышей в густых зарослях кустарника в одной из узеньких боковых впадин, отходящих от нагорья.

Детенышей оказалось шестеро, и Марк впервые увидел их, когда им исполнилось уже почти три недели. На рассвете, когда львица вела их с берега реки, они с Пунгушем лежали вниз животом на краю скалы, выходящей на долину. Детеныши следовали за ней вразброд, растянувшись на добрую сотню ярдов. Сухожилие на передней лапе львицы срослось неровно и слегка укоротилось, и поступь ее замедлилась, она шла по лощине слегка раскачиваясь, как моряк по палубе. Один детеныш, самый непоседливый, все хотел пососать из ее тяжелых сосков, болтающихся при ходьбе, как маятники. Он то и дело неуклюже подпрыгивал, пытаясь поймать сосок, но чаще всего промахивался и падал, и мать наступала на него задней лапой; один раз попытка все же увенчалась успехом, и он повис, вцепившись в сосок, как толстый коричневый клещ. Львица развернулась, надавала ему затрещин справа и слева, потом принялась вылизывать языком, таким длинным, что он полностью оборачивался вокруг его маленькой головы и бедняга падал на спину.

Другой предпочитал другую игру: припав к земле, он прятался за каким-нибудь пучком травы и, прижимая уши и угрожающе сузив глаза, подстерегал остальных. Когда он выскакивал из засады, братья и сестры совершенно не обращали внимания на его воинственные маневры, и тогда, чтобы скрыть смущение, он отворачивался и принимался тщательно обнюхивать какую-нибудь травинку, словно с самого начала собирался это делать.

Еще трое весело охотились за бабочками с бело-пурпурными крылышками. Те появились совсем недавно и порхали над землей невысоко; львята забавно вставали на задние лапы, а передними молотили воздух, как боксеры, с большим азартом пытаясь поймать насекомое. Но так как малыши не отличались ловкостью, все кончалось тем, что они теряли равновесие и падали на землю пушистым комком непропорционально больших спутанных лап.

А шестой гонялся за хвостами охотников за бабочками. Всякий раз, когда в пылу охоты они начинали хлестать украшенными кисточками хвостиками, он с диким рычанием делал прыжок, и тем приходилось разворачиваться и защищаться от укусов его остреньких как иголки младенческих зубок.

Словом, шествие этого семейства от реки к зарослям кустов представляло собой длинный ряд совершенно непристойных потасовок. Мамаша-львица решила наконец положить этому конец. Она обернулась и раскатисто зарычала – это означало, что она призывает их к порядку и что ослушники будут немедленно наказаны. Львята немедленно бросили свои игры, выстроились в колонну по одному и послушно затрусили вслед за матерью под покров кустарника.

– Хотелось бы знать, сколько там среди них самочек, – прошептал Марк, улыбаясь с довольным видом, словно папаша, который любуется своими детишками.

– Если хочешь, Джамела, я спущусь и загляну каждому под хвост, – с серьезным видом предложил Пунгуш. – Только у меня к тебе просьба: не обижай потом моих вдов.

Марк усмехнулся и первым стал спускаться по обратному склону холма.

Они почти добрались до дерева, к которому Марк привязал Троянца, и тут что-то привлекло его внимание. Он свернул в сторону и, подойдя к небольшой кучке камней, пнул ее ногой. И только тогда понял, что эта куча образовалась естественно и человек здесь ни при чем, а виной всему поверхностные корни дерева сиринга.

Он разочарованно проворчал что-то и отвернулся. Пунгуш испытующе поглядел на него, но ничего не сказал. Он уже сотню раз видел, как Марк проделывает этот странный ритуал, когда на глаза ему попадается какой-нибудь необычный камень или куча камней.

У Марка уже вошло в привычку через каждые несколько дней вечерком прогуливаться по долине от своего дома до семейного гнездышка Пунгуша из нескольких хижин, построенных его женами в полумиле от основного лагеря.

Конструкция хижины, представляющей собой идеальный конус, предельно проста: сначала несколько длинных стволов молодых гибких деревьев связываются верхушками вместе, на эту раму накладывается тростник и закрепляется плетеными ленточками содранной с тех же стволов древесной коры.

Территория между хижинами была очищена от кустарника, тщательно выровнена и всегда выметена, а перед низенькой дверью персональной хижины главы семейства стояла резная табуретка Пунгуша. Когда Марк нанес ему пятый визит, рядом с ней появилась еще одна табуретка резного дерева. На этот счет никто не сказал ни слова, но всем сразу стало понятно, что она предназначена исключительно для визитов Марка.

Как только Марк занимал свое место, одна из жен приносила ему небольшой тазик с водой, чтобы тот вымыл руки. Воду приходилось носить с реки, что представляло собой непростой труд, поэтому Марк просто мочил кончики пальцев, чтобы драгоценная влага не тратилась даром.

После этого к Марку подходила младшая жена зулуса, становилась перед ним на колени и, смущенно улыбаясь, обеими руками протягивала ему кружку с очень вкусной кислой утшвалой, зулусским пивом из проса, густым, как кисель, и слегка хмельным.

Только после первого глотка гостя Пунгуш поднимал голову и приветствовал его:

– Я вижу тебя, Джамела.

Теперь они могли спокойно и непринужденно поговорить о том о сем, как двое мужчин, которым приятно общаться друг с другом.

– Сегодня, после того как мы с тобой смотрели на львов, – начал Пунгуш, – когда мы спускались с холма, ты сошел с тропы и пнул ногой кучу камней. Странная привычка… поэтому я и назвал тебя Джамелой: ты все что-то ищешь, все высматриваешь и никогда ничего не находишь.

Пунгуш никогда не задавал прямых вопросов: выглядело бы верхом неприличия спросить Марка, что именно он ищет; столь невоспитанным может быть только ребенок или умлунгу, белый человек. Прошел не один месяц совместной жизни, прежде чем он задал свой вопрос, да и то придав ему форму утверждения.

Марк еще раз отхлебнул из кружки и протянул Пунгушу портсигар. Зулус открытой ладонью отклонил предложение и стал сворачивать свою сигаретку размером с гаванскую сигару из грубого и смолистого черного табачка и плотной коричневой бумаги.

– Мои отец и мать умерли от дифтерии, когда я был еще совсем маленьким, и дед стал для меня и отцом, и матерью, – отозвался Марк, наблюдая за руками Пунгуша.

Отвечать он тоже начал издалека, в стиле заданного вопроса, и Пунгуш, покуривая, спокойно слушал и кивал.

– И так случилось, что этот человек, мой дедушка, которого я очень любил, был похоронен где-то в этой долине. А я пытаюсь найти его могилу, – просто закончил он и вдруг заметил, что Пунгуш уставился на него странным, мрачно-испытующим взглядом.

– В чем дело? – спросил Марк.

– Когда это случилось?

– Шесть лет назад.

– Твой дед останавливался на ночевку под дикими смоковницами? – Пунгуш указал вниз, в долину. – Там, где в первый раз ночевал ты?

– Да, – подтвердил Марк. – Он там всегда останавливался.

Сердце Марка усиленно застучало, его охватило странное предчувствие, будто сейчас должно случиться нечто исключительно важное для него.

– Тут был один человек, – сказал Пунгуш, – он носил шляпу… такую шляпу, под которой мог бы расположиться целый отряд воинов импи, – и он раскинул руки полукругом, лишь слегка преувеличив размеры широкополой фетровой шляпы с двойной тульей. – Человек с вот такой бородой, похожей на крылья большой белой цапли…

Перед внутренним взором Марка сразу встал образ деда с раздвоенной белоснежной бородой, темной только вокруг рта – от жевательного табака.

– Этот старик, – продолжал зулус, – ходил, как птица-секретарь, когда она охотится на саранчу в траве.

Да, длинные тощие ноги, сутулые подагрические плечи, неторопливая поступь – картинка просто идеальная.

– Пунгуш! – взволнованно выпалил Марк. – Ты его знаешь!

– Шакал все видит и слышит, что бы ни случилось в долине: птичка ли пролетела, бабуин кашлянул…

Марк ошеломленно смотрел на него. Как же он допустил такую оплошность! Ну конечно, Пунгуш знает все. Пунгуш, молчаливый наблюдатель, все видит и слышит, так почему же, черт побери, ему, Марку, не пришло в голову спросить его раньше?

– Вот здесь он и шел, по этой тропе, – сказал Пунгуш, шагая впереди Марка, и с мастерством прирожденного актера изобразил Джона Андерса, его запинающуюся походку, его сутулые старческие плечи.

Если Марк закрыл бы сейчас глаза, он бы точно увидел дедушку таким, каким много раз видел его прежде.

– Вот здесь он свернул с тропы. – Пунгуш оставил звериную тропку и двинулся по узкому руслу высохшего ручья.

Под ногами обоих скрипел белый как сахар песок. Пройдя полмили, Пунгуш остановился и указал на один из валунов, до блеска отполированных водой:

– Вон там он присел и отложил винтовку в сторону. Раскурил трубочку.

Пунгуш повернулся и вскарабкался на крутой берег ручья.

– Когда он курил, в долине появился четвертый. Пришел, как охотник, бесшумно, и двинулся по отчетливому следу старика. – Пунгуш использовал зулусское слово, передающее уважительное отношение к старшему: «игзегу».

– Погоди-ка, Пунгуш, – нахмурился Марк. – Говоришь, четвертый? У меня в голове все перепуталось. Перечисли-ка мне всех по порядку.

Они присели на корточки. Пунгуш взял рожок с табачком, насыпал немного себе на ладонь и протянул рожок Марку, но тот отказался, и зулус, по очереди закрывая большим пальцем ноздри, втянул красный порошок. Зажмурившись, с наслаждением чихнул и только после этого продолжил:

– Старик, твой дедушка, игзегу.

– Это один.

– Потом еще один старик. Голова лысая, на подбородке тоже волос нет.

– Это два, – сказал Марк.

– Потом еще молодой человек, с очень черными волосами, он все время смеялся и шагал шумно, прямо как стадо буйволов.

– Да, это будет три.

– Вот эти трое пришли в долину вместе. Они вместе охотились, ночевали тоже вместе под дикими смоковницами.

Пунгуш, значит, говорит про отца и сына Грейлингов, которые под присягой давали письменное показание ледибургскому судье. Иного услышать Марк и не ожидал.

– А кто четвертый, Пунгуш? – спросил он.

– Четвертый шел за ними незаметно, и игзегу, твой дедушка, про него не догадывался. Четвертый вел себя так, будто охотился за теми людьми: двигался тихо, наблюдал за ними из укрытия. Но один раз, когда твой дедушка, игзегу, ушел из лагеря, чтобы одному поохотиться на птиц на реке, тот таинственный человек явился в лагерь под дикими смоковницами, и все трое разговаривали тихими голосами, приблизив друг к другу лица, и все время с опаской озирались, как люди, которые говорят о чем-то смертельно опасном. Потом тихий человек ушел и затаился в кустах еще до возвращения игзегу.

– Ты все это видел, Пунгуш? – спросил Марк.

– Чего не видел, прочитал по следам.

– Теперь насчет четвертого мне все понятно. Расскажи, что случилось в тот день.

– Игзегу сидел там, курил трубочку. – Пунгуш указал вниз, на ручей. – А тот тихий пришел и стоял здесь, как раз где мы сейчас сидим; он молча смотрел на твоего дедушку и держал исибаму, винтовку, вот так.

– А что тогда сделал игзегу? – спросил Марк, ощущая тошнотворный ужас.

– Он поднял голову и громко задал вопрос, как человек, которому стало страшно, но тихий ничего не ответил.

– А потом?

– Мне очень жаль, Джамела, я знаю, что игзегу одной с тобой крови, и мне больно говорить об этом.

– Продолжай, – сказал Марк.

– Потом тихий человек выстрелил один раз из винтовки, и игзегу упал на песок лицом вниз.

– Он был мертв? – спросил Марк.

Пунгуш ответил не сразу.

– Нет, он не был мертв. Пуля попала вот сюда, в живот. Он шевелился и кричал.

– И тихий выстрелил еще раз? – спросил Марк, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

Пунгуш покачал головой.

– А что он сделал?

– Он присел прямо здесь, где мы сейчас сидим, и молча курил, наблюдая, как старик, игзегу, лежит там на песке и умирает. Так и сидел, пока тот не умер.

– Долго он умирал? – гневно спросил Марк сдавленным голосом.

Пунгуш обвел рукой часть неба, которую солнце проходит за два часа.

– В конце игзегу громко кричал на зулусском и на своем языке.

– Что он говорил, Пунгуш?

– Просил пить, звал Бога и еще какую-то женщину – возможно, мать или жену. А потом умер.

Марк молчал, приступы дурноты сменялись вспышками гнева, приправленного горечью и щемящим чувством горя. Он пытался понять, зачем убийца оставил свою жертву так долго и мучительно умирать, и прошла не одна минута, пока он догадался: убийцы собирались подстроить все так, будто его дед погиб на охоте, чтобы это выглядело как несчастный случай. Ведь никто не станет случайно стрелять в себя дважды. Значит, в теле убитого должна быть только одна рана. Но вот рана в живот всегда самая мучительная. Марку вспомнилось, как кричали раненные в живот на войне, когда санитары уносили их на носилках в тыл.

– Я скорблю вместе с тобой, Джамела.

Услышав эти слова, Марк встрепенулся.

– А что случилось после того, как игзегу умер? – спросил он.

– Пришли из лагеря другие двое, лысый старик и молодой шумный. Все трое здесь разговаривали, рядом с телом. Разговаривали долго, кричали с красными от злости лицами и махали руками вот так и еще вот так. – Пунгуш показал, как горячо они спорили. – Один указывал сюда, другой туда, но в конце концов стал говорить тихий, а те двое слушали.

– Куда они его отнесли?

– Сначала они вывернули ему карманы, забрали какие-то бумаги и кошелек. Они снова стали ругаться, и тогда тихий взял бумаги и снова положил мертвому в карманы…

Марк сразу понял, в чем тут дело. Ведь честный человек не станет грабить труп жертвы несчастного случая.

– …потом они подняли его на берег и понесли вот сюда…

Пунгуш встал и повел Марка за собой. Они прошли четыре сотни ярдов вглубь леса, туда, где начинался первый крутой подъем на нагорье.

– Здесь они нашли глубокую нору муравьеда и затолкали в нее тело старика.

– Здесь? – спросил Марк. – Я тут ничего не вижу.

Кругом росла короткая густая трава и не наблюдалось никаких признаков пирамидки из камней или могильного холмика.

– Они насобирали возле скалы, вон там, камней и положили их в нору прямо на тело, чтобы гиена не откопала. А сверху накидали земли и заровняли все веткой.

Марк опустился на одно колено и стал внимательно изучать почву.

– Есть! – воскликнул он.

Он обнаружил в земле небольшую вмятину, словно почва немного просела. Марк вынул из ножен охотничий нож и на четырех ближайших деревьях сделал зарубки, чтобы легче было найти это место, а там, где земля просела, выложил небольшую каменную пирамидку.

– Почему ты никому не рассказывал об этом раньше? – спросил он Пунгуша, когда закончил. – Почему не обратился в полицию в Ледибурге?

– Послушай, Джамела, если белые сходят с ума, меня это не касается. К тому же в Ледибург дорога неблизкая. Допустим, приду я в полицейский участок, а там мне скажут: «Постой, кафир, а что ты сам делал там, в долине Бубези, когда видел эти странные вещи?» – Пунгуш покачал головой. – Нет, Джамела, иногда лучше, чтобы человек оставался слеп и глух.

– Скажи мне честно, Пунгуш. Если бы ты снова увидел этих людей, ты бы узнал их?

– Белые все на одно лицо, одни бугры, как у вареной картошки… – Тут Пунгуш спохватился, вспомнив о манерах. – Кроме тебя, конечно, Джамела, ты все-таки не такой урод.

– Спасибо, Пунгуш. Так, значит, ты их не узнал бы?

– Нет, старого лысого и молодого шумного еще мог бы узнать, – сказал зулус, хмуря брови.

– А тихого? – спросил Марк.

– Хо! – Лицо Пунгуша просветлело. – Разве можно забыть, как выглядит леопард? Разве можно забыть лицо убийцы? Лицо этого тихого я сразу вспомню, где бы я ни был.

– Хорошо, – кивнул Марк. – А теперь иди домой, Пунгуш.

Он подождал, когда большая фигура зулуса скроется между деревьями, затем опустился на колени и снял шляпу.

– Ну вот, дед, – сказал он. – Я не очень-то умею… это делать. Но я знаю, что тебе бы понравилось то, что я сейчас скажу.

Голос его хрипел, и ему пришлось громко откашляться, прежде чем он продолжил.

Старший слуга встретил Марка на кухонном дворе.

– Нкози уехал в Текуэни, – сказал он. – Еще две недели назад.

Окна дома в Лайон-Коп были закрыты ставнями, вся мебель забрана белыми чехлами. Слуга накормил Марка завтраком из яичницы с ветчиной. Перекусив, Марк вышел и снова сел на мотоцикл. Путь до побережья был длинен, дорога миля за милей исчезала в клубах пыли за спиной, и у Марка имелось достаточно времени, чтобы подумать.

Через несколько часов после того, как нашлась могила деда, Марк покинул Чакас-Гейт: инстинкт погнал его к единственному человеку, который мог бы дать ему совет и протянуть руку помощи.

Он хотел, чтобы Марион ехала с ним хотя бы до Ледибурга, где она могла бы остановиться у сестры. Но бросить дом и огород жена наотрез отказалась. Когда же Марк узнал, что в его отсутствие Пунгуш решил ночевать в пристройке для инструментов за конюшней и охранять хозяйство, он успокоился.

Марк перешел речку вброд и полез вверх по склону, туда, где начиналась грунтовая дорога, рядом с которой стоял крытый тростником навес, где он ставил мотоцикл.

В темноте он ехал медленно, то и дело подпрыгивая на ухабах, и до Лайон-Коп добрался только на рассвете. А там узнал, что Шон Кортни переехал жить в Дурбан.

В ворота Эмойени он въехал уже к вечеру, и у него возникло чувство, словно он снова вернулся домой.

Руфь Кортни он нашел в саду; она срезала розы. Увидев его, она уронила корзинку с розами и, приподняв юбку чуть ли не до колен, бегом бросилась ему навстречу. Широкополая соломенная шляпа слетела с ее головы и держалась на ленточке, охватившей шею, а ее непринужденный, радостный смех звенел, как у совсем юной девушки.

– О Марк, мы все так соскучились по вас! – воскликнула она. И, по-матерински обняв его, расцеловала в обе щеки. – Как же вы загорели, как окрепли и отлично поправились!

Она отстранила его, с шутливым восхищением пощупала ему бицепсы и снова обняла.

– Генерал будет счастлив увидеть вас.

Она взяла его под руку и повела к дому.

– В последнее время он был нездоров, но встреча с вами станет для него как лекарство.

Услышав эту новость, Марк невольно остановился в дверях; у него пересохло во рту.

Генерал Кортни сильно сдал. Он сидел у окна в эркере спальни. На нем был халат в клетку, ноги закутаны в мохеровый плед. На столике рядом лежала пачка папок и докладов, парламентская документация и куча писем – словом, все необходимые для работы бумаги, которые Марк так хорошо помнил; но генерал сейчас спал, и очки в металлической оправе съехали ему на кончик носа. Он тихонько похрапывал, при каждом вдохе губы слегка трепетали. Он так похудел и осунулся, что на лице резко выступили скулы и надбровные дуги. Глаза, под которыми образовались фиолетовые мешки, глубоко ввалились, кожа приобрела серый безжизненный оттенок.

Но больше всего Марка потрясли премены, произошедшие с его бородой и некогда густой шевелюрой. Словно снегом осыпало голову Шона Кортни. Борода превратилась в застывший серебристый водопад, а волосы побелели и истончились, как тоненькие, выгоревшие на солнце травинки в пустыне Калахари.

Подойдя к мужу, Руфь сняла с его носа очки, потом тихонько, как заботливая, любящая жена, коснулась его плеча:

– Шон, дорогой… У тебя гость.

Он проснулся, как просыпаются все старики, моргая, что-то невнятно бормоча и суетливо шевеля руками. Затем увидел Марка, и лицо его оживилось, в темных глазах засверкали прежние искорки, а губы растянулись в радостной улыбке.

– Мальчик мой! – сказал он, протягивая руки.

Марк невольно сделал шаг вперед, и в первый раз они обнялись, как отец с сыном.

Глядя на Марка, Шон так и сиял.

– А я уже было стал думать, что мы навеки потеряли тебя, что ты совсем забыл нас ради своей дикой природы.

Он посмотрел на стоящую рядом с креслом Руфь:

– Надо это дело отметить, как думаешь? Сдвинем распорядок на часик? Попроси-ка Джозефа, пусть принесет поднос.

– Шон, ты же знаешь, что вчера сказал врач.

Шон с отвращением фыркнул:

– Да я с младых ногтей, лет уже пятьдесят обожаю вечерком побаловать себя стаканчиком виски… да и желудок привык. Если лишу его такого удовольствия, это убьет меня верней, чем доктор Хендерсон со своими пилюлями, микстурами и прочим знахарством.

Одной рукой он обнял ее за талию:

– Ну будь же умницей, девочка!

Улыбаясь и неодобрительно покачивая головой, Руфь вышла, а Шон указал Марку кресло напротив.

– Что у вас со здоровьем, что говорит врач, сэр?

– Врач! – снова фыркнул Шон. – Чем старше я становлюсь, тем меньше доверяю этим врачам, – все они одна шайка. – Он протянул руку к сигарной коробке. – Они даже требуют, чтобы я прекратил курить. Зачем тогда жить, черт возьми, я спрашиваю, если надо отказываться от радостей жизни?

Картинным жестом он прикурил сигару и с удовольствием затянулся.

– А я скажу тебе, сынок, что у меня со здоровьем. Живу долго, много бегаю, верчусь, скачу верхом, дерусь, много работаю. Вот и все. Сейчас решил немного передохнуть, а где-нибудь через недельку снова буду как огурчик, красивый и шустрый.

Руфь принесла серебряный поднос. И они сидели до темноты, разговаривая и смеясь. Марк поделился с ними, как идет жизнь на Чакас-Гейт, не утаивая ни одной самой маленькой своей победы, рассказал, какой он построил дом, как проходят дорожные работы, о буйволе и о львице с ее львятами. А Шон сообщил, как идут дела в Обществе защиты дикой природы.

– Досадно, Марк, я ожидал совсем другого. Просто удивительно, что простым людям наплевать на все, если это не касается их лично.

– А я и не ждал быстрого успеха. Разве людям может быть интересно то, чего они никогда не видели? Как только можно будет посещать наш заповедник, когда люди своими глазами все это увидят – как мы, например, этих львят, – все переменится.

– Пожалуй, – задумчиво согласился Шон. – В этом и состоит цель нашего общества. Людей надо воспитывать, просвещать их.

За окнами стало совсем темно, а они все говорили; Руфь закрыла ставни и задернула занавески. Марк ждал удобного момента, чтобы сообщить об истинной цели своего приезда в Эмойени, но сомневался, стоит ли делать это, ведь неизвестно, как это подействует на больного человека.

Наконец он не выдержал. Решившись, набрал в легкие воздуха и быстро, без лишних слов выложил все: в точности передал рассказ Пунгуша и то, что видел сам.

Когда он закончил, Шон долго молчал, уставившись в свой стакан. Наконец встрепенулся и стал задавать вопросы, рассудительные и острые, свидетельствующие о том, что его голова не утратила ясности и быстроты мышления.

– Ты могилу вскрывал?

Марк отрицательно покачал головой.

– Это хорошо, – сказал Шон. – Этот твой зулус, Пунгуш, единственный свидетель. На него можно положиться?

Они еще полчаса обсуждали сложившуюся ситуацию, и Шон наконец задал вопрос, с которым все тянул:

– Ты считаешь, что тут замешан Дирк?

– Да, – кивнул Марк.

– Чем можешь доказать?

– Он – единственный человек, которому было выгодно убийство моего дедушки, и стиль тоже его.

– Я спросил, есть ли у тебя доказательства, Марк.

– Нет, – признался Марк.

Шон снова долго молчал, взвешивая все, что услышал.

– Послушай, Марк, я понимаю, что ты сейчас чувствуешь… думаю, и ты понимаешь, что чувствую я. Тем не менее тут мы сейчас бессильны. Своими действиями мы можем только насторожить убийцу, кем бы он ни был.

Он наклонился к Марку и взял его за руку, как бы желая успокоить:

– Сейчас у нас есть только никем не подтвержденное свидетельство браконьера-зулуса, который даже не говорит по-английски. Хороший адвокат порвет его на куски, проглотит и даже косточки не выплюнет, а у Дирка Кортни будет лучший адвокат, даже если мы разыщем этого таинственного «тихоню» и притащим его в суд. Всего этого мало, Марк.

– Понимаю, – кивнул Марк. – Но я думал, что можно было бы отыскать отца и сына Грейлингов. Они уехали, кажется, в Родезию. Во всяком случае, так мне сказал человек на сортировочной станции в Ледибурге.

– Да, я попрошу кого-нибудь заняться этим. Мои адвокаты подыщут хорошего детектива. – Шон сделал пометку у себя в блокноте. – Но пока нам остается только ждать.

Они еще немного поговорили, но видно было, что разговор утомил Шона Кортни, морщины на его лице выступили резче. Он поудобнее устроился в кресле, опустив бороду на грудь, и неожиданно снова заснул. Он медленно осел в кресле набок, хрустальный стакан с мягким стуком выпал из его руки на ковер, пролив несколько капель виски, и Шон тихонько захрапел.

Руфь подняла стакан, укутала плечи мужа пледом и подала Марку знак следовать за ней.

– Я попросила Джозефа постелить тебе в голубой комнате, а пока тебя ждет горячая ванна с дороги, – оживленно говорила она. – За обедом, Марк, будем только мы вдвоем. Генералу отнесут поднос в спальню.

Они подошли к двери в библиотеку, и Марк не смог больше терпеть и взял Руфь за руку.

– Миссис Кортни, – умоляющим голосом заговорил он, – скажите, что случилось? Чем он болен?

Веселая улыбка медленно погасла, и она слегка покачнулась. Теперь он впервые заметил, что несколько белых прядей у нее на висках превратились в сплошную серо-стальную седину. Вокруг ее глаз появились морщинки и даже складки, а на лбу между бровей пролегли поперечные бороздки.

– Сердце больше не выдерживает, – просто сказала она и заплакала.

Это были не истерические рыдания с дикими горестными вскрикиваниями, нет, просто глаза Руфи наполнились слезами, и они потекли по щекам; видеть это оказалось куда более мучительно и страшно, чем присутствовать при драматической демонстрации горя.

– Сердце его совершенно разбито, – сказала она еще раз, и снова ее качнуло, так что Марку пришлось подхватить ее.

Она приникла к нему, уткнув лицо Марку в плечо.

– Сначала разрыв с Дирком, потом гибель Майкла, – прошептала она. – Он никогда не показывал, но для него это были тяжелые удары. А теперь весь мир ополчился против него. Люди, которым он посвятил свою жизнь и на войне, и в мирное время. В газетах его прозвали Фордсбургским мясником, Дирк Кортни натравил на него прессу, как свору собак.

Марк провел Руфь в библиотеку и усадил на низенький диванчик с подушками, а сам встал перед ней на колени и достал из кармана сложенный носовой платок.

– А тут еще в довершение всего Сторма… Сбежала из дому, вышла замуж за этого человека. Марк, это ужасный человек. Он приходил сюда, требовал денег, устроил жуткую сцену. В тот вечер с Шоном случился первый приступ. Дальше – больше, Сторма развелась, последовал новый скандал – и еще один приступ. Все это чересчур даже для такого человека, как Шон.

– Сторма развелась? – тихо спросил Марк, глядя на нее во все глаза.

– Да, – кивнула Руфь, и лицо ее просветлело. – О Марк, я ведь знаю: вы со Стормой были очень дружны. Я уверена, что она вас очень любит. Не могли бы вы навестить ее? Может, хоть это ее как-то поддержит, поможет… мы все молимся за нее, не можем найти средства…

Умхланга-Рокс – так назывался этот маленький приморский поселок, один из многих, разбросанных по всему побережью с песчаными пляжами по обе стороны крупного морского порта Дурбан. Марк проехал по низенькому мосту через речку Умгени и двинулся на север.

Дорога прорезала густо заросший буш, фактически ничем не отличающийся от экваториальных джунглей, весь увитый лианами, на которых раскачивались и верещали маленькие голубые мартышки-верветки.

Дорога шла параллельно взморью с белыми песчаными пляжами; возле столбика двенадцатой мили Марк свернул прямехонько к побережью.

Вся деревушка лепилась вокруг гостиницы с железной крышей под названием «Ойстер бокс» – именно в ней когда-то давно они с Марион, Дики Лэнкомом и еще одной безымянной девицей обедали и танцевали.

Остальные строения в виде двадцати или тридцати небольших домиков располагались на обширных, буйно заросших джунглями участках с видом на море с его шумным пенистым прибоем и торчащими из гладкого белоснежного песка острыми скалами.

Руфь дала ему точные инструкции, как найти нужный домик. Марк остановил мотоцикл на узенькой пыльной улочке и двинулся по тропинке, которая прихотливо вилась через непроходимые джунгли сада, заросшего фиолетовой бугенвиллеей и бриллиантовой пуансеттией.

Домик оказался совсем маленький; бугенвиллея обвила стойки веранды и распространилась по всей тростниковой крыше ярким, почти ослепительным ковром.

Увидев стоящий на полянке под деревьями «кадиллак» Стормы, Марк сразу понял, что попал туда, куда надо. Выглядел автомобиль неважно, словно к нему давненько никто не подходил, и явно не на ходу. Протекторы на покрышках оказались стертыми, на дверце красовалась длинная глубокая царапина. Боковое окошко треснуло, покрытая пылью окраска потускнела и была заляпана калом плодоядных летучих мышей, висящих над машиной на ветках дерева.

Марк остановился перед «кадиллаком» и целую минуту стоял, уставившись на автомобиль. Если бы хоть кто-нибудь попытался заставить Сторму, которую он знал, сесть в такую машину, она бы топнула ножкой и тут же позвала отца.

Марк поднялся по ступенькам веранды и, остановившись, огляделся. Местечко тихое и вполне себе милое, как раз такое, что нравится художникам, но расположенное далековато от цивилизации и слишком неухоженное, чтобы в нем могло жить элегантное юное существо, являющееся украшением общества.

Марк постучал в дверь и услышал за ней какое-то движение, но прошло несколько минут, прежде чем дверь наконец открылась.

Сторма показалась ему еще более красивой, чем он ее помнил. Длинные волосы обесцветились от соленой морской воды и солнца. Она стояла босиком, худые и стройные руки и ноги, гладкие, как всегда, загорели, а вот лицо ее изменилось.

На нем совсем не было косметики; кожа, словно внутренняя поверхность морской раковины, сияла естественным светом цветущей юности, ясные глаза светились здоровьем, но в глубине этих глаз таилось что-то новое; капризный изгиб губ смягчился, прежняя заносчивость сменилась чувством собственного достоинства.

Глядя на нее теперь, он вдруг понял, что перед ним стоит уже не прежняя девочка, которую он когда-то хорошо знал, а взрослая женщина. Он чувствовал, что для нее эта перемена проходила мучительно, зато в этих муках рождалось нечто ценное, некая новая мощь. И любовь, которая жила в нем все это время, вспыхнула с прежней силой, наполнившей жизнью его душу.

– Сторма, – сказал он.

Ее глаза широко раскрылись в ответ.

– Это ты! – почти выкрикнула она два слова, исполненные болью, и попыталась закрыть дверь.

Марк быстро шагнул вперед и удержал дверь ногой:

– Сторма, мне надо с тобой поговорить.

Она отчаянно дергала ручку:

– Уходи, Марк! Прошу тебя, уходи!

Куда девалось ее чувство собственного достоинства, ее хладнокровие и уверенность в себе? Казалось, все рассыпалось в прах: она смотрела на него широко раскрытыми, испуганными глазами, словно маленькая девочка, только что очнувшаяся от ночного кошмара. Наконец Сторма поняла, что ей с ним не совладать, он сильнее; она повернулась и медленно пошла в дом.

– Тебе не следовало приезжать, – сказала она жалким голосом.

Ребенок будто почувствовал перемену настроения и громко запищал.

– Ш-ш-ш… тихо, деточка, – едва слышно сказала Сторма.

Но ребенок услышал ее голос и снова заплакал. Она подошла к нему босиком, с распущенными по спине волосами.

Комната оказалась обставлена бедно, цементный пол, голый и прохладный, не покрывала даже циновка, не говоря уже о ковре. Зато вдоль стен стояли ее холсты: многие еще пустые, другие незаконченные или уже завершенные работы; воздух, насыщенный знакомым густым и острым запахом скипидара, пробуждал сладкие воспоминания.

По-лягушачьи растопырив загорелые ручки и ножки, ребенок лежал животиком вниз на коврике из обезьяньих шкур, постеленном прямо на цементный пол. Кроме подгузника из холстинки на бедрах, его ничего не прикрывало. Он сердито приподнял головку, личико раскраснелось от крика.

Марк вошел в комнату и остановился как зачарованный, не в силах отвести от малыша глаз. Он ничего не знал о маленьких детях, не умел с ними обращаться, но сразу увидел, что этот ребенок – крепкое и исключительно здоровое маленькое животное. Сильные ручки и ножки энергично шевелились, как у пловца, широкая спинка выглядела физически развитой.

– Тише, малыш, – проворковала Сторма.

Она встала рядом с ним на колени и, подхватив под мышки, подняла. Подгузник соскользнул до колен, и все сомнения напрочь пропали: перед Марком был мальчик. Между ножек, как беленький пальчик, свисал крохотный пенис, закрытый похожей на поварской колпачок сморщенной кожей.

Марку очень не понравился этот ребенок: ведь отец его – какой-то другой мужчина. Это неожиданное для него чувство неприязни даже испугало Марка. Тем не менее он, не отдавая себе отчета, сделал шаг вперед, к Сторме, стоящей на коленях с ребенком в руках. Близость матери успокоила мальчишку, и сердитые вопли прекратились, теперь он чмокал губами и что-то ворчал, проголодавшись, при этом требовательно толкал ручкой в грудь Стормы, требуя молока.

Головку мальчика покрывали золотистые волосики, сквозь которые проглядывал совершенно круглый череп, а под полупрозрачной кожей виднелись тоненькие синие вены. Малыш больше не сердился, личико его успокоилось, и от лица отхлынула краска. Теперь Марк увидел, насколько красив этот карапуз, так же красив, как и его мать, однако снова ощутил, как в груди поднялась волна неприязни и горечи, а во рту появился какой-то кислый привкус.

Он подошел поближе, глядя, как Сторма вытирает у малыша с подбородка ручеек слюны и подтягивает сползший подгузник на пояс.

А ребенок уже заметил чужого дядю. Он вздрогнул и, подняв головку, внимательно поглядел на Марка, и в лице его Марк заметил нечто до странности знакомое. Эти глазки, что смотрели сейчас на него, он видел и раньше.

– Тебе не надо было приезжать, – снова сказала Сторма, занимаясь ребенком и не имея возможности посмотреть Марку в глаза. – О господи, Марк, зачем ты явился?

Марк опустился на одно колено и стал внимательно всматриваться в личико мальчика, а тот протянул к нему свои пухленькие ручонки, все в каких-то ямочках, розовенькие и влажные от слюны.

– Как его зовут? – спросил Марк.

Где же он видел эти глаза? Сам не зная зачем, он протянул указательный палец, и ребенок с довольным смешком цапнул за палец и попытался сунуть себе в рот.

– Джон, – ответила Сторма, не глядя на него.

– Моего дедушку тоже звали Джоном, – хрипло сказал Марк.

– Да, – прошептала Сторма. – Ты мне говорил.

Слова, которыми они обменялись, казалось бы, ничего не значили, но Марк понял только одно: неприязнь к этому ребенку, к этому крохотному представителю рода человеческого, медленно испаряется. И в груди его рождается совсем другое чувство.

Внезапно Марк понял, где он видел эти глаза.

– Сторма… – сказал он.

Теперь она подняла голову и посмотрела прямо ему в лицо.

– Да! – ответила она и кивнула; в ее голосе звучали гордость и вызов.

Он неуклюже протянул к ней дрожащие руки. Стоя на коленях лицом друг к другу, они порывисто обнялись. Ребенок лежал между ними, что-то весело лепетал, икал, пуская слюну, и жевал палец Марка жадным беззубым ротиком.

– О господи, Марк, что я наделала! – судорожно прошептала Сторма.

Маленький Джон разбудил их еще до рассвета. И Марк был ему за это благодарен: не хотелось пропускать ни минуты наступающего дня. Он смотрел, как Сторма зажигает свечу, потом возится в колыбельке.

Меняя ребенку пеленку, она тихонько шептала ему что-то успокаивающее; пламя свечки бросало блики на прекрасные чистые очертания ее обнаженной спины. Темные шелковистые волосы падали ей на плечи. Тонкая талия, несмотря на беременность и роды, нисколько не изменилась, оставаясь все такой же изящной, и, словно горлышко бутылки, расширялась в бедрах, плавно переходя в тугие округлые ягодицы.

Наконец Сторма, повернувшись, понесла ребенка в кровать и улыбнулась Марку, когда он поднял для нее одеяло.

– Нам пора завтракать, – сказала она. – Надеюсь, ты ничего не имеешь против?

Она уселась, скрестив ноги, взяла один из своих сосков большим и указательным пальцами и сунула в ищущий ротик ребенка.

Марк подвинулся поближе и, обняв Сторму за плечи одной рукой, стал с восхищением смотреть, как ребенок кушает. Груди Стормы теперь увеличились и отяжелели, выступая, как два округленных конуса. Глубоко под тонкой кожей виднелась бледно-голубая сеточка пульсирующих вен, а темно-красные, как недозрелые ягоды шелковицы, соски были шероховатые и блестящие. Ребенок теребил ручками и другую грудь, на кончике которой тоже появилась капля синеватого молока. В пламени свечи она сверкала, как жемчужина.

Джон кушал с плотно закрытыми глазками, слегка похрюкивая и причмокивая, как поросеночек. Молоко бежало из уголков его ротика; после того как он утолил первый голод, Сторме пришлось подталкивать и тормошить его, чтобы он снова не уснул.

С каждым толчком ротик его снова начинал энергично работать, но не больше минуты, а затем движения его опять замедлялись, и так до следующего толчка.

Потом Сторма перевернула его на другую сторону, поменяв грудь, и с благодарностью прижалась щекой к твердой мускулистой груди Марка.

– Кажется, я счастлива, – прошептала она. – Но я так долго была несчастна, что не совсем уверена в этом.

Джон, совершенно голенький, лежал в лужице морской воды глубиной не более двух дюймов. Его с ног до головы покрывал загар, говорящий о том, что малыш принимает не только морские, но и солнечные ванны. Обеими ручками он шлепнул по воде, и та брызнула ему в лицо так, что он задохнулся, заморгал глазами и облизнулся, не зная, сердиться ему или плакать. Он повторил эксперимент, и получалось в точности то же самое: во все стороны полетели брызги морской воды и песок.

– Вот ведь чертенок, – говорила Сторма, наблюдая за ним. – Упрямый и гордый, как и все Кортни. Не прекратит, пока не утонет.

Она извлекла его из лужи, но тут же раздался такой протестующий вопль, что ей пришлось поспешно вернуть его обратно.

– Послушай, если ты приедешь к генералу с Джоном, я не сомневаюсь… – снова начал Марк.

– Ты ничего не понимаешь, – перебила Сторма и, устроившись поудобнее, принялась заплетать косу. – Мы же Кортни, мы так легко ничего не забываем и не прощаем.

– А ты попробуй! Прошу тебя, поезжай к нему.

– Марк, я прекрасно знаю своего отца. Гораздо лучше, чем ты, лучше, чем он сам себя знает. Я знаю его, как саму себя, потому что мы с ним – одно. Я – это он, а он – это я. Если я поеду к нему сейчас, после всего, что я натворила, а я очень его обидела, оскорбила, разрушила все мечты, которые он строил насчет меня… если поеду сейчас, когда я унижена и обесчещена, если явлюсь к нему, как за подаянием, он всегда будет меня презирать.

– Нет, Сторма, ты ошибаешься.

– Дорогой мой Марк, в этих делах я никогда не ошибаюсь. Конечно, он будет терпеть меня, ему не захочется мной гнушаться, как не хочется ненавидеть сейчас, но он ничего не сможет с собой поделать. Он ведь Шон Кортни, честь ему не позволит – он весь зажат ее стальными челюстями.

– Но он очень болен, пожалей его.

– Нет, Марк, это убьет его. Я это знаю. И тогда мне тоже конец. Ради нас с ним обоих я не смею сейчас явиться к нему.

– Ты не представляешь, как он тебя любит.

– Прекрасно представляю, Марк. Но еще я знаю, как люблю его я… настанет день, я снова обрету доброе имя и тогда поеду к нему – обязательно. Обещаю тебе. Когда буду знать, что он мной гордится, тогда и приду к нему…

– Черт бы тебя побрал с твоей гордыней, ради нее ты чуть не уничтожила и нашу любовь.

– Пошли, Марк, – сказала она и встала. – Возьми Джона за ручку.

Втроем, с ребенком посередине, они пошли вдоль берега по твердому влажному песку, под шум набегающих волн. Джон то и дело повисал у них на руках и, торжествующе крича, наклонял головку и смотрел, как словно по волшебству внизу появляются и исчезают в легкой пене прибоя его ножки.

День стоял прекрасный, на небе не наблюдалось ни облачка; широко раскинув дымчато-белые крылья, над морем парили чайки и тоже кричали, словно отвечая на крики мальчишки.

– Сколько у меня было нарядных платьев, сколько, как мне казалось, шикарных друзей, – сказала Сторма, глядя на чаек. – Я распродала все платья, растеряла друзей и поняла, как мало все это значило для меня в жизни. Посмотри на чаек! – она запрокинула голову. – Видишь, как солнце просвечивает сквозь их крылья? Прежде я была так занята, что не оставалось времени это разглядеть. И себя не видела, и всего, что вокруг. Но сейчас я учусь смотреть.

– Я заметил это на твоих картинах, – сказал Марк и взял Джона на руки; ему было очень приятно нести у груди горячее тельце вертлявого малыша. – Теперь ты обращаешь внимание совсем на другие предметы.

– Я хочу стать настоящим, большим художником.

– Думаю, у тебя получится. Фамильное упрямство тебе поможет.

– Мы не всегда получаем от жизни то, что хотим, – сказала она.

Они шли все дальше и дальше, и набегающая волна, пенясь, омывала им ноги.

Утомленный жарким солнцем, морем и играми, ребенок спал на обезьяньих шкурах личиком вниз. Он только что сытно покушал, и животик его раздулся от еды.

Сторма работала у окна перед мольбертом, сощурив глаза и склонив голову к плечу.

– Ты у меня любимый натурщик, – сказала она.

– Это потому, что я с тебя денег не беру.

Она весело рассмеялась:

– Я тебе и так много плачу, могла бы разбогатеть на этом.

– А знаешь, как называют дам, которые это делают за деньги? – лениво спросил Марк.

Он замолчал, с удовольствием глядя, как она работает. Почти целый час ни один не проронил ни слова – обоим хватало ощущения духовной близости.

Наконец Марк прервал затянувшееся молчание:

– Я понимаю, что ты имеешь в виду, когда говоришь, что учишься ясно видеть. Вот эта картина, – он показал на холст размером побольше остальных, – наверное, твоя лучшая работа.

– Пожалуй… Мне очень не хотелось ее продавать… завтра ко мне придет человек, который ее купил.

– Ты продаешь картины? – изумленно спросил он.

– А на что, по-твоему, мы с Джоном живем?

– Не знаю, – сказал Марк; почему-то он об этом не задумывался. – Наверно, муж помогает?

Лицо ее сразу омрачилось.

– Мне от него ничего не надо. Ничего!

Она так энергично встряхнула головой, что коса стала похожа на хвост разъяренной львицы.

– Ни от него, ни от его друзей, ни от моих милых друзей тоже. Они так меня любят, так мне верны, что всей толпой теперь держатся от меня подальше, для них я – распутная разведенка. С момента нашей с тобой последней встречи я много узнала об этих людях и многому научилась.

– Но они все богаты, – заметил Марк. – Когда-то ты говорила мне, что это очень важно.

Злость ее сразу прошла, плечи поникли, а кисть опустилась.

– О Марк, не сердись и не обижайся на меня, не надо. Я этого не вынесу.

В груди у Марка что-то порвалось, он быстро встал, сгреб ее в охапку и на руках понес в маленькую и прохладную темную спальню, отделенную занавеской.

Странное дело, но занимались любовью они всякий раз по-разному, всегда открывали для себя все новые чудеса, их желания всегда совпадали, но каждый раз по-новому; их всегда ждали все новые открытия, когда, казалось бы, совсем незначительные вещи возбуждали обоих вне всякой связи с их очевидным смыслом.

В любви они оставались неутомимыми, и повторение нисколько не притупляло их желания, их тяги друг к другу; и даже когда аппетит обоих был полностью удовлетворен, бесконечный источник взаимного влечения быстро наполнял их желанием.

Они лежали, прижавшись друг к другу, как два сонных щенка, и пот их любовных игр остывал на коже, вызывая маленькие мурашки вокруг темно-розовых венчиков ее сосков; но как только ленивые пальцы одного из них касались другого, все начиналось снова.

Стоило ей провести пальчиком по его небритой щеке, шершавой, как наждачная бумага, добраться до губ и легонько толкнуться между ними, как он немедленно повернул голову, еще раз нежно поцеловал ее – легко коснулся губами, смешивая ее дыхание со своим, – и ощутил странный, возбуждающий запах страсти, наплывающий из ее рта, похожий на запах только что выкопанных трюфелей.

Она увидела, как разгораются его глаза, и тихонько отодвинулась с хриплым и сладострастным смешком, а затем провела остреньким ноготком ему по спине, прямо по позвоночнику, и тогда словно искорки пробежали по кончикам его нервов и сама собой выгнулась спина.

– Сейчас исцарапаю тебя, – сообщила она, – потому что ты это заслужил, похотливый котяра.

Сторма зарычала и, скрючив пальцы наподобие львиных когтей, легонько провела ими по его плечу, а потом вцепилась в живот, оставив на коже длинные красные следы.

Раскрытыми губами она принялась изучать эти красные полосы, касаясь кончиком розового язычка своих маленьких беленьких зубок. При этом соски ее груди набухали, росли на глазах, как почки, и казалось, что они вот-вот раскроются. Она заметила, куда смотрят его глаза, и, положив руку ему на затылок, мягко потянула его голову к себе, одновременно отводя назад плечи, словно принося ему в жертву свою тяжелую полную грудь.

В одной из оставшихся после прилива заводей Марк поймал несколько больших, покрытых чешуей лангустов. Они пахли водорослями и йодом, яростно били хвостом у него в руках, энергично шевелили цепкими ножками и пускали пузыри из маленьких ртов, окруженных многочисленными жвалами.

Марк вышел из глубины заводи – с него потоками стекала соленая вода – и передал лангустов сидящей на краю скалы возле заводи Сторме. Та взвизгнула от страха и с опаской приняла их в соломенную шляпу, боясь пораниться о шипастый панцирь и шевелящиеся лапки.

Марк выкопал в песке яму и развел костер. Пока он работал, Сторма сидела с Джоном на коленях и, слегка расстегнув кофточку на груди, кормила ребенка, одновременно подавая Марку советы и отпуская грубоватые замечания.

Марк забросал уголья влажными водорослями, сверху разложил лангустов, накрыл их еще одним слоем водорослей, а потом и слоем песка. В ожидании, пока приготовится лакомство, а Джон закончит жадно и шумно кушать, они пили вино и любовались потрясающим закатом, когда лучи заходящего солнца превращали море и облака в блистательное зрелище.

– Господи, природа похожа на старого никудышного актеришку, который из кожи вон лезет, лишь бы обратить на себя внимание. Если бы я писала вот так, сказали бы, что у меня напрочь отсутствует ощущение цвета и что я способна лишь раскрашивать коробки с шоколадными конфетами.

Потом Сторма уложила Джона в корзинку для яблок, которая служила ей переносной колыбелью, и они занялись лангустами, отрывая от их колючих лап длинные сочные куски белого мяса и запивая его терпким белым капским вином.

В темноте звезды казались дырочками света в черном бархате неба, а морской прибой рокотал, накатывая на берег длинными волнами, светящимися фосфором.

– Как здесь красиво! – сказала Сторма. Она сидела, обняв колени, и глядела на море. – Просто удивительно. И романтично… – Она повернула к Марку голову и лукаво улыбнулась. – Если хочешь, можешь считать это намеком.

Он сразу перебрался к ней на коврик.

– А ты знаешь, что делают некоторые? – спросила она.

– Нет, а что они делают?

Марка, казалось, больше интересовало то, что делает он сам, чем какие-то безымянные некоторые.

– Думаешь, я вот так прямо возьму и скажу это вслух?

– Ну да, почему бы и нет?

– Это неприлично.

– Хорошо, тогда скажи шепотом.

Она прошептала ему на ушко, но при этом все время хихикала, и он почти ничего не понял.

Тогда она повторила, и на этот раз Марк понял. Он был так ошарашен, что покраснел, но она не увидела этого в темноте.

– Ужас какой! – хрипло сказал он. – Ты ни за что такое не сделаешь!

Но первое потрясение прошло, и мысль его заинтриговала.

– Конечно не сделаю, – прошептала она. И, помолчав, добавила: – Если, конечно, ты сам не захочешь.

Снова повисло долгое молчание. Сторма внимательно наблюдала за ним и делала свои выводы.

– Насколько я могу судить, ты этого хочешь, – решительно прошептала она.

Уже потом, спустя долгое время, совершенно голые, они заплыли вдвоем в море, далеко за первую линию пенного прибоя. Вода была теплой, как парное молоко; они останавливались и, держась на плаву, целовались влажными солеными губами.

На берегу Марк снова развел костер; они сели поближе к огню, прижались друг к дружке и, глядя на желтые языки пламени, допили остатки вина.

– Марк… – сказала она, и в ее голосе прозвучала печаль, которой он ни разу прежде не слышал. – Ты пробыл с нами уже два дня… а это на целых два дня больше, чем следовало бы. Я хочу, чтобы ты завтра уехал. И уезжай пораньше, пока мы с Джоном не проснулись, чтобы нам не пришлось тебя провожать.

Слова ее ожгли Марка, как плеть, он даже скорчился от боли.

– Что ты такое говоришь? – потрясенно спросил он, глядя на нее. – Вы с Джоном для меня самые близкие люди. Мы втроем всегда будем принадлежать друг другу, мы одно целое.

– Похоже, ты ни слова не понял из того, что я сказала, – тихо сказала она. – Ничегошеньки не понял, когда я говорила, что должна восстановить свое доброе имя, научиться снова уважать себя.

– Я люблю тебя, Сторма. И всегда любил.

– Ты женат, Марк. У тебя есть жена.

– Это ничего не значит… – попытался возразить он.

– Нет, это многое значит, – покачала она головой. – И ты это сам знаешь.

– Я уйду от Марион.

– Разведешься? Да, Марк?

– Да, – в отчаянии сказал он. – Я попрошу ее дать мне развод.

– И ты думаешь, нам с тобой будет чем гордиться? В хорошем же свете я себя выставлю, когда с этим приду к отцу. А он как будет горд и счастлив! Явились – дочь-разведенка и сынок… у него больше нет сыновей, и он к тебе относится как к сыну… и сынок тоже выкинул фортель – взял и бросил жену. А о Джоне ты подумал? Ему будет чем гордиться? Подумай обо всех нас… И разве можно построить счастье на несчастье бедной девушки, которая когда-то была твоей женой?

При свете костра глядя ей в глаза, он понимал, что ее гордость прочна, как железо, а упрямство несгибаемо, как закаленная сталь.

Еще засветло Марк потихоньку оделся и, когда был совсем готов, подошел к колыбели и поцеловал сына. Ребенок во сне что-то проскулил, от него пахло теплом и молоком, как от новорожденного котенка.

Склонившись над Стормой, Марк подумал, что она тоже спит, но потом понял, что она просто лежит, уткнув в подушку лицо, чтобы подавить сотрясающие ее тело горькие беззвучные рыдания.

Она так и не подняла к нему головы. Он поцеловал ее в макушку и в шею, выпрямился и вышел в темноту. Мотоцикл завелся сразу, и он вырулил в переулок.

А Сторма лежала и слушала треск двигателя, удаляющийся в ночи, который вскоре совсем замер вдали, и остались только унылый шум прибоя и цоканье древесных лягушек за окном.

В лучах заходящего солнца Марк сидел на резной деревянной табуретке напротив хижины Пунгуша и в первый раз спрашивал его о том, о чем хотел спросить еще при первом знакомстве.

– Послушай, Пунгуш, расскажи-ка мне, как это случилось, что Шакал вытащил тонущего Нгагу из разбушевавшейся реки.

Зулус пожал плечами:

– А о чем тут рассказывать? Я обнаружил тебя, когда ты запутался в ветвях затонувшего дерева, совсем близко от берега, и по здравом рассуждении мне следовало уйти прочь, потому что ты был, без всякого сомнения, совсем мертвый Нгага и коричневая вода омывала твою голову.

– А ты видел, как я упал в реку?

Пунгуш ответил не сразу; он собирался с духом, чтобы признаться в том, что этого он не видел.

– Мне показалось, что ты просто ослеп от лихорадки и из-за этого упал в воду.

– А ты не видел человека, которого я убил, или человека, который стрелял в меня из винтовки?

Пунгуш мастерски скрыл свое изумление, однако отрицательно покачал головой:

– Я слышал выстрелы в долине… четыре, а может, пять, перед тем как нашел тебя в реке. Наверно, стрелял ты и тот, кто за тобой охотился, но людей я не видел, а дождь смыл все следы еще до того, как наступило утро. Тело мертвого человека унесла река, и его, скорей всего, сожрали крокодилы.

Они снова помолчали, передавая друг другу кувшинчик с пивом.

– А ты сам видел человека, который в тебя стрелял? – спросил Пунгуш.

– Да, – ответил Марк. – Но глаза мои от лихорадки и вправду ослабли, а кроме того, как ты сказал, шел сильный дождь. Трудно было хорошо разглядеть.

Хобдей стоял в зале у стены, в стороне от шумной, возбужденной толпы. Он стоял, крепкий и неподвижный, как скала, склонив голову на толстой борцовской шее. Глаза его были прикрыты – так огромная хищная птица приспускает на глаза светонепроницаемую мигательную перепонку. Только нижняя челюсть едва заметно двигалась, будто он что-то жевал, стискивая большие плоские зубы, и на скулах слегка ходили желваки.

Через весь зал, заполненный толпой, он внимательно наблюдал за Дирком Кортни, как верный бульдог за своим хозяином.

Высокий, с изысканными манерами, Дирк Кортни обеими руками пожимал руки каждого, кто к нему протискивался для того, чтобы уверить в своей поддержке и пожелать удачи. Взгляд его был открыт и спокоен, хотя он постоянно оглядывался на длинные столы, где происходил подсчет голосов.

Столы были, как всегда, разборные, которые уже не раз служили людям во время церковных праздников и свадеб.

Теперь за ними сидели члены счетной комиссии, а в парадные двери ледибургской церкви тем временем вносили привезенные из отдаленных районов последние урны с бюллетенями.

Ледибургский избирательный округ представлял собой весьма обширную территорию, и некоторые урны приходилось везти шестьдесят миль; и хотя голосование закончилось еще накануне вечером, а до полудня оставался всего час, результаты еще не были объявлены.

Медленно пробираясь сквозь толпу, окружающую огороженные веревкой столы для подсчета, Марк прошел туда, где сидел генерал Кортни.

Марк и его жена Марион уже три дня как прибыли из Чакас-Гейт специально для того, чтобы во время выборов предложить свою помощь. Помощников всегда не хватало, и Марион, нарезая бутерброды и разливая кофе, чувствовала себя совершенно в своей стихии; под руководством Руфи Кортни вместе с ней на кухне трудились еще два десятка женщин.

Марк же, как и другие партийные функционеры, прочесывал территорию Ледибургского округа. Словно отряд вербовщиков в армию, они охотились за упрямцами или фрондерами, не явившимися на выборы, и приводили их на избирательные участки.

Работа эта оказалась не из легких, и в предыдущую ночь все они почти не сомкнули глаз. Танцы и барбекю длились до четырех утра, а потом, когда все с нетерпением стали ждать, когда объявят результаты голосования, им стало уже не до сна.

Для Марка вся эта суета имела особое значение. Теперь он уже нисколько не сомневался: если Дирк Кортни станет депутатом парламента от Ледибурга, его мечты относительно Чакас-Гейт обречены.

По мере того как приходили избиратели, надежды то окрыляли Марка, то снова покидали его. Частенько казалось, что в том конце зала, где под огромными плакатами своего кандидата сидели функционеры Дирка Кортни, толпилось много народу, в то время как угол Шона Кортни был пуст.

Когда это случалось, зять Марион, Питер Боутс, вынимал трубку изо рта и, глядя на Марка через весь зал, самодовольно ухмылялся. Он стал ревностным сторонником Дирка Кортни, и за последние полгода его положение заметно изменилось. На первом этаже ледибургского сельскохозяйственного банка он открыл собственную контору. Разъезжал он теперь на новеньком «паккарде», из маленького домишки переехал в просторный дом с садом и огородом, и накануне вечером по его настоятельной просьбе там обедали Марион с Марком.

– Вечерняя звезда заходит, утренняя восходит, дорогой Марк, – вещал Питер, разделывая жареное мясо. – Тут никуда не денешься, и всякий умный человек не может этого не признавать.

– Звезда генерала Кортни еще не зашла, – упрямо отвечал Марк.

– Да, – соглашался Питер, – еще не зашла. Но когда зайдет, вам понадобятся новые друзья. Могущественные друзья.

– Вы всегда можете на нас положиться, – милостиво вторила мужу сестрица Марион. – Вам вовсе не обязательно жить в своей дикой глуши.

– Вы не понимаете, – тихо возражал Марк. – В этой, как вы говорите, дикой глуши, в буше, дело всей моей жизни.

– О, я бы на вашем месте не делал на это ставку, – говорил Питер, накладывая в тарелку Марка нарезанную говядину. – Когда депутатом станет Дирк Кортни, в Ледибургском округе наступят перемены. Большие перемены!

– А кроме того, подумайте о бедной Марион, – пела ее сестрица. – Никакая женщина не захочет жить в этой глуши…

– О, я вполне счастлива с Марком, где бы мы ни жили, – пробормотала Марион.

– Не переживайте, – заверил их Питер и по-родственному похлопал Марка по плечу. – Мы о вас позаботимся.

– Мистер Дирк Кортни высоко ценит Питера, – гордо вставила его жена.

И вот теперь, направляясь через весь зал к генералу Шону Кортни, Марк ощущал, как внутри у него все сжимается от страха. Ему очень не хотелось быть тем человеком, который принесет Шону Кортни дурные вести, но он понимал: пусть лучше генерал услышит их от друга, чем от торжествующего, злорадного врага.

Он остановился и посмотрел на Шона Кортни издали, испытывая одновременно и жалость, и злость. После тяжелых дней в Эмойени Шон чувствовал себя заметно лучше. Плечи снова молодецки расправились, лицо округлилось. Угрюмая тень исчезла с лица, он смотрел бодро и весело. Загорелая кожа выделялась на фоне серебристых бороды и прически.

И все же сейчас Шон ожидал итогов голосования сидя. Напряжение последних нескольких дней тяжело сказалось на его самочувствии. В кресле с жесткой спинкой он сидел прямо, положив обе руки на серебряный набалдашник трости. С ним находились многие из его друзей, которые собрались, чтобы поддержать его; он с серьезным лицом слушал, кивая в ответ, что говорит ему сидящий рядом брат Гаррик.

Марку очень не хотелось подходить к нему, он стремился оттянуть этот момент, но тут вдруг по залу прошел какой-то шумок. Марк увидел, как туда, где стоит Дирк Кортни, стремительно, чуть не бегом, с красным от волнения лицом спешит Питер Боутс. Вот он, размахивая руками, быстро о чем-то заговорил, а Дирк Кортни весь подался к нему, жадно прислушиваясь.

Все, больше ждать ни секунды нельзя. Марк поспешил вперед, и Шон сразу заметил его.

– А-а, это ты, мой мальчик! Сядь, посиди с нами. Говорят, подсчет голосов скоро закончится, но результат раньше полудня вряд ли объявят…

Тут он увидел напряженное лицо Марка.

– В чем дело? – резко спросил Шон.

Марк наклонился к нему, приблизив губы почти к самому уху генерала:

– Пришла телефонограмма, генерал. Мы проиграли в центральном округе Йоханнесбурга, в Дорнфонтейне и в Джеппе…

Это были самые надежные избирательные округа, в которых с 1910 года всегда побеждала Южно-Африканская партия Сматса, и вот теперь они потеряны. Настоящее бедствие, оглушительная катастрофа. Дрожащими пальцами Шон схватил Марка за руку, словно хотел набраться у него силы.

С другой стороны зала уже доносились радостные возгласы, и Марку следовало поторопиться. – Это еще не все, сэр. Генерал Сматс тоже потерял свое место в парламенте.

Значит, народ отверг его, к власти приходит коалиция Рабочей и Национальной партий во главе с Герцогом.

– Боже мой, – пробормотал Шон. – Началось. А я не верил, что такое возможно. – Не отпуская руки Марка, он встал. – Помоги мне дойти до машины, мой мальчик. Вряд ли я смогу заставить себя поздравить нового члена парламента от Ледибурга.

Но было уже слишком поздно. Не успели они дойти до двери, как председатель счетной комиссии поднялся на помост в конце зала и зычным голосом стал объявлять результаты:

– Мистер Дирк Кортни, Национальная рабочая партия: две тысячи шестьсот восемьдесят три голоса. Генерал Шон Кортни, Южно-Африканская партия: две тысячи четыреста сорок один голос. Позвольте представить вам нового депутата парламента от Ледибурга…

На сцену легко запрыгнул Дирк Кортни, подняв над головой, как боксер-профессионал, сжатые руки.

– Ну что ж, – криво усмехнулся Шон, – значит, Фордсбургский мясник уходит со сцены…

Марк взял его под руку и вывел на улицу, где их поджидала машина.

Шампанское «Дом Периньон» прекрасного урожая 1904 года Шон разливал сам, ковыляя от одного гостя к другому.

– Я хотел поднять бокал этого вина и провозгласить тост за победу, – приговаривал он с улыбкой. – Но оно неплохо подходит и для того, чтобы залить горечь нашего поражения.

Народу в гостиной Лайон-Коп собралось совсем немного, и считаные попытки скрасить общее настроение шутками в этом огромном помещении не находили отклика. Гости разошлись рано. За обеденным столом осталась только семья, включая Марион, которую усадили на прежнее место Стормы, и Марка, сидящего между нею и Руфью Кортни.

– Ну что, мой мальчик, каковы теперь твои планы? – отрывисто спросил Шон, нарушая молчание.

Марк посмотрел на него с искренним изумлением.

– Мы вернемся в Чакас-Гейт, разумеется, – ответил он.

– Разумеется, – невольно улыбнулся Шон впервые за весь этот мрачный день. – Глупо было с моей стороны предполагать что-то иное. Но ведь ты, конечно, понимаешь, что все это… – Шон неопределенно махнул рукой, не в силах произнести слова «наше поражение», – что все это может для тебя значить?

– Да, сэр. Но вы все еще сохранили огромное влияние. А кроме того, существует наше Общество защиты дикой природы… мы ведь можем бороться. Чтобы сохранить Чакас-Гейт, мы должны драться.

– Да, – кивнул Шон, и в глазах его снова сверкнули прежние искорки. – Мы будем драться, но я думаю, что борьба предстоит тяжелая и грязная.

Сначала не наблюдалось никаких признаков того, что в бездонном синем небе над Чакас-Гейт сгущаются тучи. Единственная перемена состояла в том, что Марк стал отправлять свой ежемесячный доклад не Шону Кортни, а новому министру земельных ресурсов Питеру Гроблеру, верному стороннику Герцога. Его отчеты формально принимались к сведению, жалованье ему регулярно выплачивалось, но Марк получил коротенькое официальное письмо, где сообщалось, что вопрос о заповедных территориях рассматривается на уровне правительства и соответствующий законопроект будет внесен на следующем заседании парламента. Его назначение на должность инспектора по охране диких животных считается временным, не предполагающим пенсионных отчислений, и в любой момент, с уведомлением за месяц, он может быть уволен.

Марк продолжал работать не покладая рук, но часто вечерами засиживался допоздна и при свете керосиновой лампы писал письма генералу Кортни. В двух из них он предлагал долгосрочный план кампании по возбуждению общественного интереса к проблеме Чакас-Гейт. А когда Марион отправлялась спать, он брал чистый лист бумаги и заполнял его короткими строчками, обращенными к Сторме, в которых делился мыслями, мечтами и уверял ее в неизменной любви.

Сторма на его письма не отвечала, он даже не чувствовал полной уверенности, что она еще живет в том домике на берегу с тростниковой крышей. Но в мыслях представлял, что она там, и на досуге днем и ночью часто думал о ней, представляя себе, как она работает перед мольбертом или гуляет по берегу, держа за руку семенящего рядом Джона. Однажды он долго не мог уснуть, все грезил о ней, ее образ стоял перед ним как живой в крошечной спальне за шторкой и с ребенком у груди. Картина была столь щемящая, что Марк не выдержал.

Он потихоньку встал, оставил записку глубоко спящей Марион и отправился в долину. Рядом с Троянцем рысцой бежал верный Пунгуш.

Марион проснулась через час, и ей сразу пришло в голову, что если и сейчас нет никаких признаков, значит сомневаться уже не приходится. Все эти недели она ждала и Марку ничего не говорила, чтобы у нее появилась совершенная уверенность, что это наконец случилось. Она почему-то очень боялась, что если скажет ему слишком рано, то может сглазить.

Марион встала с кровати и в темноте отправилась в ванную комнату. Через несколько минут, обхватив себя за плечи и едва сдерживая радость, она вернулась и зажгла возле кровати свечку – ей не терпелось разбудить Марка, рассказать ему все и увидеть его лицо.

Но смятая постель оказалась пуста, на подушке лежала записка, и Марион расстроилась было, но это длилось недолго – вскоре ее кроткая, незлобивая натура взяла верх, и уныние отступило.

– Зато есть время порадоваться самой, – сказала она вслух. – Гарольд… Гарольд Андерс? Нет, это слишком банально. Надо будет выбрать что-нибудь более оригинальное.

Одеваясь, она еще что-то весело бормотала, потом вышла на кухонный дворик.

Утро выдалось тихое и прохладное, подернутое туманом небо порозовело. Где-то на утесах Чакас-Гейт кричал бабуин, его короткие и отрывистые, словно лай, выкрики прокатывались по всей долине, словно он приветствовал восход солнца, окрашивающего вершины в великолепный, отливающий медью цвет.

В такой день особенно хорошо ощущать себя живой и здоровой, особенно когда внутри у тебя растет ребенок, подумалось Марион, и ей захотелось как-то отметить событие. В записке Марк сообщал, что домой он вернется только к ночи.

– Испеку-ка я свежего хлеба! А еще…

В этот день ей хотелось сделать что-нибудь особенное. Она вспомнила, что последние пять дней лили дожди. А после дождей должны пойти грибы с липкими коричневыми шляпками. Марк очень любил их вкусную мясистую плоть и сам учил ее, как нужно собирать грибы и в каких местах.

Марион позавтракала; рассеянно листая журнал «Домашний доктор», который она прислонила к банке с вареньем, еще раз перечитала раздел «Будущей матери». Потом занялась по хозяйству: со спокойной гордостью оглядела чисто выметенный цементный пол, простую мебель, на которой ее стараниями не осталось ни пылинки; везде царили чистота и порядок, везде пахло свежестью и полевыми цветами в красивых вазах. Работая, она напевала, а один раз вдруг беспричинно рассмеялась. Когда утро было в самом разгаре, Марион надела шляпку от солнца, подвязав ее ленточкой под подбородком, положила в корзинку бутылочку «Превосходного средства от расстройства желудка» и отправилась в долину.

В краале Пунгуша Марион сделала остановку, и его младшая жена вынесла к ней ребеночка. Марион с облегчением убедилась, что ребенку гораздо лучше, а жена Пунгуша заверила ее, что исправно давала ему лекарство. Марион положила его к себе на колени и, несмотря на отчаянные протесты малыша, влила ему в ротик ложечку разбавленного лекарства, а потом все пятеро сели на солнышке и поговорили о детях, о мужчинах, о родах и болезнях, о еде и одежде – словом, обо всем, что составляет жизнь каждой женщины.

Примерно через час Марион попрощалась с четырьмя зулусками и направилась к реке.

Проливной дождик серьезно обеспокоил львицу. Дремучий инстинкт предупредил ее о том, что надвигается сильная буря. Густо заросшая долина больше не может служить ей и ее выводку надежным убежищем. Совсем скоро вода, стекающая с крутых склонов, превратит долину в бушующий поток.

Уже дважды она пыталась увести отсюда детенышей, но они подросли и стали совсем упрямыми и непослушными. Львята привыкли к своему густому колючему пристанищу, и все ее попытки не увенчались успехом. Стоило им пройти всего каких-нибудь полмили, как один или даже двое самых малодушных поворачивались и мчались обратно, туда, где они всегда чувствовали себя как дома. Львица немедленно гналась за дезертирами, и это приводило к недостойному бегству остальных в том же направлении. Не проходило и пяти минут, как все уже оказывались в родных зарослях.

Львица растерялась. Это был ее первый выводок, но ее действиями руководил мощный инстинкт. Она понимала, что пришло время, когда ее детеныши уже не сосунки, и что пора выводить их из ловушки этой узкой долины и обучать их охоте. Но она чувствовала собственное бессилие: львят было слишком много – шестеро детенышей не часто встречалось у львиц, – и до сих пор все оставались живы, потерь среди них от болезней или несчастных случаев удалось избежать, и семейство стало слишком неуправляемым для нее.

Но инстинкт подталкивал ее к действию. И в одно прекрасное прохладное утро, когда она почуяла запах приближающегося дождя, львица сделала еще одну попытку.

Львята резвились у нее за спиной, беззлобно бросались друг на друга, падали и кувыркались, но не отставали; так продолжалось, пока они не добрались до реки. Место было знакомое, и они радостно продолжали идти дальше.

Когда же львица двинулась по песчаным отмелям к противоположному берегу, самоуверенность львят куда-то пропала. Только трое с готовностью направились за ней, но двое нерешительно остановились на высоком берегу и озабоченно заскулили и замяукали, а шестой вообще повернулся и припустил обратно в долину, к черным эбеновым деревьям.

В несколько прыжков львица догнала его и огрела лапой по спине. Потом взяла зубами за шкирку и понесла. Но львята уже успели подрасти: несмотря на то что мать тащила детеныша, как можно выше вытянув шею, он все равно бился задом о каждую неровность в почве. Свисая из ее пасти, львенок поджал лапки, подвернул хвост и закрыл глаза, а она продолжала тащить его вниз, в русло реки Бубези.

В этом месте ширина реки достигала пяти сотен ярдов, и к концу сухого сезона русло почти опустело. Между белоснежными песчаными отмелями еще оставались довольно глубокие ямы, наполненные зеленоватой водой и соединенные между собой мелкими, глубиной всего только несколько дюймов, медленными ручейками теплой и чистой воды. Пока пятеро детенышей в болезненной нерешимости наблюдали за матерью с берега, львица перенесла ренегата через неглубокие места, измочив его волочащуюся задницу, так что он негодующе зашипел и заворочался всем телом, поднялась на противоположный берег и, найдя заросли белой ольхи погуще, оставила его там.

Она повернулась, чтобы отправиться за следующим, но львенок в паническом страхе бросился за ней. Пришлось остановиться и, сердито рыча, надавать ему по ушам, пока тот не завизжал, повалившись спиной на землю. Тогда она снова схватила его за шкирку и отнесла обратно в заросли. Львица двинулась было через реку, а тот опять вдруг оказался рядом, ковыляя за матерью. На этот раз она укусила его по-настоящему больно и снова оттащила обратно в чащу. И укусила еще раз за ляжку. Подавленный и смиренный настолько, что не нашел в себе смелости снова идти за матерью, детеныш съежился, улегся под кустом на землю и от страха принялся тихонько и безутешно мяукать.

Прежде Марион ни разу не уходила одна так далеко от своего жилища, но слишком чудесное выдалось утро – ясное и теплое, тихое и безветренное. Пребывая в состоянии блаженства, что не часто случалось с ней, она как зачарованная уходила все дальше.

Марион знала, что главное – держаться поближе к реке, и тогда не заблудишься, тем более что Марк учил ее: в африканском буше ходить безопаснее, чем по улицам большого города, надо только следовать нескольким простым правилам.

Несколько минут Марион постояла там, где река разделяется на два рукава, полюбовалась парой скоп, сидящих в своем лохматом гнезде, которое они устроили в развилке высокого свинцового дерева. Белые головы птиц над красновато-коричневым оперением светились на солнце, как маячки, и ей даже показалось, что она слышит писк птенцов в гнезде, свитом скопами из сухой травы.

Эти звуки с новой силой напомнили ей о том, что и в ее организме теплится еще одна жизнь, и она, засмеявшись, пошла дальше по берегу Красной Бубези.

Вдруг совсем близко, в подлеске, послышался шум и треск сучьев: какой-то крупный зверь спасался бегством сквозь заросли, звонко стуча копытами о каменистую почву. Она замерла на месте, и по спине пробежал холодок страха, но совсем скоро снова стало тихо; она успокоилась и осмелела. Переведя дух, опять засмеялась и пошла дальше.

В теплом неподвижном воздухе откуда-то потянуло сладковатым запахом, будто там цвели розы; Марион пошла на этот запах. Дважды она сбивалась с пути, но в конце концов вышла к сухому дереву, с которого свисало вьющееся растение с темно-зелеными блестящими листьями и густыми гроздьями бледно-желтых, как сливочное масло, цветов. Этого растения она еще не встречала, как и порхающих стайками вокруг цветов птичек-нектарниц. Крохотные и шустрые, с ярким и блестящим, отливающим металлом оперением, они походили на американских колибри; птички то и дело запускали в чашечки цветов свои длинные и тонкие изогнутые клювики. В солнечных лучах их окраска выглядела невероятно красивой, с изумрудно-зелеными, синими, как сапфиры, черными, как влажный уголь, и кроваво-красными перышками. Просовывая клювы в раскрытые цветочные зевы, они вытягивали трубчатые язычки и по капле высасывали оттуда густой и ароматный нектар.

Наблюдая за ними, Марион ощущала такой глубокий, пронизывающий все ее существо восторг, что прошло немало времени, прежде чем она двинулась дальше.

Пройдя еще немного, она нашла первую семейку грибов и, встав на колени, стала срывать их. Обламывая ножки у самой земли, Марион подносила к носу мясистые зонтики, с наслаждением вдыхала их густой изысканный аромат и только потом аккуратно укладывала грибы в корзинку шляпками вверх, чтобы песок или грязь не попали на тонкие и нежные пластинки под шляпкой. Только на этом месте Марион собрала двадцать с лишним грибов, но этого не хватало, ведь она знала, что при готовке они значительно уменьшаются в объеме.

Она пошла дальше, стараясь не удаляться от обрывистого речного берега.

Вдруг совсем близко раздалось шипение, и сердце ее снова сжалось. Сначала она подумала, что это змея из той породы гадюк с желтыми и коричневыми пятнами на толстом теле и с плоской чешуйчатой головой, которые шипят так громко, что их прозвали «пыхтящими гадюками».

Она попятилась, внимательно вглядываясь в заросли ольхового подлеска, откуда слышался этот звук. Там кто-то шевелился, но прошло несколько секунд, прежде чем она поняла, кто это.

В пятнистой тени густых зарослей, прижавшись всем телом к земле, лежал львенок, и детские пятна на его шкурке прекрасно сливались с покрытой сухими листьями и перегноем почвой.

Львенок уже усвоил первый урок искусной маскировки: он лежал совершенно неподвижно, шевелились только два круглых пушистых уха. Слегка подрагивая, они двигались то вперед, то назад, прекрасно передавая эмоции и намерения животного. Широко раскрытыми круглыми глазами львенок внимательно следил за Марион; взгляд его еще не приобрел той свирепой желтизны взрослого льва, глазки львенка были подернуты туманной голубизной, как у котенка. Усы его свирепо топорщились, а движущиеся ушки посылали Марион самые противоречивые сигналы.

Вот он прижал уши к черепу: «Еще один шаг – и я разорву тебя на клочки».

Расставил их в стороны: «Еще один шаг – и я умру от страха».

Уши встали торчком и развернулись вперед: «Да кто ты такая, черт бы тебя побрал?»

– Ой! – воскликнула Марион. – Какой же ты хорошенький!

Она поставила корзинку на землю, присела на корточки и протянула руку.

– Кис-кис-кис, – тихонько позвала она. – Иди ко мне, дорогой. Ты остался совсем один, да, бедная крошка?

Она медленно подвинулась вперед, продолжая его уговаривать:

– Киска, не бойся, никто тебя не тронет, маленький мой.

Львенок засомневался и насторожил ушки, его явно разбирало любопытство, но взгляд все еще выдавал нерешительность.

– Значит, ты остался совсем один? Хочешь, пойдем со мной, будешь жить с нами, играть с моим ребеночком?

Она подвигалась все ближе, и львенок предостерег ее нерешительным, виноватым шипением.

– Какие же мы мордастенькие, какие мы злые, – сказала Марион, сидя на корточках уже в трех футах от детеныша. – Как же отнести-то тебя домой? Влезешь ли ты в корзинку?

Львица тем временем тащила через русло реки второго детеныша, а за ней бодро бежал по песку самый смелый из всех. Однако, добравшись до мелкого потока и потрогав лапой воду, он растерял всю свою храбрость: вода показалась ему холодной и мокрой; он сел на песок, и из глаз его покатились горькие слезы.

Львица, к этому времени совсем обезумевшая от чувства бессилия и отчаяния, бросила свою ношу – львенок немедленно припустил неуклюжим галопом обратно в знакомые заросли. Она повернула обратно и, подхватив плачущего смельчака, перенесла его через протоку, а затем решительно направилась к противоположному берегу.

Совершенно беззвучно ступая по мягкой почве огромными лапами, с детенышем в зубах она поднялась на берег.

Марион услышала за спиной угрожающее рычание и вскочила на ноги.

В пятидесяти ярдах от нее, на самом краю обрыва, припав к земле, стояла львица. Снова раздался ее грозный, ужасный рык.

Марион видела только ее глаза, все остальное будто пропало. В них горел желтый огонь, металось свирепое, наводящее ужас желтое пламя – и Марион истошно, безумно громко закричала.

Услышав этот крик, львица сорвалась с места и, изгибаясь всем телом, с невероятной скоростью бросилась вперед, превратившись в летящее, размазанное по воздуху желтое пятно. Тело ее низко стлалось над землей, из-под ее лап с выпущенными когтями летел песок, между раскрытых губ виднелись обнаженные острые и длинные белые клыки.

Марион повернулась и побежала. Но успела сделать лишь пять шагов, как львица настигла ее. Мощным ударом передней лапы в поясницу львица повергла ее на землю, и пять кривых желтых когтей глубоко, на четыре дюйма, вонзились в ее тело и, как удар сабли, резанули ее кожу и мышцы, сломав позвоночник и разорвав сразу обе почки.

Таким ударом вполне можно было бы убить взрослого быка; он отбросил Марион на двадцать футов вперед; но когда она упала на спину, львица, широко разинув пасть – розовую пещеру в обрамлении торчащих белых клыков, – снова бросилась на нее. В какое-то мгновение, когда все чувства Марион в невероятной степени обострились, она увидела гладкие борозды розового нёба львицы и ощутила мясной смрад ее дыхания.

Перекошенное тело Марион лежало под огромной желтой кошкой; из-за сломанного позвоночника нижняя часть его находилась под нелепым углом к верхней, Марион еще кричала и даже сумела поднять руки, чтобы защитить лицо.

Львица вонзила ей зубы чуть пониже локтей, и кости, громко хрупнув, раскололись в искромсанной плоти на мелкие кусочки – зверюга едва не перекусила ей обе руки.

Потом львица вцепилась Марион в плечо и терзала его до тех пор, пока длинные верхние клыки не прошли сквозь сломанную кость, слой жира и мышечную ткань, – а Марион продолжала кричать, дергаясь и извиваясь под зверем.

Чтобы убить ее, львице понадобилось время; ее саму обескураживали собственная злость, странный вид жертвы и вкус ее мяса. Почти целую минуту она рвала ее и царапала, прежде чем добралась до горла.

Когда львица наконец встала, ее морда и шея превратились в окровавленную маску, шкура пропиталась липкой кровью.

Ярость ее еще не вполне улеглась, хвост бился из стороны в сторону, но длинным проворным языком она уже облизывала морду, недовольно поднимая верхнюю губу и рыча от незнакомого сладковатого вкуса крови. Она тщательно отерла морду лапами, затрусила обратно к детенышу и долгими движениями длинного языка облизала и его тоже.

Изуродованное тело Марион лежало там, где его оставила львица, почти до заката, пока туда не пришли жены Пунгуша.

Марк с Пунгушем пересекли реку уже в темноте: в лунном свете песчаные отмели казались призрачно-серыми, а сама круглая белая луна ясно отражалась в зеркальной поверхности заводи рядом со стоянкой. Когда они переходили ее вброд, отражение разбилось на тысячи светлых осколков, как упавший на каменный пол хрустальный стакан.

Поднимаясь на крутой берег, они вдруг услышали в ночи скорбные, траурные вопли и причитания зулусских женщин. Мужчины невольно остановились, потрясенные и напуганные.

– Вперед! – крикнул Марк и освободил одно стремя.

Пунгуш ухватился за кожаный ремешок, и Марк так резко пустил Троянца с места в карьер вверх по склону, что зулус едва удержался на ногах.

Женщины успели разжечь костер; языки пламени отбрасывали причудливо дрожащие желтые отсветы и порождали жуткие пляшущие тени.

Все четыре сидели вокруг обернутого в шкуры тела.

Когда мужчины вбежали в освещенный костром круг, ни одна из них не подняла головы.

– Кто это? – крикнул Марк. – Что случилось?

Пунгуш схватил старшую жену за плечи и стал трясти, желая прервать истеричные вопли, а Марк нетерпеливо шагнул к свертку и поднял край шкуры.

Всего секунду, в ужасе выпучив глаза, он смотрел на то, что лежало перед ним, ничего не понимая и не узнавая, но вдруг кровь отхлынула с его лица, Марк резко повернулся и бросился в темноту. Там он упал на колени, и изо рта его хлынула горькая рвота.

Завернув тело жены в брезент, уложив в коляску мотоцикла и закрепив крепким шнуром, Марк отвез Марион в Ледибург.

На время похорон он оставался в городе и был вынужден выслушивать упреки и обвинения убитых горем родственников:

– Зачем ты только потащил ее с собой в этот проклятый буш…

– Зачем оставил ее одну…

– И зачем только ты…

На третий день он вернулся в Чакас-Гейт. На берегу реки его поджидал Пунгуш.

Они присели на солнышке под утесами; Марк дал Пунгушу сигарету, тот аккуратно отломал пробочный кончик, и они молча закурили.

– Ну что, Пунгуш, – прервал молчание Марк, – следы прочитал?

– Прочитал, Джамела.

– Расскажи, что там случилось.

– Львица переводила детенышей из зарослей долины через реку по одному…

Пунгуш, не торопясь и не упуская ни единой детали, восстановил перед Марком картину трагедии; рассказ его опирался на тщательное изучение оставленных на земле следов, которое зулус осуществил, пока Марк находился в отъезде. Когда Пунгуш закончил говорить, они снова помолчали.

– Где сейчас львица? – спросил Марк.

– Увела детенышей на север, но не сразу, а три дня назад, через день после… – Пунгуш сделал паузу, подбирая слова, – через день после того, что сделала… Она убила самца импалы, детеныши тоже немного поели. Скоро уже перестанет кормить их грудью.

Марк встал; они перешли реку и медленно двинулись по лесу к дому.

Пунгуш остался ждать на передней веранде, а Марк вошел в свой маленький опустевший домик. Полевые цветы в вазах завяли, отчего комната казалась печальной и заброшенной. Марк принялся собирать личные вещи Марион, одежду, дешевые украшения, которые жена тем не менее очень ценила, расчески и щетки, скромные запасы косметики. Он аккуратно уложил все это в самый большой ее чемодан, чтобы отвезти к сестрице Марион, а закончив, отнес чемодан в пристройку с инструментами. Оставлять его в доме он не хотел, чемодан стал бы слишком болезненным напоминанием о трагедии.

Потом Марк вернулся в дом и переоделся. Сняв с крюка винтовку, зарядил новенькими патронами. Гильзы патронов под пленкой воска отливали желтой медью, пули имели тупые кончики – такие при ударе дают максимальный поражающий эффект.

С винтовкой в руке Марк вышел на веранду. Пунгуш уже ждал его.

– Послушай, Пунгуш… – сказал Марк. – Нам с тобой сейчас предстоит работа.

Зулус медленно поднялся, и несколько секунд они смотрели друг другу в глаза. Потом Пунгуш опустил глаза и кивнул.

– Возьми след, – тихо скомандовал Марк.

Они вышли к тому месту, где львица убила антилопу, но падальщики уже успели как следует подчистить территорию. Остались только несколько осколков костей, выпавших из мощных челюстей гиены, пучки шерсти, обрывок высохшей кожи и обломок черепа с нетронутыми черными витыми рогами. Но след львицы исчез. Ветер и тяжелые лапы падальщиков – шакалов с гиенами, стервятников и марабу – уничтожили всякие его признаки.

– Она будет идти дальше на север, – сказал Пунгуш.

Марк не стал спрашивать, откуда знает это зулус, – тот все равно не смог бы ответить. Пунгуш просто знал, и все.

Они двинулись по долине. Пунгуш шел впереди мула; пытаясь отыскать след, он широко прочесывал местность вправо и влево, чтобы заметить хоть малейший знак, и на второй день взял след.

– Здесь вот она повернула, – сообщил он, сидя на корточках над примятой глиной. След был большой, размером с блюдечко, а рядом виднелось множество более мелких отпечатков лап ее детенышей. – Думаю, она возвращается в сторону Усуту, – он кивнул на след и тронул его тонким стеблем тростника – волшебной палочкой следопыта. – Она повела было выводок обратно, но, похоже, передумала. Повернула на юг и, скорей всего, прошла совсем близко от нашей прошлой стоянки. Решила остаться в долине. Считает это место теперь своим и не хочет его покидать.

– Да, – угрюмо кивнул Марк. – Больше она долину не покинет. Идем за ней, Пунгуш.

Львица двигалась медленно, не торопясь, и с каждым часом след становился все более свежим. Они нашли место, где она безуспешно охотилась. Пунгуш указал, где она подкрадывалась, потом показал глубокие отметины когтей, вырвавших землю, когда она прыгнула, чтобы вцепиться в спину взрослой зебры. В двадцати шагах впереди она тяжело упала на землю – ее сбросил резкий рывок обезумевшего от страха жеребца. Пунгуш сообщил, что сначала она ударила в плечо, и зебра спаслась бегством, но на спине у нее остались длинные и глубокие порезы – следы когтей львицы, откуда на землю пролилась кровь. Львица захромала прочь и улеглась под деревом терновника. Лежала довольно долго, потом встала и направилась туда, где оставила выводок. Вероятно, при падении повредила мышцу и сухожилие.

– Когда мы ее догоним? – спросил Марк с каменным лицом мстителя.

– Скорей всего, еще до заката.

Но на скалистом гребне они потеряли целых два часа: Пунгушу пришлось широко прочесывать местность, используя все свое искусство, чтобы снова найти след; и он нашел его там, где львица сделала резкую петлю и повернула на запад, в сторону нагорья.

На ночь Пунгуш с Марком остановились рядом со следом, разожгли совсем маленький костерок, чтобы не было очень холодно, и улеглись прямо на землю.

Марк не спал. Он молча лежал и смотрел, как над верхушками деревьев поднимается убывающая луна. И только когда Пунгуш негромко заговорил, он понял, что тому тоже не спится.

– Детеныши еще сосут молоко, – сказал зулус. – Долго же им придется умирать.

– Не долго, – ответил Марк. – Я их тоже перестреляю.

Пунгуш встрепенулся; поднявшись на локте, он понюхал табачку и уставился на красные уголья костра.

– Она попробовала человечьей крови, – сказал Марк после долгого молчания.

Даже в состоянии горя и злости он почувствовал, что Пунгуш не одобряет его намерение, и ему захотелось оправдаться.

– Она не вкусила человечьего мяса, – подал голос Пунгуш.

Марк вспомнил обезображенное тело жены и почувствовал, как снова растет его ярость, приправленная горечью утраты. Но Пунгуш был прав: львица не сожрала ни кусочка изорванного в клочья человечьего тела.

– Послушай, Пунгуш, она была моей женой.

– Да, – кивнул Пунгуш. – Это так. Но там был ее детеныш.

Марк подумал над этими словами, и впервые его охватило сомнение: действительно, насколько он прав в своих намерениях? Львица действовала, повинуясь древнейшему жизненному инстинкту она защищала своего детеныша… а каковы его мотивы?

– Я должен убить ее, Пунгуш, – решительно проговорил он. А у самого внутри зашевелилось нечто скользкое и непотребное; такое с ним происходило впервые, и он попытался убедить себя, что это ему только кажется.

Марион мертва. Ласковая и верная, послушная и преданная долгу Марион, она была воплощением идеальной жены, какую только может пожелать мужчина. Она погибла невыразимо ужасной смертью – и теперь Марк остался один и… но не слишком ли легко и быстро пришло ему в голову слово «свободен»?

Неожиданно перед внутренним взором Марка предстала картина: стройная темноволосая красавица и крепкий голенький мальчуган, в лучах закатного солнца гуляющие у кромки морского прибоя.

Липкое чувство вины шевельнулось у него в груди, развернулось и принялось извиваться, как змея, которую он не в силах был раздавить.

– Она должна умереть, – повторил Марк; наверно, он надеялся, что с этим актом очищения чувство вины умрет.

– Хорошо, – согласился Пунгуш. – Мы настигнем ее завтра еще до полудня.

Он снова лег и натянул накидку на голову; теперь голос его звучал приглушенно, а слова – почти неразборчиво:

– Поспешим навстречу великому запустению.

Львицу они обнаружили рано утром. До нагорья было уже совсем близко, но детенышей совсем разморило, они ослабели от жары и едва тащились за ней. Тогда она нашла акацию с раскидистой кроной, густой и плоской, как зонтик, и разлеглась в тенечке на боку, выставив мягкий живот, покрытый пушистой шерстью молочного цвета, с двойным рядом плоских черных сосков.

Почти все детеныши уже насытились, только двое самых жадных, несмотря на раздутые животы, упорно продолжали сосать, через силу глотая молоко.

Неутомимый охотник за чужими хвостами все свое внимание сейчас сосредоточил на длинном, как плетка, хвосте мамаши с черной кисточкой на конце, отважно бросаясь на нее, а она всякий раз мгновенно выдергивала кисточку прямо из-под носа малыша. Еще трое отчаянно боролись со сном бурными выбросами неуемной и ни на что не направленной энергии, но животы были так туго набиты, а веки так тянуло вниз, что они наконец не выдержали и беспорядочной пушистой кучей опустились на землю.

Марк лежал на животе, прячась с подветренной стороны за небольшим муравейником ярдах в ста двадцати от них. В течение часа он медленно подбирался как можно ближе к львице и ее детенышам. Дерево акации, под которым они отдыхали, росло на открытом месте, заросшем густой травой, и ему пришлось подкрадываться, плотно прижимаясь к земле, отталкиваясь локтями и держа винтовку за изгиб приклада.

– Мы можем подобраться ближе? – спросил Марк таким тихим шепотом, что он больше походил на простой выдох.

Короткая и жесткая желтая трава была достаточно высока, чтобы скрыть от них лежащую на боку дикую кошку.

– Джамела, я смог бы подобраться к ней так близко, чтобы дотронуться.

Зулус выделил слово «я», остальное и так было понятно.

Они лежали под палящим солнцем еще минут двадцать, пока наконец львица не подняла голову.

Возможно, инстинкт самосохранения предупредил ее о том, что где-то рядом затаились охотники. Голова ее стремительно, как это свойственно всем диким кошкам, выросла над травой, и львица сосредоточенно стала вглядываться в наветренную по отношению к ней сторону, откуда могла грозить наибольшая опасность.

Секунда шла за секундой, а она все всматривалась в даль широко раскрытыми, немигающими желтыми глазами. Почуяв ее тревогу, двое детенышей проснулись; еще совсем сонные, они сидели и ждали вместе с ней.

Марку казалось, что львица смотрит прямо на него, но он хорошо усвоил закон полной неподвижности. При первом же его движении, стоит только ему шевельнуть винтовкой, она с невероятной скоростью умчится прочь. Приходилось ждать; секунды тянулись медленно. Вдруг львица опустила голову и снова улеглась.

– Она встревожилась, – предупредил Пунгуш. – Ближе не подойти.

– Отсюда стрелять я не могу.

– Будем ждать, – сказал Пунгуш.

Теперь все детеныши спали. Львица тоже дремала, но все ее чувства оставались настороже, ноздри шевелились, проверяя на запах каждый порыв ветерка, пытаясь учуять любой знак опасности; большие круглые уши непрерывно двигались, реагируя на малейший звук, принесенный ветром: ветка ли шевельнулась, птичка пискнула или пробежало животное.

На Марка падали прямые лучи жаркого солнца, пот насквозь пропитал его рубашку. Муха цеце села ему прямо за ухом и вонзила жало в мягкую кожу, но он и не пошевелился, чтобы отогнать ее.

Прошел час, пока наконец Марк не получил шанс.

Львица вдруг встала в полный рост и принялась хлестать себя хвостом по бокам. Слишком тревожно ей стало дольше оставаться в тени акации. Львята тоже проснулись; они сидели еще совсем сонные и поглядывали на мать, озадаченно морща мордочки.

Львица стояла боком к тому месту, где лежал Марк. Она низко опустила голову и слегка приоткрыла пасть, тяжело дыша от жары. Марк находился от нее так близко, что видел темные точки мух на ее боку.

Она все еще оставалась в тени, но на фоне бледно-желтой травы ее было отлично видно. Условия для стрельбы выглядели идеальными: прицельная точка – локоть зверя, на ладонь назад – и пуля прошьет оба легких, а если на ладонь ниже – попадет точно в сердце.

В легкие – наверняка, в сердце – быстрая смерть. Марк решил стрелять в сердце, поднял винтовку и прижал приклад к плечу. С предохранителя он снял винтовку заранее и уже давно.

Марк выбрал свободный ход спускового крючка; дальше он идет туго, и если нажать посильнее, сработает спуск и винтовка выстрелит.

Пуля весит 230 гран[37], ее бронзовая оболочка снабжена свинцовым наконечником в виде шарика, который при ударе сплющится и разворотит львице грудную полость.

Негромким протяжным ворчанием львица созвала пошатывающихся спросонок детенышей, и они послушно сгрудились у ее ног.

Легкой кошачьей походкой она вышла из тени на солнце, при каждом шаге поворачивая голову то в одну сторону, то в другую; ее длинная спина слегка покачивалась, налитые молоком соски свисали, утяжеляя изящный абрис ее тела.

«Нет, – подумал Марк, – буду стрелять в легкие».

Он чуть-чуть приподнял ствол, остановившись как раз на четыре дюйма за локтевым суставом львицы. Когда она перешла на беспокойную рысь, он повел за ней стволом.

Детеныши в беспорядке ковыляли следом.

Марк держал ее на прицеле, пока львица не достигла зарослей буша, а потом она пропала, испарилась, исчезла, как облачко светлого дыма на ветру.

Глядя ей вслед, он опустил винтовку.

Пунгуш видел, что в нем что-то дрогнуло и сломалось. Вдребезги разлетелся холодный комок, где перемешались ненависть, чувство вины и ужас, и Марк отрывисто, сотрясаясь всем телом, заплакал, из глаз его ручьем потекли очистительные слезы.

Мужчине всегда неловко и нелегко смотреть, как плачет другой мужчина, особенно если это его друг.

Пунгуш тихонько встал и направился туда, где они привязали мула. Сел на солнце, понюхал табачку и стал дожидаться Марка.

ПРАВИТЕЛЬСТВЕННЫЙ ЧИНОВНИК ГОВОРИТ ОБ ОБЯЗАННОСТИ НЕ ЗАБЫВАТЬ О ЧЕЛОВЕКОЛЮБИИ

Недавно назначенный заместителем министра земельных ресурсов мистер Дирк Кортни выразил сегодня озабоченность по поводу гибели молодой женщины, растерзанной в заповедной зоне на севере Зулуленда.

Жертва дикого зверя госпожа Марион Андерс была женой государственного смотрителя вышеозначенной территории. В прошлую пятницу ее растерзала львица.

Этот весьма неприятный инцидент говорит о том, что, предоставляя возможность диким животным обитать в непосредственной близости к районам, где проживают люди, мы подвергаем существование последних смертельной опасности.

Пока сохраняется такое положение, жители данных районов будут испытывать постоянную угрозу нападения диких зверей, хищнического истребления посевов и заражения домашних животных болезнями, переносчиками которых являются дикие звери.

Мистер Дирк Кортни отметил, что эпидемия чумы крупного рогатого скота на рубеже двух столетий привела к гибели более чем двух миллионов голов животных. Эта чума есть заболевание, переносимое дикими животными. «Мы не можем оставить без внимания вероятность повторения подобного бедствия», – заявил заместитель министра.

Заповедная зона Северного Зулуленда включает в себя как плодородные пахотные земли, так и бассейны крупных рек, жизненно необходимых для сохранения наших природных ресурсов. Если мы хотим плодотворно использовать наши национальные ресурсы, то эти территории должны быть переданы в надлежащие руки для последующего их развития под контролем соответствующих органов. «Ваше правительство, – продолжил он, – придает этой проблеме первостепенное значение, и на следующем заседании парламента мы представим по ней свой законопроект».

Марк внимательно прочитал всю статью. Она была помещена на видном месте первой полосы «Натальского очевидца».

– Это не единственная, – сказал генерал Шон Кортни и открыл тоненькую папку с дюжиной вырезок. – Возьми, почитай на досуге. Увидишь, общее содержание одно и то же. Дирк Кортни бьет во все колокола.

– Теперь власть у него в руках. Мне и в страшном сне не могло присниться, что он станет заместителем министра.

– Да, – кивнул Шон, – он ринулся во власть… Но с другой стороны, и у нас есть право голоса. Один из членов нашей партии, занимающий солидное место, подал в отставку, освободив место для Джанни Сматса, и даже мне предложили место в более надежном избирательном округе.

– Вы примете предложение, сэр?

Шон покачал серебряной бородой:

– Я слишком долго занимался общественной деятельностью, мой мальчик, а все, что делаешь слишком долго, надоедает.

Он кивнул, размышляя над своими словами:

– Нет, конечно, это не совсем так. Просто я устал. Пусть те, кто помоложе, берут в руки бразды, у них больше энергии. Джанни Сматс постоянно держит со мной связь, он знает, что всегда может ко мне обратиться, если надо, но лично я чувствую себя как старый зулусский вождь. Мне хочется просто сидеть на солнышке, попивая пивко, толстеть и считать поголовье своего скота.

– А как же насчет Чакас-Гейт, сэр? – с надеждой спросил Марк.

– Я говорил об этом с Джанни Сматсом и еще кое с кем в обеих группировках парламента. В новом правительстве нас тоже многие поддерживают. Но я не хочу делать это партийной проблемой, я бы предпочел, чтобы она стала делом совести каждого человека.

Они продолжали беседу, пока скрепя сердце не вмешалась Руфь:

– Уже далеко за полночь, дорогой. Утром закончите разговор. Ты когда уезжаешь, Марк?

– Завтра к вечеру мне надо вернуться в Чакас-Гейт.

Марк солгал и теперь испытывал угрызения совести. Он чертовски хорошо знал, что пока не собирается домой.

– Ты пообедаешь с нами завтра?

– Да, с удовольствием. Спасибо.

Марк поднялся и взял со стола папку с газетными вырезками.

– Завтра верну их вам, сэр, – сказал он.

Однако, как только Марк остался один в своей комнате, он шлепнулся в мягкое кресло и жадно впился глазами в заметку на обратной стороне первой газетной вырезки, которую тоже прихватил с собой. Марку эта заметка сразу бросилась в глаза, он даже успел выхватить оттуда несколько слов, но в присутствии генерала не осмелился читать ее полностью. И теперь в свое удовольствие, не торопясь и со вкусом он читал и перечитывал эти строки. Часть статьи оказалась обрезана, ведь генерала интересовала заметка о речи заместителя министра, но и того, что осталось, Марку было достаточно.

ЗАМЕЧАТЕЛЬНАЯ ВЫСТАВКА МОЛОДОЙ ХУДОЖНИЦЫ

В выставочном зале «Морской гостиницы», что на Приморском бульваре, открылась выставка из тридцати живописных работ молодой художницы Стормы Кортни.

Для мисс Стормы Кортни это первая выставка, но даже состоявшиеся мастера куда старше ее могли бы испытать удовлетворение от столь теплого приема со стороны любителей искусства нашего прекрасного города. Уже за первые пять дней двадцать одна ее работа нашла своих восторженных покупателей, которые выложили немалые деньги вплоть до пятидесяти гиней за картину. В своем творчестве мисс Кортни тяготеет к классическому пониманию живописной формы вкупе с безошибочным чувством цвета и глубоко продуманным и уверенным мастерством исполнения, что редко встречается у художников в столь нежном возрасте.

Особо стоит отметить работу под номером 16: «Утренний отдых греческого атлета». Картина является собственностью художницы и представляет собой лирическую композицию, перед которой ценители старых традиций, возможно, укоризненно вскинут брови. Это удивительно откровенная, чувственная ода, воспевающая…

Далее текст был обрезан, и Марк остался один на один со своими спутанными, окончательно не оформленными чувствами. Он еще раз прочитал статью, чрезвычайно довольный тем, что Сторма вернула себе девичью фамилию, которой стала подписывать свои работы. Потом аккуратно сложил вырезку, сунул себе в бумажник и продолжал сидеть в кресле, уставившись в стену, пока не заснул.

Юная зулуска, с виду не более шестнадцати лет, открыла дверь домика. Она была одета в белый хлопчатобумажный пыльник – характерное платье для няньки, а на бедре у нее восседал маленький Джон.

И нянька, и мальчишка рассматривали Марка огромными серьезными глазами, но когда Марк обратился к девушке на зулусском, которым владел свободно, она явно почувствовала облегчение.

Услышав голос Марка, Джон что-то взволнованно залопотал. Это могло означать, что он узнал Марка, но, скорее всего, мальчонка просто дружески приветствовал незнакомого дядю. Он тут же принялся весело подпрыгивать на нянькином бедре, да так энергично, что ей пришлось быстро подхватить его, чтобы он не спорхнул на пол или не взлетел, как ракета, к потолку.

Джон протянул ручонки к Марку, со смехом и с криками болтая на своем языке, и Марк взял его на руки, тепленького, извивающегося и пахнущего материнским молоком и еще бог знает чем, как всякий ребенок. Джон немедленно вцепился Марку в волосы и попытался вырвать клок с корнем.

Через полчаса Марк вернул его луноликой маленькой няньке и направился по крутой тропинке к берегу моря, а в спину ему неслись негодующие вопли Джона, которые постепенно затихли.

Чуть повыше самой высокой отметки прилива Марк скинул обувь и рубаху и бросил лежать на песке, а сам повернул на север и, оставляя следы босых ног, пошел по твердому влажному песку, на который накатывались волны.

Он прошагал примерно милю и не заметил ни единого признака присутствия человека. Песок был покрыт застывшими мелкими складками, образовавшимися от постоянного ветра, и испещрен следами морских птиц.

Справа накатывались длинные и прозрачные как стекло волны, чьи зеленые гребни заворачивались и обрушивались на берег, шипя белой пеной и сотрясая песок под ногами. Слева над белым песком вздымались густые темно-зеленые заросли буша, а за ним – голубые холмы, и еще выше – синее небо.

Он был совершенно один – пока наконец не увидел вдали, примерно в миле, еще одну фигурку, тоже идущую по самой кромке пляжа навстречу, маленькую и одинокую фигурку; расстояние между ними еще не позволяло понять, мужчина это или женщина, друг или незнакомец.

Марк прибавил шагу, и фигурка приблизилась и стала отчетливее.

Марк побежал, а фигурка впереди вдруг остановилась, застыв на месте с той неподвижностью, что казалось, вот-вот взлетит.

Но это длилось недолго: фигурка вдруг бросилась бегом к нему навстречу.

Это была женщина, да, женщина с темными шелковистыми волосами, развевающимися на ветру, с протянутыми к нему руками и загорелыми босыми ногами, мелькающими на бегу; улыбка открывала белые зубы, и навстречу Марку сияли бездонные синие глаза.

В спальне они находились одни. Кроватку маленького Джона отправили в небольшую столовую комнатку рядышком, поскольку он стал проявлять большое любопытство ко всякой возне, с веселыми воплями виснул на перегородке кроватки, пытался штурмом взять деревянную перегородку и присоединиться к играющим.

Сейчас при зажженной свече Марк и Сторма наслаждались спокойными минутами между любовью и сном; укрывшись одной простыней, они лежали на боку лицом друг к другу, совсем близко, так что шепчущие губы почти соприкасались, и тихонько разговаривали.

– Но, Марк, пойми, дорогой, ведь это все та же крытая тростником хижина, это все те же дикие джунгли.

– Да, крытая тростником хижина, зато большая.

– Ну, не знаю. Просто не знаю, настолько ли я изменилась, чтобы жить в ней.

– Чтобы проверить, есть только один способ. Едем со мной.

– Но что скажут люди?

– То же самое, что сказали бы, увидев нас сейчас вдвоем.

Она негромко хихикнула и прижалась к нему плотнее.

– Глупый вопрос, конечно. Как старуха спросила. Люди обо мне уже сказали все, что можно сказать, и все это чушь собачья.

– Да там не так уж много людей, некому наводить критику. Один Пунгуш, но он человек очень широких взглядов.

Она снова засмеялась сонным голосом:

– Меня волнует мнение только одного человека… Папа ничего не должен об этом знать. Я и так доставила ему массу неприятностей.

И Сторма наконец переехала жить в Чакас-Гейт. Она села за руль своего помятого, запущенного «кадиллака», посадив Джона рядом с собой; ее пожитки уместились на заднем сиденье, а что не влезло, пристроили на крыше, закрепив веревками. Марк на своем мотоцикле ехал впереди по разбитой, ухабистой дороге.

Когда добрались до реки Бубези, дорога закончилась. Сторма, выйдя из машины, огляделась.

– Ну что ж… – решила она после долгого вдумчивого осмотра скал, вздымающихся до небес, и реки с ее зеленой водой и белыми берегами, которые заросли высоким тростником, кивающим на ветру пушистыми головками, и огромными тутовыми смоковницами с широкими кронами. – По крайней мере, тут довольно живописно.

Марк посадил Джона на шею.

– Мы с Пунгушем еще вернемся, приведем мулов и заберем остатки твоих вещичек.

Он повел ее по дорожке к реке.

Пунгуш поджидал их на другом берегу под деревьями, высокий, весь черный и очень импозантный в своей набедренной повязке, украшенной бусами.

– Пунгуш, это моя женщина, ее зовут Вунгу-Вунгу, по-нашему Сторма.

– Я вижу тебя, Вунгу-Вунгу, и еще я вижу, что назвали тебя неверно, – спокойно сказал Пунгуш. – Ведь всякий шторм – вещь ужасная, он разрушает и убивает. А ты – женщина благородная и очень красивая.

– Благодарю тебя, Пунгуш, – улыбнулась Сторма в ответ. – Но ведь и тебя назвали неверно, ведь шакал – зверь маленький и невзрачный.

– Зато очень умный, – внушительно сказал Марк.

Джон издал приветственный вопль и заплясал на шее у Марка, вытянув обе ручонки к Пунгушу.

– А это мой сын, – сказал Марк.

Пунгуш внимательно оглядел Джона. В мире существуют две вещи, к которым зулусы относятся с самой горячей любовью: скот и дети. И дети, конечно, им нравятся больше, особенно мальчики. А среди мальчиков они предпочитают крепких, смелых и воинственных.

– Джамела, я бы очень хотел подержать твоего сына, – сказал он.

Марк передал ему Джона.

– Я вижу тебя, Фимбо, – приветствовал Пунгуш мальчишку. – Я вижу тебя, маленький человек с большим голосом.

И Пунгуш улыбнулся широкой лучезарной улыбкой. Джон снова радостно вскрикнул и сунул ручонку прямо Пунгушу в рот, чтобы схватить его сверкающие белые зубы, но Пунгуш посадил его себе на шею, засмеялся и, заржав лошадью, поскакал с ним вверх по склону.

Вот так они появились на Чакас-Гейт, и с самого первого дня все сомнения развеялись как дым.

Не прошло и часа, как в сетчатую дверь-ширму, ведущую на кухню, кто-то деликатно постучал. Марк открыл ее и увидел на крытой веранде стоящих в ряд дочерей Пунгуша от мала до велика: старшей четырнадцать лет, а младшенькой всего четыре годика.

– Мы пришли, – объявила старшая, – познакомиться с Фимбо.

Марк вопросительно посмотрел на Сторму, и та согласно кивнула. Старшая привычным движением взвалила Джона на спину и закрепила его там полосой хлопчатобумажной ткани. Она играла роль няньки для всех своих братьев и сестер и, вероятно, знала о маленьких детях больше, чем Марк и Сторма, вместе взятые. Джон, как заправский зулус, немедленно принял на ее спине положение лягушки. Девчонка сделала перед Стормой книксен и вместе со своими сестрами засеменила прочь, унося Джона в сказочную страну, где обитали исключительно его товарищи по бесконечным и самым разнообразным и увлекательным играм.

На третий день Сторма стала делать наброски, а к концу первой недели взяла на себя руководство домашним хозяйством по системе, которую Марк прозвал «комфортабельным хаосом», порой сменявшейся короткими периодами «ада кромешного».

Комфортабельный хаос – это когда все едят что хотят, где хотят и когда хотят; например, в один день на обед – шоколадное печенье и кофе, на следующий – пир горой с жареным мясом. И поедается все это там, где хочется: скажем, сидя в кровати или лежа на коврике на песчаном берегу реки. Ели они когда хочется: завтрак мог быть в полдень, а обед – в полночь, если за бесконечными разговорами и смехом о нем все забывали.

Комфортабельный хаос – это когда в веселой суматохе жизни не помнишь о том, что пыль с мебели надо время от времени вытирать, что полы хоть иногда рекомендуется мыть, когда одежда, требующая починки, швыряется на дно шкафа, а шевелюра Марка отрастает так, что не видно воротника. Комфортабельный хаос заканчивался всегда неожиданно и непредсказуемо, и тогда наступал ад кромешный.

А наступал ад кромешный, когда взгляд Стормы вдруг становился суров и тверд как сталь.

– Не дом, а свинарник! – объявляла она.

И начиналось: щелкали ножницы, кипела вода в окутанных паром ведрах, по комнатам носились облака пыли, звенели горшки и блистали иголки. Марка стригли, облекали в отремонтированные и подновленные одежды, дом блестел и сверкал как новенький, и хозяйские инстинкты Стормы на неопределенный период успокаивались и засыпали. На следующий день она сажала на спину Джона, на зулусский манер стягивая его куском ткани, вскакивала на Спартанца и отправлялась с Марком в объезд долины.

Когда она в первый раз взяла с собой в дозор Джона, Марк встревожился.

– Ты думаешь, это разумно – брать его с собой, такого маленького? – спросил он.

– Кто из нас с Джоном старше и кто за кого отвечает? Пусть он приспосабливается к моему образу жизни, а не наоборот.

Словом, Джон ездил с родителями в дозор, спал под открытым небом в корзинке для яблок при свете звезд, принимал ежедневную ванну в прохладных зеленых заводях реки Бубези, довольно быстро выработал иммунитет к укусам мухи цеце и рос не по дням, а по часам.

По крутой тропинке они вскарабкались к вершине Чакас-Гейт и уселись, болтая ногами, на краю страшной пропасти. Перед ними раскрылась вся долина с далекими голубыми холмами, лугами и болотами, широкими вьющимися реками.

– Когда я с тобой познакомилась, ты был беден, – тихо сказала Сторма, прислонившись к плечу Марка; царящая вокруг красота своим величественным покоем наполнила ее глаза удивлением, а душу трепетом. – А теперь ты самый богатый человек в мире, ведь ты живешь в настоящем раю.

Однажды он повел ее с собой вверх по реке к одинокой могиле у подножия нагорья. Сторма помогла ему натаскать кучу камней и поставить сверху крест, который соорудил Марк. Он рассказал ей о том, что произошло здесь, по словам Пунгуша, и как был убит его дед. Сидя на могильном камне с Джоном на коленях и слушая эту историю, Сторма ловила каждое слово и открыто, ничуть не стыдясь, плакала.

– Мне они тоже попадались, но по-настоящему я в первый раз вижу, как это красиво, – сказала Сторма, когда Марк показал ей гнездышко нектарницы.

Она осторожно повернула это сооружение, искусно свитое из нитей лишайника и паутины, заглянула в конусообразную дырочку-вход и увидела крохотные пестрые яички.

– Я не понимала, что такое настоящий покой, пока не приехала сюда, – говорила она, когда они сидели на берегу Бубези в желтом свете уходящего дня и смотрели, как самец антилопы куду с поперечными белыми полосками на боках, украшенный длинными, спиральными, как штопор, рогами, ведет своих большеухих самок на водопой.

– Раньше я не понимала, что такое счастье, – шептала она, когда сразу после полуночи они одновременно и без всякой причины проснулись и в темноте протянули друг другу руки.

А однажды утром, когда Джон ни с того ни с сего поднял шум, рассеивая крошки непрожеванного печенья, она села на измятой постели и серьезно посмотрела на Марка.

– Помнится, однажды, сударь, вы просили моей руки, – сказала она. – Не соблаговолите ли повторить свою просьбу, сэр?

И в тот же день, но уже попозже, они услышали в долине топор дровосека.

Лезвие двуручного топора мерно вонзалось в ствол дерева твердолиственной породы, издавая хлопок, похожий на выстрел. Эхо, отражаясь от утесов Чакас-Гейт, летело обратно, дробясь на множество рассыпающихся по долине и замирающих вдали осколков. Отзвук каждого удара долго звенел в воздухе, пока от серых скал не отскакивал следующий. Работал не один лесоруб, так что шум стоял непрерывный, словно там шло сражение.

Сторма еще никогда не видела у Марка исполненное такого бешенства лицо. От щек отхлынула кровь, естественный загар сменился лихорадочно-желтым налетом, сжатые губы побелели, словно покрывшись инеем. Глаза его яростно сверкали, и ей пришлось бежать, чтобы не отстать от него, когда они поднимались по усыпанному камнем склону от бегущей внизу реки, а над их головами звенели топоры, и каждый удар, казалось, бьет в самое сердце.

Впереди на фоне неба вдруг задрожало, словно от боли, и покачнулось высокое свинцовое дерево. Глядя на него, Марк остановился с запрокинутой головой, и та же боль пронизала его задрожавшие губы. Дерево отличалось удивительной стройностью, его серебристый ствол грациозно вздымался к небу и чем-то напоминал талию девушки. Не менее двухсот лет понадобилось природе, чтобы взрастить это чудо на столь головокружительную высоту. В семидесяти футах над землей раскинулась его темно-зеленая густая крона.

Вот дерево снова задрожало, и топоры умолкли. Величавая крона медленно, по широкой дуге, набирая жуткую скорость, пошла вниз, и не до конца перерубленный ствол застонал, когда с треском стали рваться его волокна и ткани. Он падал все быстрее и быстрее, прорываясь сквозь верхушки не столь высокой растительности; скручивающаяся и раздираемая древесина визжала как живая. Наконец ствол с такой силой ударился о твердую почву, что земля заходила у них под ногами.

Несколько долгих секунд длилась тишина, потом послышались человеческие голоса, крики, полные восхищения и страха, словно люди сами были напуганы масштабом разрушений, которые они учинили. И почти сразу снова заработали топоры, безжалостно дробя на куски великое молчание долины. Марк припустил бегом, и Сторма, не успевая за ним, отстала.

Он выбежал на открытое место, где шла опустошительная работа и росло количество поваленных деревьев. Здесь, как муравьи, трудились пятьдесят полуголых людей; черная кожа их блестела от пота, как полированная; они обрубали ветки и складывали их в кучи, чтобы потом сжечь. Белые щепки и обломки древесины блестели на солнце, как кости, а сочащийся из свежих надрубов сок распространял в воздухе сладковатый запах крови.

В конце длинной и узкой просеки стояла тренога теодолита, над которым склонился единственный здесь белокожий человек. Он нацелил инструмент туда, где планировалось продолжение просеки, и жестами указывал рабочим, где яркой краской ставить на стволах метки.

Вот он оторвался от теодолита, выпрямился и увидел Марка. Это был молодой человек со спокойным и дружелюбным лицом, в очках с серебряной оправой и толстыми стеклами, прямые рыжеватые волосы падали ему на лоб.

– А-а, привет! – улыбнулся он.

– Вы здесь главный? – прошипел Марк, и улыбка молодого человека сразу сникла.

– Ну, в общем-то, да, – неуверенно проговорил молодой геодезист.

– Вы арестованы.

– Что? Не понимаю…

– А что тут понимать? Вы валите лес на корню в заповедной зоне. Я государственный смотритель заповедной зоны, и я беру вас под арест.

– Но послушайте… – примирительным тоном заговорил геодезист, разводя руками в подтверждение своего миролюбия. – Я просто исполняю свою работу.

Охваченный слепой, всепоглощающей яростью, Марк не заметил, как из окружающих просеку зарослей вышел еще один человек, крупный и широкоплечий.

– Все в порядке, дружок. Я поговорю с мистером Андерсом, – сказал он, подойдя к ним, дружески положил руку на плечо геодезиста и улыбнулся Марку, оскалив короткие кривые зубы, хотя в голосе его не чувствовалось ни теплоты, ни доброго расположения духа.

Марк мгновенно узнал этот ярко выраженный акцент северянина, и по спине его побежали мурашки. Он на всю жизнь запомнил Хобдея, с того самого дня, когда вернулся на свою землю Андерсленд и обнаружил, что весь мир перевернулся с ног на голову.

– Вряд ли вы можете сказать что-нибудь дельное… – начал было Марк, но Хобдей поднял руку:

– Министерством земельных ресурсов я официально назначен на должность инспектора округа, Андерс. И я советую вам меня выслушать.

Гневные слова, которые приготовил Марк, замерли у него на языке, и он уставился на Хобдея, а тот тем временем спокойно достал бумажник, вынул оттуда документ и, развернув его, протянул Марку. На гербовой бумаге был напечатан текст, подписанный заместителем министра земельных ресурсов Дирком Кортни. Подпись была исполнена жирными черными чернилами. Марк медленно читал текст, и чувство отчаяния наполняло его сердце. Дочитав до конца, он вернул бумагу Хобдею. Документ предоставлял этому человеку неограниченные, подкрепленные всей властью и авторитетом правительства полномочия распоряжаться в долине, как ему заблагорассудится.

– Похоже, вы пошли в гору, – сказал Марк, – хотя хозяин у вас все тот же.

Хобдей самодовольно кивнул, но тут глаза его метнулись в сторону: он увидел приближающуюся к ним Сторму. Лицо его сразу изменилось.

Волосы Стормы были заплетены в толстые косы, свисающие ей на грудь. На фоне красновато-коричневого загара глаза казались удивительно синими и ясными. И если бы не эти глаза – ни дать ни взять индейская принцесса из приключенческого романа.

Хобдей не торопясь смерил взглядом ее фигуру, причем с такой откровенной наглостью задерживая взгляд на подробностях ее тела, что она инстинктивно взяла Марка за руку и встала к нему поближе, словно искала у него защиты от нешуточной угрозы.

– В чем дело, Марк? – спросила она, тяжело дыша после подъема по склону, и густой румянец залил ее щеки. – Что они здесь делают?

– Это правительственные чиновники, – тяжело ответил Марк. – Из министерства земельных ресурсов.

– Но они не имеют права рубить деревья! – заявила она, повышая голос. – Ты должен им запретить, Марк.

– Они прорубают линии межевания, – объяснил Марк. – Производят топографическую съемку долины.

– Но ведь деревья…

– Плевать на деревья, мэм, – сказал Хобдей.

Теперь он говорил не так громко, хрипловатый голос звучал злорадно, а глаза, как почуявшие мед насекомые, все еще ощупывали ее фигуру, жадно бегали по ее тоненькому, выгоревшему на солнце хлопчатобумажному платьицу, под которым скрывались соблазнительные выпуклости ее тела.

– К черту деревья, – повторил он. – Земля все равно уйдет под воду, и какая разница, срубят их или они останутся стоять; все окажется под водой.

Он наконец отвернулся от нее и обвел рукой просеку.

– Вон оттуда, – он указал на возвышающиеся серые утесы Чакас-Гейт, – до этого места мы построим самую большую, черт побери, в мире плотину.

Они сидели в темноте, тесно прижавшись друг к другу, словно ища утешения. Лампы Марк зажигать не стал. На крытую тростником веранду падал лишь звездный свет, в котором они различали только лица друг друга.

– Ведь мы знали, что так оно и будет, – прошептала Сторма. – И все-таки я почему-то не верила. Будто одним желанием можно остановить неизбежное.

– Рано утром я отправляюсь к твоему отцу, – сказал Марк. – Он должен об этом знать.

– Да, мы должны быть готовы бороться с ними, – кивнула она.

– А ты что будешь делать? Я не могу оставить тебя здесь с Джоном.

– И с собой не можешь взять… к отцу, – кивнула она. – Все нормально, Марк, мы с Джоном отправимся к себе. И подождем тебя там.

– Я приеду за вами, а когда снова вернемся сюда, мы уже будем муж и жена.

Сторма прижалась к нему еще плотнее.

– Если будет куда возвращаться, – прошептала она. – Ох, Марк, Марк, нельзя допустить, чтобы они это сделали! Затопить это все… это…

Не найдя нужных слов, она замолчала, прильнув к нему.

Снова потекли минуты молчания, пока тихий деликатный кашель не заставил их встрепенуться. Марк выпрямился и увидел в темноте знакомую мощную фигуру Пунгуша; освещенный мерцанием звезд, тот стоял внизу возле веранды.

– Пунгуш, – сказал Марк, – я вижу тебя.

– И я тебя вижу, Джамела, – ответил на приветствие зулус. – Я ходил к стоянке чужих людей. Лесорубов, людей с раскрашенными столбиками и острыми топорами.

Он повернул голову и посмотрел в сторону долины, и Марк со Стормой тоже посмотрели в ту сторону. Под склонами скал мерцали красноватые огни множества костров, и в неподвижном ночном воздухе слышались далекие голоса и смех.

– И что? – спросил Марк.

– Там у них двое белых. Один молодой и плохо видит, он человек маленький, а вот другой – он большой и плотный, стоит на ногах крепко, как буйвол, а вот ходит тихо и говорит спокойно и мало.

– И что? – повторил вопрос Марк.

– Я и раньше видел этого человека здесь, в долине. – Пунгуш помолчал. – Это тот самый, тихий, о котором мы говорили. Тот самый, кто стрелял в игзегу, твоего дедушку, а потом сидел и курил, глядя, как он умирает.

Хобдей бесшумно и уверенно двигался по краю вырубки. Сейчас топоры молчали, но, как только кончится полдневный перерыв, заговорят снова. Пробьет час пополудни, и люди вернутся к работе. Он выжмет из них все соки, он, как никто, умеет вытягивать из подчиненных все жилы и гордится своей способностью заставить их работать много больше, чем им за это платят. Именно за это Дирк Кортни ценит его, а еще, конечно, за преданность, лютую, непоколебимую, безотказную преданность. В нем не было ни грана брезгливости, он не знал, что такое колебание. Когда Дирк Кортни приказывал, лишних вопросов он не задавал. Ежедневная мзда, которую получал Хобдей, становилась все более солидной, он уже считался человеком состоятельным, а когда станут распределять новые земли, эти участки красноватой, плодородной и прекрасно орошаемой почвы, сочной, как свежая говядина, его прибыток окончательно станет полноценным.

Уклон резко пошел вниз, к руслу реки; он остановился и огляделся. Невольно облизал губы, как обжора, почуявший запах вкусной еды.

Они так долго работали ради этого, каждый по-своему, – их вел за собой и вдохновлял Дирк Кортни, и хотя личная доля Хобдея составляла ничтожную долю процента этого богатства, все равно о таком состоянии большинство людей только мечтают.

Он снова облизал губы и застыл неподвижно в тени, глядя на небо. Там, в вышине, касаясь самого небесного свода, словно горы серебра, громоздились облака, ослепительные в лучах солнца; они медленно, тяжело двигались, подгоняемые легким ветерком. Ощутив духоту, он нетерпеливо пошевелился. Скоро начнутся дожди, проливные летние дожди, которые серьезно затормозят их работу.

Вдруг что-то отвлекло его от этих мыслей. На другой стороне просеки почудилось какое-то шевеление, и взгляд его метнулся в ту сторону. Мелькнуло яркое пятно, словно крылышко птички-нектарницы, и он сощурил глаза, а неподвижное тело напряглось.

Из кустов вышла девушка и остановилась – всего в тридцати шагах. Она не видела его и стояла, чуть склонив голову к плечу, и к чему-то прислушивалась, как лесной зверек.

Легкая, грациозная, со стройными ножками, загорелыми руками, крепкими мышцами, она была так молода и хороша собой, что на него снова накатила мощная волна похоти, как и вчера, когда он увидел ее в первый раз.

На ней была свободная, широкая крестьянская юбка веселенькой расцветки и тоненькая хлопчатобумажная кофточка с довольно низким вырезом, свободно стянутым спереди шнурком; вырез открывал прекрасную кожу загорелой красновато-коричневой шеи и пышной молочно-белой груди. Словом, оделась она так, будто собралась на свидание, и в том, как она шагнула вперед и снова неуверенно остановилась, было нечто столь очаровательно-трепетное, что похоть разлилась по всему его телу и проникла в пах, и он вдруг услышал собственное хриплое дыхание.

Девушка повернула голову и посмотрела прямо на него. Увидев, заметно вздрогнула, рука ее метнулась к губам, и она шагнула назад. Секунд пять, не меньше, она смотрела на него и вдруг медленно преобразилась. Убрала ладонь от лица и заложила обе руки за спину, при этом ее цветущая грудь натянула ткань кофточки так, что проступили темные соски. Она с вызывающей игривостью выставила бедро и задорно приподняла подбородок. Взгляд ее неторопливо скользнул по его фигуре, задержался на паховой области и снова поднялся к его лицу. Приглашение получилось столь же очевидное, словно было высказано вслух. Кровь зашумела в ушах у Хобдея.

А она вскинула голову, забросила толстую косу за спину и неторопливо двинулась обратно к чаще деревьев, демонстративно перекатывая круглые и упругие ягодицы под юбкой.

Вот она оглянулась через плечо, и он сразу двинулся за ней; она игриво засмеялась и, свернув вниз по склону, легко побежала прочь, мелькая обутыми в сандалии ножками. Хобдей припустил следом.

Не пробежав и пятидесяти ярдов, Сторма потеряла его из виду в густом подлеске и остановилась, прислушиваясь: она испугалась, что ему надоело и он прекратил преследование. Вдруг наверху, на самом гребне склона, послышалось какое-то движение, и вот тут-то в первый раз ей стало тревожно: бегал он гораздо быстрее, чем она ожидала. Тем более что он не стал бежать за ней вниз, и сверху ему было все видно как на ладони.

Она снова бросилась вперед и почти сразу поняла, что, передвигаясь по гребню, он ее перегнал. И теперь легко мог поймать, быстро спустившись по склону.

Страх подстегнул Сторму, и она побежала уже во всю силу. Но не тут-то было, камешки под ногами предательски скользили, и через несколько шагов она оступилась, упала и покатилась вниз, пытаясь удержаться руками. Когда ей это удалось, она сразу поднялась на колени.

Сторма негромко всхлипнула – ей стало страшно. Этот человек видел ее падение и спускался к ней. Он уже находился так близко, что ей видны были на его загорелом гладком лице белые квадратные зубы. Он похотливо ухмылялся, гримаса на лице говорила о страстном желании; он напористо и быстро двигался прямо наперерез, отсекая ее от того места, где ждал Марк.

Сторма вскочила на ноги и рванулась в сторону, петляя по склону, инстинктивно двигаясь прочь от преследователя – но и от спасителя тоже. Она вдруг оказалась совершенно одна; в безумном страхе Сторма мчалась, не разбирая дороги, все дальше, в самые укромные места буша, где ее уже никто не услышит. Она поняла, что Марк оказался прав, когда не хотел использовать ее как живца. Он прекрасно знал, насколько опасна игра, которую они собирались затеять, но в своем самонадеянном упрямстве, смеясь над его возражениями, издеваясь над его страхами, Сторма настояла на своем, и он наконец с большой неохотой уступил. И теперь, до смерти перепуганная, она бежала, задыхаясь, куда глаза глядят; от страха ее сердце бешено колотилось, и ноги подгибались, как вареные макаронины.

Один раз она попыталась повернуть обратно, но, как старая и опытная гончая, преследующая зайца, он предугадал ее маневр и вовремя перекрыл ей дорогу; она снова бросилась в другую сторону и вдруг выбежала прямо к реке. Из-за дождей в верховье Бубези уровень воды поднялся; река величаво катила воды мимо. Сторме снова пришлось повернуть и бежать вдоль берега, и она сразу же попала в густые заросли колючего кустарника, который плотно обступил ее, оставив только узкие проходы – целый лабиринт темных запутанных поворотов и тупиков, где она, конечно же, почти сразу заблудилась, не зная, где искать спасения. Затаив дыхание, Сторма остановилась и прислушалась, стараясь хоть что-нибудь увидеть сквозь пелену слез, выдающих страх и ощущение беспомощности.

Волосы мелкими прядками падали ей на лоб, щеки пылали, от слез глаза сверкали лихорадочным блеском.

Она ничего не слышала, колючие кусты окружали ее плотной стеной. Почти как слепая, Сторма медленно повернулась и, охваченная ужасом, тихонько зарыдала. Потом выбрала один из узеньких проходов и нырнула в него.

Он поджидал ее совсем близко. За первым же поворотом она чуть ли не уткнулась прямо ему в грудь.

Только в самое последнее мгновение Сторма увидела жадно вытянутые к ней толстые загорелые руки со скрюченными пальцами, готовыми схватить ее.

Она громко и пронзительно закричала и, отпрянув, бросилась обратно по проходу, которым пришла, но его пальцы успели вцепиться в тонкую ткань блузки. Та разорвалась легко, как бумага, а Сторма побежала дальше, и сквозь разрыв перед ним мелькала голая молочно-белая спина, суля ему райские утехи, и это еще больше распалило его. Он захохотал ей вслед, и этот хриплый задыхающийся хохот поверг ее в ужас.

Он не отставал, гоняясь за ней по зарослям кустарника, играя с ней, как кошка с мышкой. Уже два раза, имея возможность схватить ее и удержать, он давал ей возможность ускользнуть из его лап – о, какое мучительное наслаждение он испытывал, слыша ее пронзительный крик от его прикосновений, снова и снова видя в глазах ее безумный ужас, который гнал ее дальше и дальше в попытках спастись от него.

Наконец Сторма выдохлась. Она прижалась спиной к непроходимой стене колючих зарослей и села на корточки, прикрыв наготу обрывками кофточки. Тело ее, словно в лихорадке, сотрясалось безудержной дрожью, слезы размазались по щекам пополам с потом. Она затравленно смотрела на преследователя огромными синими глазами.

Он медленно подошел к ней. Наклонился, и она уже не сопротивлялась, когда он положил ей на плечи большие квадратные загорелые ладони.

Он все еще усмехался, но дышал судорожно, губы растянулись, оскалив квадратные белые зубы, возбужденное лицо исказила гримаса похоти.

Он прижался губами к ее губам, и она словно погрузилась в кошмарный сон, когда не можешь ни кричать, ни пошевелиться. Зубы его больно вонзились ей в губы, и Сторма почувствовала вкус собственной крови, маслянистый, с металлическим привкусом. Она задыхалась, а его твердые и грубые, как гранит, пальцы уже мяли ее упругую шелковистую грудь, и тогда она снова ожила и вцепилась ему в запястья, тщетно стараясь оторвать от себя его лапы.

– Да, да, – страстно хрипел он, задыхаясь, – давай, дерись со мной. Сопротивляйся. Да, да, вот так. Правильно, отбивайся…

Голос его заставил ее встрепенуться и освободиться от гипнотического заклятия страхом, и она снова закричала.

– Давай, – говорил он. – Кричи, еще кричи.

Он повернул ее перед собой поперек, опуская поясницей себе на колено, тело ее прогнулось, как натянутый лук, волосы свесились до земли, а запрокинутая белая шейка выглядела мягонькой и беззащитной. Раскрытыми жадными губами он так и впился в ее шею.

Когда одной рукой он задрал ей широкую юбку до самого пояса, она оказалась совершенно беспомощна.

– Ну, кричи же! – сдавленным голосом шептал он. – Давай же, кричи!

Сама не веря в то, что происходит, она почувствовала, как его толстые заскорузлые пальцы, нарочито грубые, взломали ее и полезли внутрь ее тела. Казалось, это не пальцы даже, а когти стервятника, рвущие ее самые нежные, потаенные места. Она кричала не переставая.

Марк потерял их в запутанном лабиринте густых зарослей, и долгие минуты до его слуха не доносилось ни звука.

Он стоял с непокрытой головой, тяжело дыша, и всем своим существом прислушивался к щемящей тишине; глаза его дико сверкали, он ненавидел себя за то, что поддался уговорам Стормы.

Ведь он знал, насколько опасен этот человек, этот хладнокровный и опытный убийца, а он послал практически еще девчонку, юную и слабую девчонку, разыгрывать роль живца, чтобы поймать этого громилу.

Вдруг послышался крик – это была Сторма, совсем близко в кустах; словно камень упал с ожесточенной души Марка, и он со свирепой яростью снова бросился вперед.

Хобдей услышал его приближение в самый последний момент; бросив легонькое, поруганное тело Стормы, он с невероятной быстротой развернулся и, пригнувшись, высоко поднял кулачищи и опустил плечи, весь сжавшись в жесткий комок мышц. Тяжелый и плотный, он встал в стойку боксера-профессионала.

Увидев его, Марк взмахнул орудием, которое изготовил накануне вечером, – длинной колбаской из сыромятной кожи, начиненной свинцовой дробью и прошитой двойным швом. Весивший не менее двух фунтов, этот снаряд прошелестел в воздухе, как крылья дикой утки, – Марк швырнул его со всего размаху, вложив в него всю свою силу, злость и ненависть.

Правой рукой Хобдей попытался поймать этот снаряд. Кость его руки с громким треском сломалась, но кожаный мешочек со свинцом не утратил инерции и влетел прямо в лицо Хобдея.

Если бы не рука, принявшая на себя первоначальный удар и притормозившая полет орудия, удар убил бы его. Но как бы то ни было, голова его резко откинулась назад, и лицо оказалось разбито всмятку.

Всем телом Хобдей рухнул в кусты. В его тело и одежду впились острые шипы, удерживая его, распластавшегося, наподобие резиновой куклы: руки раскинуты в стороны, ноги безвольно повисли, голова свесилась на грудь; на его рубаху пролились темные капли густой крови и покатились вниз до живота, оставляя на зеленой ткани темно-красные следы.

Дождь начался, когда Хобдея несли по тропинке туда, где на южном берегу Бубези, в тени утесов Чакас-Гейт, стояли два транспортных средства – мотоцикл и автомобиль. Сначала упали первые тяжелые и крупные теплые капли; они больно жалили, падая на обнаженные участки кожи. Потом дождь усилился, полило как из ведра, и поверхность тропы превратилась в жидкий шоколад, так что подошвы скользили под тяжестью груза.

Ноги Хобдея заковали в кандалы, припасенные Марком для задержания браконьеров. На здоровую руку надели наручники, закрепив их на его же кожаном ремне; на поврежденную руку кое-как наложили шины и привязали ее к этому же ремню.

Марк попытался заставить его идти самостоятельно, но он либо действительно был очень слаб, либо притворялся. Лицо его было совершенно разбито, нос распух и смотрел в сторону, под полузакрытыми глазами красовались синяки. Губы тоже распухли, черная засохшая кровь густо покрывала их в тех местах, где удар превратил их в кашу, и сквозь искромсанное мясо виднелись темные дыры: в результате смертоносного удара снарядом Марка пять зубов оказались выбиты с корнем или сломаны.

Пунгуш с Марком несли его, взявшись с обеих сторон. Они с трудом карабкались по крутой тропинке под проливным секущим дождем, а сзади тащилась Сторма с маленьким Джоном на бедре, и черные волосы длинными мокрыми прядями падали ей на лицо. То ли от холода, то ли от пережитого потрясения ее то и дело охватывали неожиданные и непроизвольные приступы сильной дрожи. Ребенок пронзительно и недовольно кричал, и она прятала его под дождевиком, растерянным голосом пытаясь успокоить малыша.

Они добрались до автомобиля с мотоциклом, стоящих под тростниковым навесом, который построил Пунгуш, чтобы уберечь транспорт от разгула стихии. Хобдея сунули в коляску мотоцикла, и Марк застегнул над ним брезентовую полость – пленника следовало беречь от дождя и доставить целым и невредимым. Он лежал неподвижно, как труп. Потом Марк подошел к видавшему виды автомобилю, за рулем которого дрожала несчастная, насквозь промокшая Сторма.

– Пунгуш поедет с тобой, – сказал он. Затем быстро поднял ее и прижал к себе.

Она не нашла в себе ни сил, ни желания спорить и просто прильнула к нему, ища утешения.

– Отправляйся в свой домик и оставайся там, – строго наказал ей Марк. – Никуда не уезжай, пока я за тобой не приеду.

– Хорошо, Марк, – прошептала она и снова содрогнулась.

– Ты хоть руль удержишь в руках? – спросил он с неожиданной мягкостью.

Она встрепенулась и бодро кивнула.

– Я люблю тебя, – сказал он. – Люблю больше всего на свете.

Марк повел мотоцикл по скользкой и грязной дороге.

Уже темнело, когда они выбрались на трассу, которая оказалась едва ли лучше: вязкие колеи наполняла вода, пенящаяся от капель дождя. Ливень не прекращался.

На перекрестке дорог Марк съехал на обочину, остановился и поспешил к Сторме, притормозившей сзади. Она опустила стекло.

– До Умхланга-Рокс по такой грязи шесть часов езды, так что побереги силы, двигайся осторожно, – сказал Марк.

Он протянул к ней в окошко руки, и они неловко, но крепко обнялись. Сторма снова подняла стекло, и машина, скользя и виляя задом, тронулась с места.

Дождавшись, когда машина перевалила подъем и задние огни скрылись из виду, Марк вернулся к мотоциклу и завел мотор.

Человек в коляске пошевелился.

– Я убью тебя за это, – злобно проговорил он, едва шевеля разбитыми губами.

– Как убил и моего деда? – тихо спросил Марк.

Он вырулил на дорогу и свернул на Ледибург, лежащий во мраке в тридцати милях впереди. Всю дорогу сквозь дождь и грязь его подогревали ненависть и злость; словно костер, эти чувства пылали в его сердце, и он дивился собственному самообладанию – очень велик был соблазн прибить Хобдея, как собаку, какой-нибудь палкой, тем более что возможность для этого существовала прекрасная.

Этот человек подверг мучительной смерти его деда, надругался над Стормой, а теперь он в его власти – так почему же не отомстить, не расправиться с ним сейчас?.. Искушение продолжало терзать его. Но Марк справился с собой: отбросив эти мысли, он мрачно продолжал ехать вперед.

Мотоцикл скользил по дороге, съезжал то на одну сторону, то на другую, особенно когда пришлось брать крутой подъем на ледибургское нагорье… Но вот наконец внизу засветились городские огни, накрытые белой пеленой дождя.

Марк не знал, где сейчас генерал, застанет ли он Шона Кортни в его резиденции в Лайон-Коп, но как только он остановился на окруженном стеной кухонном дворике и мотор заглох, окна осветились, и голосистая стая охотничьих собак генерала высыпала во двор, а за ними показались трое слуг-зулусов с фонарями.

– Нкози дома? – крикнул Марк.

Ответов не понадобилось: как только Марк слез с мотоцикла и поднял голову к освещенному окну кабинета, там показалась знакомая и горячо любимая, грузная фигура Шона Кортни; приблизив голову к окну, генерал вглядывался в темноту двора.

Срывая с себя мокрый дождевик, Марк бегом бросился в дом и ворвался в кабинет генерала.

– Мальчик мой! – воскликнул Шон Кортни и поспешил ему навстречу через всю огромную комнату. – Что случилось?

Все существо Марка пылало, он очень гордился достигнутым успехом.

– Я схватил человека, который убил моего дедушку! – ликуя, воскликнул он.

Не дойдя до Марка, Шон остановился как вкопанный посреди кабинета и уставился на него.

– Это… – Он замолчал, в глазах его мелькнул страх. – Это Дирк Кортни, мой сын?

Слуги внесли в кабинет тяжелое неподвижное тело и положили на кожаный диван перед камином.

– Кто надел на него кандалы? – проворчал Шон, разглядывая пленника. – Снимите их с него, – не дожидаясь ответа, приказал он. – Черт побери, что у него с лицом?

Тут вошла Руфь Кортни, которую разбудили крики и суматоха в доме. На ней был длинный халат и ночной чепец, завязанный под подбородком.

– Боже мой! – воскликнула она, во все глаза глядя на Хобдея. – У него же рука сломана… да и челюсть, наверно, тоже.

– Как это произошло? – потребовал объяснений Шон.

– Это моя работа, – пояснил Марк.

Шон несколько долгих секунд молчал, изумленно глядя на него.

– Ну-ка, дружок, выкладывай все с самого начала, – проговорил он наконец.

Пока Руфь Кортни молча занималась разбитым лицом Хобдея, Марк стал объяснять, как все произошло.

– Его зовут Хобдей, он уже много лет работает на Дирка Кортни. Можно сказать, его правая рука.

– Ну да, ну да, – кивнул Шон. – Я не сразу его узнал. Лицо сильно распухло. Я уже с ним встречался.

Спокойно и быстро Марк рассказал все, что знал об этом человеке, начиная с первой встречи с Хобдеем в заброшенном имении Андерсленда.

– Значит, еще тогда он сказал тебе, что работает у Дирка Кортни? – строго спросил Шон.

– Нет, сказал, что служит в «Ледибургской сахарной компании», – уточнил Марк.

Шон снова кивнул, уложив белую бороду на грудь.

– Продолжай, – сказал он.

Марк повторил рассказ Пунгуша о смерти деда, о том, как три человека пришли вместе с ним в долину, как «тихий» выстрелил в него, а потом сидел и ждал, когда тот умрет, как они втроем закопали его, ничем не обозначив место захоронения.

Однако Шон покачал головой и нахмурился, а Хобдей пошевелился на диване и попытался сесть. Его распухшая скула задвигалась, слова он произносил невнятно.

– Это все враки, черт меня побери. В первый раз я оказался на Чакас-Гейт три дня назад.

Шон повернулся к Марку, на его исхудалом лице появилась тревога.

– Говоришь, это ты ударил этого человека, ты несешь ответственность за его раны. Как это произошло?

– Когда он явился в долину, Пунгуш сразу узнал в нем человека, который убил Джона Андерса. Я выманил его из лагеря, мы с Пунгушем схватили его и привезли сюда.

– После того, как чуть не убили? – веско заметил Шон и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Мальчик мой, мне кажется, ты поставил себя в очень серьезное положение. Я не вижу никаких, даже самых ничтожных доказательств, чтобы поддержать тебя, никаких улик, которые могли бы убедить кого-либо в суде в твоей правоте… А с другой стороны, ты напал на человека, нанес ему страшные увечья, незаконно похитил его – это по меньшей мере…

– О, у меня есть доказательства! – быстро вставил Марк.

– Какие? – угрюмо спросил Шон.

Человек на диване повернулся разбитым лицом к Шону.

– Черт возьми, он все врет! – решительно заявил он. – Все это вранье…

– Молчи! – махнул на него рукой Шон и снова посмотрел на Марка. – Доказательства?

– Мои доказательства в том, что Дирк Кортни убьет этого человека или прикажет его убить, как только мы отпустим его на свободу.

Оба молча уставились на Марка, явно ошарашенные его заявлением. А он с серьезным видом продолжал:

– Мы все знаем, как обычно действует Дирк Кортни. Он уничтожает все, что стоит на его пути, а этот человек для него теперь очень опасен.

Хобдей смотрел на него не отрываясь, на этот раз глаза его прояснились и загорелись огнем. Разбитые губы задрожали и слегка приоткрылись, демонстрируя черные дыры вместо выбитых зубов.

– Вовсе не обязательно, чтобы этот человек перед нами в чем-то признавался. Ведь он был здесь, в этом доме, со мной и генералом Кортни, то есть в самом логове врагов Дирка Кортни, на его лице явные следы серьезного физического воздействия, и для Дирка Кортни этого будет достаточно. И тогда один телефонный звонок – и дело в шляпе. В общем, что-нибудь в этом роде.

Марк помолчал, потом продолжил:

– Ход мыслей Дирка будет таков: «Раз Хобдей был там с ними, значит он готов сделать заявление под присягой об убийстве Джона Андерса». Мы отвозим Хобдея в город и оставляем его там. Дирк Кортни убивает его, но на этот раз мы будем начеку. На этот раз мы сможем доказать, что он тоже участвовал в убийстве.

– Будь ты проклят! – злобно прорычал Хобдей, стараясь принять сидячее положение. – Это все вранье. Я ни в чем не признавался.

– Расскажи об этом Дирку Кортни. Может, он тебе и поверит, – спокойно проговорил Марк. – Но с другой стороны, если ты выдашь сообщников и станешь свидетелем обвинения, если все-таки во всем признаешься, то получишь от генерала и от закона защиту, от всей силы закона… и мы не станем тебя отпускать.

Хобдей затравленно огляделся, словно искал чудесной возможности улизнуть, но Марк безжалостно продолжал:

– Ты знаешь Дирка Кортни лучше любого из нас, ведь так, а, Хобдей? Ты прекрасно понимаешь, как работают у него мозги. Неужели ты думаешь, что он станет рисковать, надеясь на то, что ты не признаешься? Какая ему от тебя польза в будущем? Ты можешь на него положиться теперь, когда он в тебе сомневается? Ты прекрасно знаешь, что он с тобой сделает, верно? Подумай хорошенько, и поймешь, что у тебя есть единственный шанс остаться в живых – только при условии, что Дирка Кортни надежно упрячут за решетку или повесят.

Хобдей свирепо уставился на него.

– Ну ты и сволочь, – прошипел он сквозь разбитые губы.

И тут его понесло, словно шлюзы открылись, – бурным потоком хлынули ругательства, ядовитая грязь; бессмысленные непристойности повторялись снова и снова, в широко раскрытых глазах Хобдея сверкала беспомощная ненависть.

Марк поднялся, подошел к столу Шона и покрутил ручку телефонного аппарата.

– Коммутатор? – проговорил он в телефонную трубку. – Прошу вас, соедините меня с резиденцией мистера Дирка Кортни.

– Нет! – задохнулся Хобдей. – Не делайте этого!

Теперь ненависть его сменилась диким ужасом; казалось, его разбитое лицо сейчас распадется на части и останутся только разбитые нос и губы.

Марк и не подумал слушаться, и все в комнате услышали щелчок соединения, а потом кудахтанье далекого голоса, искаженного проводами и расстоянием.

– Резиденция его превосходительства, заместителя министра земельных ресурсов мистера Дирка Кортни…

Хобдей кое-как сполз с дивана, доковылял до стола и, выхватив у Марка трубку, с грохотом опустил ее на аппарат.

– Нет, – тяжело дыша от боли и страха, взмолился он. – Прошу вас, не делайте этого.

Он оперся об угол стола, скрючившись и прижав к груди сломанную руку; его изуродованное лицо дергалось. Остальные молчали: и Марк, и Руфь с Шоном – все они ждали, что он решит.

Хобдей повернулся и тяжело поплелся к дивану. Он рухнул на него и почти до колен опустил голову. В тишине слышалось только сиплое, со всхлипами дыхание.

– Ладно, – хрипло прошептал он. – Что вы хотите знать?

Словно просыпаясь от тяжелого кошмара, генерал Кортни встряхнулся, однако голос его прозвучал решительно и бодро:

– Значит, так. Марк, садись в мою машину, пулей жми в город и привези мне адвоката. Я хочу, чтобы это заявление было оформлено надлежащим образом. А я, как мировой судья и уполномоченный по приведению к присяге, засвидетельствую этот документ.

Марк остановил машину на посыпанной гравием подъездной дорожке, ведущей к большому новому дому Питера Боутса на окраине города.

В доме было темно и тихо. Но когда Марк принялся громко стучать в парадную дверь из резного тика, где-то в доме залаяла собака и окно наверху осветилось и со скрипом отворилось.

– Кто там? Что вам нужно?

Со сна голос Питера звучал раздраженно и не вполне разборчиво, как у пьяного.

– Это Марк! – прокричал он в ответ. – Вам надо немедленно ехать со мной!

– Боже мой, Марк, уже двенадцатый час! Нельзя подождать до завтра?

– Вы срочно нужны генералу Кортни!

Имя генерала возымело действие. Из спальни послышались приглушенные голоса – сестра Марион сонно выражала свои протесты; затем в окне снова появилась голова Питера.

– Хорошо, Марк, сейчас оденусь.

Поджидая Питера, Марк слушал, как в крышу автомобиля хлещет дождь, потоками стекая по ветровому стеклу, и думал, почему это ему пришло в голову позвать именно Питера Боутса. И скоро пришел к выводу, что, во-первых, он точно знал, где можно найти Боутса в столь поздний час. А во-вторых, ему очень хотелось, чтобы Питер лично присутствовал, когда они станут свергать его идола с пьедестала; очень хотелось показать Питеру, что Дирк Кортни – вор и убийца. Марк не мог отказать себе в этом удовольствии.

– Я заслужил хотя бы это, – прошептал он сам себе в темноте.

Парадная дверь дома открылась. Оттуда выбежал Питер, втянув голову в плечи под проливным дождем.

– Что случилось? – прокричал он в окошко «роллс-ройса». – Что-то серьезное? Стоило поднимать меня среди ночи?

– Серьезное, – ответил Марк, заводя двигатель. – Садись.

– Я поеду за тобой в своем «паккарде», – быстро проговорил Питер и побежал в гараж.

Питер Боутс сидел за большим рабочим столом генерала Кортни. Одевался он второпях и галстука не надел; небольшое брюшко, говорящее о том, что жизнь удалась, выпирало под белой рубашкой так, что та вылезла из-под пояса. Уже начинающие редеть рыжеватые волосы были встрепаны, и когда он склонялся к листу бумаги, сквозь них проглядывал розовый череп.

Писал он быстро, аккуратным, правильным почерком, и на лице его отражалось каждое новое потрясение, которое он испытывал, слушая то, что переносил на бумагу; щеки его были бледны, тонкие губы плотно сжаты.

Каждые несколько минут он останавливался и через всю комнату с недоверчивым изумлением смотрел на Хобдея, тяжело дыша, когда слышал очередное страшное признание Хобдея.

– Записал? – то и дело вопрошал генерал Кортни.

Питер торопливо кивал и продолжал строчить дальше.

Все остальные внимательно слушали. Генерал сгорбившись сидел в кресле возле огня. Глаза его были закрыты, и казалось, что он спит, но вопросы, которые он отчеканивал каждые несколько минут, были ясны и остры, как лезвие шпаги.

Марк стоял за его стулом, спокойный и сосредоточенный; лицо его ничего не выражало, хотя грудь переполняли гнев и ненависть.

Хобдей сидел на диване, наклонившись вперед, и говорил с сильным северным акцентом, глухо и монотонно, без особого энтузиазма описывая ужасы, совершенные Дирком Кортни и им самим.

Он рассказал не только об убийстве Джона Андерса. Убийств, как и прочих грязных делишек, оказалось много, очень много. Подделка государственных документов, подкуп крупных правительственных чиновников, прямое злоупотребление общественным положением… Марк вздрогнул и подался вперед, с ужасом слушая рассказ Хобдея о том, что два раза по приказу Дирка Кортни он пытался убить его, Марка.

В то время Марк не понимал, в чем дело, и не узнавал Хобдея, но теперь эта коренастая фигура связалась в памяти с загадочным и безликим человеком, который охотился за ним той ночью на взгорье, а также с другой фигурой, которую он видел сквозь пелену дождя и морок лихорадки. Рассказывая все это, Хобдей не поднимал головы, а Марк ни о чем не спрашивал. Создавалось впечатление, что, лишь начав выкладывать все начистоту, Хобдей уже не мог остановиться, желая очиститься от всей этой налипшей на него грязи; он словно получал теперь некое извращенное удовольствие, посвящая своих слушателей во все эти ужасы.

Они слушали его с отвращением и со страхом перед размерами всех этих злодеяний. Каждые несколько минут Руфь невольно вскрикивала, и тогда Шон открывал глаза, бросал на нее быстрый взгляд и снова опускал веки, прикрывая глаза ладонью.

Наконец Хобдей добрался до убийства Джона Андерса, и его рассказ до мельчайших подробностей совпал с рассказом Пунгуша. Марку было больно и вместе с тем противно слушать его излияния, но он не мог не задать один вопрос:

– Почему ты заставил его умирать медленно, почему не прикончил сразу?

– Все должно было походить на несчастный случай, – ответил Хобдей, не поднимая головы. – Только одна пуля. Случайно человек не стреляет в себя два раза. Я должен был проследить, чтобы он умер в свое время.

Гнев Марка не имел никаких пределов, а Руфь Кортни на этот раз, кажется, всхлипнула. Шон снова открыл глаза.

– Ты в порядке, дорогая? – спросил он.

Она молча кивнула. Шон перевел взгляд на Хобдея.

– Продолжай, – сказал он.

Когда все закончилось, Питер Боутс прочитал все записанное вслух дрожащим, а в особенно жутких местах замирающим голосом, переходя даже на шепот, так что Шону приходилось сердито прикрикивать на него:

– Читай громче, черт возьми!

Потом он переписал все набело в двух экземплярах, и Хобдей подписал каждую страницу, ставя на них неразборчивую закорючку, а под ним подписались все присутствующие. К последней странице каждой копии Шон приложил свою должностную восковую печать.

– Хорошо, – сказал он и положил верхний документ в железный сейф, встроенный в стену за его спиной. После чего обратился к Питеру: – Я хочу, чтобы вторую копию вы взяли с собой и зарегистрировали. Благодарю вас за помощь, мистер Боутс.

Он закрыл сейф и повернулся к остальным.

– Марк, позвони, пожалуйста, доктору Эйксону. Мы должны позаботиться о нашем свидетеле. Хотя, на мой вкус, я бы с большей охотой полюбовался, как он мучается.

Когда в Лайон-Коп приехал доктор Эйксон, было уже почти два часа ночи, и Руфь Кортни провела его в комнату для гостей, где лежал Хобдей.

Ни Шон Кортни, ни Марк не захотели присутствовать при этом. Они остались в кабинете, тихо сидя перед разожженным слугой камином. В окно бился порывистый ветер, хлестал дождь. Шон пил виски, и в течение часа Марк подливал ему дважды. Генерал устроился в своем любимом кресле, постаревший и усталый, сгорбившись от горя и обеими руками держа стакан.

– Было бы у меня достаточно мужества, я бы просто пристрелил его как бешеную собаку. Но он все-таки мой сын, и, сколько бы я этого ни отрицал, все равно в его жилах течет моя кровь, он плоть от плоти моей.

Марк промолчал. В комнату вошла Руфь.

– Доктор Эйксон сейчас занимается рукой этого человека, – сказала она. – Он пробудет еще час, а тебе, дорогой, давно пора в постель… я так считаю.

Подойдя к креслу Шона, она мягко положила руку ему на плечо:

– На сегодня с нас более чем достаточно, слышишь?

На столе вдруг резко, раздраженно затрезвонил телефон. Все вздрогнули и изумленно уставились на него. Прошло секунд пять, и телефон снова требовательно зазвонил. Руфь подошла к столу и взяла трубку.

– Госпожа Руфь Кортни, – тихо, почти с испугом сказала она.

– Миссис Кортни, скажите, миссис Сторма Хант ваша дочь?

– Да, это так.

– Боюсь, что у меня для вас плохие новости. Говорит главный врач больницы аддингтон в Дурбане. Ваша дочь попала в серьезную автомобильную аварию. Понимаете, сильный дождь, дорога грязная… Ее сын… ваш внук… погиб на месте. Слава богу, он не мучился, но ваша дочь находится в критическом состоянии. Если можете, приезжайте как можно скорее. Боюсь, она не доживет до утра.

Трубка выпала из рук Руфи, и она покачнулась, а лицо побелело как мел.

– О господи! – прошептала она.

Ноги ее подкосились, но на пол рухнуть она не успела: Марк подхватил ее и уложил на диван.

Шон подошел к болтающейся на проводе трубке.

– Говорит генерал Кортни, – прорычал он. – В чем дело?

Марк, не сбавляя скорости, свернул на длинную, идущую под уклон дорогу к мосту. Женщина, которую он любит, мать его погибшего ребенка, умирает – сердце Марка рвалось на части. Дорогу переполняла грязь шоколадного цвета, машины оставили в ней глубокие колеи, превратив ее в густую отвратительную кашу. В этих колеях автомобиль бросало из стороны в сторону, и Марк, мрачно вцепившись в руль, изо всех сил пытался удержать его.

До моста через Бабуинов ручей оставалось около пятисот ярдов, но густая бесконечная пелена дождя скрывала его из виду. Зажженные фары освещали путь не дальше чем на пятьдесят футов, и в их свете крупные белые капли сыпались с неба густо, как дротики.

Руфь Кортни тихо сидела на заднем сиденье, уставившись перед собой невидящим взглядом.

Генерал Кортни сидел рядом с Марком и тихо говорил, как будто сам с собой:

– Я тянул до последнего, упрямый старый осел. Я слишком многого ждал от нее, хотел, чтобы она была лучше всех, а когда она не отвечала стандартам, которые я ей установил, был с ней слишком суров. Давно уже следовало пойти к ней, а вот теперь выходит, что слишком поздно.

– Еще ничего не поздно, – возражал Марк. – Она будет жить, она должна жить.

– Слишком поздно для моего внука, – шептал Шон. – Я так и не увидел его… только теперь я понял, как сильно этого хотел…

При упоминании о маленьком Джоне сердце Марка сжалось тисками отчаяния, ему хотелось крикнуть: «Это был мой сын! Мой первенец!», но сидящий рядом Шон продолжал говорить:

– Какой же я злобный, жестокий старик! Помилуй меня, Боже, но ведь я даже исключил ее из завещания. Я отрекся от нее и теперь ненавижу себя за это. Поскорей бы доехать, мне надо поговорить с ней хотя бы еще раз. Прошу тебя, Господи, даруй мне такую возможность.

Впереди из кромешного мрака проступили очертания стальных конструкций, и низко нависшее брюхо неба распорола ослепительная молния. На мгновение в двухстах ярдах вниз по течению Марк увидел похожие на паутину ажурные переплеты железнодорожного моста, перекинутого через глубокое русло. Под ним скалистые берега с двух сторон обрывались почти отвесно вниз, где на глубине полутораста футов мчался вспучившийся коричневый поток Бабуинова ручья.

Марк притормозил, дважды выжал педаль сцепления и осторожно вырулил на автомобильный мост.

Вдруг из темноты с правой стороны дороги сверкнул ослепительный луч света, и Марк поднял руку, чтобы прикрыть глаза.

Из мрака, светя двумя яркими фарами, горящими, словно глаза злобного чудовища, выскочил огромный темный грузовик.

С неожиданной ясностью Марк понял, что на наклонном въезде на мост они попали в ловушку и обречены: слева только хрупкое ограждение из железных труб могло бы удержать их от падения, но чудовищная машина, которая мчится на них справа, непременно столкнется с ними, отшвырнет легонький «роллс-ройс», как детскую игрушку, на это ограждение и сломает его.

– Держитесь! – закричал он и рванул руль вправо, чтобы лоб в лоб встретить ревущее исполинское чудовище из стали, и ослепительный белый свет полоснул по его глазам.

Питер Боутс съехал с дороги под кроны сосен и заглушил двигатель своего «паккарда». В наступившей тишине было слышно, как беспокойно мечутся на ветру ветки сосен и с них со стуком падают на крышу автомобиля капли воды.

Питер закурил; когда он подносил к сигарете спичку, пальцы его дрожали. Он глубоко затянулся, подождал, когда табачный дым хоть немного его успокоит, и уставился прямо перед собой на ровную дорогу, ведущую в Грейт-Лонгвуд, имение Дирка Кортни.

Он понимал, что сейчас должен принять решение, от которого будет зависеть вся его дальнейшая жизнь. Но какое бы решение он ни принял, его жизнь уже изменилась и назад дороги нет.

Когда падет Дирк Кортни, посыплются все, кто был к нему близок, даже те, кто ни в чем не виноват, а он ведь ни в чем не виноват. Но вина за все, что случилось, позорным пятном ляжет и на него, а ведь он так много работал на свой престиж и доброе имя. Да, конечно, он стремился стать авторитетным, преуспевающим человеком, сделать блестящую карьеру, чтобы получать от жизни все удовольствия, которыми он только-только начал наслаждаться. Все это исчезнет, и ему придется начинать все сначала, причем, возможно, в другом городе, а то и в другой стране. Эта мысль приводила его в ужас, он уже стал привыкать к положению человека состоятельного, имеющего влияние в городе. И как знать, способен ли он начать все с самого нуля, хватит ли у него мужества?

С другой стороны, если Дирк Кортни останется на плаву, если спасется от постигшей его катастрофы и выйдет сухим из воды, насколько благодарен он будет человеку, который способствовал его спасению? Состояние Дирка Кортни огромно, как и его могущество, и вполне можно допустить, что какой-то кусочек этого богатства и власти перепадет и ему, Питеру Боутсу, человеку, который спасет Дирка Кортни… только на всякий случай обязательно надо сохранить документ – как орудие, способное его уничтожить.

Питер понимал, что сейчас решается его судьба, что такой шанс выпадает нечасто и только немногим избранным. На одной чаше весов – позор и безвестность, на другой – могущество и богатство, десятки тысяч, а может быть, даже миллионы фунтов.

Он завел двигатель; задние колеса завертелись в липкой грязи, и машина тронулась. Он свернул на подъездную дорожку и двинулся вверх.

Дирк Кортни, лениво покачивая ногой, сидел на углу стола. На нем был цветастый шелковый халат, и глянцевитая материя в свете лампы переливалась при каждом движении. Шею охватывал белый шелковый платок, глаза на красивом загорелом лице смотрели ясно и настороженно, словно не он только что проснулся от глубокого сна.

Внимательно слушая Питера, Дирк вертел на указательном пальце дуэльный пистолет.

Питер Боутс нервно жался на краешке стула и, несмотря на жаркое пламя в камине, которое Дирк расшевелил кочергой, мелко дрожал, то и дело потирая руки. Он понимал, что холод не снаружи, а у него в душе, и, продолжая бессвязно рассказывать, невольно повысил голос.

Дирк Кортни не говорил ни слова, не сделал ни одного замечания, даже не хмыкнул ни разу и не задал ни одного вопроса, пока Питер не закончил. Он все вертел на пальце пистолет: два оборота – и рука хватает за рукоятку. Еще два оборота – и снова захват.

Питер замолчал. Дирк взвел курок пистолета, и щелчок механизма прозвучал в тишине помещения неумеренно громко.

– Значит, Хобдей, мой отец, его жена, юный Андерс… и ты. Больше об этом не знает никто – кроме меня, конечно.

– И зулус.

– Да, и зулус, – согласился Дирк и спустил курок. Молоточек сухо щелкнул по полке.

– Так сколько, говоришь, копий?

– Одна, – соврал Питер. – В стальном сейфе у генерала в кабинете.

Дирк кивнул и снова взвел курок.

– Хорошо. Если есть еще одна копия, она у тебя, – сказал он. – Но ведь мы не станем обманывать друг друга, правда, Питер?

В первый раз Дирк назвал его по имени, и в этом послышалась некая фамильярность и вместе с тем угроза; в горле у Питера пересохло, и он смог только кивнуть.

Дирк снова вхолостую спустил курок и улыбнулся. Эту теплую, обаятельную улыбку, искреннюю и дружелюбную, Питер хорошо знал.

– За это мы и любим друг друга, очень любим, правда? – сказал Дирк, продолжая улыбаться. – Поэтому ты и пришел ко мне, чтобы все рассказать, ведь так? Потому что мы любим друг друга, верно?

Питер ничего не ответил, и Дирк, все так же улыбаясь, продолжил:

– Ты, конечно, хочешь разбогатеть, Питер. Так и будет… если сделаешь то, о чем я тебя попрошу. Ты будешь очень богат. Ты ведь сделаешь то, о чем я тебя попрошу, правда, Питер?

Питер снова кивнул.

– Да, конечно, – промямлил он.

– Я хочу, чтобы ты сделал один телефонный звонок, – сказал Дирк. – Если говорить через носовой платок, будет казаться, что звонят издалека, он приглушит голос. И никто его не узнает. Сделаешь?

– Конечно, – кивнул Питер.

– Ты позвонишь в дом моего отца и будешь говорить только с ним или с его женой. Представишься главным врачом больницы Аддингтон, и вот что ты им скажешь…

Дирк Кортни сидел в темной кабине грузовика и, слушая шум дождя, снова тщательно пересматривал план своих действий.

Он не любил делать дела в спешке, когда нет времени все как следует продумать и спланировать. В спешке легко упустить что-нибудь очень важное.

А еще он не любил исполнять такую работу сам. Не любил принимать риск на себя, особенно теперь, разве что если не было другого выхода.

Но к черту жалобы, к черту недобрые предчувствия, от них мало толку, все это пустая трата времени, которого у него сейчас и так негусто. Он снова сосредоточился, обдумывая план действий.

Они поедут на «роллс-ройсе», их будет трое: сам генерал, его жидовская шлюшка и этот нахальный и каверзный щенок Андерс.

Место действия Дирк выбрал тщательно, а в кузов грузовика приказал загрузить пятьдесят мешков овса. Три тонны груза. Удар получится что надо.

Потом он должен сделать две вещи. Во-первых, убедиться, что дело сделано. Он взял с собой кусок свинцовой трубы, обернутой в мешковину. Череп расколет, не повреждая кожи. Во-вторых, забрать ключи генерала. На связке – ключ от сейфа, а связка – на цепочке от часов. Мысль о том, что он станет грабить собственного отца, его не трогала. Главное – добыть ключи, а поэтому машина не должна загореться или свалиться в ревущий поток Бабуинова ручья.

Если же это все-таки случится, придется положиться на то, что за последние двадцать лет привычки генерала не изменились. Запасные ключи он всегда хранил в винном погребе, они должны висеть на крючке над бутылками с шампанским. Дирк обнаружил их там, когда во время детских игр прятался в подвале, он даже брал их два раза для своих целей и потом потихоньку вешал обратно. Генерал – стреляный воробей и привычек своих не меняет. Ключи должны быть на месте. Дирк в этом не сомневался.

Так, теперь сейф. К нему должны быть два ключа. Если ни одного он не добудет… сейф старый, но не хотелось бы его взламывать. Надо надеяться, что ключи он достанет. Ладно, так или иначе, а сейф он вскроет.

Итак, когда бумага окажется у него в руках, ее надо будет немедленно сжечь. Потом Хобдей. Он, скорее всего, в одной из гостевых комнат, накачан успокоительным, совершенно беспомощный. Тут снова поможет свинцовая труба, потом надо уронить керосиновую лампу. Дом большой, старые балки сухие, крыша тростниковая. Прекрасный погребальный костер, и Хобдей в нем словно вождь викингов.

Теперь останется только Питер Боутс. Дирк искоса взглянул на Питера. Дело вполне осуществимое, не хуже, чем пятьдесят других, где он вышел сухим из воды. Главное, действовать быстро и решительно.

Дирк ободряюще обратился к Питеру.

– Ни о чем не беспокойся, – сказал он. – Завтра тебя ждет новая жизнь. Я поведу тебя с собой по пути к богатству и власти, Питер. Ты ни о чем не будешь жалеть, клянусь тебе в этом.

Дирк дружески сжал предплечье Питера. Наверняка у него есть еще одна копия допроса, подумал он, но после всего еще будет время, много времени, чтобы отыскать ее, а потом избавиться от этого напыщенного зануды. Через годик-другой, когда суматоха уляжется, еще один несчастный случай, и все будет кончено.

– У тебя есть пистолет? – спросил он.

Питер нервно сглотнул, обеими руками сжимая между колен громоздкий «смит-вессон» военного образца.

– Использовать его нельзя, – предупредил Дирк. – Разве что в самом крайнем случае. Иначе придется объяснять, откуда взялись дырки от пуль. Ты меня понял?

– Да, понял.

– Ты будешь рядом только для подстраховки, ничего больше. На всякий случай.

Во мраке вдали мелькнул луч света, прорезал косые стрелы дождя и погас, потом снова появился выше по склону.

– Вот они, – сказал Дирк и завел двигатель грузовика.

Марк резко вывернул руль вправо и до отказа вдавил педаль газа, пытаясь избежать у въезда на мост столкновения с огромным ревущим грузовиком.

Руфь Кортни за его спиной пронзительно вскрикнула. Марк на мгновение подумал, что у него получилось – еще секунда, и он проскочит, – но страшный грузовик резко свернул навстречу, и Марку показалось, что от удара у него затрещала каждая косточка.

Грузовик врезался в задние колеса «роллс-ройса»; тяжелую машину развернуло, Марк не смог удержаться за руль, и его швырнуло на дверцу. Ребра его ломались, как сухие веточки, и ему почудилось, что весь мир летит, вращаясь, в тартарары, в то время как автомобиль кувыркался от столкновения. Когда стальной корпус одной машины прошелся по другой, ослепительным хвостом метеора посыпался дождь искр. Последовал еще один удар, когда «роллс-ройс» врезался в ограждение моста, сломал его и полетел вниз, беззвучно канув в черную тьму.

Руфь Кортни на заднем сиденье продолжала кричать, но тут автомобиль грохнулся и, подпрыгивая, заскользил вниз, затем отскочил от гранитной стены ущелья и снова полетел куда-то в пустоту.

В падении Марка прижало к дверце, но раздался еще удар, и дверца распахнулась: Марка выбросило из машины, как камень из пращи, куда-то в ревущую и гремящую вращающуюся тьму.

Он увидел внизу ослепительно горящие фары крутящегося в воздухе «роллс-ройса»; ущелье звенело оглушительным эхом от ударов стального корпуса о камень и от грохочущего рева двигателя, который заклинило на полной мощности.

Марк падал сквозь тьму целую вечность, но вдруг врезался во что-то с такой силой, что из легких вышибло весь воздух. Удар оказался жесткий, и ему на секунду показалось, что тело его превратилось в некую бескостную массу, размазанную по скалистому дну ущелья, но тут вдруг Марка захлестнул холодный бурный поток. Его отбросило далеко, и он упал в реку.

Стараясь сохранить последние обрывки сознания, Марк пытался держать голову над поверхностью воды и ловил ртом воздух, а мощное течение тащило его все дальше. В воде перед ним неожиданно возникали блестящие черные валуны – они прыгали на него из темноты, словно хищники, жадно хватали за ноги, царапали и, налетая, с поразительной силой били его в израненную грудь. Бешено мчащаяся ледяная вода заливала гортань, опаляя легкие, и он задыхался и захлебывался, мучительно, до рвоты кашляя при каждом вздохе.

Мощный поток понес его за собой между зазубренными порогами, окруженными белой пеной: один содрал кожу с бедра, другой – с плеча; внизу его снова ударило, и он застрял между двумя огромными скалами. В темноте они нависали над ним, как могильные камни.

Марк оказался зажат, как в челюстях; река яростно тащила его за собой, но эти челюсти словно перехватили ее жертву, которую она теперь яростно старалась вырвать у них обратно.

Было достаточно светло, чтобы разглядеть некоторые очертания и определить расстояние до них. Марк ощутил удивление, несмотря на то что мозги у него от ударов превратились почти что в студень, а сознание оказалось затуманено нехваткой кислорода. Он посмотрел вверх и сквозь слезящиеся глаза увидел стоящий высоко над обрывом, на самом въезде на мост, грузовик с зажженными фарами, лучи которых высвечивали металлические конструкции и, рассеянные струями дождя, тускло освещали ущелье.

Но имелся еще один источник света, гораздо ближе, к тому же более мощный. У подножия скалы, наполовину в воде, наполовину на каменном карнизе, беспомощно лежал на боку разбитый «роллс-ройс». Все четыре колеса лениво вращались, но фары светили ярко, лучи их падали на неровную каменную стену обрыва, и вся сцена выглядела очень эффектно.

Марк огляделся и заметил, что сильным течением его занесло под утес, а над головой нависает черный каменный карниз. Он вытянул правую руку и, как только пальцы коснулись карниза, вскрикнул от пронзившей запястье боли.

Наверно, перелом, догадался он. И, отчаянно прижимаясь к скользким валунам, попробовал пошевелить пальцами.

Течение слишком сильное, долго он продержаться не сможет… Марк уже чувствовал, что скользит, что поток уже тащит его по камням и скоро совсем смоет. А он знал, что меньше чем в сотне ярдов вниз по течению начинается первый каскад водопада, который в пене и грохоте обрушивается с крутизны нагорья.

Он разжал левую руку и изо всех сил рванулся вверх. Пальцы его вцепились в острый край карниза, и тело повисло, качаясь как маятник; поток алчно хватал его за ноги, пытаясь стащить, оторвать от скалы его скрюченные пальцы и унести за собой, но он держался, срывая ногти, под которыми проступила кровь.

Медленно, преодолевая боль, Марк согнул руку в локте и, подняв колени, вытащил ноги из воды, освободившись от убийственной хватки течения.

Еще секунду он висел в воздухе, собирая остатки сил и решимости, а потом последним судорожным броском закинул правую руку и зацепился за карниз локтем, после чего сразу сделал то же самое левым локтем.

Еще немного отдохнув, он вполз на карниз, отчаянно извиваясь всем телом, и остался неподвижно лежать на нем лицом вниз. Теперь Марку казалось, что он или совсем ослеп, или огни фар залило водой и они погасли. Но это ему только казалось.

Постепенно окутавший сознание мрак рассеялся, и он поднял голову. В грохоте бешеного потока тонули все остальные звуки, и Марк совсем не слышал, как скрипят неплотно лежащие камни под ногами Дирка Кортни, как скользнула его нога, когда он спускался по крутой, почти отвесной тропинке под мостом. Но, увидев его, Марк совсем не удивился: появление Дирка Кортни там, где случилась беда, казалось вполне естественным. На нем были охотничьи штаны, сапоги с голенищами по колено, плотный моряцкий бушлат и низко надвинутая на лоб шерстяная шапочка.

Последние десять футов скалы Дирк преодолел, скользя вниз и легко, как танцовщик, сохраняя равновесие; его движение остановила каменная площадка возле разбитого автомобиля. Там Дирк внимательно огляделся, освещая фонарем все, что утопало в тени, включая расщелины.

Марк плотно прижался к скале, но свет фонаря до него не достал.

Дирк направил луч на «роллс-ройс», и потрясенный Марк застонал от увиденного.

Генерала Шона Кортни наполовину выбросило из автомобиля сквозь лобовое стекло, и машина, перевернувшись, всем весом придавила верхнюю часть его тела. Голову почти отрезало, густую белую бороду пропитала яркая кровь, которая в свете фонаря сверкала, как россыпь рубинов.

Дирк Кортни нагнулся над ним и нащупал на шее артерию, чтобы проверить пульс. Несмотря на страшные увечья генерала, он, должно быть, ощутил слабое биение упрямой жизни в организме этого человека. Дирк повернул его голову к свету: глаза генерала были открыты и смотрели испуганно. Дирк поднял короткую толстую дубинку, которую принес с собой. Она была замотана в грубую коричневую мешковину, но, судя по тому, как он ее держал, казалась весьма увесистой.

Марк попытался крикнуть, но за шумом воды его хрипа не было слышно. Дирк ударил отца в висок, как раз над правым ухом, где к черепу прилипли седые влажные вьющиеся пряди, и Марку показалось, что он слышит глухой звук удара, который эхом отозвался в его груди.

Потом Дирк решил проверить, хорошо ли у него получилось, и указательным пальцем нажал на висок генерала: под пальцем в черепе отца подались раздробленные осколки кости с острыми краями.

Холодное лицо Дирка оставалось равнодушным, взгляд – отсутствующим… но тут он вдруг совершил нечто такое, что показалось Марку еще более отвратительным, шокирующим и страшным, чем удар, которым он убил отца. Осторожными, деликатными пальцами Дирк закрыл веки мертвого Шона Кортни, потом, не меняя выражения лица, опустился на одно колено и легко прикоснулся губами к окровавленным губам отца. На такое способен только человек, у которого не все в порядке с рассудком. Вот тут-то Марк и понял, что Дирк Кортни психически ненормален.

Но почти сразу поведение Дирка изменилось, движения снова стали уверенными и точными. Он деловито перевернул тело и, расстегнув пальто верблюжьей шерсти, быстро обыскал все карманы Шона. Достал связку ключей на золотой цепочке и золотые часы с крышкой.

Он быстро, один за другим, перебрал ключи и сунул их в карман. Встав, подошел к задней дверце автомобиля и подергал ручку. Дверца наконец открылась, из машины боком вывалилось тело Руфи Кортни и легло у его ног. Он схватил ее за волосы и отвел ей голову назад. Вскинув дубинку, нанес короткий удар в висок, а затем жестом врача, который выносит диагноз, ощупал череп и убедился, что и у нее кость раздробилась на мелкие кусочки.

Удовлетворенный результатом, Дирк поднял обмякшее, почти детское тело на руки, отнес к воде и бросил в реку. Руфь сразу же унесло темным потоком туда, где бурный водопад окончательно искалечит мертвое тело об острые скалы, а течение унесет его в ледибургскую долину, и у следователей не возникнет причин сомневаться в том, как именно погибла эта женщина.

От ран и крайней усталости Марк был совершенно беспомощен, его истерзанное тело совсем ослабело, он не мог даже пошевелиться, и каждый вдох давался с трудом. Оставалось только лежать и смотреть, как Дирк Кортни наклоняется, хватает отца за лодыжки и с натугой тащит тяжелое тело к воде.

Марк уронил лицо в ладони и заплакал, содрогаясь от сухих рыданий; боль и душевные муки разрывали ему грудь.

Когда он снова поднял голову, тело Шона уже исчезло, а Дирк Кортни, осторожно ступая по узкому карнизу и шаря лучом фонаря в темноте, направлялся прямо туда, где лежал Марк. Дирк светил на бурную воду реки, проверял каждый фут уступа – он явно искал его, Марка, поскольку не сомневался, что Марк тоже находился в автомобиле. Перед трагическим столкновением фары грузовика ударили Марку прямо в лицо. И Дирк Кортни прекрасно понимал, что он должен быть где-то здесь.

Марк перекатился на бок и попытался расстегнуть пуговицы плаща, но второпях не заметил, что делает это правой рукой, и застонал от боли. Здоровой левой рукой он оторвал все пуговицы и стал избавляться от плаща; влажные складки мешали каждому движению, поэтому, когда он наконец освободился, Дирк Кортни был от него всего в пятидесяти футах. Осторожно, медленно, но верно Дирк приближался по каменному карнизу к Марку, в одной руке держа фонарь, в другой – свою тяжелую дубинку.

Лежа на самом краю, прямо возле воды, Марк отбросил плащ в сторону, стараясь попасть им на торчащие из потока внизу скалы, но времени убедиться в том, что у него получилось, уже не осталось. Дирк Кортни был уже совсем близко.

Марк перекатился к самому подножию утеса, подавив крик боли, когда его поврежденные ребра и сломанное запястье грубо соприкоснулись со скалой.

С подветренной стороны утеса оказалась темная расщелина, куда не попадал свет автомобильных фар и фонаря. Марк поднялся на ноги. Утес теперь закрывал его от Дирка, но прыгающий луч фонаря шарил во все стороны и с каждым шагом Дирка светил все ближе.

Марк встал лицом к скале, взял себя в руки и вдруг почувствовал, что к нему возвращается сила, растраченная в борьбе с речным потоком, да и злость никуда не делась – она все еще горела в груди небольшим пламенем. Он еще не знал, хватит ли ему этой силы и злости, но медленно, с огромным трудом, как искалеченное насекомое, стал карабкаться вверх по скале, тесно прижимаясь к холодному мокрому камню и подтягиваясь все выше.

Когда Дирк Кортни ступил туда, где он только что стоял, Марк уже находился в двадцати футах над ним. Он застыл и не шевелился – так делает беззащитное животное, когда не имеет иных средств избавиться от опасности: он знал, что стоит только Дирку направить луч фонаря вверх, и тот сразу обнаружит его. Марку ничего не оставалось, кроме как ждать с тупой покорностью быка на скотобойне.

Медленно водя фонарем, Дирк еще раз обшарил все кругом и собрался уже посветить вверх, туда, где висел над ним Марк, как вдруг что-то другое привлекло его внимание.

Он сделал два торопливых шага к самому краю выступа и направил луч фонаря вниз.

Дирк увидел, что там к одному из огромных валунов прилип мокрый плащ Марка; он опустился на одно колено и, вытянув руку, попытался достать его.

У Марка появилась возможность воспользоваться ситуацией. Все внимание Дирка занимал лежащий на камне плащ, а рев несущейся воды заглушал все звуки карабкающегося вверх по скале Марка.

Марк не смотрел вниз, пока не забрался еще на пятьдесят футов выше, и только потом обернулся и увидел, что плащ очень пригодился ему в качестве приманки для Дирка. Дирк Кортни уже стоял в сотне футов ниже по течению, на самом краю нагорья, у бровки первого отвесного водопада. В руках он держал насквозь промокший плащ и внимательно вглядывался в страшный обрыв. В свете фонаря вода казалась черной и вязкой, как масло; низвергаясь в пропасть, она медленно превращалась на лету в густую белую пену.

Дирк Кортни швырнул плащ в темноту и отступил от края обрыва. Укрытый нависающей скалой от ветра и дождя, он спокойно опустился на корточки, достал сигару и закурил, словно рабочий, который хорошо потрудился и теперь может спокойно отдохнуть.

Эти простые действия – вспышка фосфорной спички, смачная затяжка табачного дыма, его синеватое облачко в свете фонаря – вероятно, спасли Марку жизнь. Злость в груди вспыхнула с новой силой, и он почувствовал, что теперь сможет преодолеть и боль, и крайнюю физическую усталость. В нем возродилась воля бороться дальше, и Марк продолжил карабкаться вверх.

Во время подъема Марк порой забывал, где он и что он делает, ощущение реальности происходящего временами покидало его. Дошло до того, что все его существо вдруг охватило чувство удивительного тепла и благополучия, сознание его оказалось на зыбкой грани сна и яви, но Марк быстро спохватился и удержался на скале, иначе полетел бы вниз; тогда он нарочно ударил по камню правой рукой. Запястье пронизала острая боль, он вскрикнул – но вместе с болью к нему снова пришла решимость.

Однако, несмотря на холод и боль, и эта решимость медленно угасала, и Марка снова стали одолевать видения. Ему вдруг стало казаться, что он – один из тех избранных царем Чакой воинов, которые ползут вверх по страшной скале следом за своим повелителем к вершине Чакас-Гейт. Марк вдруг поймал себя на том, что начинает нести какую-то тарабарщину на ломаном зулусском, а в голове его слышится глубокий, звучный голос царя, зовущего за собой и подбадривающего его. Он подумал, что надо ползти вверх быстрее – и тогда он сможет увидеть лицо правителя. В своем нетерпении Марк поскользнулся, его потащило вниз, все быстрее и быстрее, пока ноги с силой не уперлись в ствол карликового деревца, выросшего в морщине утеса. Падение прервалось, но от боли в сломанных ребрах он снова вскрикнул.

Марк опять полез вверх и вдруг услышал голос Стормы. Он звучал столь отчетливо и ясно, что Марк остановился и повернул голову, вглядываясь в пронизываемую дождем темноту. Она находилась совсем рядом, плыла над его головой, он видел ее бледный и изящный прекрасный образ.

– Давай же, Марк, – говорила Сторма, и ее голос эхом звенел у него в голове, как серебряный колокольчик. – Иди вперед, не останавливайся, любимый мой.

И тогда он понял, что Сторма жива, что она не умирает в холодной больничной койке, что она здесь, рядом, пришла помочь ему в его страданиях и спасти от изнеможения.

– Сторма! – крикнул он, снова рванулся вверх и упал лицом прямо в короткую мокрую траву на вершине утеса.

Больше Марк ничего уже не хотел, только лежать здесь – он готов был оставаться здесь вечно. Он даже не вполне был уверен, что в самом деле добрался до вершины, что это не плод его бредового воображения; возможно даже, он умер, но больше ему ничего уже не требовалось.

Не сразу он снова почувствовал, как на щеку падают капли дождя, услышал голос маленьких древесных лягушек, цокающих под дождем, почуял холодное дыхание ветра и даже с некоторым сожалением понял, что он еще жив.

К нему снова возвращалась боль. Сначала в запястье, потом она распространилась по всему телу, и теперь ему казалось, что у него нет больше сил выносить ее.

Потом вдруг перед его внутренним взором предстала ясная картина: Дирк Кортни склоняется к телу отца с поднятой дубинкой, готовый нанести удар, – и снова Марка охватил гнев, который спас его.

Марк встал на колени и огляделся. В сотне ярдов на самом въезде на мост стоял грузовик, в свете его фар Марк разобрал очертания человека.

Еще одним огромным, изматывающим усилием Марк встал на ноги. Он стоял, покачиваясь и накапливая силы для следующего тяжелого шага.

Под дождем, сжимая в повисшей руке револьвер, стоял Питер Боутс. Рыжеватые волосы его промокли от дождя, вода ручьями текла по его лбу и щекам, и он то и дело вытирал их левой рукой.

Дождь промочил насквозь и плечи его плаща, и Питера время от времени охватывал приступ лихорадочной дрожи – не столько от холода, сколько от страха.

Неожиданно для себя он стал свидетелем и даже участником страшных событий, повлиять на которые оказался не в силах; вихрь происходящего подхватил его, завертел, и теперь он опутан со всех сторон, как паутиной, из которой ему никак не выбраться, какие бы отчаянные попытки ни предпринимал его мозг искушенного юриста.

«Соучастие в убийстве, с самого начала и до конца», – лихорадочно думал он. Он не хотел знать, что там сейчас творится, у подножия скалы, но тем не менее ощущал болезненное упоение и ужас перед происходящим.

Все получилось совсем не так, как он представлял, когда принял решение пойти в Дирку Кортни. Он-то думал, что скажет несколько слов и сможет уйти, делая вид, что ничего такого не случилось, вернется домой, залезет в теплую постель под бочок к жене и накроется одеялом с головой.

Он совсем не был готов участвовать в этом ужасе и насилии, к тому, что будет держать в руке пистолет, к этому отвратительному кровавому делу в теснине реки.

«Карается смертной казнью», – подумал он и снова задрожал. Ему захотелось бежать, но бежать было некуда.

– Господи, – прошептал он вслух, – зачем я это сделал? Зачем, Господи, зачем…

Издав этот вечный стон слабаков и хлюпиков, он не закончил своего вопроса к Всевышнему. За его спиной послышались какие-то звуки, и он начал поворачиваться, поднимая пистолет в вытянутых руках.

Из темноты появилась человеческая фигура, и Питер открыл рот, чтобы закричать.

Это был выходец с того света, окровавленный и с ног до головы измазанный грязью, с бледным искаженным лицом; он появился так быстро, что крик застыл на губах Питера.

Питер Боутс был человеком, который имеет дело со словами и понятиями, тихим маленьким человечком, работающим за письменным столом и обожающим вкусно покушать. А тот, кто вышел к нему из темноты, был воином.

Тяжело дыша и прижав руки к ребрам, выждав, чтобы боль от резкого движения успокоилась, а зрение, помутневшее от боли, прояснилось, Марк опустился над ним коленями прямо в грязь.

Он посмотрел на лежащего перед ним человека. Его лицо оказалось погруженным в грязь, и Марк всей пятерней схватил его за волосы и развернул голову на узеньких плечиках лицом вверх, чтобы тот не захлебнулся; только теперь Марк узнал его.

– Питер! – хрипло прошептал он.

У него опять голова пошла кругом, и показалось, что это снова ему привиделось.

Он тронул мягкие, как у девушки, теплые губы лежащего без сознания человека.

– Питер… – тупо повторил он. И вдруг все понял.

Картина происшедшего явилась перед ним сразу, как молния, и озарила сознание. Теперь стало понятно, как Дирк Кортни узнал, где нужно устроить засаду. Питер – предатель, а заманили их в западню звонком о Сторме и гибели маленького Джона. А на самом деле это ложь. Сторма и ребенок живы и здоровы, спят себе спокойно в маленькой спальне на берегу океана. Эта мысль придала ему силы.

Здоровой левой рукой он достал револьвер из грязи и тщательно вытер его о рубашку.

Дирк Кортни остановился на самом верху тропинки. Поднимаясь по ней, он лишь слегка запыхался, но сапоги отяжелели от грязи, а плечи насквозь промокли от дождя, тускло отсвечивая в лучах фар грузовика.

Фары ослепили его, а за ними стояла беспросветная тьма.

– Питер! – позвал он напарника, прикрывая ладонью глаза от света.

Он увидел силуэт прислонившегося к кабине человека и двинулся вперед.

– Дело сделано, – сказал он. – Теперь тебе не о чем беспокоиться. Ключ от сейфа у меня, осталось только кое-что подчистить.

Он вдруг остановился и снова внимательно всмотрелся в поджидающую его фигуру. Она не двигалась.

– Питер! – снова крикнул он надтреснутым голосом. – Ты чего это? Возьми себя в руки. Нам с тобой надо еще кое-что сделать.

Он снова двинулся вперед и вышел за пределы луча автомобильной фары.

– Кстати, который час? – спросил он. – Наверно, уже поздно.

– Да, – хрипло отозвался Марк, – для тебя уже совсем поздно.

Дирк снова остановился, уставившись на него. Казалось, молчание длится целую вечность, но для Дирка хватило секунды, чтобы увидеть в руке бледного, измазанного грязью Марка револьвер. Он понял, что сейчас из его ствола вылетит пуля, и попробовал оттянуть это мгновение как можно дольше.

– Послушай… – торопливо сказал он. – Подожди, хотя бы секунду.

Он перехватил фонарь в правую руку и заговорил настолько убедительно, напористо и быстро, что Марк задержал палец на курке.

– Ты должен еще кое-что узнать…

Мирным, обезоруживающим жестом он отвел руку с фонарем назад и вдруг со всего размаха швырнул его в Марка, а сам тут же бросился вперед.

Фонарь попал Марку в плечо вскользь, но этого вполне хватило, чтобы сбилась его рука с револьвером, когда он выстрелил.

Однако пуля все же попала в цель: Марк услышал, как кусочек свинца негромко шлепнулся в живую человеческую плоть, и следом раздался звук, похожий на кряканье, вырвавшийся из легких Дирка Кортни.

Большое тяжелое тело Дирка врезалось в Марка, и они отлетели в сторону; от падения их удержал только корпус грузовика, и Марк почувствовал, как одной рукой Дирк обхватил его грудь, а крепкие пальцы другой вцепились в его руку с пистолетом.

Марк сразу понял, что Дирк Кортни намного тяжелее и сильнее его. Даже если бы Марк не был весь изранен, он не смог бы совладать с Дирком. Дирк настолько превосходил его в силе, что Марку казалось, будто он попал в мощные тиски какого-то механизма. Тело Дирка, похоже, было сделано не из плоти и костей, а из холодного железа.

В мощной хватке Дирка сломанные ребра Марка легко сместились, острые края расщепленной кости вонзились ему в плоть, и он закричал от боли. Сильной рукой Дирк отвел его руку с пистолетом и развернул ствол прямо в лицо Марка; Дирк крутанул противника, пытаясь сбить его с ног, и оба завертелись, как в вальсе. Но Марку повезло: Дирку тоже необходимо было сохранить равновесие, и, приложив нечеловеческое усилие, Марк снова почувствовал твердую почву под ногами. Но теперь он утратил опору в виде грузовика; еще один бросок швырнет его головой в грязь.

Марк чувствовал, что Дирк собирается с силами для этого броска, и упругие мышцы атлета помогли тому обрести для этого идеальное равновесие. Марк отчаянно пытался сопротивляться, но сила противника казалась непреодолимой, словно мощь огромной волны, бросающейся на берег. И вдруг случилось поистине чудо: в тот самый момент, когда Дирк навалился на Марка, тот вдруг почувствовал, что крупное тело врага задрожало, из горла вырвался хрип и бульканье, и на живот Марка хлынула теплая жидкость.

Силы покинули Дирка Кортни; он потерял равновесие, а жесткие пальцы, сжимающие руку Марка с пистолетом, ослабли. Марк понял, что пуля сделала свое дело, а во время последнего броска что-то порвалось в груди врага. Благодаря мощной работе сердца из раны толчками, густыми фонтанчиками потекла кровь. Величайшим усилием Марку удалось медленно развернуть ствол пистолета прямо Дирку в лицо.

Марк не верил, что у него еще оставались силы, для того чтобы спустить курок. Пистолет, казалось, выстрелил сам по себе, и вспышка почти ослепила его.

Голову Дирка Кортни отбросило назад, словно кто-то со всего размаху ударил его в лицо бейсбольной битой. Он повалился назад и пропал в темноте, куда не доставали лучи автомобильных фар. Только слышно было, как скользит и переворачивается, падая по крутому склону ущелья, его тело.

Выронив пистолет, Марк сначала упал на колени, а потом повалился вперед, лицом прямо в грязь.

Последняя воля и завещание ШОНА КОРТНИ, состоящего в браке (вне общности владения имуществом) с РУФЬЮ КОРТНИ (в первом браке ФРИДМАН, урожденной КОЭН), в настоящее время проживающего в имении Лайон-Коп Ледибургского округа.

…Всю свою собственность и имущество, движимое и недвижимое, находится ли оно во владении, в процессе возвращения в собственность, в ожидании или же возможности оного, где бы оно ни находилось, любой формы без исключения, я завещаю своей жене, вышеупомянутой РУФИ КОРТНИ.

На следующее утро, как только стало светать, Марк повел поисковую группу к обрывистым берегам реки. Правая рука его висела на перевязи, грудь под рубашкой была туго обмотана бинтами, он шагал нетвердо из-за множества болезненных ран.

Шона Кортни нашли в полумиле последнего порога ниже по течению, там, где Бабуинов ручей изливался в долину.

Он лежал на спине без единого пятнышка крови, вода смыла все до капли, и даже посиневшие раны его были чисты. Кроме вмятины на виске, на голове и на лице почти не осталось никаких отметин, густая белая борода успела высохнуть на раннем утреннем солнышке, и ее завитки величественно кудрявились на его груди. Он походил на вырезанную из камня статую средневекового рыцаря, лежащего в саркофаге вместе с доспехами и мечом в тусклых глубинах древнего собора.

Если же моя жена скончается раньше меня, или одновременно со мной, или же нашу с ней смерть будут разделять не более шести месяцев…

Река оказалась милостива к супругам и принесла тело Руфи на ту же самую отмель. Она лежала лицом вниз, наполовину занесенная мягким белым песком. Одна ее тонкая и обнаженная рука была откинута в сторону, и на среднем пальце ярко сверкало простое золотое колечко. Пальцы ее почти касались руки мужа.

Их похоронили вместе, бок о бок, в глубокой могиле на склоне нагорья, позади большого дома их имения.

…Что же касается остального моего имущества, я предписываю поступить следующим образом.

Далее на пятидесяти страницах следовало чуть ли не пятьсот отдельных завещательных пунктов, и общая сумма завещанного по этим пунктам составляла почти пять миллионов фунтов стерлингов. Шон Кортни не забыл никого, начиная с обыкновенных конюхов и домашних слуг. Им он оставил достаточно, чтобы каждый мог купить клочок земли или небольшое стадо, чтобы жить, не зная забот, до конца дней своих.

Тем, кто служил ему верой и правдой всю свою жизнь, он оставил, соответственно, больше.

Тот, кто вложил свой труд в создание процветающих предприятий или компаний Шона, получил долю в этих компаниях, и довольно значительную.

Ни одного друга или родственника не забыл Шон, каждому что-то оставил.

Я признаю, что у меня есть один рожденный в браке ребенок мужского пола, но я не решаюсь употребить по отношению к нему слово «сын» – это некий ДИРК КОРТНИ, в настоящее время проживающий в имении Грейт-Лонгвуд Ледибургского округа. Как бы то ни было, но Господь Бог или сам дьявол обеспечил его более чем достаточно, и все, что бы я ни добавил к этому, стало бы излишне. Поэтому я не оставляю ему ничего, даже своего благословения.

Дирка Кортни похоронили в сосновой роще, за ареной для собачьих боев. Священник в похоронах не участвовал – не нашлось такого, кто захотел бы отслужить по нему заупокойную литургию, и могильщик просто закопал гроб под любопытными взглядами нескольких представителей прессы и сборища праздных зевак. Народу присутствовало довольно много, но ни один человек не плакал.

Моей дочери СТОРМЕ ХАНТ (урожденной КОРТНИ), которая легкомысленно относилась к своим дочерним обязанностям, я, в свою очередь, выполняя свой отцовский долг, завещаю одну гинею.

– Он не хотел этого, – прошептал ей Марк. – Он говорил о тебе в ту ночь… когда это случилось, он о тебе вспоминал.

– Его любовь всегда была со мной, – тихо сказала она. – Пускай даже в конце он пытался отрицать ее, эта любовь останется со мной навсегда. Это уже достаточное богатство. И деньги его мне не нужны.

МАРКУ АНДЕРСУ, к которому я отношусь с той любовью, которую мужчина испытывает только к собственным детям, денег я не оставляю, поскольку прекрасно знаю, что он их презирает. Вместо наличных денег я завещаю ему все свои книги, картины, ружья, пистолеты и винтовки, личные драгоценности и всех своих домашних животных, включая собак, лошадей и рогатый скот.

Картины сами по себе представляли собой значительное богатство, да и книги тоже – многие являлись раритетами и сохранились в отличном состоянии.

Марк продал только скот и лошадей, поскольку их оказалось очень много, а в кишащей мухами цеце долине реки Бубези им не нашлось бы места.

Прочее мое состояние я завещаю вышеупомянутому МАРКУ АНДЕРСУ, как члену правления Общества защиты дикой природы, с целью использовать оное на благо исполнения задач общества, в частности для сохранения и развития земель, в настоящее время известных под названием Чакас-Гейт, и превращения их в государственный заповедник.

– Ни один член правительства не захочет поддержать законопроект, который разработал и пробивал бывший заместитель министра земельных ресурсов, – сообщил Марку генерал Джанни Сматс, когда они тихо разговаривали после похорон. – Все, чего касался этот человек, все, что связано с его именем, приобрело очень нехороший душок. Политическая репутация – вещь хрупкая, никто не хочет подвергать ее опасности… я склонен предвидеть, что члены нового правительства панически этого боятся и захотят отмежеваться даже от воспоминаний о нем. Мы с полной уверенностью ожидаем, что будет внесен новый законопроект, который подтверждает и расширяет статус Чакас-Гейт как заповедных земель, и я могу уверить тебя, мой мальчик, что этот законопроект получит полную поддержку моей партии.

Как и предполагал генерал Сматс, на очередной сессии парламента законопроект был принят и 31 мая 1926 года стал законом, или парламентским актом Южно-Африканского союза № 56 от 1926 года. Через пять дней из министерства земельных ресурсов в Ледибург пришла телеграмма, подтверждающая назначение Марка первым смотрителем Национального парка Чакас-Гейт.

Суд, на котором Хобдей мог бы назвать сообщников, стать свидетелем обвинения и снять с себя обвинение в убийстве, так и не состоялся. Судили самого Хобдея, и государственный обвинитель потребовал для него смертной казни. В своем заключительном слове главный судья не забыл упомянуть о показаниях, данных свидетелем Ситоле Замой по прозвищу Пунгуш:

– Он произвел на суд прекрасное впечатление. Его ответы на вопросы были ясны и точны. Защита ни разу не смогла пошатнуть уверенность суда в его искренности и честности, в его способности помнить все до мельчайших подробностей.

В канун Рождества в чисто выбеленном помещении центральной тюрьмы Претории, связанный по рукам и ногам и с надетым на голову черным хлопчатобумажным мешком, Хобдей провалился сквозь откидывающийся деревянный люк в вечность.

Благодаря показаниям Марка Андерса с Питера Боутса все обвинения в убийствах были сняты, и перед судом он не предстал.

– В основе его проступков лежат слабость и жадность, – пытался объяснить Марк свою позицию Сторме. – Если за это наказывать, для каждого из нас нужно ставить виселицу. Не будем ему мстить, и так хватит с нас смертей.

Когда закончились судебные слушания, Питер Боутс уехал из Ледибурга, и Марк больше никогда и ничего о нем не слышал.

Проехав по низкому железобетонному мосту через реку Бубези, построенному в том месте, где могли бы стоять плотина и гидроэлектростанция Дирка Кортни, на противоположном берегу вы увидите шлагбаум.

На входе вас встретит и отдаст вам честь егерь-зулус в красивой форменной одежде и широкополой шляпе, с улыбкой, сверкающей ярче, чем даже кокарда сотрудника парка на шляпе.

Когда, покинув машину, вы войдете в административное здание из тесаного камня с аккуратной тростниковой крышей, чтобы оставить свою подпись в журнале и получить пропуск, обратите внимание на левую стену за стойкой администратора. Здесь в стеклянной витрине размещается постоянная выставка фотографий и памятных предметов, рассказывающих о первых днях существования этого парка. В самом центре коллекции – большая фотография немолодого, но молодцеватого джентльмена, сухощавого, стройного и загорелого, крепкого, как сыромятная кожа, с густой шевелюрой седых волос и замечательными усами, торчащими в стороны, как острые пики.

Его парусиновый пиджак слегка помят и сидит на нем несколько мешковато, будто был сшит на его старшего брата; галстучный узел на целый дюйм сполз вниз, а угол воротничка слегка сбит в сторону. Подбородок у него твердый, решительный, однако улыбка веселая и озорная. Но больше всего привлекают внимание его глаза, чистые и ясные, какие бывают у мечтателей, ясновидцев и пророков.

Под фотографией лежит табличка: «Полковник Марк Андерс, первый смотритель Национального парка Чакас-Гейт». А ниже – маленькими буковками текст: «Благодаря энергии и замечательной прозорливости этого человека Национальный парк Чакас-Гейт был сохранен для будущих поколений. Полковник Андерс служил в правлении фонда Национального парка со дня его основания в 1926 году. В 1935 году он был избран его председателем. Он доблестно воевал в двух мировых войнах, в одной из них был тяжело ранен, во второй командовал батальоном, принимая участие в боях в Северной Африке и Италии. Написал много книг о дикой природе, в том числе „Заповедник“ и „Исчезающая Африка“. Много ездил по всему миру с лекциями, а также добиваясь поддержки своей деятельности, связанной с охраной природы. Удостоен наград от монархов, правительств и университетов многих стран мира».

Рядом с полковником на фотографии стоит высокая, стройная женщина. Строго зачесанные назад волосы тронуты сединой, в уголках глаз видны морщинки, вокруг рта – глубокие складки, но это оттого, что она смеется, – черты лица говорят о том, что некогда она была настоящей красавицей. Покровительственно, а отчасти ревниво она прильнула к правой руке полковника.

Далее в пояснительном тексте написано: «Его жена и на протяжении всей совместной жизни сподвижник в его работе – всемирно признанная художница, известная под девичьим именем Сторма Кортни, автор незабываемых африканских пейзажей и рисунков, посвященных дикой природе.

В 1973 году полковник Андерс, оставив должность председателя правления парка, ушел в отставку и вместе с супругой поселился на Натальском побережье, в местечке Умхланга-Рокс, в небольшом доме на берегу моря».

Теперь, когда вы прочитали этот текст, можете возвращаться к своему автомобилю. Егерь-зулус снова отдаст вам честь и поднимет шлагбаум. И на короткое время вы окажетесь в раю.

Примечания

1

Ты тут? (нем.)

2

Да (нем.).

3

Пошли, двигаем обратно (нем.).

4

Дерьмо! (нем.)

5

Заткнись (нем.).

6

Ах, Боже мой, Боже милостивый… Кровь, о Боже, это кровь (нем.).

7

Помоги мне… Боже милостивый… это же кровь! (нем.)

8

Ах ты Боже милостивый, ах, моя мамочка… (нем.)

9

War Department – военное министерство (англ.).

10

Посмотри! Мой дорогой папочка, это же очень шикарно… (фр.)

11

Протея – южноафриканский цветок, символ ЮАР.

12

Исполнением танца семи покрывал Саломея обольстила царя Ирода и потребовала в награду голову Иоанна Крестителя.

13

«Бедные крошки» (фр.).

14

Великий трек – переселение потомков голландских колонистов (буров) в центральные районы Южной Африки.

15

Ночной клуб (фр.).

16

Около двух метров.

17

Сесил Джон Родс (1853–1902) – южноафриканский предприниматель и политический деятель английского происхождения, организатор английской колониальной экспансии в Южной Африке, основатель непризнанного государства Родезия.

18

Фредерик Кортни Селус (1851–1917) – британский путешественник, военный, охотник.

19

Колонна Родса (Сесила Джона Родса) – вооруженный отряд добровольцев, «колонна пионеров», в дальнейшем составившая ядро частной полиции его компании.

20

Восстание Бамбаты – восстание народа зулусов против британских колониальных властей и установленного ими налогового гнета, произошедшее на территории колонии Наталь.

21

Дезабилье, домашний наряд (фр.).

22

Кафры (от араб. «кафир» – неверный) – наименование, данное португальцами чернокожим жителям Южной Африки; впоследствии стал употребляться как оскорбительный расистский термин.

23

Битва при Таборе – военная операция, которая произошла вокруг города Табора на северо-западе Германской Восточной Африки во время Первой мировой войны.

24

Битва за Дельвильский лес – одно из сражений при Сомме в 1916 году во время Первой мировой войны между армиями Германской и Британской империй.

25

Чарльз Генри Сомерсет (1767–1831) – британский колониальный администратор, губернатор Капской колонии.

26

ZARPS – Zuid Afrikaanse Republiek Polisie (африкаанс). Полиция Южно-Африканской Республики; слово используется с негативным, пренебрежительным оттенком. – Примеч. автора.

27

Грут-Шур – здание в Кейптауне, где с 1910 по 1984 год располагалась официальная резиденция премьер-министра Южно-Африканской Республики.

28

Джеймс Барри Мунник Герцог (1866–1942) – южноафриканский военный и политический деятель.

29

Христиан Рудольф Девет (де Вет) (1854–1922) – бурский генерал.

30

Брикстон – в то время пригород Йоханнесбурга.

31

Пауль Эмиль фон Леттов-Форбек (1870–1964) – генерал-майор, командующий германскими войсками во время Африканской кампании Первой мировой войны.

32

В оригинале DH.9. Это английский бомбардировщик-биплан времен Первой мировой войны.

33

Вредедорп – пригород Йоханнесбурга.

34

«Дорчестер» – одна из лучших пятизвездочных гостиниц в Лондоне.

35

Ассарий – медная монета в Римской империи.

36

Токолош – мифическое существо из зулусских волшебных сказок. – Примеч. автора.

37

Около 15 граммов.

Content

Уилбур Смит
Падение с небес

Примечания