Ашира Хаан

SEX ONLY

Самолет

— Ваше место по левому борту, двадцать А, — профессионально улыбнулась мне стюардесса, и я прошла в салон самолета, который обещал мне уже через каких-то десять-одиннадцать часов спасение от московской зимы среди пальм, белого песка и прекрасных мулатов с «пина колладой» на подносе. У меня наконец-то был отпуск и я летела в Доминикану!

Место у окна на длинном рейсе — прямо благословение божье. Можно поесть, почитать и потом спать до самого прилета, и никто не будет дергать тебя, чтобы сходить в туалет, попить, размять ноги. Я летала в отпуск одна, и часто мне везло — соседнее место оставалось свободным и можно было поспать с комфортом, мало еще кому доступным в эконом-классе.

Но — увы. Не сегодня. Соседнее кресло уже занимал седой мужчина в костюме и галстуке. Очень серьезный на вид, я даже мобилизовала весь свой небогатый английский, чтобы выдавить:

— May I… It’s my seat near the window, — господи, наверняка опозорилась. А главное, только потом сообразила, что это чартер туроператора, тут иностранцев быть не может.

Он поспешно вскочил с места, пропуская меня к окну, где я быстро сняла зимнюю куртку, запихнула ее в рюкзак, а рюкзак под сиденье впереди и покосилась на своего соседа. Нам еще всю ночь рядом лететь все-таки.

Мужчина выглядел очень серьезно: очки в тонкой оправе, деловой костюм, какие-то невероятно солидные часы на запястье, газета у него в руках на английском, судя по заголовкам — экономическая, и на иллюстрациях сплошные графики. Вот только с возрастом я ошиблась — несмотря на то, что он почти полностью седой, скорее соль с перцем, чем перец с солью, лицо молодое. Красивый мужик. Такие как он никогда не обращают внимания на таких как я. Поэтому, когда он заметил, что я на него пялюсь, и кинул на меня быстрый взгляд пронзительно-синих глаз, я быстро отвернулась. Даже вытащила из кармашка кресла впереди журнал авиакомпании и принялась листать с бьющимся сердцем.

— Пожалуйста, пристегните ремни, переведите спинки кресел в вертикальное положение, откройте шторки иллюминаторов и выключите мобильные устройства, наш самолет готовится к взлету! — объявили по громкой связи.

Я полезла за своим телефоном — переводить в режим полета. Краем глаза я заметила, что мой сосед сложил газету, убрал в кожаный портфель для ноутбука и тоже достал телефон, чтобы выключить его. Я улыбнулась — у нас обоих была последняя модель айфона. Он тоже покосился на мой телефон и перевел острый внимательный взгляд на меня.

Я тут же перестала улыбаться.

Знаю, что он подумал.

Если более-менее приличный человек — что я хипстерша, живущая не по средствам, и взяла кредит на последнюю модель модной игрушки.

Если не очень — что я на этот айфон насосала. Вот потому и окинул меня оценивающим взглядом — понять, сколько сосать пришлось.

Я без макияжа, волосы собраны в хвост, в старом свитере, спортивных штанах и пушистых шерстяных носочках — всегда так летаю, если длинный рейс. А он даже галстук не ослабил и ботинки у него сверкают так, что способны освещать путь к аварийным выходам.

И последний айфон мне подарили на работе. Вместо премии. И я до сих пор его стесняюсь, если честно. А такие вылизанные бизнесмены пусть летают в своем бизнес-классе!

Я почему-то злюсь. Стараюсь не смотреть в его сторону, но взгляд постоянно возвращается туда, и я невольно сравниваю себя с ним.

У меня обкусанные на нервах ногти, а у него безупречный мужской маникюр.

Я читаю фэнтези в яркой обложке, а он свою газету на английском.

У меня бутылка воды «Святой источник», а у него «Перье».

Мы несовместимы по такому количеству параметров, что похожи на существ двух разных видов.

Поэтому я и сама не понимаю, как так получается, что уже через час он прижимает меня к раковине в узком туалете самолета и жестко нанизывает на такой же сухой и жилистый, как он сам, член. Я вижу свои глаза в зеркале с подсветкой. Они светлы до белизны, и только черный ободок подчеркивает узкий от яркого света зрачок.

Моя голова оттянута назад холеной рукой с дорогими часами, а синие глаза за очками ищут мой взгляд в зеркале.

* * *

Трахаться в туалете чудовищно неудобно, вот что я скажу членам клуба «10000 над землей» — тех, у кого был секс в самолете. Никогда не стремилась туда вступить, оно само.

Пальцы пытаются уцепиться за что-нибудь, но все вокруг либо слишком хрупкое — и я вырываю с мясом пластиковый держатель для туалетной бумаги, либо слишком гладкое — и пальцы скользят по краю раковины. А ему о'кей — одна рука тянет мои волосы, другая нажимает на поясницу, так что я прогибаюсь назад, ловя губами его жесткие губы. Он коротко меня целует и снова смотрит в глаза моему отражению, прикусывает свою щеку изнутри, стискивает кулак с зажатыми в нем моими волосами сильнее и толкается вперед в последний раз так, что я бьюсь лбом о зеркало. Он не извиняется, да и наплевать.

Меня трясет от того, что сейчас случилось. От этого жесткого секса с незнакомцем через час после того как мы вообще увидели друг друга. От того, как он смотрит на меня этим своим пронзительно-оценивающим синим взглядом. От удовольствия, ничего общего не имеющего ни с нежностью, ни с теплотой, ни даже с оргазмами. Это какое-то другое, адреналиново-темное удовольствие, лихое и горячее. Я бы могла сейчас кончить, просто сжав бедра посильнее, но в оргазме я потеряюсь, расслаблюсь, а я не хочу. Мне нравится ощущать брутальную повседневность происходящего. Каждую ее секунду. И этот холодный голубоватый свет обрамляющих зеркало ламп придает сцене оттенок киношной цветовой гаммы. Teal and orange, циан и оранжевый, все нереально, это арт-хаус, это история нимфоманки.

Я не такая.

Но как мне это нравится!

Приличная девочка должна испытать нотку унижения от приземленности его действий: вынимает из меня опавший член, стягивает с него презерватив, завязывает узлом, заматывает в несколько слоев туалетной бумаги и выкидывает вместе с блестящей оберткой от него в диспенсер для салфеток. Кстати, презерватив он деловито достал из заднего кармана, как будто садясь в самолет планировал непременно там кого-нибудь отодрать в туалете. И сейчас застегивает ремень на брюках, а в голове ставит галочку в ежедневник: «Ежемесячный взнос в клуб 10000 — check!»

Я быстро натянула свои спортивные штаны, чувствуя, как мышцы сладко ноют, получила легкий поцелуй в губы и уже приготовилась выходить отсюда по отдельности, соблюдая конспирацию, но он взял меня за руку, отодвинул дверь и вот так же решительно прошел мимо понимающе улыбнувшейся стюардессы. На меня она даже не посмотрела, только пялилась на его задницу. Эй, сучка, это мое! Ну, пусть ненадолго, но мое.

Никого вообще не волнует, куда мы вместе ходили, зачем, как вернулись, потому что развозят ужин. Все эти «курица или рыба», «а можно второй томатный сок», «сэр, простите, алкоголь на борту не разрешен», «да, сейчас принесу еще молока». Наши коробочки с маркировкой в виде веселой коровки на крышке стоят на откинутых столиках, та самая стюардесса подмигивает и спрашивает:

— Кофе, чай, сок, вода?

— Яблочный сок, — говорю я.

Ненавижу яблочный сок, но в самолетах пью почему-то только его.

— Кофе. Черный, — говорит мой сосед, и я впервые слышу его голос.

Вообще-то, я совсем не такая. Я никогда в жизни не пробовала то, что называется случайными связями. У меня никогда не было секса на одну ночь. Я никогда не целовалась на танцполе с только что встреченным мужчиной. Все мои отношения начинались как положено — с кофе, поцелуя на втором свидании и постели на третьем. Именно постели. У меня дома, на нормальной кровати и белых простынях. Чтобы сначала душ, потом тоже душ, а утром завтрак. Чтобы свои шампуни, кремы, умывалки и мицеллярная вода. Свежее белье, новое полотенце, зубная щетка, любимые духи и нормальная одежда на работу, а не влезать во вчерашнее со следами страсти.

Потом можно разойтись и поразвратничать, почему нет? И минет в машине, и секс в лесу, стоя прижатой к дереву, и петтинг шаловливыми пальчиками на задних рядах в кинотеатре — я отлично умею развлекаться и совершенно не стесняюсь экспериментов в сексе. Просто все эти эксперименты должны быть с кем-то, кого я уже допустила в свое интимное пространство, кому разрешила меня коснуться.

Да и зачем мне нужны эти проходные любовники? Настоящая близость и самое лучшее удовольствие приходят, когда двое уже изучили друг друга, нашли правильные позы и приемы, попробовали все, что было интересно и научились гарантированно доставлять наслаждение друг другу. Довести меня до оргазма не так уж просто — нужно знание, умение, терпение и главное, желание слушать, что я говорю. И то с первого раза не получится, потому что я не расслаблюсь. Не всем везет быть легко взрывающейся штучкой, но я не жалуюсь, потому что потом — о, потом открываются такие горизонты…

Когда я нашла своего мужа, он искренне считал, что если все делать как в порно — результат гарантирован. Если бы мы сразу бросились в объятья друг другу — это была бы катастрофа. Даже наш первый раз был полным отстоем: он сменил десять поз за десять минут, я устала, запыхалась и у меня свело судорогой ногу, но мы не только не приблизились к моему оргазму, мы растеряли даже то возбуждение, что уже было. Так и не кончив — я уже не могла, он тоже как-то разочаровался, мы просто заснули. И попробовали в следующий раз только потому, что за время свиданий уже влюбились друг в друга и не готовы были терять это чувство из-за неудачного секса. И не сразу, совсем не сразу, мы притерлись и поняли, что и как работает для нас лучше всего.

Муж был лучший любовник в моей жизни. В браке был лучший секс в моей жизни. За несколько лет нашего брака не наберется и трех недель без секса. По объективным причинам — например, мне делали операцию, хотя уже через три дня, едва я смогла вставать, я уже отсасывала мужу прямо в больничном коридоре, спрятавшись за кофейным автоматом. Или он уезжал в командировку, а жаркий виртуальный секс, конечно, был горяч и долго потом служил нам вдохновением после возвращения, но по-честному не в счет. Я думала, это продлится до старости. Но жизнь любит обламывать наивных дурочек.

Так что я никогда бы не поверила, что могу просто встать и пойти с незнакомым мужчиной в хвост самолета, запереться там в туалете и дать себя оттрахать до искр из глаз, совершенно не думая о гигиене, оргазме и душевной близости! А он всего лишь дотронулся до моей руки…

Это долгий перелет. После еды выключают свет и почти все пассажиры засыпают. Кто-то смотрит кино, кто-то включил подсветку и читает — но это далеко впереди, в нашей части салона темно. И между нами все еще искрит.

Он снял галстук, расстегнул верхние пуговицы бледно-голубой рубашки — боже, я хочу видеть, как она оттеняет его синие глаза в солнечном свете! Стюардесса уже не раз и не два прошла мимо, как бы случайно задев его бедром, потом наклонилась так, что ее грудь потерлась о его щеку и предложила еще кофе, еще воды, второй плед. Говорят, в больших самолетах есть помещения для экипажа, где трахаться немного удобнее, чем в туалете. И очередь не встретит заинтересованными взглядами.

Но он, кажется, даже не замечает всех этих знаков внимания, ему почему-то интересна встрепанная хипстерша в растянутом свитере и искусанными — им же! — губами. Его руки постоянно путешествуют по моим бедрами, он наклоняется и шепчет:

— Я все еще тебя хочу.

А я вижу. Классический костюм недостаточно свободен для того, чтобы скрыть его стояк. И я тоже все еще его хочу. Вот прямо это…

Я тянусь рукой и сжимаю его член через ткань. Качественную такую. Сразу чувствуется дорогой материал, погладить приятно.

Поднимаю глаза и непроизвольно облизываю губы — таким жаром обливают меня синие глаза. Он смотрит на мой язык, еле заметно улыбается и кивает:

— Давай-ка поменяемся местами.

Я не знаю, что он хочет сделать, но послушно выбираюсь в проход, пропуская его к окну. И только когда он накрывает меня и себя пледами, а потом нежно укладывает мою голову к себе на колени, поглаживая по плечу, я понимаю его коварный план.

Здесь так многие устроились — кто-то один из пары спит на коленях у другого, поджав ноги, а потом меняются, чтобы получить хоть немного нормального отдыха. Дети у матерей, парни у девушек, жены у мужей. И мы — притворяемся такими же. На нас никто не смотрит. Только он накрывает мою голову краем пледа, а я расстегиваю там, в душной темноте, его брюки и тут только замечаю, что белья на нем нет.

Ах вот как! Я надеваюсь ртом на его член, и слышу участившееся дыхание. Тяжелая рука ложится мне на голову, он откидывается в кресле и легко-легко надавливает, направляя в нужные моменты.

Но меня не нужно понукать, я и сама жадно облизываю доставшийся мне приз, жалея только о том, что не могу как следует его рассмотреть. Ощупываю языком — длинный, жилистый, не слишком толстый, с небольшой головкой, которую так удобно обводить по краю и выбивать судорожный вдох, чувствовать напрягшиеся мышцы живота. Шелковая кожа скользит под напряженными губами, я стараюсь не увлекаться, чтобы не нарушить нашу конспирацию. Но все равно увлекаюсь, ускоряюсь, наслаждаюсь.

Я не особо люблю минет, но это не минет ради его удовольствия — это мое желание трогать и трогать, облизывать, сжимать, щекотать кончиком языка. И все кончается даже слишком быстро. Он напрягается, я чувствую как каменеют мышцы бедер под моей щекой — и кончает. Хрипло стонет, закашливается, пряча этот стон от окружающих. А я глотаю терпкую сперму, потому что сплевывать ее некуда.

Выбираюсь из-под пледа, еще более взъерошенная, чем до этого. Он прижимает меня к себе, притискивает мою руку к своей груди и неожиданно целует — долго и крепко. Я так не привыкла, я должна почистить зубы после… всего. Но его, кажется, совершенно не волнует, где только что были мои губы.

Я откидываю кресло и довольно улыбаюсь, глядя как он застегивает свои брюки. Он поворачивается ко мне и его рука забирается под мой плед. Он убирает подлокотник между креслами, обнимает меня и шепчет на ухо:

— Твоя очередь.

Я всего лишь повернулась к окну — люблю смотреть как взлетает самолет, как скучные фонари на шоссе превращаются в россыпь золотых бусин, любоваться странными узорами света в ночном городе.

Он всего лишь наклонился вперед — хотел посмотреть на взлет. Может, ему тоже нравятся огни ночной Москвы. Только меня окутало его запахом — свежим, древесным, легким, но при этом проникающе-мужским, так что я замерла и втянула носом воздух. Не хотелось выдыхать.

Но я отклонилась, чтобы не загораживать ему иллюминатор, и он придвинулся еще, практически прижав меня к креслу. Я думала, насколько вежливо будет указать ему, что так делать не надо, но ничего не говорила, потому что мне нравился этот запах и мужское тело, и да, у меня давно никого не было, я развелась три года назад!

Тем более, что я помнила — такие как он никогда не обращают внимание на таких как я. Вот если бы у меня был сороковой размер одежды, загар, накачанные губы, нарощенные волосы, безупречный макияж и прочие мелочи вроде обтягивающих платьев и каблуков, тогда да. Можно рассчитывать на легкий флирт, приглашение в ресторан и пару ночей в Four Seasons. Ну или хотя бы в Hard Rock Hotel.

А такие как я остаются невидимыми — недостаточно красива для женщины, недостаточно влиятельна для партнера, а также не имею внешних признаков обслуживающего персонала.

Поэтому почти лег он на меня, вжимая в окно вовсе не потому, что хочет быть поближе, а потому, что я скорее неодушевленный предмет, который мешает наслаждаться видом. Это не обидно, это нормально и привычно. Просто два разных мира. Мне его мир тоже не особенно интересен.

Но… его запах. И дыхание. Глубокое и быстрое, словно его волнует вид за окном. Меня уже нет. Я отодвинулась и закрыла глаза, я думаю о том, что надо бы купить какой-нибудь мужской аромат в дьюти-фри и нюхать иногда, чтобы в таких ситуациях не сносило крышу. Но что делать с твердой грудью, которая так беззастенчиво вжимается в мою — мягкую? Ее чем заменить?

Ладно, хватит.

Я открыла глаза, чтобы сказать ему, что, извините, мне нужно больше личного пространства… и поняла, что он давно не смотрит в иллюминатор.

Он смотрит на меня. И глаза у него непристойно, невероятно синие, таких у людей и не бывает. Или бывает, но очень, очень редко. И когда такой весь «не-для-меня» мужчина смотрит на такую всю «не-того-круга» с отчетливо читающимся желанием, тоже бывает очень, очень редко.

Почему сейчас?!

Почему со мной?!

Я ведь понятия не имею, что делают в таких случаях! И даже если я совсем не против, я не знаю, как это показать!

Я могу только опустить глаза, повести плечом, оттесняя его от себя, извиниться и закрыть шторку иллюминатора. Потому что самолет давно взлетел над облаками, и там только темнота.

И на этом все должно закончиться. И он даже отодвигается от меня, оставляя ноющее в душе сожаление о потерянных шансах.

К счастью, он как раз имел понятие, что делают в таких случаях.

Потому что через секунду он прикоснулся к моей руке, и я дернулась от прошивающего меня разряда. Мне показалось, что в кровь выплеснулось с пол-литра адреналина, сердце взяло разгон на двести ударов в минуту и… это приглашение.

И только от одного моего жеста зависит — приму я его или окончательно уйду в грезы о несбывшемся.

Я вспомнила главный урок, который вынесла из чтения Декамерона в детстве — лучше делать и каяться, чем не делать и каяться.

И сжала его руку.

А дальше все сделал он — отстегнул мой и свой ремень, вытащил меня в проход, повел в хвост самолета, затолкнул в узкий туалет, где вдвоем даже стоять тесно и первым делом поцеловал так, что зубы стукнулись о зубы, перестало хватать дыхания — а я-то думала, это художественный оборот от тех, кто никогда не целовался и не знает, что в процессе на все хватает воздуха. Нет, это, оказывается, смотря как целоваться!

И только потом развернул меня к раковине, расстегнул ремень…

Нет, похоже, он готовился. Да и наплевать! Я хотела этого траха так, как никогда не хотела никакого секса в своей жизни. И он дал мне именно то, что надо.

И что его пальцы творят, о боже!

Он помогает мне стянуть спортивные штаны до середины бедер, заботливо укутывает пледом, но пальцы там, внизу, внутри, они занимаются каким-то совершеннейшим непотребством. Меня не надо разогревать, я уже так давно на взводе, я бы уже кончила, если бы у меня было хотя бы десять свободных секунд, чтобы стиснуть бедра и напрячь мышцы. Но он, кажется, вовсе не желает, чтобы это случилось так легко.

В то время как у меня между ног все влажно, мой клитор жаждет прикосновений сколь угодно жестких и готов выполнить свое предназначение — подарить мне божественный оргазм за авторством этого невероятного мужчины всего за три секунды, мужчина медлит. Он проводит пальцами по всей длине между ног, добирается так глубоко и далеко, куда я и не собиралась его пускать, и снова возвращается куда положено, но перебирает складочки, будто играет с ними.

— Что ты делаешь? — шепчу я, глядя на него затуманенным взглядом.

Он устраивается напротив меня, близко-близко, смотрит в глаза. Я протягиваю руку и снимаю с него очки. Но взгляд остается таким же пристальным, не приобретая наивный и потерянный вид, как у всех близоруких.

Он не отвечает, но его пальцы наконец находят такое положение, в котором они так и не касаются набухшей головки клитора, но танцуют вокруг так целеустремленно и точно, что вместо одного короткого и яркого взрыва, внутри меня начинает расти щемящая теплая волна. Она проходит ту грань интенсивности, где был бы взрыв и все еще растет. И растет. И растет. И когда я уже не могу — не могу — не могу больше, я всхлипываю, а он закрывает мне рот поцелуем, останавливает на секунду бег пальцев, а потом делает что-то такое, что я просто превращаюсь в рай. Вся целиком. И хорошо, что мой рот запечатан, фиг бы кто поспал.

Когда я возвращаюсь в себя, синие глаза щурятся и смотрят насмешливо и пытливо.

А пальцы… продолжают. Снова издалека. Теперь они не стесняются проникать в меня, давить сильнее, двигаться жестче — но далеко от цели. И у меня есть время прийти в себя и почувствовать…

— О, да ты мультиоргазменная, — еле слышно шепчет он. — Это вызов.

И следующие полчаса я теряю себя. Я теряюсь в пространстве и во времени. Кажется, это уже не полчаса. Я в любом случае не понимаю, что происходит, и где я. Вторую его руку я закусываю, чтобы не орать, но, кажется, всхлипываю. На нас оглядывается стюардесса — это я замечаю. И на ее лице — зависть. Она-то повидала многое, ее пледом не обмануть.

Я кончаю.

Раз за разом.

Иногда мне кажется, что больше уже невозможно, но длинные пальцы доказывают мне, что я многое не знаю о своей анатомии.

— Сколько уже? Ты считаешь? — шепчет он. Когда он успел отобрать у меня свои очки и надеть их? Теперь у него очень строгий вид. Начальственный. Кажется, если я не сдам норматив по оргазмам, меня лишат годового бонуса. Или что у них там, в большом бизнесе катит за угрозы? Но я сдам…

И его член снова стоит.

Я больше не могу.

Это никогда не кончится.

Но в какой-то момент в самолете включается свет, пассажиров будят, начинают развозить завтрак, и он набрасывает плед на свои брюки, а я натягиваю штаны обратно. Мы синхронно смотрим в конец самолета на проход к туалету — но там уже выстроилась длинная очередь.

Он проводит большим пальцем по моим губам, дает мне его прикусить, и взгляд обещает — это еще не конец.

А я думаю, что конец.

Аэропорт

Самолет приземляется, к люку подкатывают трап, и мы выходим под невыносимо жаркое солнце Доминиканы. Оно сразу и ослепляет, и согревает, и обещает, что все здесь будет иначе. Зря я не переоделась в самолете. Хотя за все десять часов у меня так и не нашлось на это времени.

Одуряюще пахнет тропическим лесом и спелыми фруктами. У меня подкашиваются ноги — я имею право вообще упасть в обморок после такой интенсивной ночи. Ошалевшие беглецы из снежного ада медленно ковыляют к зданию аэропорта. Хотя какое там здание — это навес, покрытый листьями пальм, у него даже толком нет стен. Работники лениво выгружают наши чемоданы. Перспектива паспортного контроля хоть как-то организует, и люди наконец выстраиваются в очередь к будкам пограничников. Но не мы.

Он словно знает, куда свернуть, и еще не доходя до железных перегородок, вдруг заталкивает меня в неприметную дверь рядом с туалетами. Это какое-то хозяйственное помещение, где стоят инвалидные кресла, стопки пластиковых коробов, разноцветные ведра. Но тут больше места, чем в туалете самолета, и тут он выпарывает меня еще, и еще раз. Просто кончает один раз, снимает презерватив, надевает второй и продолжает без перерыва.

И даже разрешает кричать, потому что за дверью носятся и орут попугаи — мои крики просто сливаются с их гомоном. А под конец разворачивает меня лицом к себе и неотрывно глядя в глаза, внаглую доводит меня до оргазма пальцами вот так, стоя, прямо через штаны.

И вот тогда мне кажется, что это — жирная, массивная, огромная, окончательная, охренительно невероятная точка в нашем лихом приключении. Это был самый короткий и незаметный перелет за всю мою прожитую жизнь. Это самый дикий секс за всю мою прошлую и будущую жизнь. Вряд ли я когда-нибудь забуду эту ночь.

На паспортный контроль мы с ним стоим в разных очередях. Так получилось случайно, но это значит, что границу мы пройдем вместе, и надо будет как-то неловко прощаться, что-то говорить. Или просто разойтись в разные стороны? Ну хоть спасибо надо сказать?

Я опять не понимаю правил этой игры. В гостинице я бы знала, что делать — вызвать такси и уехать. А что делают в ситуациях вроде нашей?

Мы приближаемся к пограничникам почти одновременно, я прохожу к офицеру первой и подаю паспорт. Кошусь назад — и вижу, что в начале соседней очереди нарисовалось целое семейство, которое отходило на время. И так получается, что я выхожу в зал прилета первой. И решаю, что раз так — можно и не прощаться.

Мой ярко-сиреневый чемодан видно на ленте издалека, гида с табличкой турагентства я тоже замечаю моментально, меня сажают в огромный автобус с затемненными стеклами, улыбаются, вручают буклеты, ожерелье из цветов и бутылку воды.

Я тоже улыбаюсь. И почти не грущу.

Я мысленно пинаю себя — не грущу совсем. Никто не должен грустить после таких приключений. Это память на всю жизнь, такого больше не будет. Но у подобных вещей есть свои правила, это я знаю. Одно из них — «не оглядывайся».

И я ведь не оглядываюсь. Я просто смотрю в окно и пью колу.

Я вижу, как он выходит в своем темно-сером костюме с бледно-голубой рубашкой, и очень жалею, что так и не оценила, как она подходит к его глазам. Потому что цвет костюма изумительно сочетается с его сединой, а все вместе, наверное, просто бомба. И галстук уже на месте. И не помялся совершенно, вот что значит хорошая дорогая вещь.

Оглядывается, ищет кого-то среди людей. Всматривается в толпы туристов, окидывает острым взглядом окна автобусов. А у меня тут шторка и темное стекло.

К нему подходит другой мужчина в костюме. Красивый. Местный — потому что мужчина черный, а костюм белый. Но от него отмахиваются. А синий пристальный взгляд все шарит по окрестностям, и я чувствую его даже тогда, когда автобус выезжает со стоянки и отправляется в мой отель.

Отель

В автобусе я тут же вырубилась после бессонной ночи. И пока оформляли номер, тоже спала, перекинув ноги через подлокотники кресла в лобби, потому что даже до дивана сил дойти не было. И успела немножко подремать в лифте в компании носильщика, пока ехали на мой этаж. И уж там, в своем номере, я моментально впала в кому и провела в ней несколько счастливых часов до вечера.

И только когда стемнело, наконец проснулась и пошла выяснять, куда же приехала.

Пользуясь моим состоянием, работники отеля спихнули мне номер с видом на ресторан и бассейн. Нормальные люди такого бы не потерпели и пошли требовать вид на океан, сад или хотя бы дорогу. Но я нет, я просто обожаю засыпать под звон бокалов и разговоры людей, иногда даже ставлю себе такие треки, когда мучает бессонница. Так что отдых начался отлично. Две недели рая!

Доминиканская республика — это турецкие курорты на максималках. Вместо моря — океан, вместо двадцати блюд из курицы — семь видов мяса, пять рыбы и не считано морепродуктов. Вместо узо и разбавленного пива — лучшие коктейли с карибским ромом, который льется рекой и стоит дешевле воды. К тому же в середине января здесь не в пример теплее Турции. А меня в отпуск выгоняют только в эти благословенные дни посленовогоднего затишья, когда никто не ищет работу, не предлагает ее и все изрядно устали от праздников. Так что эйчарам можно выдохнуть и купить тур на тюлений отдых под пальмами — восстанавливать нервные клетки. Я, конечно, люблю Европу, люблю старые города и прогулки по ним. Даже музеи люблю.

Но.

После того, что творится в нашем отделе весь последний месяц года, на отдыхе хочется только:

1. Лечь в шезлонг.

2. Под пальмой.

3. С бокалом «пина коллады».

4. Иногда купаться.

5. Все.

Я переоделась в легкое белое платье и нырнула в жаркие объятья густой карибской ночи.

Я должна была увидеть океан!

В листве стрекотали какие-то насекомые, тяжело и сладко пахли тропические цветы, из бара доносился смех и звон бокалов. Я шла по дорожке между кустами, усыпанными мелкими белыми цветами, которые, казалось, светились в темноте. Но на самом деле это неярко мерцали фонари, спрятанные среди переплетенных ветвей.

В подсвеченном голубым бассейне плескались загорелые красотки, а смуглые мачо ловили их в свои мускулистые объятья и делали это так, что хотелось отвернуться в смущении. Я прошла мимо них к пляжу, и меня тут же позвали присоединиться — какой купальник, ныряй так! Секунду или две я даже колебалась, но океан звал сильнее.

На пляже было темно. Я оставила босоножки у последнего отельного фонаря и побежала по песку, ныряя в беззвездную ночь и шум океана.

Он был большой и теплый, пах ветром, солью, дальними странами и… марихуаной?

Ой, нет, это уже не океан.

Рядом со мной из темноты проявилась белозубая улыбка, а вот владелец как ее, так и двух наглых рук, нагло схвативших меня за талию, так и остался в темноте.

— Синьора, мадам, госпожа, леди, — скороговоркой шепнул он мне на ухо. — Мисс, девушка-красотка, не желаешь развлечься! Все есть — хочешь гашиш, крэк, чего-нибудь веселенького? Хочешь танцевать всю ночь? Хочешь меня? Я сильный, я могу всю ночь танцевать, весь день тебя любить и снова всю ночь танцевать!

Ну вот зачем он мне напомнил?

Я вывернулась из объятий, меня легко отпустили:

— Захочешь повеселиться, найди меня!

И дальше пошел.

Конечно, я хочу повеселиться!

Я вернулась к босоножкам, подхватила их и…

Пошла в отельный бар.

По пути меня еще раз позвали на вечеринку в бассейне — кажется, там стало еще больше людей и еще меньше одежды. У стойки я даже задерживаться не стала, но даже за дальний столик ко мне тут же подсел белозубый темнокожий красавчик с положенным количеством кубиков на животе и привычными отточенными манерами жиголо. Сразу руку на спинку стула, моментально принести коктейль, «у тебя такие красивые глаза» и приглашение потанцевать.

Когда я только развелась, я купила большую пачку презервативов и билеты в Италию. Отпуск на работе мне нарисовали вообще без слов — только взглянув на опухшую морду и количество выкуренных сигарет. Я летела в Римини с твердым намерением истратить все презервативы в первые же три дня. Говорят, если хочешь вылечить разбитое сердце — никого нет лучше итальянцев.

Самооценку они мне обратно вернули, конечно. Но и сейчас, спустя три года и Бали, Испанию, Грецию, Кению — та пачка все еще в моем чемодане. Даже не распакованная.

Рука шоколадного красавчика ненавязчиво сползла мне на плечи. Ну да, чего время-то терять. И я тоже положила ладонь на его колено. Да, парень, одинокая женщина в баре сидит тут именно с этой целью. Это неважно, что у нее еще ни разу не получалось устроить секс-марафон на отдыхе. Может быть, именно тебе сегодня повезет. Вдруг после того безумия, что было в самолете — я смогу? Расслабиться, забить на все, оставить только жаркий секс. Вот в подсобке аэропорта реально было жарко: я была все еще в шмотках для самолетной прохлады, а температура далеко за тридцать…

Я закусила губу и чуть не застонала, вспомнив, как вбивались в меня бедра, как точно и жестко рука оттягивала мои волосы, чтобы губы могли ужалить коротким поцелуем между фрикциями.

Ох… Кажется, парень решил, что это я на него так реагирую. Сразу придвинулся, сунул мне в руку «пина колладу» и такой:

— Пойдем погуляем по пляжу?

Я, конечно, по пляжу уже гуляла, но…

— А пойдем!

Он обвил мою талию рукой, а я спешно допила бокал, чтобы алкоголь побыстрее выключил критическое мышление. Мы только на пару шагов отошли от бара под перекрестьем взглядов — завистливых, понимающих, осуждающих. Спорим, я иду на рекорд по скорости съема? А красавчик уже тычется губами куда-то мне в шею, руки сползли под платье…

…и спустя десять минут я уже в своем номере. Одна. Достала из чемодана ту самую пачку презервативов и смотрю на нее так, как будто она виновата в том, что у меня опять не получилось.

Я за всю жизнь так и не научилась трахаться без любви. А в любовь я больше не верю. Но в тридцать как-то странно хоронить себя в вечном целибате, поэтому я все еще пытаюсь.

И первый раз у меня получилось прошлой ночью. Я даже задуматься не успела, понять, что происходит, хотя моя вечная рефлексия не отпускает меня даже в самом тяжелом опьянении. Я всегда себя контролирую, и всегда успеваю понять, что — не хочу, не могу, не буду. И это все не потому, что я все еще люблю своего бывшего мужа. Не люблю.

Я с размаху бросила презервативы обратно в чемодан. Скоро уже и срок годности кончится, а я так и не представляю, что мне с этой кашей в голове делать!

И в этот момент раздался стук в дверь.

Я даже испугаться не успела — только захлопнула чемодан, метнулась к двери, открыла…

— Вы забыли паспорт в лобби, — кланяется симпатичная девочка в розовой униформе горничной.

Забрала у нее паспорт, закрыла дверь и рассмеялась.

Хватит грезить. Никто за тобой гоняться не будет — парни давно уже нашли менее долбанутых белых европеек для взаимовыгодного сотрудничества, а безумный мой любовник и думать забыл о веселой ночи в самолете. Он не я, вряд ли будет всю жизнь об этом вспоминать! Так что, расслабься, детка, и отдохни как следует.

И я расслабилась.

Когда вокруг взрывается разноцветьем природа, когда укачивает волнами океан и прожаривает тропическое солнце, когда «пина коллада» сменяется «мохито», а потом веселый бармен учит готовить «доминиканское шампанское» — ром со спрайтом, а ты потом учишь его пить и петь «ром и пепси-кола — это все, что нужно звезде рок-н-ролла!», когда утро начинается с похмелья и свежевыжатых соков из всех возможных фруктов, а вечер заканчивается дискотекой и «развлечениями», которые предлагал в первый вечер пляжный торговец, можно и расслабиться, и забыть, и выкинуть все из головы.

Отпуск всего две недели, а потом обратно в Россию, в январь и в минус двадцать. Не о чем сожалеть.

Я съездила на экскурсию в джунгли, посмотреть как в дикой природе растет кофе, какао и ваниль. На обратном пути пошел дикий дождь, и водитель долго ругался на испанском, натягивая брезент на открытый грузовичок. Мы с другими туристами передавали по кругу две бутылки рома — темного и светлого, хохотали и фотографировались на фоне мутной вздыбившейся половодьем реки.

Я съездила на экскурсию в Санто-Доминго, где главная пешеходная улочка была подозрительно похожа на Арбат, на каждом углу продавались мачете, а нависающие над тротуаром балкончики колониальных домов напоминали о латино-американских сериалах моего глубокого детства. Так и ждала, что на один из них выбежит Изаура, преследуемая жестоким синьором Леонсио.

Мне хотелось успеть как можно больше.

Я побывала на том месте, где Колумб впервые ступил на американскую землю, покормила обезьян в заповеднике, поплавала с дельфинами, купила ром, сигары и кофе, и даже не отказалась от посещения ювелирного завода, хотя это уж точно была рекламная акция по продаже ларимара — доминиканской бирюзы.

Пока другим наивным туристам впаривали уникальные украшения из камня цвета карибского моря, я не отлипала от витрин с розовыми бриллиантами, роскошными изумрудами из Колумбии, кровавыми рубинами, при виде которых сразу вспоминались чудовищные ацтекские ритуалы и еще — сапфирами. Я никак не могла отойти от стола, где на белоснежном шелке лежали серьги с камнями глубокого синего цвета. Не понимала, почему они меня так заворожили, но смотрела и смотрела, пока меня не позвали в автобус.

И только тогда, вздрогнув, очнулась от гипноза, подняла взгляд — и через несколько прозрачных стен галерей и коридоров столкнулась с пронзительно-синими сапфировыми глазами. Седой мужчина в строгих очках и темно-сером костюме смотрел на меня, не отрываясь. К нему обращались какие-то люди в таких же деловых костюмах, на белом экране крутилась презентация, а он все прошивал меня взглядом, не давая сойти с места.

Мой случайный любовник из самолета.

Он.

Отчаявшись дозваться, девушка-гид тянет меня за руку и уводит на улицу под все еще физически ощутимым взглядом. Другие туристы уже давно в автобусе, ждут только одну потеряшку. Я единственная, кто ничего не купил, и почему-то это отягчающее обстоятельство.

— Я надеюсь, теперь все на месте, и мы можем полюбоваться своими покупками по пути в отель, не задерживая группу… — намекает гид на меня. — Но сначала мы заедем в еще один магазин, это совсем-совсем быстренько!

Мне все равно, я смотрю в окно и не знаю, чего боюсь больше — того, что он выйдет или того, что не выйдет из стеклянных дверей завода.

Он не выходит.

Автобус проезжает всего пару кварталов и сворачивает к рядам деревянных хижин, покрытых листьями пальм совсем как крыша аэропорта. Там продаются картины местных жителей: копии известных шедевров, пародии на них и немного псевдо-аутентичных работ, которые рисуются здесь же за пять минут и за пять долларов.

Мне это совершенно неинтересно. Я выхожу из автобуса только подышать. Отдышаться. Прийти в себя. Прижать бешено колотящееся сердце. Мне нельзя так волноваться, я женщина пожилая, сморщившаяся, мне нервы надо беречь. Все, к черту, больше никаких экскурсий и поездок. Досиживаю остаток дней в отеле и больше нигде не свечусь.

— Мисс!

О, господи, опять сердце вскачь. К автобусу подруливает черная машина. Новая — для Доминиканы это покруче, чем «бентли» у нас. Из нее выскакивает парень в белых штанах, белой рубашке, оранжевом сияющем галстуке и несется ко мне. В руках у него пакетик с логотипом того ювелирного завода.

— Мисс! Вы забыли, это вам, подарок, заберите, реклама! — он смешно путает английские слова и несмотря на попытки объяснить, что я ничего не забывала и не покупала, продолжает твердить, что пакетик принадлежит мне, и это единственное, в чем он уверен. А купила, подарили или реклама — уже неважно. Таки всучив мне его, он прыгает обратно в машину и та уезжает.

Ну и что теперь делать?

Я достаю из пакета бархатную коробочку, осторожно открываю ее — внутри серьги. Те самые, с сапфирами. От того, что они не освещены со всех выгодных сторон, бездонный синий цвет, затягивающий в себя как морская глубина, хуже не становится. Наоборот, на фоне пыльных листьев и грязного бока автобуса, сапфиры сверкают как инопланетный артефакт.

Возвращаюсь на свое место ошеломленная и сбитая с толку. Мне есть о чем подумать. Может быть, это ошибка? Перепутали с другой туристкой, которая их купила. Мы, белые, все на одно лицо. Тогда за ними еще приедут, и я верну.

Или это все же… он?

Подарок?

Оплата?

Мой мозг так кипит, что я даже не замечаю обратной дороги.

В конце концов мне приходит в голову дикая мысль, что это попытка переправить через меня наркотики. Или контрабанду?

Но что мне с этим делать? Через границу везти страшно. Наркотиков в такую коробочку много не спрячешь, но вот вариант контрабанды более реален. Просто забыть в отеле при отъезде?

В номере я сначала прячу коробочку в ящик стола — но там могут украсть.

Потом перепрятываю в чемодан — но это значит, что я приняла подарок. В итоге запираю в сейфе и на некоторое время успокаиваюсь.

Стук в дверь номера.

Опять.

Нет, теперь вы меня не проведете. Я прижимаю вновь бешено колотящееся сердце и иду открывать, ожидая увидеть горничную или работников ювелирного завода с извинениями и уверениями в ошибке.

А вижу — его.

Он делает стремительный шаг внутрь, захлопывает за собой дверь ногой, подхватывает меня под бедра, сажает на стол и, глядя своими невозможными сапфировыми глазами, шепчет:

— Я все эти дни думал, какая ты на вкус!

Хвала тебе, боже, за то, что на море я ношу платья!

Он стаскивает с меня белье, раздвигает ноги и жадно присасывается к клитору, так что я не успеваю даже ахнуть. И потом тоже не успеваю, потому что это в голове у меня вертятся глупые мысли про то, что я даже не успела возбудиться, что я так с налету не могу, что стресс не способствует оргазму, а вот между ног уже давно пожар и наводнение одновременно.

И все, что я с этим могу поделать — вцепиться пальцами в седые волосы, уложенные когда-то в безупречную прическу, закрыть глаза и кончить. Примерно пять раз — или шесть — до того момента, когда я начинаю дрожать, а он наконец выпускает меня.

Отстраняется, охватывая взглядом, снимает со стола и переносит на кровать. Я цепляюсь за его шею, вдыхаю запах лайма и дерева, и кажется меня накрывает афтершоками. Ну не может же быть, чтобы я получила шестой или седьмой оргазм просто от запаха? Он отстраняется, стаскивает пиджак, снимает галстук, начинает расстегивать рубашку, не отрывая взгляда от моих раздвинутых ног.

— А где твои очки? — почему-то спрашиваю я. Я помню, у двери он еще был в них, а потом… не помню.

Он усмехается, поднимает уже брошенный на пол пиджак, достает их из кармана и надевает. А рубашку наоборот снимает, вслед за ней брюки, трусы, носки, очень быстро, но четко и аккуратно. И даже не забывает достать презерватив из заднего кармана.

— Подожди! — говорю я, когда он стягивает платье с моего плеча и высвобождает грудь. Его губы замирают в миллиметре от напряженного соска, и я уже жалею, что заговорила. — Как тебя хоть зовут?

Он накрывает сосок горячими губами, и я даже не замечаю отсутствия ответа. Пока язык пляшет по краю ареолы, руки задирают платье, сильно и жарко гладят кожу, пальцы знакомо — о, я успела соскучиться по этому ощущению! — сжимаются на бедрах.

Он берет меня жестоко, жадно, словно стараясь напитаться, наесться после недель голода. А ведь максимум — недели, это если не считать, что после меня он вероятно тоже не скучал. Такие мужчины, которые предусмотрительно везде с собой таскают презервативы, они редко скучают. Особенно в бедных странах, где отельный завтрак после ночи с девушкой — уже отличная плата за секс с красивым иностранцем.

Жгучая ревность смешивается с обжигающим оргазмом — мамочки, я же так никогда не кончаю! Но зализанная до полусмерти, я вся целиком — одна эрогенная зона, и удовольствие прошивает от каждого прикосновения, самого невинного. Что уж говорить о том, как он нанизывает меня на себя, быстро, жестко, стискивая в объятьях и снова не отрывая пронзительного взгляда за очками от моих глаз.

Я обвиваю его руками и ногами, вжимаю в себя, так что он утыкается губами мне в ключицу и тут же пользуется случаем, чтобы пройтись по коже острым языком. Но я подаюсь бедрами вверх, и еще раз, и он глухо стонет куда-то мне в шею, замирая, и я чувствую внутри себя как дергается его член.

Он поднимает голову — наконец-то в его глазах расслабленная муть, и он целует меня глубоко и нежно.

— Альберт, — говорит он хрипло, как будто давно не пользовался голосом. — Очень приятно.

— Карина, — киваю я и оправляю платье, пряча грудь.

И мы долго-долго смеемся, глядя в глаза друг другу.

Я не знаю, о чем его спросить в первую очередь.

Как он меня нашел? Ну несложно, наверное, по турфирме вычислить отель, а дальше коррупция поможет.

Зачем он меня нашел? Ну он только что ответил на этот вопрос — и словами, и действиями.

Это он подарил сережки? Вообще идиотизм, а кто еще-то?

— Где серьги? Достань, — подтверждает Альберт мои мысли. — И сними платье.

Пока я лезу в сейф, он стаскивает презерватив, завязывает его, и я даже жду, что положит в пакетик и заберет с собой, чтобы не разбрасываться своей ценной ДНК в гостях у незнакомых девушек. Он же не знает, какая я, вдруг воспользуюсь случаем, чтобы забеременеть и шантажировать потом? Но он обходится, просто выбрасывает в мусорное ведро.

Я протягиваю ему открытую бархатную коробочку на ладони и сбрасываю изрядно помятое платье. Синие глаза отрываются от сапфиров и оглядывают меня с таким демонстративным бесстыдством, что становится жарко. Когда он гладил меня руками и то было не так… возбуждающе. А вот мой взгляд прикипает только к одному месту.

Но Альберт не торопится продолжать. Он прижимает меня к себе, целует в шею и очень аккуратно вдевает серьги мне в уши. Тяжелые капли качаются, когда я наклоняю голову. Мне нравится это ощущение.

— Знаю, что это пошлятина, — как-то смущенно говорит он и вновь лезет в карман своего пиджака. — Но пока я… думал о тебе… — спотыкается он об слово, и меня встряхивает от истинного смысла этого «думал». — …все эти дни, никак не получалось отделаться от картинки в голове.

Я вопросительно смотрю на него, но он только подталкивает меня обратно к кровати. Когда я падаю на нее, он наклоняется, и на мою шею змеей скользит холодное ожерелье с сапфирами — даже крупнее, чем в серьгах. А запястья и лодыжки обвивают браслеты с синими камнями. Я голая, но на мне надета квартира в Москве. Может, даже элитная, я плохо разбираюсь в ценах на украшения. Чертовски странное чувство, слишком киношная картинка, какая-то такая… из фильмов о знаменитых куртизанках. А я кто? Кто — я?

Альберт проводит ладонью по своим волосам, и они снова складываются в безупречную прическу. Хочу познакомиться с его парикмахером!

— Что, нравится тебе? — я демонстративно откидываюсь назад на локтях и наклоняю голову, чтобы синяя капля качнулась над плечом.

— Смотри, как, — Альберт указывает на полностью готовый к бою член.

— А ты ведь фетишист… — тяну я насмешливо. — Сапфировый фетишист, довольно дорогое извращение.

— Что?! — синие глаза яростно сверкают ярче сапфиров.

Он подтягивает меня к себе за ногу, и, пока я верещу, переворачивает на живот, приподнимает и берет сзади, как-то моментально справившись с презервативом. Я кошусь на свой чемодан. Интересно, сколько у него в запасе? Такими темпами перейдем на мои.

Сильные руки сжимают бедра жестко, до синяков. Большие пальцы ложатся на задницу, раздвигают ее, задумчивый хриплый голос сообщает:

— Надо было еще анальную пробку сделать…

— С сапфиром? — я задыхаюсь от его обманчиво размеренных движений, особенно когда параллельно им внутрь тугого колечка проникает одна фаланга пальца.

— Конечно, с огромным-огромным сапфиром… — он трахает меня все жестче, но палец входит нежно, на еще одну фалангу. — Хорошая мысль, подскажу рекламщикам для VIP-коллекции…

Его свободная рука скользит по моей спине, нажимая на позвонки и заставляя выгибаться, тереться грудью о простыни, задирая задницу все выше. Меня потряхивает от жгучей похоти, я представляю как это все выглядит со стороны: импозантный седой красавец четкими движениями бедер вбивается в женщину, одетую только в сапфиры. И в этом есть нечто просто нереально развратное.

Альберт что-то такое шипит сквозь зубы, уже невнятно, резко втягивая воздух, когда я повожу бедрами, а палец входит еще глубже.

Потом он резко вынимает его и выходит из меня, зато внутрь скользит горячий язык. Так невероятно и сладко, что я вся сжимаюсь от этих ощущений.

Член снова вторгается внутрь, всего несколько движений, и Альберт кончает, кажется, неожиданно для себя самого. Падает сверху, прижимая всем весом к кровати.

— Хочешь еще? — рука пробирается между нашими телами и ложится на мой лобок. Но мне интересно другое:

— VIP-коллекции? Сапфиры? Кто ты вообще такой?

Альберт отодвигается, молча встает, уходит в ванную, там шумит вода. Он возвращается, поправляет подушки, ложится, закидывая руку за голову и притягивает меня к себе, целуя в макушку. Накидывает на нас одеяло — кондиционер все-таки дует. Все это время я жду ответа. И поворачиваюсь к нему, требовательно глядя в сапфировые глаза. Ожерелье нагрелось на моей коже, уже не холодит ее. Просто лежит — такое прекрасное, такое тяжелое.

— Неважно, — наконец отвечает он.

И между нами резко холодает. Конечно, неважно. Кто я такая? Можно задорно перепихнуться в самолете, можно повторить через недельку, заодно поиграть в свои фетиши. Но раскрывать душу? Имя — это уже слишком много. Тем более, его редкое имя. При определенном упорстве и любопытстве можно все найти в интернете. Но я не буду, мне неинтересно.

Спасибо, что одернул.

Я отодвигаюсь и начинаю снимать с себя браслет. Одной рукой неудобно. А если двумя и ожерелье? Застежка путается в волосах, я в сердцах дергаю, но только вырываю клок волос. Черт!

— Карин, ты чего? — он ловит мою руку и успокаивающе поглаживает.

— Хочу отдать тебе.

— Это подарок.

— Серьги?

— Нет, все вместе. Хочу еще трахать тебя в них, раз ты раскрыла мой страшный секрет про фетиш.

Его глаза смеются, а мне не смешно.

— Нет, — отрезаю жестко. — Это слишком дорого.

— Ну как нет? — удивляется Альберт, и раз с рукой не сработало, гладит меня по нижнему полушарию груди кончиками пальцев. Очень нежное и будоражащее ощущение. Я вдыхаю и забываю выдохнуть, когда он переворачивается и оказывается сверху. Пальцы скользят вниз и вниз, и они явно знают, что делать, чтобы уже через десяток секунд я застонала, выдыхая обиду и напряжение.

— Куда я это теперь дену? — улыбается этот наглец. — Предлагаешь продать приличным людям после всего того, что я делал с тобой в них?

— А что особенного ты делал?

— Ну, еще ничего не кончилось… — многообещающе улыбается Альберт, и пальцы скользят дальше, делая много-много всего особенного.

И после некоторых вещей, которые мы творим, продавать эти украшения невинным покупателям действительно грех.

Не понимаю, как мужчина его возраста — впрочем, я точно не знаю, какого, но явно же больше тридцати — может заниматься сексом столько раз подряд и почти без перерывов. Мои подозрения о том, что не зря у него по карманам презервативы, и вовсе не скучал он неделю без меня, только укрепляются. С таким либидо для него, небось, и день без секса — трагедия. Но я не хочу об этом думать.

Да и не успеваю — Альберт затрахивает меня до состояния, когда я уже не могу ни кончать, ни стонать, ни даже передвигаться, не покачиваясь. То, что было в самолете — оказывается, цветочки. А лишние мысли растворяются в темной неге и расслаблении.

— А в ванную ты меня на ручках отнесешь?

— Хочешь — отнесу, — лениво отзывается Альберт.

Кстати, у него по карманам реально распихано очень много презервативов. Очень. Нет — ОЧЕНЬ.

Но я все-таки встаю.

Его голос нагоняет меня уже в дверях ванной:

— Поехали завтра на яхте кататься? Морских звезд посмотрим.

— На яхте? — мне приходится ухватиться за косяк, чтобы не упасть.

— Ага.

— Твоей?

— Нет, конечно. Я что, больной, держать яхту на другом конце мира?

— Ну… давай.

— Хорошо, тогда я утром за тобой заеду.

И когда я выхожу из ванной, его уже нет.

Из меня как будто сразу выпустили воздух. Я прислонилась лбом к дверному косяку и даже немножко об него постучалась.

Что это было? Что. Это. Было.

Я же не собиралась…

В комнате все пропахло сексом. Постель смята, стол шатается, за содержимое мусорного ведра стыдно перед набожными католическими горничными. Но все кончилось, смерч разметал все вокруг себя и унесся, и тишина просто звенит в ушах.

Я завернулась в покрывало и пошла открыла балконную дверь. Пусть проветрится и от запахов, и от невыносимой тишины. Комнату заполнил привычный звон бокалов и смех из бара внизу, а я только спохватилась, что драгоценности до сих пор на мне. Уже без нервов, спокойно, расстегнула замочек на ожерелье, сняла браслеты, вынула серьги и сложила все кучкой на столе. Отошла подальше как от ядовитой змеи.

Что.

Это.

Было.

Я взрослая разумная женщина. Со взрослыми разумными женщинами не случаются миллионеры, которые за одну ночь — ладно, две, — дарят драгоценности.

Ребенка, бывает, дарят.

Венерическое что-нибудь.

Цветы.

Цепочку с кулончиком — максимум.

Некоторым, говорят, деньги оставляют. Вроде как на такси. Но это в каких-то особых условиях — когда ты молодая и красивая снимаешься в клубе, а тебе компенсируют твою молодость и красоту взрослые и богатые.

Легенды про подаренные шубы и мерседесы, конечно, ходят, но на то они и легенды.

Тем более, мне тридцать.

Тут восемнадцатилетние модели с силиконом, ботоксом, рестилайном и отбеленным анусом получают меньше ништяков за сопровождение папиков в поездках. Ну, может, совсем знаменитым и преподносят что-нибудь роскошное, но где я, и где они?

У девицы в «Пятидесяти оттенках серого» была внутренняя богиня, а у меня старая подруга Паранойя. Новые времена, новые герои.

Она поднимает голову и задает мне неудобные вопросы.

Может быть, это действительно такой способ контрабанды — подсовывать женщинам драгоценности, чтобы они перевозили через границу, а потом как-нибудь забирать?

Может быть, он просто заставит вернуть подарки, когда наши каникулы закончатся?

А может быть, это вообще подделка?

Я осторожно приблизилась к таинственно мерцающей горке камней и золота на столе, как будто боясь, что ожерелье набросится на меня и задушит. Взяла браслет, посмотрела через него на свет — темно-синяя глубина превратила мир в сапфировый сон. Даже пальма напротив балкона показалась выточенной из огромного куска драгоценного камня. И где-то по краям, где синева сгущалась до цвета ночного неба, казалось, перемигивались заточенные в камень звезды.

Блин, я не специалист, конечно, но если бы дешевые подделки так выглядели, я бы увешалась бижутерией с ног до головы.

Эту версию моя подруга Паранойя тоже с сожалением отвергла.

Может быть, он просто пускает пыль в глаза? Драгоценности, машина, яхта — все это можно взять напрокат, чтобы впечатлить доверчивую простушку и развести ее на жаркий секс, чтобы старалась активнее за шанс стать подругой олигарха. Миллионеры, в конце концов, не летают туристическими чартертами, в которых даже бизнес-класса нет.

В эту теорию, кстати, отлично вписывается его загадочное поведение «мое имя слишком известно, чтобы его называть» и ледяное «неважно», о котором я, конечно, не забыла. Просто отложила тогда ненадолго, чтобы сейчас достать и как следует об него помучиться.

Вот и отлично, все сходится.

Моя подруга Паранойя довольно кивнула, пожала мне руку и исчезла, оставив одну.

В сухом остатке у меня что?

Волшебный секс.

Густой, дикий, безумный, невероятный секс.

Меня устраивает.

Теперь, разложив все по полочкам, я повеселела. Терпеть не могу ничего не понимать.

Достала из мини-бара бутылку апельсинового сока, завалилась в ворох простыней и потянулась как довольная сытая кошка, чувствуя, как отзываются искрами не до конца разрядившегося удовольствия некоторые места в теле. Мммм… и завтра мы продолжим… Жизнь-то налаживается!

Вот только зачем?

Молнией прострелила вдруг мысль — мало ли что там у тебя сходится!

Зачем это все — ему?

Секс можно получить и проще.

Что еще ему надо от меня?

Машина

Утром меня разбудил звонок с ресепшена: «Вас ждут в лобби».

Увлеченная накануне параноидальными мыслями и рефлексией, я забыла поставить будильник. Я забыла даже подумать о том, что не знаю, на какой час ставить будильник! И конечно наши великолепные хрен-знает-что-это-было отношения с Альбертом не предполагают, что у меня может быть его номер телефона? Отлично!

Взвинченная, сонная и злая я собралась моментально. Купальник, платье, шляпа, крем от загара, босоножки и сейчас я ему все выскажу!

Краем глаза взглянула на время на экране телефона — одиннадцать.

Кхм. Ну ладно, пусть живет. Я ведь и завтрак умудрилась проспать. И вовсе не потому, что всю ночь ворочалась и думала, как нам дальше жить. Неа, я вырубилась и проспала двенадцать блаженных часов, пока организм лечил мое пост-оргазменное нервное истощение.

Хотя… Мог бы и сам подняться за мной!

Вообще-то даже секс-онли отношения не предполагают, что я должна все сама-сама. В общем, вниз я спустилась голодная, злая, растрепанная, но зато выспавшаяся. А стоило подумать, что где-то там в Москве мои коллеги встают в семь утра, едут по ледяным черным улицам на работу, где рассветает к обеду, а потом сразу же темнеет обратно, месяцами не высыпаются и манго с маракуйей видят только бледные, сморщенные в картонной коробочке за бешеные деньги, как отличное настроение вернулось обратно и привело с собой маленькое противное злорадство.

В лобби я искала взглядом костюм, седину и синие глаза, но не нашла. Не поняла? Как-то меня очень быстро бросили, не? Видимо, у меня сделался настолько растерянный вид, что один из работников отеля даже вышел из-за стойки, чтобы спросить, что случилось. Точно, мне же кто-то звонил. Вот, пожаловалась я, позвали, а теперь никого нет. Парень как-то сразу расцвел улыбкой, подобрался весь и радостно указал на улицу, где рядом с сияющим черным «мерседесом» мялся шофер в фуражке и с табличкой «Karina». Я даже поняла, чего он так обрадовался — у меня неплохой отель, но шофер в фуражке это прям класс намного выше.

Я сделала обратно расслабленное лицо, как будто это кто-то другой тут нервно заламывал руки, что бросили, оставили, забыли, и выпорхнула с независимым видом. Шофер распахнул передо мной дверь, я нырнула внутрь и разочарованно выдохнула — в машине никого не было. Эй, а мои утренние поцелуи и скандал, что не предупредил?

Кстати, подруга Паранойя тоже села рядом и ненавязчиво предложила еще вариант, что это все была предварительная обработка, чтобы я села в машину. А сейчас меня отвезут в подпольную клинику и разберут на органы. Одна почка отобьет стоимость сапфиров! Наверное.

К тому же сапфиры можно забрать прямо из номера.

А может быть, в бордель продадут.

Хотя нет, с борделем я опять загнула. Старовата я для борделей.

Между мной и шофером поднялось затемненное стекло, и я прямо с большим сожалением подумала о том, как бы тут на белой коже широкого заднего сиденья мне в дороге пригодился бы Альберт…

Машина ехала по пыльным дорогам мимо домиков, сколоченных из разнокалиберных кусков пластика и фанеры, мимо вывешенных как белье на веревках длинных лент сушеного на солнце мяса, мимо женщин, идущих вдоль дороги с корзинами на голове, мимо перегруженных старых мотороллеров, едва тянущих трех, а то и четырех пассажиров сразу, мимо миленьких колониальных домиков с верандами, на которых уютно стояли кресла-качалки. Правда веранды были забраны толстыми решетками, а рядом с креслами угрожающе стояли прислоненные к стене мачете. Наверняка в тех домиках, что побогаче, со спутниковыми тарелками на крыше, в прихожей еще держат ружье.

Так и вижу — выходит вечером какая-нибудь седая старушка на веранду, в одной руке ружье, в другой бокал с ромом, садится в кресло-качалку и смотрит на то, как мимо течет жизнь. Например, еду я в новеньком «мерседесе», который на фоне всей остальной местной обыденности выглядит как неумело приклеенная вырезка из глянцевого журнала.

Как это ни странно, но привезли меня все-таки в порт, а не в подпольную клинику. И там с самой красивой, на мой взгляд, яхты по сходням сошел прекрасный принц в белых штанах, распахнутой белой рубашке и алой бандане, скрывающей седые волосы. Так Альберт казался совсем молодым — не серьезным бизнесменом как в самолете, а красавчиком из журнала с нереального оттенка синими глазами. Синее, чем море.

Яхта

Он тянет меня за собой, а пальцы поглаживают мою спину под тонкой тканью платья. Вслед за нами втягивают сходни, перекидывают канаты, перекликаются одетые в белое матросы на яхте и полуголые портовые парни в драных джинсовых шортах на берегу. Прямо два разных мира, между которыми растет синяя полоска моря, пока яхта отходит от причала.

— Шампанское? Фрукты? Хочешь что-нибудь поесть? — Альберт достает бутылку «Вдовы Клико» из серебристого ведерка со льдом, разливает в узкие высокие бокалы, подает мне один и чокается вторым.

— А почему ты без очков? — глупо спрашиваю я, потому что их тонкие стекла, оказывается, защищают меня от сумасшествия его глаз. На солнце они приобрели оттенок, которого в природе почти нет. Таким бывает зимнее небо перед закатом, самые редкие сапфиры и вот, глаза Альберта.

— Я в них, — смеется он и напяливает круглые зеркальные очки, лишая себя преимущества запрещенной магии.

И у меня даже включается обратно мозг. Я думаю — пффф, «Вдова»! Его даже я себе иногда покупаю в «дюти-фри», не так уж дорого. Вот если бы «Дом Периньон»… Недостаточно хорошо отыгрывает роль миллионера, кажется, мы с Паранойей правы.

Но включается он ненадолго. Мы стоим слишком близко. Несколько глотков шампанского и отсутствие завтрака кружат мне голову, соленый морской ветер взвихряет волосы.

Я делаю еще шаг, Альберт делает еще шаг, бокалы у нас в руках сталкиваются и звенят, я смотрю на свое отражение в его очках и спустя несколько мгновений дрожащего между нами напряжения, мы не выдерживаем и набрасываемся друг на друга.

Куда-то в сторону отлетают его очки и моя шляпа, теряются в никуда бокалы, его часы царапают мою кожу в самых непредсказуемых местах, мои ногти царапают его кожу вообще где попало, алая бандана уносится по ветру как парус, губы ищут губы, зубы находят кожу, пальцы оставляют синяки на бедрах.

— Осторожно, ступеньки!

Мы почти скатываемся по лестнице вниз, в каюту с иллюминаторами у самой поверхности воды. Я вижу, что где-то там есть роскошные белые диваны, подсвеченные сиреневым, подушки, густой ковер, но мы не доходим до этого оазиса даже тех двух метров, что разделяют нас, это слишком далеко, все равно что на Марсе. Едва над головой захлопывается дверь, и гортанно и глухо за ней смеются матросы, Альберт вжимает меня в ближайшую стену, задирает платье, отодвигает мешающую полоску купальника между ног и пригвождает меня собой к деревянной переборке. Про презерватив он не забыл, а вот выплюнул зажатую в зубах обертку только сделав несколько первых жадных движений внутри.

Задницу мне холодит медная полоса, проходящая по всей длине стены, но мне наплевать — в узком коридоре я могу упереть ногу в противоположную стену и так же жадно трахать Альберта, как он трахает меня.

Пляжное платье создано для того, чтобы легко сниматься, эластичная ткань купальника легко выпускает мою грудь наружу, а я распахиваю до конца его белую рубашку, чтобы вжаться в горячее тело. Но мне не дают — Альберт разворачивает меня спиной, и теперь я упираюсь ладонями в стену, когда он берет меня сзади. Оборачиваюсь, чтобы поймать синий взгляд, попросить глазами — и он понимает чего я хочу даже раньше, чем я понимаю сама. Наматывает волосы на руку, тянет к себе, впивается в губы жадно и горячо, прикусывает мой язык и кончает, прижимая меня грудью к теплому дереву.

Единственное, что на мне осталось из одежды — трусы от купальника. Остальное он собирает с пола, сгребает меня в охапку и в конце концов мы заваливаемся на эти белые диваны. Все еще со сбитым дыханием, ошеломленные этой неумолимостью притяжения.

— Прости… я что-то быстро, — хрипло выдыхает он, целуя мое плечо там, где выступающие детали его часов оставили саднящие царапины. — В следующий раз, обещаю…

— Зачем тебе вообще на пляже часы? — прерываю я, стараясь не пускать в голову мысль о том, что они просто удачно дополняют фальшивый образ, который он пытается создать у меня.

— Не знаю, — он пожимает плечами с каким-то недоумением, расстегивает ремешок и бросает часы на стол. — Привычка, что ли?

Очень правдоподобно звучит.

Хороший актер.

Или все-таки я не права?

В каюте нет шампанского, поэтому мы все-таки выползаем из нее на свет божий. Заодно я понимаю, почему он не поднялся за мной в номер. Иначе мы бы просто никуда не поехали.

Может быть, это и к лучшему? Потому что сейчас нам предстоит — разговаривать. Не только стонами и вздохами, касаниями и сплетенными телами, а прямо словами. А будет ли о чем?

Пока мы увлекались друг другом в каюте, яхта выбралась на морские просторы и вокруг раскинулось бирюзовое море. Такое количество оттенков от лазури до изумрудной глубины я, кажется, не видела еще ни в одном уголке мира. Над головой безоблачное небо соревнуется в яркости с морем, и я бы не решилась присудить кому-нибудь из них победу.

Не знаю, есть ли места на свете еще ошеломительней и сказочней? И самое главное волшебство — то, как обнимают меня за талию сильные руки, как мужские губы нежно касаются загорелой кожи на плечах, как смешиваются запах моря и запах этого мужчины, навсегда впечатывая в меня воспоминания. Не знаю, смогут ли мне после смерти предложить в раю что-нибудь еще более прекрасное? Может быть, тогда рай и не стоит того?

— Смотри, там уже отмель, — все-таки это у него от природы низкий, чуть хрипловатый голос, как будто постоянно слегка царапающий меня изнутри. — Сейчас подойдем поближе и отправимся нырять за звездами.

— Погоди, мне надо солнцезащитным кремом намазаться, — я лезу в сумку, ищу свой тюбик, поднимаю глаза… и понимаю, что если я сейчас попрошу его помочь, то никаких нам звезд и купания. — Давай я сама?

Он уже где-то нашел свои круглые зеркальные очки и сейчас смотрит на меня поверх них с упреком. Кстати, моя шляпа тоже лежит на столе, прикрывая шампанское в ведерке от солнца. А вот алая бандана, кажется, с концами. Будет мне любовник с солнечным ударом.

Я заперлась в туалете рядом с каютой, поправила купальник, намазалась с ног до головы кремом, и не смогла оторвать глаза от своего отражения в зеркале. Так и стояла как дура, пялилась на эту юную загорелую девочку со счастливыми глазами и обгоревшим носом. На вид — лет на пять младше своей фотографии в паспорте. А ведь тогда, после развода, я за год так резко догнала, а потом и перегнала свое фото, что мне алкоголь без документов стали продавать.

Альберт, кто бы ты ни был, но ты делаешь меня счастливой. За это можешь быть кем угодно.

Альберт. Аль. Алик? Альб? Катаю на языке его имя, никак не могу найти сокращенный вариант, который бы ему подходил. Звать его милым, солнышком или зайкой тоже как-то… не того. Вот и приходится сокращать совсем радикально — выдыхать во время оргазма длинное «Ааааааа…» Но надо же как-то и в мирной обстановке обращаться? Я все больше увязаю в каких-то мелочах, в признаках близости, на которые мне никто не давал разрешения.

Выхожу на палубу вся замороченная-замороченная, но вижу Альберта в одних плавках и новой бандане — голубой — и теряю дар речи, рассыпаю по теплым доскам все заморочки. Да, я не смогла оценить его в той рубашке, но могу сейчас — светло-синий цвет идет ему невероятно, в глазах появляются новые оттенки, будто бушует море. Не это — бирюзовое, а северное, темное.

Он подходит ко мне, замершей на полушаге, не в силах отвести от него глаз, поднимает одним пальцем мой подбородок, прикасается губами к губам, нежно-нежно… и вдруг хватает меня в охапку и прыгает в море!

— А-а-а-а-альберт, твою мать, да ты псих! — я отплевываюсь от воды, барахтаюсь и… встаю на ноги. Совсем недалеко от яхты, но мелеет тут стремительно — пять метров в сторону и можно нырять в глубину или стоять здесь по пояс, оглядываться. Во все стороны — нереальных оттенков Карибское море. Я где-то между землей и небом — и ближе все-таки к небу.

— Осторожно, не поднимай ее из воды, на воздухе она погибнет, — Альберт уже нашел звезду, пока я барахталась и ругалась и теперь протягивает мне ее под водой.

Огромную! Я не думала, что они такие большие, нужно держать двумя руками. Пухлая, красно-оранжевая — совсем не похожа на бледных сушеных звезд в средиземноморских сувенирных лавках. Она ничего не делает, индифферентно лежит — такая же яркая и нереальная, как все вокруг. Словно создатель нашего мира начал раскрашивать реальность, начав отсюда, и пока еще не жалел красок. Это ближе к России и зиме пришлось экономить и некоторые места оставлять не раскрашенными.

Я качаю в руках звезду и отпускаю ее домой.

Альберт подходит, закидывает мои руки себе на шею, а свои кладет мне на задницу и вжимается в меня бедрами. Я чувствую, как там под водой твердеет его член. Интересно, он вообще о чем-нибудь другом может думать?

Ммммм…

А я-то могу?..

Где вообще осталась женщина, для которой главным было — душевное и интеллектуальное родство? Мы с этим вот синеглазым и загорелым обменялись едва ли десятком фраз, и в основном — техническими в процессе секса. Здесь не только звезды иные, здесь даже я другая — словно карибская девушка, которая радуется жизни и не думает о будущем. Легко о нем не думать, если никогда не видела снега.

Я бы с удовольствием погрузилась сейчас в безнадежную рефлексию и древнерусскую тоску, но «этот вот синеглазый» не дает. Сдвигает купальник на груди и прикусывает мой сосок как будто требует обратить на него внимание. Твердый член вжимается между моих бедер, толкается внутрь и нет желания более сильного, чем наплевать на все и…

— Голодная? — спрашивает Альберт хрипло.

Его член уже практически во мне, мешают только два слоя полиэстера и наш здравый смысл. И здравый смысл уже кончается.

Его руки тискают мою задницу так, что я вспоминаю единожды испробованный антицеллюлитный массаж, после которого ходила вся в синяках, но мужские руки и с таким жаром — это намного приятнее!

Его глаза выжигают во мне дыры с синими оплавленными краями.

Так что он там спросил?

Господи, конечно, голодная!

Лесенка на палубу становится нашим невыносимым испытанием — я лезу первая, и тут же чувствую, как с меня буквально стаскивают купальник. Мы зависаем на середине, бешено целуясь, и от того, чтобы трахнуться прямо на лестнице нас останавливает только то, что у Альберта, на удивление, не припасен в кармашке плавок презерватив. Я прямо-таки удивлена.

Зато уже на яхте я вижу, что над главной палубой натянут белоснежный тент, под ним накрыт стол, крышки на блюдах пускают солнечные зайчики, тает лед в ведерке с новой бутылкой шампанского, и до меня доходит, что вопрос был — внезапно! — не про секс.

Хотя уже без разницы, потому что жалких остатков здравого смысла хватает исключительно на то, чтобы все-таки добраться до этого тента, а не начать трахаться прямо под злым доминиканским солнцем.

Едва оказавшись в тени, Альберт стаскивает с меня верхнюю часть купальника и впивается губами в сосок почти с рычанием. Я освобождаю из плавок его член, и тут замечаю, что вообще-то на нас смотрят как минимум трое из команды — рулевой в кабине, парень с подносом, выходящий с камбуза, и просто матрос, который лениво шлялся по яхте, когда мы решили устроить представление.

Альберт следит за моим взглядом — очень уж не вовремя я прервалась — и коротко бросает:

— Они отвернутся.

— Надолго? — насмешливо спрашиваю я, и синие глаза темнеют. Оу, черт, он же решил, что я намекаю на стремительность нашей утренней встречи…

— Сошлю всех вниз! — рычит он, что-то бросает наблюдающим на испанском, и те послушно спускаются по лестнице.

— А рулевой?

Альберт машет парню в рубке, тот разводит руками.

— Мы же врежемся в кого-нибудь! — пугаюсь я, когда парень просто бросает штурвал яхты.

— Да и черт с ним!

Я, конечно, совершенно согласна, тем более, что мои руки уже накрывают торчащий член, и в круг моих интересов больше не входят кораблекрушения. Но Альберт делает знак, и рулевой возвращается, яхта потихоньку останавливается, замирает, только покачиваясь на волнах. Вокруг никого и ничего, только синее море.

И я старательно не думаю, что команда обсуждает, собравшись внизу. Особенно, когда меня разворачивают, укладывают животом на свободное место между блюдами на столе и дерут так, что на белоснежную скатерть выплескивается ярко-оранжевый соус, а из ведерка с шампанским рассыпаются кубики.

Соус, конечно, немного жаль. Он был манговый, и так изумительно подходил к креветкам, что за остатки мы с Альбертом только что не дрались. Я победила, потому что вовремя сделала красивые глазки и поинтересовалась, неужели он вот так же пожалел бы мне спасательную шлюпку на тонущем «Титанике»? Пока он переживал мою феерическую наглость, соус я доела.

Тем временем яхта причаливает к берегу маленького необитаемого острова. Я надеваю сандалии и платье, и мы идем гулять. Наблюдая, впрочем, как Альберт ссыпает в карман белых штанов очередную порцию презервативов, я понимаю, что гулять будем недалеко и недолго.

На пляже песок такой белый, что режет глаза. Пальмы склоняются над водой: зеленые, яркие, безупречные, настолько ненастоящие на вид, будто весь остров — просто съемочная площадка для рекламы. Даже качели, привязанные к дереву над водой — толстые канаты и деревянная перекладина — кажутся нарисованными. На одних пальмах висят кокосы, на других — еще зеленые банановые грозди. Головой я понимаю, что технически это не более сказочно, чем яблони и вишни в средней полосе, но все равно какое-то волшебство в этом есть. Взять и сорвать кокос с пальмы! Альберт ловит мой восхищенный взгляд, подходит к пальме… Он что, полезет туда?!

Но он всего лишь легонько бьет по стволу и ловко ловит падающий кокос прямо в ладони. А открывать его чем? Он манит меня за собой вглубь острова, где под защитой сочной зелени, в которой с места на место перелетают разноцветные попугаи, натянуты между деревьями гамаки. Это, конечно, условно «необитаемый» остров и чуть дальше видны жаровни, на которых можно приготовить еду. А рядом в грубый деревянный стол воткнуто мачете, которым Альберт ловко двумя-тремя движениями прорубает отверстие в кокосе и отдает его мне. Жаль, но трубочек тут для нас не припасли — приходится пить так. Я, разумеется, обливаюсь кокосовым молоком, потому что я, ну — это же я.

— Платье тебе вообще не нужно, — комментирует Альберт. Он развалился в гамаке, закинул руки за голову, и распахнувшаяся рубашка манит загорелой кожей под ней. Я вздыхаю, скидываю мокрое платье и залезаю к нему. После еды и бурного утра совершенно не хочется никаких сексуальных подвигов, и мы просто лежим, обнявшись.

Я положила голову ему на грудь, где мерно и сильно бьется сердце, он обнял меня за плечо и иногда невесомо целует в волосы, почти незаметно. Яркое солнце играет на бирюзовой водной глади Карибского моря, раскидывая зайчиков по сочной зелени укрывающих нас деревьев, и все так спокойно и сонно, что я прикрываю глаза, чувствуя, что вот так могла бы провести лет сто. Но наглые пальцы проскальзывают в неположенные места. Сначала легко, почти незаметно, просто касаются там и тут, почти не нарушая моей дремы. Потом чуть сильнее, но можно только тихо стонать, не открывая глаз, чувствовать поцелуи на плечах, подставлять лицо легкому ветерку. Но вскоре касания становятся все настойчивее, в бедро утыкается нечто твердое, а из глубины тела накатывает волна дрожи.

— Серьезно, секс в гамаке? — приоткрываю я глаза, когда Альберт поворачивает меня к себе спиной и начинает возиться с одеждой. — А почему не стоя? Не на лыжах?

Хриплый смешок, и в меня медленно и так томительно входит его член, что я сама двигаю бедрами навстречу. Но гамак только качается, не позволяя резких движений и поспешных решений. Пожалуй, это и правда нелегко! Ладонь ложится на мой лобок, пальцы развигают половые губы, и средний скользит вверх-вниз по клитору в такт неспешным движениям во мне.

Все так медленно, так нежно, так непохоже на обычный наш секс. Я поворачиваю голову, ловлю твердые губы, останавливаю себя, чтобы не заставить его ускорить движения. Нельзя, быстро тут не получится. И нега тропического пляжа окутывает нас, медленные движения вводят в транс, сладкие волны накатывают одна за другой, и я не понимаю — это просто удовольствие от соединения наших тел или такой растянутый во времени оргазм.

Альберт прижимает меня к себе все сильнее и сильнее, притискивает двумя руками, как будто хочет войти максимально глубоко, достигнуть предела — и так длинно стонет, что я понимаю — его оргазм тоже такой же расплавленный на солнце, как и мой. Между нами — только нежность. Никто никуда не спешит, мы гладим друг друга и касаемся губами, уже не стремясь жадно поглотить и присвоить.

И именно этот удивительный и теплый момент я выбираю, чтобы серьезно поговорить:

— Слушай, насчет драгоценностей.

— Мммм? — бормочет он малоразличимо и нежит губами внутреннюю сторону предплечья. От хрупкости этой ласки по коже разбегаются мурашки.

— Ты ведь их заберешь?

Он замирает, поднимает на меня мгновенно холодеющие глаза:

— С чего ты взяла?

— Ну, это действительно слишком дорого. Мне их и носить некуда, и даже завещать некому.

— А если я просто хочу тебе сделать подарок? Без ценника, — его пальцы впиваются в мою руку, которую он только что нежно целовал.

— Это неудобный подарок, — извиняющимся тоном говорю я. Я уже жалею, что начала разговор.

— А какой подарок удобный? — Альберт разворачивает меня к себе так, чтобы смотреть в глаза. Я бы предпочла зажмуриться.

— Не знаю, это неловко — рассуждать о подарках, — выворачиваюсь я и все-таки отвожу взгляд. — Все равно что выпрашивать.

— Пока ты делаешь ровно противоположное выпрашиванию, — замечает он, мягко кладет руку на щеку и заставляет посмотреть себе в глаза. — Что бы ты хотела?

— Да ничего! Мне и так отлично! — в отчаянии я тянусь к нему губами, чтобы прервать поцелуем этот дурацкий разговор. Альберт с удовольствием целует меня, проходится языком по краю зубов, прикусывает губу, отрывается — и возвращается к теме:

— Неужели ты такой аскет? Против вещизма и консьюмеризма, не покупаешь ничего сверх необходимого?

— Нет же, я нормальная, просто…

— Что? — он успокаивающе гладит меня ладонью по спине. — У тебя нет вишлиста? Тебе совсем ничего не нужно? У тебя вон телефон был вполне новый, значит ты любишь гаджеты и наверняка обновляешь их регулярно. Что там следующее?

— Люблю, — ворчу я. — Ноутбук вот тормозит уже… Слушай, подари мне цветы и успокойся, а? Я же сплю с тобой не за подарки!

— То есть забрать сапфиры?

— Забери.

— Хорошо, — вдруг легко соглашается он. — Перед отъездом полюбуюсь еще на тебя в них и заберу. Тем более, что их пришлось бы декларировать, зачем тебе эти проблемы.

И на этом мы заканчиваем неловкий разговор и дальше только целуемся — бесконечно и сладко. Не помню, чтобы когда-нибудь еще так много целовалась. Обычно для мужчин это что-то вроде быстрой прелюдии — поцеловал, погладил, понеслось. А мы, кажется, наконец насытились сексом, но не насытились друг другом.

Когда тропическая ночь, игнорируя сумерки, падает на остров чернильным пологом, мы возвращаемся на яхту и пьем шампанское в свете свечей, расставленных на столе. Глаза мерцают звездами в полутьме, мы молчим. Я боюсь опять ляпнуть что-нибудь глупое, он, кажется, вообще неразговорчивый.

Прибываем в порт, он проводит меня в машину, сажает, но сам остается.

— Извини, я буду очень занят в ближайшие дни. Но мы еще встретимся до отъезда.

Пляж

И следующие два дня я о нем не слышу.

Мне уже не пятнадцать. Мне уже так давно не пятнадцать, что из меня можно сделать целых двух пятнадцатилетних дурочек, которые гипнотизируют телефон в надежде, что он зазвонит. Одной мне этих нервов слишком много. Мне хочется держать телефон у сердца, не сводить с него глаз, сидеть в номере круглые сутки, раз в час бегать в душ, чтобы обновить эпиляцию, и на всякий случай не запирать дверь. В первый раз за последние несколько лет я выключила беззвучный режим на телефоне, но теперь каждый всплеск в бассейне и каждый раскат смеха с улицы кажутся мне началом мелодии звонка. Даже если я держу телефон в руках и вижу, что он темен и беззвучен.

Дорогая Кариночка, ты съехала с ума. Немедленно приди в себя.

Вспомнила, как в детстве в детском лагере я так ждала приезда мамы и боялась его пропустить, что не пошла на речку вместе со своим отрядом, осталась караулить у лагерных ворот. А родителей взяли и от станции привезли на автобусе прямо к этой речке. И пока я заливалась слезами, что мама ко мне не едет, она искала меня там. А потом ждала, пока все пойдут обратно в лагерь, потому что не знала, как добраться до него через лес одной. Моя предусмотрительность стоила мне половины дня, которую я могла бы провести с мамой.

Именно поэтому вместо того, чтобы испортить себе весь остаток отпуска, я провела в любовании телефоном всего один день. Уже на следующий я поехала кататься на джипах по джунглям. Я хохотала громче всех, пила ром отчаянней всех и подбивала экскурсионную группу уйти пешком в лес, вооружившись мачете. В кармане шортов, вновь в режиме вибрации, лежал мой телефон. В джунглях не было сети.

На следующий день я посмотрела на свой банковский счет, тяжело вздохнула и пообещала, что не куплю себе ни единой шмотки следующие полгода. Так у меня появился бюджет на вертолетную прогулку. Необязательно иметь в любовниках миллионера, чтобы тебе дали порулить вертолетом. Кстати, в кабине не слышно звонков, а вибрирует вообще все! Поэтому я проверила телефон только вернувшись в гостиницу. Пропущенных вызовов не было.

Между прочим, если у девушки курортный роман, то это должен быть именно роман — дни, наполненные жарким сексом с перерывами на купание в океане и вкусную еду, а заканчиваться они должны в баре, на дискотеке и в итоге — на ночном пляже, в полосе прибоя. Вместо этого мои дни наполнены идиотским ожиданием звонка!

Я сидела одна на ночном пляже у кромки воды, длинные пальцы океана трогали меня за щиколотки, ветер трепал волосы, «мохито» в гигантском бокале разжигал кровь — и дико завидовала тем, чьи вздохи особенно хорошо разносились над водой в темноте. Где-то там у людей был секс, которого не было у меня!

Я уже два раза послала всеми выученными испанскими словами пляжного продавца «интересных развлечений», поэтому, когда кто-то обнял меня сзади, я решила, что он снова вернулся, чтобы убедить меня в своей способности танцевать всю ночь. Отмахнулась чем-то матерным, но руки стали только настойчивее и к ним присоединились губы. Меня опрокинули на песок и нагло полезли под платье. Я размахнулась, чтобы съездить этому уроду по морде, но ладонь задела тонкую железную оправу очков.

— Не узнала? — насмешливо прошелестел прямо в ухо знакомый голос. По телу разбежались толпы мурашек и я едва не застонала от того, как защекотало шею дыхание. — Неужели я ничем не выделяюсь?

О, господи, секс в прибое это не так волшебно, как я себе воображала — песчинки забиваются куда можно и куда нельзя, пена щекочет кожу, морская вода заливается в рот… Но когда Альберт входит в меня, я вскрикиваю от наполняющей меня радости так громко, что наверняка мне завидуют все те, кому завидовала часом раньше я. Тяжелые океанские волны ударяют в нас, задают ритм, качают нас в том же темпе, в котором бьется весь Атлантический океан, все океаны мира, вся планета. Даже звезды над нашими головами, кажется, раскачиваются в такт, и у меня кружится голова — и от звезд, и от рома, и от жадных поцелуев, и от какого-то невероятного наполняющего все тело счастья.

Даже в такой момент Альберт не забыл про предохранение. Вот что значит, у человека холодная голова. И развитая экологическая ответственность — он относит завязанный узлом презерватив в урну, возвращается и сажает меня себе на колени. По черной воде убегает от нас лунная дорожка, и я смотрю на нее, чтобы не смотреть на него. А то он догадается про ожидание звонка, про мое счастье, про все.

— Когда ты обратно? — спрашивает он.

— Послезавтра.

Есть множество неумолимых вещей, и одна из них — чартерные рейсы из рая.

— Понятно.

— Останешься на ночь? — мое сердце замирает всего на миг, он не дает мне времени ни помечтать, ни умереть от ожидания:

— Нет, прости, совсем никак.

— Понятно.

Отель

Последний день под жарким солнцем. Последние соленые поцелуи океана. Последние бокалы «пина коллады». Последние сувениры: кофе, какао, ваниль, ром, сигары и миллион других мелочей для друзей и девчонок на работе. И для себя — вспоминать.

Десять раз перепаковываю чемодан, чтобы поместилось все-все-все; гиды не советуют брать кофе в ручную кладь, в нем часто провозят наркотики, поэтому на границе будут особенно придираться.

Вся взмокла, хочется плакать и не хочется думать о том, что будет завтра: холодные щеки, замерзшие пальцы, ледяная темнота по утрам, скользкие тротуары, тяжелая зимняя одежда.

Поставила на телефоне плейлист «для фитнеса» и заглушаю энергичным бодряком все мысли и чувства.

И не слышу тихий стук в дверь номера. Только оборачиваюсь и неожиданно вижу Альберта. Стоит, прислонившись плечом, белые брюки, белая рубашка, на этот раз застегнутая, но загорелая кожа просвечивает сквозь ткань. Сверлят насквозь синие глаза, да так, что больно там, где от них дыры на коже.

Но все, о чем я думаю — зима. Там зима, а значит не может быть такого счастья. Не выживает оно там, превращается в бытовую хтонь, в склоки и обиды, мелочное тиранство и истерики. Значит сейчас — последний раз.

Подхожу к нему, молчу, целую, расстегиваю рубашку, чтобы почувствовать горячую, зацелованную солнцем кожу. В глаза не смотрю — чтобы не увидел слез, не надо ему, он все не так поймет. И он не нарушает мои неозвученные правила — молчать и не смотреть в глаза. Только подхватывает на руки, доносит до кровати, вытряхивая по пути из платья, обнажая до конца, и сам раздевается, чтобы между нами было — ничего.

Его кожа пахнет солнцем и песком. Его волосы пахнут солью и морем. Его губы пахнут ромом и сигарным дымом. И где-то над всем этим — древесный и лаймовый аромат то ли парфюма, то ли его самого.

— Завтра летим? — он исполнил свое обещание и в наш последний раз я снова была в сапфирах. Мне стало нравиться это ощущение тяжелых драгоценных оков.

— Летим? Ты снова этим чартером? — наигранно удивляюсь я.

Давай, соври мне, по какой еще причине ты снова будешь ютиться в туристическом сарае с крыльями.

— Нет, конечно, — Альберт сам расстегивает на мне ожерелье, снимает браслеты, и я чувствую, что мне их уже недостает. И драгоценностей, и его.

— Значит — ты летишь и я лечу. По отдельности, — расставляю точки над i.

— Я специально торопился закончить дела, чтобы уезжать вместе. Давай со мной?

— Куда — с тобой?

— Корпоративный джет. Там есть кровати… — он бросает сапфиры на стол, снимает очки, голос становится мурлыкающим. Ладони ложатся на мои колени и разводят их в стороны.

— А туалеты там есть? А то кровать — не наш вариант, — подкалываю я. Но у меня дрожит голос от того как он смотрит мне между ног, с каким желанием, с какой жадностью.

— Там все есть. И много-много шампанского. И двенадцать часов вместе, — он как будто тоже уже скучает. Трется едва отросшей щетиной о нежную кожу на внутренней стороне бедра. Завтра там будет раздражение, да и сейчас больно. Но я принимаю это все как плату, как знак реальности. Завтра, когда я буду входить в свою квартиру и возвращаться к реальной жизни, я хочу, чтобы боль напоминала мне, что Альберт был настоящим. Но…

Я ведь соглашусь. Прямо сейчас соглашусь. Позвоню в турфирму, скажу, чтобы не присылали за мной трансфер.

— Я заеду за тобой перед рейсом.

То есть снова не останется. Но, кажется, все мои теории рассыпаются в прах. Если я скажу — да, он заедет. И привезет в аэропорт. И проведет через границу, и посадит на этот самый корпоративный джет. И я увижу название компании, и даже возможно узнаю фамилию Альберта. Все станет реальным.

— Как же ты оказался на том чартере, олигарх с личным джетом?

Он адресует мне укоряющий взгляд. Вместо того, чтобы расслабиться и получить свою порцию бесконечно сладких волшебных оргазмов, я задаю какие-то скучные вопросы.

— Корпоративным, — немного раздраженно уточняет Альберт. — Срочная сделка, не успевали подготовить рейс, сел на ближайший. Снял с него другого мужика. Представляешь, летел бы сейчас с тобой Петя из Саратова. Пошла бы с ним в туалет?

Он щурится, ожидая моего ответа, а его пальцы уже касаются меня между ног, раздвигают складки плоти, и средний входит внутрь на всю длину.

— Что ты имеешь против Саратова? — я задыхаюсь, но продолжаю этот абсурдный диалог.

Его большой палец описывает круги вокруг моего клитора, пока средний входит и выходит с непристойным хлюпающим звуком.

— Отличный город, пока всякие посторонние Пети сидят по домам и не летают рядом с моей женщиной на трансатлантических рейсах, — Альберт вглядывается в мое лицо, словно проверяя правильность реакций.

Его женщиной? Мне некогда задуматься, потому что темп движений пальцев растет, я цепляюсь за его свободную руку, поднимаю бедра, прикрываю глаза.

— Кончишь для меня? — склонив голову, интересуется он невинно, но совсем севший голос выдает возбуждение. К среднему пальцу присоединяется указательный, они снуют внутри резче и резче, пока большой все так же неторопливо скользит по набухшему бугорку. И вынести это нет никаких сил.

— Хочу тебя… внутри… — еле выдыхаю я, и Альберт выдергивает пальцы и ложится на меня всей тяжестью, входит на полную длину и подхватывает тот же безумный темп. Я задыхаюсь, я на грани, на тянущейся в бесконечность лезвийно-острой грани удовольствия — и боли. Потому что — последний раз. И пока он вонзается в меня, рычит, сгребает мои плечи и вжимает меня в себя, я балансирую на острие, режусь об него и наконец выдыхаю отчаяние и прощание.

Кажется, он так и не заметил, что я не кончила — застонал, прикусывая кожу на моем плече, уткнулся куда-то в шею, а потом уже встал и пошел в ванную. Возвращается он, уже застегивая часы на запястье. Значит он в какой-то момент их снял, вспомнив, как они царапались. Это так трогательно, что я закусываю губы.

— Уходишь?

— Ага, — отзывается он, надевая рубашку. Застегивает штаны, находит свои ботинки. Я наблюдаю за ним, запоминая навсегда. Великолепный курортный роман. Короткий — но тут я сама виновата. Зато жаркий. Кто бы от такого отказался после трех лет воздержания? Впрочем, свою коробку презервативов я так и упаковала обратно в чемодан. Пусть летает со мной как талисман.

Альберт оглядывается, не забыл ли что, а я заворачиваюсь в одеяло, чтобы проводить его и получить свой прощальный поцелуй у дверей. Он замечает горку сапфиров на столе, спохватывается, сгребает их в карманы как очистки от семечек и поворачивается ко мне.

Я встаю на цыпочки и нежно целую его в губы. И говорю — шепотом, чтобы не сорвался голос:

— Спасибо тебе за роскошный роман.

— Эй, он еще не кончился, — Альберт держит меня за подбородок и продолжает целовать. — Что это ты придумала?

— Кончился, — шепчу я ему в губы. — Никому из нас не надо это тащить в Москву.

— Что за чушь, куда это ты собралась? — он обнимает меня за талию, но я делаю шаг назад и сажусь на кровать.

— Мы отлично провели время, — улыбаюсь я. — Ты был великолепен.

— Я все еще великолепен, — возражает он. — И в другом полушарии тоже.

— Слушай, ну не надо все усложнять. Курортные романы никогда не перерастают во что-то большее. У тебя своя жизнь, у меня своя.

Он смотрит на меня и хмурится, словно я говорю на иностранном языке, которого он почти не знает и теперь силится понять.

— Это было здорово, но это был только секс, — я отворачиваюсь и смотрю на потемневшее небо за окном.

Воцаряется пауза. Я жду, когда он уйдет, но он не двигается с места. Наконец я слышу хриплое:

— Не только.

— Почему?

— Я в тебя влюбился.

Стамбул

Обратно я лечу с пересадкой. Билетов на прямой чартер уже не было, и я попросила турагента подобрать что-нибудь интересное. Например, стыковку в Стамбуле длиной в двенадцать часов. После бессонной ночи я вырубилась в кресле самолета, едва успев пристегнуться. Мне ничего не снилось. Я просто совершила телепорт — вот я нервно оглядываюсь в аэропорту Пунта-Каны, а вот сижу в уличном кафе со стаканчиком в виде тюльпана в руках, пью чай и кормлю уличных котиков кусочками кефте. Потому что мне в горло кусок не лезет.

Ему меня не найти. Стамбул огромный — шумный, ароматный, говорливый, прекрасный Стамбул. Здесь можно потерять целую терракотовую армию, не то что одну женщину. Самолеты в Москву улетают чуть ли не раз в полчаса, и принадлежат они десятку разных авиакомпаний.

Временами меня накрывает чувство, что я совершила непоправимую ошибку. Но я еще раз проговариваю все аргументы: мы слишком разные, сексуальное безумие скоро кончится, а останется реальная жизнь, в которой он — богатый бизнесмен, а я обычная женщина. Он начнет меня подавлять, перестраивать под себя, будет недоволен тем, что я не похожа на его обычных — наверняка юных и ухоженных — женщин. Он не захочет учитывать мое мнение, он его уже не учитывал — ни когда находил меня, ни когда пропадал на несколько дней. Мне это не нужно, у меня и так было достаточно боли. И не верю я его «влюбился». Мужчины не влюбляются после секса, у них нейрофизиология другая.

Конечно, ничего из этого я Альберту не сказала. Какой смысл? Не надо меня переубеждать, не надо врать о любви, на меня это перестало действовать много лет назад. Я просто помотала головой и сказала: «Уходи». Он нервно посмотрел на часы, взъерошил волосы, которые улеглись обратно элегантной прической, выдохнул с досадой: «Потом поговорим». И ушел.

А я спустилась в бар и до утра сидела с одним коктейлем, смотрела на танцующие пары, вдыхала в последний раз жаркий влажный аромат тропических деревьев, слушала смех и плеск, доносящийся от бассейна и думала. Очень-очень хорошо и тщательно все обдумывала. А на рассвете попросила вызвать мне такси и приехала в аэропорт за пять часов до рейса.

Вообще-то я планировала пробежаться по достопримечательностям Стамбула: Голубая мечеть, Айя-София, Египетский обелиск, дворец Топкапы, кораблик по Босфору. Но вместо этого долго гуляла по улицам, заходила в маленькие магазинчики, в которых толстые добрые турки рассказывали мне, какая я роза и как моей маме повезло родить такую драгоценность, приносили чай на медных подносах, дарили сладости. А потом я как-то резко устала и села за столик ближайшего кафе. Кормить котиков и ждать, пока пройдут мои двенадцать часов.

Хозяин кафе, такой же толстый и добрый турок, как продавцы в лавках, пару раз подходил ко мне узнать, не хочу ли я еще чего-нибудь и все ли у меня в порядке, а потом принес мороженого за счет заведения. Постоял рядом, вздохнул и только похлопал меня по плечу.

В самолете до Москвы рядом со мной сел парень лет двадцати пяти. Мы с ним синхронно достали из рюкзака наушники, воткнули в телефоны и переглянулись. У него тоже был последний айфон. Он улыбнулся и смерил меня заинтересованным взглядом. Я поглубже воткнула наушники и отвернулась к окну. Хватит с меня.

Едва самолет коснулся колесами взлетной полосы, я включила телефон и сразу же поймала смску: «У какого выхода тебя встретить?» Я забрала багаж, купила два кофе в «Costa» и настучала ответ: «Терминал прилета, столб 26».

Мой капучино пахнет ореховым сиропом и тоской. Я невольно шарю глазами по лицам встречающих — и со страхом, и с надеждой, но не нахожу никого знакомого. Кажется, я понадеялась на что-то, чего не могло быть.

На улице рядом со мной затормозила серебристая «тойота камри». Я чмокнула Сашку в щеку, отдала чемодан и села на переднее сиденье.

— Спасибо тебе, — сказала я, протягивая ему кофе, когда он вернулся за руль.

— Да ладно, — фыркнул он. — Такая мелочь для моей любимой женщины.

Машина

И вот тут я наконец разрешила себе расплакаться. И плакала всю дорогу до дома.

У моего бывшего мужа есть одно несомненное достоинство: когда надо, — например, сейчас — он не задает глупых вопросов. И еще всегда встречает меня в аэропорту и отвозит домой. А то, что называет любимой женщиной — это можно потерпеть.

Хотя первые полгода я безумно злилась. И спрашивала — если я твоя любимая женщина, почему ты меня бросил? Он ведь не ушел к другой, не впал в депрессию и не увлекся какой-нибудь сектой. Он просто однажды сообщил, что разлюбил меня. Собрал вещи, снял квартиру и ушел в никуда. И сам сделал все, чтобы мы «остались друзьями» — приезжал помогать, когда я первое время не могла понять, как настроить роутер или заплатить за электричество, потому что этим всегда занимался он. Я думала, он скоро заведет новые отношения, но если у него и были женщины, я об этом так и не узнала.

Мы дружим, у нас все отлично.

Но именно из-за него я больше не верю в любовь. Я всегда считала, что это главное в жизни. Что надо только найти своего человека. А мне все время попадались не те. Они разбивали мне сердце — но никогда не разбивали мою жизнь, потому что я помнила про то, что однажды найду настоящую любовь. Я не отчаивалась, никогда не отчаивалась. Склеивала сердце обратно, поднималась и шла на поиски.

И однажды нашла. Того самого. Человека, с которым хотела бы провести всю жизнь, состариться и умереть в один день. У нас были, конечно, и ссоры, и недопонимания, но я никогда не думала о разводе, потому что знала — я его нашла.

А вот он не нашел.

Я не понимала, почему тогда он женился на мне? Он отвечал, что ошибся, что, наверное, любил меня, как умел, а потом понял, что этого недостаточно.

Он вынул из меня стержень под названием «любовь и семья», и я рассыпалась на кусочки. Поняла, что не хочу больше никому верить. Не хочу искать. Ведь можно, оказывается, прожить с человеком много лет вместе в гармонии и счастье, и посреди бела дня, без всяких катастроф, он возьмет и разлюбит. Никто не может дать гарантий — просто такое случается. И хорошо, что он не стал меня обманывать, а просто ушел. Разве лучше было бы, если б продолжал жить по привычке и врать, что любит?

Сашка щелкнул зажигалкой и прикурил. Приоткрыл окно, впуская в машину мрачный гул МКАДа, бензиновую вонь и январский холод. Тяжелый дым крепких «Gitanes» пополз в мою сторону.

— Можешь не курить? — попросила я. Он молча выкинул сигарету в окно и закрыл его, отрезав нас от запахов и звуков родной стороны.

— А хотя нет, дай мне тоже, — я передумала.

Он так же молча вынул еще две сигареты из пачки, прикурил и отдал одну мне. Я приоткрыла окно, глотая холодный воздух вперемешку с ядовитым дымом и этой адской смесью лечила свои слезы и сожаления.

Я не могу вынести вот этого — нет гарантий. Невозможно расслабиться ни на секунду. Спрашивать каждый день, каждый час — как там твоя любовь, еще на месте? А теперь? А теперь? А теперь?

Мой психотерапевт сказал, что так живут все. Без гарантий. В сладком мороке и надежде, что это никогда не закончится. Надо смириться. Научиться принимать изменчивость жизни. А я так больше не хочу и не могу. Лучше я сама обозначу границы отношений, чем ждать неизбежного финала каждый день, и думать — вот сейчас в его голосе холод от того, что он больше меня не любит? Он задержался на работе потому, что ему со мной больше не интересно? Лучше я сама.

— Ну что, ты как? — повернулся ко мне Сашка.

— Ничего, все хорошо, — я выкинула окурок и закашлялась. — На дорогу смотри, у нас тут перекресток адовый.

— Я помню.

Машина свернула в мой двор, затормозила у подъезда. Я положила ему руку на колено и улыбнулась:

— Зайдешь на кофе?

Икея

— Ну ты и шлюха! — заявил мой бывший благоверный, затаскивая чемодан в квартиру. — Расплачиваешься натурой?

— Конечно! — кивнула я, доставая из сумки и вручая ему килограммовый пакет доминиканского кофе. — А теперь, милый, шлюхой будешь чувствовать себя ты.

Я полоснула кухонным ножом по укутывающей чемодан пленке, расстегнула его и вынула бутылку темного рома и деревянную коробку с сигарами. Повертела у него перед лицом то протягивая, то отдергивая обратно. И даже что-то такое изобразила бедрами, немного карибско-танцевальное, но сильно позориться не осмелилась.

Сашка переводил взгляд с рома на сигары и обратно на ром и на лице у него была написана мука:

— Я должен выбрать? Я сразу за оба подарка расплатиться не сумею, я уже старенький. Разве что подождешь недельку между подходами.

А вот кое-кто мог сразу… Но я запихнула эту мысль как можно глубже, чтобы даже краешка не торчало.

Квартира после феерического отпуска была слишком привычной. Слишком домашней, разношенной как старые тапочки. Невыносимо обыденной. Я изменилась, а мой мир остался прежним и дико жал мне в бедрах. Затаскивал обратно в болото, куда мне уже не хотелось. Надо было что-то менять, поэтому я и взялась шантажировать бывшего мужа.

— Можешь один раз, зато долго… — помахала я у него перед носом бутылкой с ромом, он попытался ее поймать, но я отдернула быстрее.

— Говори уже, жестокая, — вздохнул он.

— Свозишь меня в Икею? Прямо завтра с утра?

— Шопинг-терапия барахлом? — закатил Сашка глаза. — Десять тысяч свечек, пятьдесят рамочек для фотографий, новые занавески и вон та шкура овцы?

— И плюшевая акула, — кивнула я.

— Это поможет? — вдруг очень серьезно спросил он.

— Не знаю, — ответила честно. — Но хуже не сделает.

— Ладно. Но плата вперед!

— Да пожалуйста! — я вручила ему заслуженные призы. — Только прямо с утра, хорошо? Пораньше.

— Икея в воскресенье! После этого даже адское пекло покажется мне филиалом рая, — вздохнул мой ангельский бывший муж.

В Икее я честно набрала кучу хлама: сначала хотела остановиться на постельном белье и свечках, но неожиданно оказалось, что мне очень нужен плед, сковородка, бокалы для шампанского — у меня почему-то нет бокалов для шампанского, как так? — баночки для специй, тарелки, вазочка, два цветка и набор уцененных елочных шаров! И шкура овцы. И плюшевая акула, конечно!

Именно она сидит с нами третьей за столом, пока мы едим фрикадельки с брусничным вареньем и ржем. Все, кто проходит мимо, тоже ржут. Только акула ужасно серьезна — ведь мы воруем из ее тарелки картошку-фри!

— Когда на работу? — спросил Сашка, уже лениво допивая кофе. Шопинговый азарт прошел, мы насмеялись на год вперед, и теперь было просто лень куда-то идти. Сидели, собирались с силами.

— В понедельник… — я спрятала лицо в ладонях. — Опять впрягаться в тележку. Корпоративы, тренинги, разборки «бухгалтерия против айтишников: никто не уйдет живым».

— Бедная лошадка… — ржет этот недоумок. — Как в том анекдоте про пожарных: хорошая зарплата, соцпакет, с ребятами в шашки играем, в домино, но как пожар, так хоть увольняйся!

— Угу-угу. Скоро, кстати, новый пожар. Интенсив в Питере. Повышение квалификации и общего уровня. Угадай, кому достался счастливый билетик в виде трех февральских дней в северной столице? Обрати внимание на слова «февраль» и «северная».

— Девки мстят за Доминикану? — понимающе кивнул Сашка.

— А я этим стервам еще ром привезла, представляешь!

— То есть вместо понедельника у вас сразу пятница?

— Типа того, — я смеюсь, и в этот момент кажется, что меня отпустило.

Пока мы доехали через московские пробки до моего дома, Сашка так сроднился с акулой, что отказался ее отдавать, зараза такая. Сказал, что он настрадал больше, чем на ром и сигары, и вообще уже чувствует с ней душевное родство. И увез, пристегнув на переднем сиденье.

Дома я разбираю пакеты и сразу вешаю новые шторы, меняю белье, разбрасываю подушки, ставлю тарелки… и вдруг понимаю, что практически все: и тарелки, и шторы, и каждая сраная свечка — все глубокого синего цвета.

Моя квартира становится сапфировой.

В этот момент начинает вибрировать телефон в кармане джинсов, я нащупываю его вслепую, и, не глядя на экран, потому что не могу оторвать глаз от синего безумия вокруг меня, провожу пальцем по экрану:

— Да?

Хриплый голос говорит с упреком:

— И снова сбежала? У тебя талант.

Дом

И самое паршивое, что Альберт не дает мне подготовиться и хотя бы убрать все это сапфировое палево. Он, оказывается, уже стоит у моей квартиры и звонит в дверь.

Я не могу не открыть!

Слава богу, он никак не комментирует то, что видит. Снимает ботинки, проходит в комнату, садится в компьютерное кресло, я устраиваюсь с ногами на кровати. Другой подходящей мебели у меня в комнате нет. Надо было идти на кухню и заняться приготовлением чая, хоть отвлеклась бы от мыслей о том, чего сейчас хочу больше всего на свете.

Я держусь. В основном потому, что не смотрю на безупречно уложенные седые волосы, не смотрю в синие глаза, вообще стараюсь в его сторону не поворачиваться, хотя выглядит это донельзя странно. И заодно я пропускаю момент, когда он вытаскивает лаконичную белую коробку и протягивает мне. Я машинально беру ее в руки и только тогда понимаю, что это макбук.

— Что?.. — спрашиваю глупо, не в силах сформулировать вопрос нормально.

— Ты же говорила, что у тебя ноутбук тормозит. Извини, я без цветов. Вот, вместо них.

Наконец смотрю на Альберта. Спокойный, зараза. Положил ногу на ногу, сидит, смотрит на меня наглыми глазами. Он опять в сером костюме, и, вопреки всему то, что он при этом босой, в одних носках, не делает его менее пафосным или серьезным. Или сексуальным.

Я разумная взрослая женщина. Не какая-нибудь там неадекватная истеричка. Уравновешенная. У меня хорошие рекомендации на работе, я умею справляться даже с высочайшим уровнем стресса. Но сейчас я смотрю на этот чертов макбук и…

Кидаю его в стену со всей дури и ору:

— Да ты охренел, что ли, чертов олигарх!

— А что такое? — спокойно интересуется он, а синие глаза за очками искрятся смехом. И это бесит еще сильнее.

— Я что — просила?! Я что — хотела?! Что за выпендреж?! Ты мне еще бриллианты в жопу запихай для полноты картины!

— Во-первых, сапфиры, и мы это уже обсуждали, — он вертится на кресле и даже не смотрит в ту сторону, куда улетела коробка. — Во-вторых, знаешь, я маркетологам сказал про эту идею, они как-то без энтузиазма отнеслись. Так что я сделаю под свою ответственность лимитированную коллекцию ограниченным тиражом.

— Ах, да, точно, сапфиры! — я задыхаюсь от ярости. Его спокойствие бесит меня все сильнее. И напряжение прошедших суток выплескивается неостановимой волной. — Ну раз ты решил поиграть в настоящего миллионера, то где, черт возьми, мои ванны из дорогого шампанского?!

— Знаешь, ванны из шампанского это очень вредно. Алкоголь впитывается через слизистые и быстро наступает алкогольное отравление. Иногда со смертельным исходом, — голос у него насмешливый и немного скучающий. Будто не я стою тут на коленях на кровати и ору на него в полный голос, так что соседям слышно.

— Ах, какая неприятность! Ну как же быть?! Нет уж, взялся играть роль любовника-олигарха — соответствуй!

— Хорошо, — пожимает Альберт плечами. — Собирайся.

— Куда? Зачем? — опешив, я сажусь на пятки.

— На ужин, — он вскидывает руку и смотрит на свои понтовые часы. — В семь у министра промышленности. У меня приглашение на две персоны, еще успеем. Извини, к премьеру пока не могу, там состав гостей согласуется за месяц, но непременно возьму тебя в следующий раз.

— Ты сбрендил? — очень-очень тихо интересуюсь я.

— Почему это? Ты же хочешь быть настоящей любовницей олигарха. Если у тебя нет подходящего платья, поехали прямо сейчас купим, не проблема.

— Тебе нужна какая-нибудь юная представительская моделька с ногами от ушей.

— Не нужна, — спокойно говорит он, впрочем, не двигаясь с места на поиски вечернего платья. — Иначе уже была бы. Ну что, едем?

— Не хочу, — совсем тихо говорю я.

— Тогда ЧЕГО ты хочешь?! — взревывает он, встает, отталкивая от себя кресло и нависает надо мной. Вот теперь нас услышали даже в соседнем доме.

— Тебя, — я смотрю на него снизу вверх, и от ужаса отвечаю чистую правду. Но потом наглею: — И только тебя. А от тебя только секс.

Я опускаю глаза, но Альберт пальцами поднимает мой подбородок, заставляя смотреть на него и теряться в яростной синеве.

— Почему? — вновь почти спокойно спрашивает он.

— В постели у нас богически просто все, — объясняю я. — Я уже сейчас мокрая и ко всему готовая. Да я стала мокрая, едва услышала твой голос! Давай так и оставим? Не будем дергаться и двигаться к чему-то большему.

— Секс-онли? — как-то угрожающе спрашивает он.

— И больше ничего.

— И как ты себе это представляешь? — он вздергивает одну бровь.

— Ты мне звонишь, или я тебе звоню, просто приезжаешь и мы трахаемся до потери пульса! — озвучиваю я отличную программу, от которой у меня сейчас стоит все, что может стоять, увлажняется все, чему положено увлажняться и набухает все остальное. — Тем более, что ты никогда не остаешься на ночь. А тут даже водителя не понадобится отпускать.

Он смотрит мне в глаза так долго, что я начинаю ерзать по покрывалу. Проводит кончиками пальцев по щеке, гладит волосы, касается большим пальцем губ. И спрашивает:

— Правда этого хочешь?

— Правда, — я все-таки опускаю глаза.

— Хорошо, — кивает он. — Так и поступим.

— И даже на улице не будем здороваться, если встретимся? — зачем-то уточняю я. Мне все кажется, что это какая-то подстава, не мог он так быстро сдаться.

— Ага, — рассеянно отвечает Альберт, изучая мое лицо пронзительным взглядом и нежными касаниями пальцев. — Как скажешь.

— Договорились, — снова киваю я и облизываю пересохшие губы. Его взгляд тут же сосредотачивается на них.

— Ну раз договорились… — тянет Альберт низким голосом, — То…

Я тянусь к пуговицам на его рубашке.

Альберт снимает пиджак, пока я расстегиваю пуговицы одну за другой. Он нависает надо мной, я отклоняюсь все дальше, пока вдруг не оказывается, что я уже лежу на спине, а он упирается руками в покрывало по обе стороны от меня. Руки у меня трясутся, но я упорно и медленно продолжаю расстегивать вырывающиеся пуговицы.

Мы расстались совсем недавно, но кажется, что прошло десять лет. Между тем моментом и этим — целый океан и глубокая темная пропасть моих страхов.

Когда заканчиваются пуговицы, я перехожу к запонкам, и не тороплюсь, как бы мне ни хотелось. Его запах древесины и цитрусов становится сильнее. Наверное, все-таки парфюм. Рубашка скользит по плечам — не узким, но и не накачанным, сухим и острым, как все в нем. Как мне нравится. Здесь, в реальности моей квартиры, он настоящий, живой, не карибский мираж и воплощенный сон, и я не тороплюсь, я вписываю его невероятность в свою обычную жизнь маленькими порциями.

Так же неторопливо ломкими пальцами расстегиваю ремень, зачем-то тащу его из шлевок вместо того, чтобы вернуться к брюкам. Альберт останавливает мои руки и с опасным блеском в глазах спрашивает:

— Зачем он тебе?

Я теряюсь. Это был какой-то автоматический жест, пока я в трансе просто хотела снять с него все-все, а теперь он выглядит… двусмысленно.

— Я бы мог наказать тебя… — в низком голосе все больше хрипа, и на секунду меня прошивает острая игла страха и предвкушения. — Но не буду. Не сейчас…

Кажется, эта мысль ему слишком нравится — выступающий под тканью брюк член отчетливо дергается. Я прикусываю губу.

Я не любительница таких развлечений, но прямо сейчас не могу выкинуть это из головы. Стоит лишь вообразить, как Альберт кладет меня животом себе на колени, гладит кончиками пальцев по нежной коже на ягодицах и тут же резко, наотмашь хлещет черным кожаным ремнем — не сильно, лишь давая мне ощутить жгучее касание, которое только по его воле остается безобидным.

Мы встречаемся глазами и, кажется, думаем об одном и том же. Он судорожно выдыхает и повторяет:

— Не сейчас!

Я согласна, но сердце уже ускорило ход, а между ног все так напряжено, что я стискиваю бедра, ощущая сладкую тягучую волну возбуждения.

Стаскиваю с него брюки и трусы — его напряженный член оказывается прямо передо мной. Я провожу по нему сухими гладкими губами, не впуская в рот, просто глажу снаружи шелковую кожу от корня до головки, скольжу вверх и потом снова вниз.

Я все еще одета в домашние джинсы и футболку, под которой, слава богу, ничего нет. Так что он просто переворачивается на спину, увлекая меня за собой, сажает сверху и задирает ткань, чтобы поймать тяжелую грудь в ладони. Его часы снова царапают нежную кожу, и я шиплю от боли. Он с досадой сдергивает их, зашвыривает куда-то под кровать и уже не церемонясь стаскивает с меня футболку.

Я наклоняюсь и целую его долго-долго-долго и очень медленно. С каждой секундой этого поцелуя мне становится все жарче и жарче. Его руки расстегивают мои джинсы, стягивают их на бедра, я извиваюсь, выбираясь из них так, чтобы не разорвать поцелуя. Мы снова кожа к коже, и это ощущается так хорошо и правильно, что я судорожно всхлипываю — как будто все это время плакала и тут наконец перестала.

Стаскиваю с кровати покрывало, под которым, боже, боже, шелковое глубочайше синее постельное белье. Опрокидываю Альберта в подушки и отклоняюсь, чтобы просто запомнить навсегда эту картину — загорелый худощавый мужчина, с сухими мускулами, каждую жилку видно, лежит передо мной и синий его взгляд такого же оттенка, как синева вокруг. Я провожу взглядом по всему его телу — равномерно загорелому. Это где и когда он успел-то?

Сжимаю ладонью член, он вздрагивает всем телом.

— Там, в брюках…

Не отводя взгляда нащупываю его брюки рядом с кроватью, а в их в заднем кармане презерватив, протягиваю Альберту, но он качает головой и закидывает руки за голову:

— Надень сама.

Разрываю пакетик зубами, прижимаю и раскатываю презерватив по всей длине члена. Альберт лежит вроде бы в расслабленной позе, но острый наблюдающий взгляд его выдает. С каждым моим прикосновением по его телу пробегает дрожь.

Он мнет руками мою задницу и я, кажется, впервые немного жалею, у меня дома нет наручников. Хочется обездвижить его, насладиться каждым медленным касанием, остановить его неугомонные руки, которые раздвигают бедра, практически вынуждая прижаться к члену еще сильнее, потом поднимают меня немного вверх… и тут я все-таки перехватываю его руки, прижимаю к постели и выпрямляюсь.

Немного двигаю бедрами, приподнимаюсь над кроватью, так чтобы он слегка, одной головкой, вошел в меня и замираю, глядя в яростно-синие глаза за стеклами очков. Кажется, я становлюсь фетишисткой. Даже не подумала их с него снять.

Альберт нетерпеливо подается вверх, в меня, но я отстраняюсь:

— Ц-ц-ц…

Я смотрю ему в глаза и медленно-медленно опускаюсь до самого конца.

Он откидывает голову и втягивает воздух сквозь зубы.

Улыбаюсь, так же медленно приподнимаюсь, чтобы вновь опуститься, чувствуя, как в меня входит каждый его сантиметр, до упора. Упираюсь ладонями в его грудь, склоняю голову на бок и снова приподнимаюсь — и так же медленно обратно.

Мне нравится его дразнить, хочется немного поупиваться властью, продолжать делать это так же томительно и неторопливо, но у Альберта свои планы. Одна его рука спускается ниже и нащупывает мой клитор. Пальцы раздвигают плоть, проводят вверх и вниз, трут набухшую горошину. Другой рукой он мнет мою грудь, обводит большим пальцем сосок. Сначала так медленно, как мне хочется, и я вздыхаю…

Но скоро его неторопливые движения пальцев хочется ускорить, поторопить. И приходится ускоряться самой, надеясь повлиять на него. Это помогает, но… он все-таки сделал это по-своему!

Резко двигаю бедрами, заставляя его входить на полную длину, трусь о его пальцы, Альберт двигает ими все быстрее, почти грубо… и вдруг выкручивает мой сосок. Это должно быть больно, но острое ощущение как будто дергает выключатель, и меня сотрясает такой невероятно мощный оргазм, что я почти теряю сознание.

В голове кружатся звездочки, я не могу двигаться и просто падаю на него сверху. Он обхватывает меня, приподнимает за бедра и сам начинает вбиваться короткими резкими движениями, невероятно быстрыми, чуть ли не быстрее прежних касаний пальцев.

Я только и могу, что прикусить его кожу на шее, уткнуться носом и почти кричать, потому что каждое это движение ощущается так остро, словно кто-то лупит по кнопке «наслаждение» со всей дури. И когда Альберт наконец замирает, вздрагивает и шипит мне что-то в ухо, я уже на грани потери сознания.

Он устраивает мою голову у себя на плече, целует в висок и, засыпая, я слышу тихое и низкое: — Ну раз ты хочешь только секса, я затрахаю тебя насмерть.

От этого почему-то становится жарко и хорошо.

Утром случается понедельник, пустая постель, пахнущая Альбертом и даже не помявшаяся коробка с макбуком на столе.

— Ах ты ж… — выдыхаю я и иду собираться на работу.

Работа

Один синеглазый олигарх так торопился покинуть свою любовницу, что забыл у нее часы. Под кроватью.

Мне неважно, что он опять сбежал, не оставшись на ночь, меня волнует — об стену их или вернуть?

Мне все равно, что мы опять не поговорили, мне интересно — он после этого меня бросит или просто наорет?

Мне совершенно пофиг, что он чертов сталкер, который нашел мой телефон и адрес, но меня бесит то, что я этого хотела.

Московская зима обняла всеми своими градусами, швырнула снегом в лицо, накидала реагента под ноги.

— Хорошо отдохнула?

Духота и толпа в метро провели акклиматизацию ударными темпами — я снова ненавижу людей вокруг.

— Да ты вся светишься! Тебе идет загар.

Кофе из киоска на входе в офисный центр по-прежнему горький, кислый и одновременно слишком сладкий.

— Слишком уж у тебя рожа довольная, Карин. Колись, снимала шоколадных мальчиков?

А мои любимые коллеги как обычно — бесцеремонные, наглые и лезут, куда не просят.

— Тем, у кого самый длинный язык, рома не нальют.

Алиса, Яна и Маргарита тут же выстроились передо мной и высунули языки.

— Мы же не собираемся бухать прямо с начала рабочего дня?

В ответ получила три разочарованных взгляда и осталась одна у своего стола.

Когда нас с Яной, HR-менеджеров, посадили в один кабинет с рекламщицами Алисой и Марго, они размечтались о том, что мы вчетвером будем как в «Сексе в большом городе» делиться впечатлениями от неудачных свиданиях и удачных любовниках, жаловаться на мужей и щебетать о нарядах. Увы, реальность оказалась жестока: Яна бегала марафоны и из нарядов ее интересовали только компрессионные лосины и новая коллекция кроссовок, а я после свежего развода в основном плакала.

Завтраки в кофейне тоже не задались: Маргарита всегда на диете, у Яны спортивное питание. Вечерние коктейли не зашли потому, что Алисе нельзя алкоголь. Да и любовные похождения были у одной Маргариты. Зато сразу за четверых: у нее был муж, два непостоянных любовника и случайные перепихоны то на корпоративе с кем-нибудь из технарей, то на отдыхе с аниматором.

Теперь и я могла поучаствовать в разговорах.

Но сначала мне бы самой понять, во что я ввязалась. С утра об этом никак не удавалось подумать. Пять чашек кофе одна за другой, рабочая почта, в которой все никак не кончаются письма, стопка личных дел на краю стола — к обеду начала болеть голова и вернулся бледно-зеленый московский цвет лица. В столовой гречка с подливкой вместо креветок и манго. Будто и не было никакой Доминиканы.

Я достала из кармана телефон. Вот он, незнакомый номер, который я так и не решилась занести в контакты. Пишу сообщение: «Ты забыл у меня часы».

Отправить.

Сидеть. Бояться.

Не пятнадцать тебе, говоришь? А чего ноги и руки превратились в трясущееся желе, будто ты первый раз мальчика на танец пригласила, а не послала невинную смску любовнику, с которым творила такое… Ну вот, заодно и покраснела.

— Ну что, Карин, будешь колоться? — с двух сторон подсели Марго и Алиса. Янка осталась в кабинете разогревать свою брокколи с куриной грудкой, никто меня не спасет. — Ты весь день ходишь с мечтательной мордой.

— Я по океану скучаю… — сама слышу, что звучит жалко.

— А как зовут твой океан? — щурится Алиса.

— Атлантический, — буркаю я, и тут на лежащий рядом телефон приходит смс.

Оп! И я не успеваю — он уже в руках у Маргариты.

— «Заеду в семь», — читает она и перекидывает телефон Алисе. — Слышишь, в семь у нас по расписанию цунами из Атлантического океана. Задраить все люки!

Алиска цокает языком и смотрит на меня чуть ли не с завистью. У нее тоже давно никого нет, хотя она исправно ходит каждую пятницу на свидания из Тиндера.

Хотя, почему — тоже? У меня же теперь есть.

Просто секс.

Сегодня.

В семь.

Меня накрывает пронзительным волнением.

— Эй, смотри, она покраснела!

— Атлантический… — вертит пальчиком на столе телефон Алиса.

До семи еще половина рабочего дня, и ее надо как-то прожить. Под взглядами подруг, под ворохом бумаг, под гнетом близящейся командировки.

В голове тупо бьется — вот он тебя так и будет вызывать смсками потрахаться.

Но я же сама так хотела?

А потом расплачиваться дорогими подарками.

И это меня бесит гораздо сильнее. Даже сильнее этой смс.

Но даже побеситься мне опять не дают. В компании переаттестация, впереди увольнения и курсы повышения квалификации. Все стоят на ушах и постоянно бегают к нам — по делу и просто в поисках утешения. Всех проблемных посылают ко мне, как самой отдохнувшей.

— Карина у нас набралась моральных сил и энтузиазма!

К вечеру хочется только напиться и умереть. Поэтому полшестого я выставляю две бутылки рома рядом со своим монитором, мягко намекая, что рабочий день подходит к концу и хороших девочек ждут подарки.

А что ждет плохих, я узнаю в семь…

В сумке под руку лезут его часы. Отдам сразу, как встретимся, а потом серьезно поговорим. Не уверена, что готова быть содержанкой. Кстати, я же говорила — хтонь, тьма и мелкое тиранство. Еще не сошел загар, а уже столько проблем с этими отношениями.

Ровно в шесть щелкает замок в двери:

— Наливай!

И Сашка был прав — пятница пришла досрочно. Принесла золотистый ром, тяжелые манго, бумажные пакеты, пахнущие шоколадом, ванилью и кофе, фотографии бесконечной лазурной глубины, невероятной зелени, безоблачного неба, веселых женщин в яркой одежде, мужчин с мачете в руках.

Только одного мужчины там нет. Он вечно за кадром, но я чувствую его запах, когда маленький наш кабинет наполняется карибскими воспоминаниями.

Девчонки становятся веселее, смеются громче, и мою собственную кровь зажигает золотой ром.

— Расскажи, Карин!

— А правда, что негры пахнут иначе?

— И что у них такие большие…

— Он мог по три раза за ночь?

— Как его звали?

— А может, и не один?

— Ну, Карин!

— А у меня однажды был мулат. Такой огромный, темный, мы с ним в постели были как сливки и шоколад, — делится разомлевшая Марго. — Дубина у него была ой-ой, еле влазил!

— И как, лучше мужа? — подкалывает Алиса, и они, к счастью, отвлекаются.

Привычка — от меня никогда не услышишь таких историй. И даже сейчас, когда они уверены, что мне есть о чем рассказать, проще раскрутить нашу штатную повелительницу случайных связей.

— Знаешь, с таким размером, он может вообще ничего не делать, только лежать! — хохочет Маргарита, а я морщусь.

Украдкой посмотрела на часы. Половина седьмого.

— Карина! — пока я мечтала, истории кончились, и все внимание вернулось ко мне.

— Я не спала с местными! — отвечаю настолько быстро, что проговариваюсь. С местными — нет.

Но они к счастью, слишком пьяны, чтобы это понять. Во мне всего лишь несколько глотков рома, мне лихо и весело, сердце бьется быстрее, глаза горят и невозможно ждать, ждать…

— Наша Кариночка что-то скрывает, — пьяно качает пальцем Алиса.

Я смотрю на Яну, надеясь, что она меня защитит, но она уже тоже выпила. Вот тебе и спортсменка!

— А я знаю, как узнать, такая ли она праведница! — восклицает Марго. — Я тоже поеду в Питер! От нас там нужно десять человек, никак не могли найти последнего, а тут такой повод.

Нет, только не это!

— Поселимся вместе, может быть, что-нибудь веселое замутим на двоих, — глаза у Марго нехорошо сверкают. — Или даже не на двоих…

Нет, нет, не надо!

Телефон толкается в кармане короткой вибрацией. Смс.

«Жду внизу».

Кстати, откуда он знает, где я работаю? Некогда думать, снова некогда думать — я хватаю куртку и сумку, шлю девчонкам воздушный поцелуй и выбегаю раньше, чем они успевают меня остановить.

На улице морозный воздух врывается в легкие, стирает румянец с горящих щек. Я так и не надела куртку, но мне не холодно, у меня внутри Карибы. И когда ко мне подруливает черный «мерседес» и его дверца открывается в темную глубину, заставляя пережить легкое дежа-вю, вспомнить утро перед прогулкой на яхте, я ныряю туда, в пещеру чудес, меня подхватывают знакомые руки, и становится еще жарче.

Машина

— От тебя пахнет Карибами, — шепчет Альберт мне на ухо и жарко целует, так что я и в самом деле чувствую солнце Центральной Америки. От его дыхания встают дыбом все волоски на теле и сводит низ живота.

Между нами и шофером ползет вверх непрозрачная перегородка, машина трогается, и за затемненными окнами начинают мелькать огни ночной Москвы.

Я просто хотела отдать ему часы и уйти, но сейчас даже не спрашиваю, куда мы едем. Я сижу у Альберта на коленях, его губы хозяйничают где-то в районе шеи и каждое их касание обжигает меня, заставляет покрываться мурашками. Сумка и куртка летят куда-то на пол, я зарываюсь пальцами в седые волосы и откидываюсь назад. Ему приходится ловить меня, укладывать на сиденья из черной скрипящей кожи.

Я тяну его за галстук к себе, но он аккуратно и непреклонно высвобождает его из моих рук и смотрит. В темноте и мелькающих огнях не видно глаз, только оправа очков бликует от фонарей.

Я жду, что жадные губы вернутся, что мне позволят снять с него пиджак и прижаться, но Альберт не торопится. Он склоняется надо мной — я сегодня в брючном костюме и уже жду, что первым падет пиджак, но он расстегивает мои брюки, стаскивает их до середины бедер и жестом предлагает снять их окончательно. Я, все еще возбужденная, моментально стаскиваю их заодно с сапогами.

Альберт поддевает пальцами край трусов и тоже тащит их вниз. Приходится поднять бедра и остаться сидеть по пояс голой — снизу, как на приеме у гинеколога — прямо на прохладной коже. Это будоражит, но чем дальше, тем больше вызывает недоумение.

Мягко, но непреклонно, Альберт опрокидывает меня на спину на широкое сиденье, его прохладная рука ложится на низ живота и все мышцы сокращаются, словно стремясь впустить его немедленно. Рука скользит ниже и ниже, пальцы касаются промежности, пробегают до самого ануса, и я шиплю сквозь зубы от расчетливого этого жеста, будто он и правда лишь по долгу службы проверяет комплектность органов. Это возбуждает и тревожит одновременно — такая отстраненность. Два пальца проникают внутрь меня, касаются чувствительного местечка на верхнем своде и я безбожно теку. И на черной коже обивки остаются мокрые следы блестящие в свете проносящихся мимо фонарей. Кажется, Альберт улыбается, хоть я и не вижу его лица.

— Иди ко мне! — практически умоляю.

Мне холодно и непонятно, я хочу обратно в наши жаркие сплетения тел, в наше безумие. Он расстегивает пуговицы на брюках, высвобождая стоящий член, невозмутимо возится с презервативом, и я покорно жду его, лежа на сиденье с раздвинутыми ногами.

Он пристраивается между ними, закидывает себе на плечи и наконец медленно входит в меня. Я горячая, но влага снаружи и смазка на презервативе уже остыли, поэтому я вздрагиваю от первого холодного касания. Но он скользит все дальше и глубже, пока не входит до конца, нагибается, складывая меня почти пополам. Я вцепляюсь пальцами в скользящую подо мной черную кожу, почти упираюсь ступнями в потолок машины. Альберт начинает двигаться, придерживая мои лодыжки. Размеренно, но быстро, не останавливаясь, не меняя темп. Галстук качается перед моим лицом, в стеклах очков мелькают отражения огней за окнами машины. Она покачивается и дергается, налетая на выбоины на дороге и тогда я вскрикиваю.

Я хочу поцеловать Альберта, но в такой позе это совершенно невозможно, а он как будто и не стремится. Разводит мои ноги в стороны и невозмутимо следит, как его член входит в меня, как подо мной скапливается лужица смазки. Потому что несмотря на унизительность этой случки по заказу, я безумно, до боли возбуждена.

Но то, что он делает со мной — не насыщает, не дает удовлетворения. Тугой узел в животе скручивается только сильнее. Даже когда он кончает и тут же отстраняется, чтобы привести себя в порядок.

И больше не касается меня. Я сама как-то понимаю, что надо найти свою одежду и путаясь, натянуть обратно.

Машина уже остановилась, Альберт сидит рядом и смотрит в окно. Там темно, но идет снег и залепляет стекло огромными мокрыми хлопьями. Я тороплюсь и прищемляю молнией сапога палец.

Скорее, скорее! Подхватываю сумку и куртку и выскакиваю из машины. Мы у моего подъезда. На лицо, на ресницы падает снег, мешая смотреть, тает, превращается в мокрые дорожки на щеках.

Распахивается дверца со стороны Альберта.

— Подожди! — зовет он.

Я оборачиваюсь с какой-то нервной надеждой.

Дом

— А поцеловать на прощание? — спрашивает Альберт. Я на негнущихся ногах подхожу к машине, склоняюсь, тянусь к нему. Он кладет ладонь на мою шею, властно нагибает еще ближе и целует глубоко, горячо и жадно, так что комок мышц внизу живота даже начинает таять от его жара. Но через секунду он отпускает меня, дверца захлопывается и «мерседес» уезжает, оставляя только следы на свежевыпавшем снеге.

Я постояла еще немного, тупо глядя на эти следы. Как будто ждала, что они сейчас исчезнут и окажется, что мне все привиделось. Но это почему-то не помогло.

Так что пришлось все-таки пойти к подъезду, доставая немеющими пальцами ключи, тыкнуть «таблеткой» в домофон, вызвать лифт. И поднять глаза уже только внутри него, встретившись со своим взглядом в зеркале. Довольна? Там же отразились бледные дрожащие губы.

У двери квартиры меня ожидал огромный букет темно-бордовых роз на длинных-длинных стеблях с огромными шипами. Стоял, прислоненный к двери, сверкал каплями росы на багровых лепестках, тварь.

Еле хватило сил открыть дверь, втолкнуть его туда и запереть ее за собой.

А потом все застелило красной пеленой. Я бросила сумку прямо на пол, с остервенением стащила сапоги, схватила этот чертов букет, обдирая с него ленты и обертки, и прямо руками принялась ломать толстые мясистые стебли. Шипы втыкались в кожу, лепестки устилали пол коридора, но мне было все равно.

Ненавижу розы!

Ненавижу такие вот темные жирные бордовые розы.

Я ломала их по несколько штук сразу с такой яростью, что даже не чувствовала боли от раздирающих руки шипов. И не успокоилась, пока не уничтожила каждый, каждый, каждый бутон, не изломала каждый стебель.

Закрыла руками лицо, размазывая по нему слезы и кровь, сделала шаг в комнату и прямо на пороге согнулась, будто кто-то ударил меня в живот.

Сапфировый ад повсюду. Скомканные простыни. Коробка с макбуком на столе.

Чертово это секс-онли!

Я не понимаю, почему это еще больнее? Я не должна такое чувствовать, я должна радоваться и сиять как в Доминикане. Почему я вернулась, думая, что все изменилось, а моя боль поджидала меня дома?

Я сама этого хотела! Вот так, без признаний, без чувств, без свиданий и разговоров. Отличный чистый секс, ну! Я сама это ему сказала! Он сделал ровно то, чего я хотела — цветы и секс, секс и цветы. Чего мне еще надо?

Я перевела взгляд на свои испачканные кровью руки, на бордовый ковер лепестков на полу. Алая кровь ярче и веселее этого похоронного цвета. Намного, намного ярче…

Сделала несколько шагов к кровати, стащила с нее простыню, еще пахнущую Альбертом, и с трудом удержалась от того, чтобы завернуться в нее и тереться как кошка. Вытряхнула подушки из наволочек и все-таки сломалась — прижала одну из них к лицу, вдыхая запах цитрусов и древесины.

Выкинула одеяло на пол и свернулась в клубочек прямо на голом матрасе, не раздеваясь. В ладонях — согревшийся моим теплом телефон. Слезы капали на экран, а я размазывала их пальцем.

Открыть контакты. Я его все-таки внесла — «Альберт», так и не осмелившись придумать прозвище или сократить имя. Нажала на новое сообщение и поняла, что не знаю, что ему написать. Хочется — «Приезжай». Но на самом деле я не верю, что он приедет. У нас неравные условия — он наверняка дико занят. А если он мне откажет, то я… Нет, не надо так.

Лучше написать — «Знаешь, я подумала, и лучше нам вообще не встречаться». Тогда точно приедет. Я горько засмеялась и тут же всхлипнула.

И открыла в мессенджере чат с Сашкой. Последнее сообщение — картинка про белку, которая надела хэллоуинскую маску. Очень смешная. А там выше еще с котенком, завернувшимся в туалетную бумагу. Я мотала нашу бесконечную болтовню выше, и смеялась над всеми картинками с котиками, зайцами, детьми и хаски, которые мы посылали друг друга последние полгода. Я могу ему написать, и он приедет, и чаем напоит, и свозит куда-нибудь пожрать вкусного. Но зачем тогда мы разводились? Ах да, меня никто не спрашивал. Нет. Только не ему.

Поэтому последним я открыла контакт своего психотерапевта и долго на него смотрела. А потом на свои изрезанные шипами руки. «Здравствуйте, Максим Игоревич, я не справилась, мне стыдно».

Нет. Я выключила телефон и уснула, не выпуская его из рук.

Проснулась от холода. Все тело затекло — я так и проспала одетая и в одной позе. Подтянула к себе покрывало и завернулась в него. Бросила взгляд на телефон — четыре утра.

И еще — исходящий вызов. Исходящий! Длительностью две минуты сорок три секунды. Альберту.

Меня окатило волной ужаса.

Наверное во сне я случайно разблокировала экран и тыкнула в контакт. Две минуты сорок три секунды он слушал, что тут происходит. Господи, надеюсь, я не храплю!

Работа

Звонить в четыре утра чтобы извиниться за предыдущий звонок — это не выход. Вообще не выход.

Сердце теперь так бьется, что заснуть уже вряд ли получится. Придется вставать. Я сходила в душ, переоделась, наложила тонну макияжа, чтобы замаскировать вчерашние рыдания и круги под глазами.

По коридору приходится ходить на цыпочках, но шипы время от времени все равно втыкаются в ступни.

Руки исцарапаны так будто подралась с кошкой.

И главное — я так ничего и не решила. Может быть, свернуть вообще всю эту историю в самом деле?

Все стало слишком реальным, надо вписывать Альберта в свою жизнь, а я на самом деле и не представляю, как живут люди в этих самых секс-онли отношениях. Такого, чтобы мне на самом деле хотелось только секса — такого и не было никогда. Мне всегда хочется кого-то конкретного. Абстрактно хочется только человеческого тепла, но таких отношений, «тепло онли», люди еще не придумали.

Сейчас мне хочется конкретно Альберта, и это опасно близко к влюбленности. И то, как я на него реагирую, эти мои истерики — тоже не показывают ничего хорошего. Я только-только восстановилась и стала спокойно жить. Без слез и боли. Не хочу обратно.

Да и ему это все незачем — тридцатилетняя истеричка с тяжелым разводом не идеальной фигурой и комплексами.

Конечно, у меня комплексы! Я никогда не хотела выйти замуж за принца, потому что с детства знала, что искать партнера надо в своем социальном слое. А вот эти вот ужины с министрами — это вообще не мое.

На работе никто моего состояния не заметил, потому что у девчонок было еще хуже — все трое страдали от чудовищного похмелья. Потому что два литра рома на троих даром не проходят. Я даже немного злорадствовала, хоть и не совсем справедливо. Но почему-то казалось, что они могли меня вчера остановить. Или не пустить. Или сделать хоть что-то, чтобы изменить то, что случилось.

Я весь день смотрю на телефон, но он нем и тих.

К счастью, занятые своими страданиями девчонки не замечают этого или игнорируют. Я в итоге просто положила его у монитора, и мне достаточно переводить взгляд чуть ниже чтобы убедиться, что никто не звонил. Я все вычисляю, когда будет вежливо позвонить и извиниться за ночной звонок.

В семь утра слишком рано, в девять он может завтракать, в одиннадцать у него наверняка какое-нибудь совещание, в час оторву от обеда, в четыре… в четыре подходит, и я беру телефон в дрожащие руки и иду на улицу, только там меня никто не заметит.

И чуть не роняю его по дороге, когда он начинает вибрировать и на экране светится «Альберт».

— Привет. А я как раз хотела позвонить тебе.

— Да? — хриплый низкий голос становится, кажется, еще ниже, и в нем просыпаются мурлыкающие интонации. И от вибрации в нем у меня начинает в такт дрожать что-то внутри. — И что же ты хотела мне сказать?

— Я хотела…. — ужасно тянет сказать «приезжай». Пусть будет как вчера, наплевать.

— И все еще хочешь, — уточняет Альберт, и в голосе появляется смех.

— Хочу… — шепчу я завороженно.

— Мммм, чего же?..

Я стою на улице на морозе, но мне жарко.

Тут хлопает дверь и туда же вываливаются ребята из АХЧ. Галдят, достают сигареты.

— Где это ты? — интересуется Альберт.

— В курилке, — вздыхаю я. Ах, черт, не продолжить нам этот разговор. — Я хотела извиниться, случайно ночью нажался звонок.

— Я понял, — смеется он. — Но понадеялся…

— На что? — шепчу я и думаю, неужели я могла все-таки…

— Кстати, у меня к тебе вопрос, — резко меняет тему Альберт. — Приглашаю тебя на выходные в дом за городом. Там камин, бассейн, баня, лыжи и красивый лес. У тебя телеграм есть? Сейчас скину фото.

И прежде чем успеваю что-то сказать, на телефон начинают сыпаться фотографии — с бассейном, камином и всем, что положено, включая заснеженные елочки как с картинки. Но я просматриваю их мельком, там ничего интересного. А вот его аватарка… На ней синеглазый мужчина, чьи волосы гораздо меньше посеребрены сединой, смотрит на кого-то за кадром и хохочет так, словно у него вообще нет забот. Не могу оторваться, смотрю и смотрю.

— Ну что? — прерывает меня голос в телефоне. — В пятницу после работы едем?

— Ой…

— Что?

— Ой… — я не знаю, как ему сказать и мнусь. — Я не могу.

Мне не хочется уточнять, да я и не смею. Странные наши отношения — должна ли я его грузить своими личными делами? Имеет ли он право спрашивать?

— Почему? — ему кажется, что имеет.

Теперь, правда, мне самой кажется, что не имеет.

— У меня учеба.

— Во сколько заканчиваешь?

— По работе интенсив в Питере. Уезжаю с утра в пятницу, возвращаюсь в воскресенье. — вынуждена признаться я.

Он хмыкает.

— Извини, — почему-то мне неловко, будто я придумала эту поездку, чтобы отмазаться от встреч.

— Ничего. Жаль, конечно, но еще успеем.

— Ага… — пора бы прощаться, но я не кладу трубку. Это самый долгий, кажется, наш разговор не о сексе.

— Хочешь что-то еще? — коварно интересуется Альберт, и в голос возвращаются мурлыкающие интонации.

— Нет!

Я выключаю телефон и долго стою, глубоко вдыхая холодный воздух. Я пока не знаю, чего же я точно хочу, но уже совершенно уверена, что как вчера — не хочу.

Снег

Бесконечные зимние вечера. Темные, самые темные — конец января, начало февраля. Я не люблю зимние вечера дома. И особенно не люблю возвращаться в темноте, когда идешь в черно-белом мире — снизу белый снег, сверху черное небо, а в окнах домов горит теплый желтый свет, и кажется, что там за окнами у людей настоящая жизнь, настоящая семья. И они счастливы.

Даже если за теплыми желтыми окошками прокуренные кухни с фанерной мебелью и крашеными зелеными стенами. Даже если хрустальные люстры середины прошлого века и ковры на стенах. Может быть, именно в таких домах счастья больше, чем в тех, где точечные светильники в навесных потолках и модная мебель в оттенках серого.

Зимой я люблю ходить в гости. Или сидеть в кофейне с одной бесконечной чашкой латте и ноутбуком на столе. Я делаю вид, что работаю, хотя на самом деле просто общаюсь в чатиках. Чертов ноутбук тормозит и зависает намертво раз в полчаса, но стильная игрушка в белой коробке у меня на столе так и стоит не распакованная. Потому что.

Отчаявшись в очередной раз воскресить упрямую винду, я просто откидываюсь на стуле, беру свой латте и пью его, глядя на черную зиму за панорамными окнами. Пусть кто-нибудь другой завидует мне, счастливой в этой теплой уютной кофейне.

Мозг как будто реагирует на слово «счастье» и пальцы сами подхватывают телефон. Альберт. И аватарка с белоснежной улыбкой кому-то за кадром.

Во вторник мне еще хватает его голоса в обеденный перерыв. И вечером с чашкой кофе я мечтательно смотрю на снег, пока хриплые мурлыкающие слова еще звучат в ушах.

В среду я прикусываю губу и думаю, что вообще-то я собиралась расстаться с ним навсегда, поэтому совершенно нелогично скучать по нему сейчас. В кофе приходится добавить пряничный сироп и взбитые сливки, но это не спасает от плохого настроения.

В четверг я думаю, что до понедельника уеду в чертов февральский Питер. Я, конечно, буду очень занята три дня, но…

Я нажимаю кнопку вызова и сердце ухает куда-то в живот. Но там все занято латте с карамельным сиропом, поэтому ему приходится биться более-менее на своем месте, хоть и довольно быстро.

— Привет, — откликается Альберт почти сразу, и его голос именно такой, как я мечтала.

И еще я теряюсь — что сказать?

Я соскучилась? Я зову тебя потрахаться?

А я зову его потрахаться?

В квартиру, до сих пор усыпанную истерзанными розами? В постель, где свито гнездо из пледов и одеял вместо шелковых простыней? Туда, где все еще лежит на столе коробка, а на ней — его часы? А еще у меня ноги небритые.

И не только ноги!

И белье некрасивое.

И…

Пауза затягивается.

— Ты где? — спрашивает он, устав ждать моего ответа.

— В кофейне у моего дома… там, у парка…

— Я скоро, — и отключается. А я смотрю на свой латте так, словно он может ответить на все мои вопросы. Но латте почему-то молчит.

Альберт приезжает через пятнадцать минут, и для засыпанной снегом Москвы это просто рекорд. Он сам за рулем совершенно непритязательной красной «мазды», и я охрабревшая до наглости, не упускаю случая подколоть:

— Почему же не «бентли», господин олигарх-миллионер?

— «Бентли» для тех любовниц, что не отказываются от дорогих подарков и ужинов с министрами, — отзывается он.

Пошутила, молодец. Теперь сиди и думай — а он-то пошутил?

Но он отстегивает ремень и наклоняется, обнимая ладонью мою шею, притягивая к себе — и целует. Сначала нежно, просто касаясь губами раз, второй, третий, будто примериваясь, а потом раздвигает мои губы языком, прижимает к себе теснее, и мне становится все жарче и жарче с каждой бесконечно длинной секундой.

— Привет, — говорит он сипло, откашливается и застегивает ремень. Причем мой. — Покатаемся?

Я не знала, как объяснить ему, что ко мне нельзя, чтобы не напрашиваться в гости к нему. Не знала, что делать с бельем и эпиляцией. Не знала, как вообще рассказать, что наверное я не хочу сейчас секса, но почему-то очень хочу его увидеть.

Но это оказывается ненужным. Мы просто катаемся по пустеющей ночной Москве, застревая в пробках на бульварах, разгоняясь на пустынных улицах окраинных районов, где уже все давно вернулись домой, и в основном молчим.

Это не то напряженное молчание, что в Доминикане на яхте, когда я боялась ляпнуть очередную глупость. И не сонное молчание после секса, когда даже мысли распадаются на хлопья бессмысленности.

Это какое-то очень уютное и комфортное молчание, которое совершенно не страшно прервать фразой-другой:

— А это мой факультет.

— Психфак МГУ? Училась тут, на Манежной?

— Угу, читали учебники под кремлевскими стенами.

Или:

— Здесь в начале двухтысячных я открыл свой игровой клуб.

— Ого, на Садовом кольце!

— Ага, денег хватило на полгода. Не отбился.

Или:

— Хочешь кофе?

— Я же не усну потом.

— А меня наоборот, кофе усыпляет.

Или:

— Тут же запрещена стоянка.

— Хочу тебя поцеловать.

— Получишь штраф!

— Молчи и целуйся.

И далеко за полночь он привез меня к подъезду, снова долго-долго целовал, а когда я готова была уже отстегнуть ремень и проверить, как тут откидываются кресла, наконец оторвался и сказал:

— Спокойной ночи.

Питер

В пятницу я проснулась в таком отличном настроении, что даже четыре часа в «Сапсане» в обществе Маргариты не могли его испортить. У меня есть телефон с отличной коллекцией музыки, недочитанное фэнтези, ноутбук с сериалом и маленький уютный уголок на задворках мозга, куда можно сбежать в экстренной ситуации и пересматривать кадры вчерашней ночной поездки.

К сожалению, Марго не шутила, и компания реально сэкономила на размещении сотрудников — мы живем по двое в номерах в мини-отеле прямо напротив учебного центра, где проходит интенсив. Что, конечно, плюс.

А вот то, что уже на приветственном кофе во время знакомства с участниками, Марго строит глазки мужику из ярославского филиала — это огромный минус! Единственное, о чем я молюсь — чтобы у него в номере не было соседа, иначе мне придется гулять по ночному февральскому Питеру, пока они развлекаются в нашей комнате.

А февральский Питер — это отдельное удовольствие. Темно-серое плотное небо нависает над головой так низко, что кажется, что мне заперли в обувной коробке. Когда я захожу в лекционный зал с пятиметровыми потолками, у меня даже плечи распрямляются — потолок кажется выше того неба на улице. Солнечный свет появляется так ненадолго, что стоит отойти в туалет — и все, уже опять сумерки, день кончился.

В первый день все филиалы рассказывали, каких успехов они добились в прошедшем году. Это настолько скучно, что я дочитала фэнтези — кстати, ту книжку, что я собиралась читать в самолете по пути в Доминикану — и с удовольствием бы вгрызлась бы и в экономическую прессу на английском, которую изучал тогда Альберт.

Во время кофе-брейка после четырех дня начинают наливать шампанское, и слушать отчеты становится намного веселее. Еще веселее выскальзывать из зала «покурить» и глубоко вдыхать сухой морозный воздух. Высокие потолки больше не кажутся таким уж плюсом. Согласна на обувную коробку, лишь бы не слышать всю эту тоску. Маргарита даже не пытается вернуться в зал — виснет на мужике из Ярославля и глазами указывает мне на нашего администратора Антона. Он реально хорош — светловолосый парень с длинной челкой, на пару лет помладше меня. У него в руках начинают работать замолчавшие микрофоны, запускаются запоротые флешки с презентациями, мурлыкают укрощенные проекторы. Но это не мой вариант — и ничей. Он одинаково приветлив со всеми.

Ночевать Маргарита предсказуемо не пришла, и я спокойно заснула в одиночестве. Ну как — спокойно? Это же я. Перед сном я вдруг заволновалась — а чего это Альберт не захотел со мной секса? Неужели я ему так быстро надоела? Или в тот день он уже побывал у какой-нибудь другой любовницы из тех, к кому ездят на «бентли», и его феерического либидо на меня уже не хватило? Хотя нет, ерунда. Уж чем-чем, а либидо его бог не обидел. Но все-таки!

На второй день интенсива нам раздали брошюры, буклеты, фирменные блокноты, ручки, значки и кучу другого барахла, которое я сложила в элегантную картонную сумочку с золотым тиснением: «Зимний интенсив по разработке информационных моделей для компаний маркетингового пула международной сети информационных технологий». Все слова по отдельности понятны, целиком — полная бессмыслица. Но так надо, так отмывают деньги и создают видимость деятельности.

Сегодняшний день посвящен нетворкингу — налаживанию контактов. Поэтому шампанское разливают уже с утра, и многим из тех, кто начал налаживать контакты еще со вчерашнего вечера, это очень в тему. Например, Марго, которая с утра даже успела заскочить в гостиницу переодеться, хотя на лице у нее нарисованы все излишества, которым она вчера предавалась. Темные очки от этого спасти не могут. Более того, в феврале в Питере они выглядят до того красноречиво, что лучше уж свое честное похмелье.

Марго подошла ко мне с двумя бокалами, прислонилась к стеночке и зашла сразу с козырей:

— У него был микропенис и он желал смотреть как я мастурбирую.

Я подавилась шампанским. Нет, после «вот такого негра» мне уже ничего не страшно. Как и после рассказов Марго о каникулах на Бали с двумя мускулистыми близнецами, но как-то это не то, что часто слышишь на интенсивах.

— Сегодня вечеринка после лекций, пойдешь? Снимем кого-нибудь нормального, — пихнула она меня в бок.

— Марго, я пас.

— Ну и дура. Сексом надо заниматься не только раз в году в отпуске, — и она пошла к столу с шампанским, где уже вовсю обменивались визитками и номерами телефонов.

А я осталась стоять в глубине коридора, практически спрятавшись за развесистой пальмой в горшке. Поэтому из холла, где все тусовались, меня видно не было.

Зато мне было хорошо видно, как с администратором Антоном и ведущей сегодняшнего семинара в зал вошел Альберт.

Вместо обычного дорогого костюма он одет в пиджак, рубашку и джинсы с огромной, притягивающей взгляды, пряжкой на ремне. Расслаблен, смеется, ведет себя так, будто все его любят и ждут.

Но что, черт возьми, он тут делает?!

Я вжалась в стену, так чтобы пальма хорошенько меня прикрыла, и осталась незамеченной, когда они прошли дальше, в лекционный зал. Но я туда пойти уже не рискнула. Там по плану была какая-то партнерская лекция по модным нынче нарративам — в основном рассказывали, что такое эти нарративы.

В холл постепенно подтягивается народ, собираясь ко времени вечеринки. Людей становится так много, что и непонятно, кто остался слушать лекцию. Часть выплескивается на морозный воздух — покурить, сфотографироваться на фоне названия тренингового центра, поговорить тайком о вакансиях в интересных филиалах. Я растерянно мечусь, то прибиваясь к курильщикам, то прячась по углам. Никак не могу решить, что делать. Вести себя как обычно? Сделать вид, что мы незнакомы, как договаривались?

Сумочка с буклетами страшно мешается, но я никак не могу придумать, куда ее деть. В глубине холла уже открыли двери в зал, где будет вечеринка. Оттуда доносится музыка и видны разноцветные пятна света, мечущиеся по стенам.

Я нервно оглядываюсь, и ныряю в темную глубину. Там жарко и шумно, но пока пустовато. Столики убраны к стенам, на них стоят подносы с маленькими бутербродиками, сырные и мясные тарелки, кувшины с густым красным соком. Я примечаю накрытый белой скатертью стол, рядом с которым два стройных темноволосых мальчика-официанта разливают шампанское и прямой наводкой направляюсь туда. И едва уворачиваюсь от нахлынувшей толпы коллег, которые тоже нашли источник радости. С едой не задается — после лекций все дико голодные. Зато шампанского хватает на всех.

Тут и там собираются стихийные группки по интересам, кто-то кому-то рассказывает истории, размахивая руками, вокруг хищными акулами скользят официанты, умудряясь ни в кого не врезаться и вовремя подливать в пустеющие бокалы. А если увлеченные болтовней забывают о том, что уже допили, вышколенные мальчики ловко выхватывают пустые бокалы и меняют на полные. Таким же образом и я умудрившись ни разу не прогуляться за новой порцией, уже пьяна до приятного покалывания кончиков пальцев.

Альберта нигде не видно, и на пьяную голову мне даже начинает казаться, что я обозналась. В самом деле, что он тут забыл? А если что и забыл, по странному, надеюсь, совпадению, приехал по делу, то на черта ему вечеринка работников среднего звена? Я утешаю себя этой логикой и пытаюсь расслабиться.

Бросаю чертовы рекламные буклеты в уголке, скидываю кардиган, оставаясь в маечке на тонких бретельках — жарко! В противоположном конце зала зажигает диджей и кое-кто уже танцует, не выпуская из рук фуршетных тарелочек. Я, пожалуй, столько не выпью. Подхватываю бокал и отправляюсь на поиски компании на поболтать.

И первым делом попадаю в лапы нашей любимой американской коуч-тренерши. Она обязательно появляется на всех корпоративных тренингах и конференциях. От нее невозможно избавиться, и, кажется, наше начальство ее даже побаивается. Зато мы любим — она способна растормошить даже самых стеснительных интровертов.

Мы чокаемся с ней за:

— Процветание!

— Маркетинговые бюджеты!

— Новогоднюю сувенирку для партнеров!

— Финансовый кризис, который поднял нас на высоту!

— Новый офис в Пекине!

— Новый офис в Хорватии!

— Стоп, в Хорватии? — удивляюсь я. — Когда решили?

— Да вот буквально накануне интенсива. Как закончатся гастроли по филиалам, сразу и откроем, — радует тренерша.

Как приеду, сразу подам заявку на перевод, Хорватию я люблю.

— За прекрасных мальчиков с подтянутыми задницами! — предлагает она следующий тост и попутно щипает официанта за названную часть тела. Его выражение лица ле-ген-дар-но!

Смеюсь взахлеб.

И тут меня кто-то приобнимает за талию и прижимает к твердой груди. Я прямо даже удивляюсь — у нас тут реально одни женщины, область такая, все мужики в руководстве, у них свои вечеринки. Поворачиваюсь…

— Извините, тут тесно, разрешите пройти, — равнодушно улыбается Альберт, но не спешит убирать руку с моей талии. Рука горячая, это остро чувствуется сквозь тонкую ткань маечки, и я с трудом убеждаю свое сердце так не колотиться.

Он, действительно не задерживаясь, протискивается мимо нас в самую многолюдную часть зала. А что его ладонь напоследок скользнула по моей заднице — так это случайность!

Сегодня все отрываются — завтра последний день интенсива. После сегодняшней вечеринки у нас почти день отдыха. Мы будем расслабленно «представлять свои проекты», выходя к аудитории и рассказывая, как называется наша компания и должность в ней. Во время кофе-брейков будем пить шампанское и обмениваться визитками, а вечером, едва нам вручат дипломы об окончании интенсива, рванем наперегонки к вокзалам и аэропортам. Сегодня никого не ждет поезд-самолет-машина, сегодня вечер безвременья и расслабления.

— О, здравствуйте! Вы ведь… — ко мне вдруг прибивает людским потоком юную, лет восемнадцать, девушку, она немного заторможенно, шевеля губами, читает надпись на моем бейдже и глаза ее округляются: — Так это ваш филиал в прошлом году придумал ту кампанию с эльфами Санты! Мы все были просто в восторге….

Она тараторит, а я принужденно улыбаюсь, большими глотками допивая шампанское. Но официанты тут идеальные — вроде бы около меня никого нет, а бокал будто бездонный: все не кончается и не кончается!

К нам присоединяются еще какие-то люди, я их знаю — вот этот мужик обучал нашего проект-менеджера в прошлом году, а это самая активная наша эйчар на все филиалы. Ее фотография висит первой на сайте в списке лучших работников.

— Конечно, когда каждый член команды знает, что в удачном проекте есть и его доля, это потрясающе мотивирует! — и говорит она лозунгами. — Как вам удалось преодолеть конфликты и соперничество? Ведь для того новогоднего проекта должны были работать вместе и рекламщики, и эйчары!

— А у нас нет конфликтов с тех пор, как нас поселили в один кабинет, — смеюсь я. — И поставили отдельную кофеварку.

— Это довольно оригинальное, но вероятно эффективное решение, — говорит у меня над ухом низкий голос, и я вздрагиваю.

Знакомый запах окутывает облаком, и я чувствую, как между ног у меня моментально намокает. Альберт стоит с другой стороны стойки, но чтобы чокнуться с нами, перегибается через нее, и его дыхание щекочет мне шею.

Я теснее сжимаю бедра под узкой юбкой, пытаясь убедить свое тело, что ему нет нужды сейчас так интенсивно готовиться к сексу с этим невозможным мужчиной. Но оно не сдается, и я чувствую, что сейчас у меня промокнет не только белье, но и юбка.

Альберт ничем не выдает, что мы знакомы — как я и хотела. Но как же меня бесят взгляды, которые кидают на него разомлевшие от духоты и шампанского мои коллеги! В зале жарковато и душно, дамы обмахиваются чем попало — рекламными буклетами, мобильниками и, кажется, пытаются обмахиваться бокалами. По крайней мере, регулярно обливают друг друга шампанским и шумно извиняются. Альберт не смотрит на меня, он о чем-то говорит с диджеем, и я тоже изо всех сил стараюсь на него не коситься.

Поступает предложение покурить и все выдвигаются на улицу. Там, конечно, мороз, но Антон пообещал поставить обогреватели хотя бы в курилке. Отличный администратор работает даже после десятка бокалов шампанского.

В коридоре внезапный затор — многие решили, что пора совсем сворачиваться, одеваются, прощаются, путаются с теми, кто идет просто покурить, прощаются еще и с ними, смеются, стреляют сигареты, и во двор просто невозможно выбраться из-за плотной толпы. Я терпеливо стою и жду, пока все договорят и разойдутся.

И тут кто-то прижимается ко мне на мгновение — неудивительно в такой-то толчее, но шею сзади внезапно обжигает поцелуй. Я ахаю — настолько острая волна захватывающего дух возбуждения продирает позвоночник и поднимает дыбом все волоски на коже. Тихий самодовольный смешок щекочет мне ухо, но когда пробка рассасывается и я оборачиваюсь, никого позади уже нет.

Вываливаюсь на свежий воздух вместе со всеми и радуюсь, что в темноте двора не видно, как пылает моя кожа. Зато видно, как твердо стоят соски, ноющие до боли. Но к счастью, никто на меня не смотрит — делятся сигаретами, передают друг другу зажигалки, начинают снова о чем-то болтать. К счастью, уже не о работе. О сериалах, о детях, которых надо собирать в школу, о последних отпусках — у кого в Турции, у кого в Италии.

А я стою на ночном ветру и, медленно остывая, чувствую как холодит кожу мокрое белье. Я так себе все отморожу к чертям. Выкидываю окурок, последний раз оглядываю двор и решаю возвращаться в гостиницу. Тем более, что ни Марго, ни Альберта не видать.

Надо только сходить в туалет и забрать кардиган и чертовы буклеты. Так что я поднимаюсь по ступенькам обратно в ресторан. Музыка там все еще гремит, но никого уже нет, даже диджея, все на улице и немудрено — воздух в зале просто перенасыщен парами алкоголя, даже пить не надо. Забегаю сначала в туалет, чтобы избавиться от мокрых трусов. Никогда не попадала в такую неловкую ситуацию. Ничего, до гостиницы недалеко.

Сквозь еще бурлящий в крови алкоголь с трудом вспоминаю, где бросала вещи в начале вечера — в глубине зала, у стола с напитками. Они меня ждут в компании с грустными рядами бокалов с выдохшимся шампанским. Я тянусь за кардиганом, почти свалившимся за стол, и тут на мои бедра ложатся чьи-то руки.

Успокоившаяся было кровь бросается в лицо — мне не надо оборачиваться, чтобы догадаться, кто это. Но Альберт разворачивает меня к себе сам.

Каким-то быстрым и хищным движением он набрасывается на мои губы, не целуя — сразу кусая их и тут же без паузы спускается ниже, прикусывая левый сосок прямо через ткань маечки. Электрический разряд пробивает все мое тело и я выгибаюсь в его руках. Нетерпеливые пальцы гладят бедра, сжимают их вместе с тканью юбки, задирают и сминают ее.

Одна ладонь ложится на мою грудь, сжимая ее сильно, грубо, почти жестоко, а вторая накрывает промежность. Поняв, что там нет белья, и даже колготок, только чулки, Альберт насмешливо и удивленно смотрит на меня. Дыхание его частое и резкое, я даже пугаюсь, но он только сильнее стискивает мое тело, резко вставляя внутри меня два пальца и одновременно прикусывая шею.

Пальцы входят легко с громким хлюпаньем, потому что я снова вся невероятно теку, меня потряхивает как от электричества и все, чего я хочу… О, он знает, чего я хочу! Потому что резко ворвавшись в меня пальцами раз и второй, он выдергивает руку, задирает юбку так, что она комкается на поясе, одним слитным движением расстегивает свой ремень и вжикает молнией джинсов. Я бы ничем ему не помогла — меня трясет от возбуждения, я вцепилась пальцами в его плечи и прикусила губу, чтобы не стонать, пока он возится с презервативом.

Он подхватывает меня под задницу и сажает прямо на стол с утомленными вечером бокалами. Раздвигает мои бедра и мы оказываемся на абсолютно идеальной высоте для того, чтобы его член резко ворвался в меня с тем же самым развратным хлюпаньем, вышел обратно, заливая, кажется всю скатерть моими соками и начал сновать как заведенный, вдалбливаясь внутрь меня до упора, а потом выходя почти до самого конца, оставляя на мгновение пустоту, чтобы вновь резко ее заполнить. Все это быстро, резко, в бешеном темпе.

И в такт этому темпу звенят стеклянные бокалы, сначала сильно и энергично, потом все быстрее и быстрее, и быстрее, так что отдельные удары сливаются в непрерывное дребезжание, они начинают падать, разливаясь, наполняя воздух запахом кислого вина.

Я забываю как дышать, Альберт дышит за двоих и когда мое тело уже не выдерживает такой темп и стиснутые на его плечах пальцы разжимаются от напряжения сами собой, он на выдохе хрипло и страшно рычит, в последний раз вдалбливаясь до самого конца, до боли и прижимая меня к себе так, что от его пальцев на бедрах наверняка останутся синяки.

Секунду или две он смотрит на меня мутными ошалелыми глазами, дыхание со свистом вырывается сквозь зубы — и вдруг отпускает, отходит от стола, окидывая прощальным взглядом, быстро убирает опадающий уже член в ширинку, застегивает ремень и уходит, не оборачиваясь.

А я сползаю со стола, еле одергивая узкую безбожно мятую юбку, подхватываю наконец свой кардиган, напрочь забыв обо всех рекламных буклетах, на подгибающихся ногах еле иду через зал, через двор, не отвечая окликающим, бесконечные пять минут до гостиницы.

С утра на кофе все общаются куда более неформально, чем вчера. Кажется, нетворкинг удался — сложились тусовки, перешли на ты. Среди пестрой толпы с чашками кофе, где каждый второй жалеет, что по утрам не наливают шампанского, мелькает и Альберт, уже в другом пиджаке, в свежей рубашке. Улыбается, заговаривает то с одним, то с другим — похоже, его тут все знают. Кроме меня.

Я прохожу мимо, когда он наливает себе очередной стаканчик кофе, скользя равнодушным синим взглядом по толпе. И только на секунду, на полсекунды в его глазах появляется острый блеск, а рука дергается к пряжке ремня, когда он смотрит на меня. Но через мгновение уже отворачивается, чтобы налить себе сливок и тут же его вниманием завладевает Антон.

Мне ничего не остается как пройти в зал и сесть подальше, у окна, чтобы иметь возможность обозревать весь зал. Но это не требуется.

— Сегодня у меня для вас сюрприз! — радостно сообщает наша организаторша, и я напрягаюсь, потому что рядом с ней стоит Альберт. — Нам удалось уговорить прочитать лекцию о горизонтальных связях в строгих иерархических структурах главу группы ювелирных компаний «Корунд» Альберта Яновича Валевского!

Судя по гулу в зале, моего любовника знает гораздо больше народу, чем мне бы хотелось. От духоты в глазах все плывет, а звуки становятся глухими, словно зал обложили ватой. Альберт выходит, поправляя петличку микрофона и начинает:

— Для компаний, имеющих дело с драгоценными камнями, подбор работников — одна из ключевых задач. Тут важно доверие — никакая дисциплина и драконовские меры не спасут, если человек всерьез вознамерится ограбить компанию. Всех ключевых сотрудников я собеседовал лично, и тут важна не только интуиция, хотя именно ей следует доверять, а…

В голове у меня все мелькает и гудит. Знакомый хриплый голос то становится выше, то ниже, то частит, то растягивает слова. Кажется, в зале слишком мало воздуха, пространство вокруг меня сжимается, выталкивая меня, но едва я собираюсь с силами, чтобы встать и выйти, как синий взгляд пригвождает меня к месту.

Альберт смотрит мне прямо в глаза, словно лекция — его способ что-то мне сообщить.

— …главное для неформальных отношений. Мы поощряем дружбу за пределами работы, ни в коем случае не запрещаем романы сотрудников и с радостью празднуем свадьбы и рождения детей у пар, нашедших друг друга в нашей компании.

Ну что ж, зато я теперь знаю, как его зовут, где он работает и абсолютно точно уверена, что он не мошенник.

Меня тошнит.

Мне хочется, чтобы лучше уж был мошенником. Это привычно, понятно, я знаю, как действовать. А что делать теперь с этим… а его можно назвать олигархом? Ну миллионером уж точно можно. И не рублевым. Глава одной из крупнейших компаний в стране. Наверное, круче только нефтяники.

Кажется, мне надо подышать в пакетик. Зачем дышат в пакетик? Что-то связанное с гипервентиляцией легких, я помню.

Нет, я все-таки выйду.

Встаю под прожигающим синевой взглядом, протискиваюсь к проходу. Из-за того, что господин лектор изволит за мной наблюдать, незаметно уйти не получается — вслед за ним за мной наблюдает добрая половина зала. Альберт не перестает говорить, поэтому вторая половина, слава богу, что-то там конспектирует в блокнотах. Когда я добираюсь до двери, уже прокляв свой выбор места двадцать раз, я мокрая и злая.

— Надеюсь, вы вернетесь, чтобы дослушать мою несомненно полезную лекцию, — вдруг говорит Альберт мне в спину. — Иначе я очень обижусь.

Зал смеется, а я пулей вылетаю в холл и прячусь в туалете.

В висках стучит пульс. В зеркале отражаются мои почти белые от ужаса глаза с крошечной точкой зрачка. Кажется, я сейчас потеряю сознание.

Я слишком нервно на все реагирую?

Я вышла из туалета только когда за дверью стал нарастать шум. Лекция кончилась, кофе-брейк. Дверную ручку уже подергали раз пять.

Вышла — и сразу попала в объятья Марго:

— Где тебя носит? — возмущенно вопит она. — Я обыскалась!

— Это тебя где носит? — вяло отбрыкиваюсь я. — Ночевать опять не пришла, утром не было.

— Ну извини! — с апломбом и заламыванием рук восклицает она. Наша драма-квин Марго. — У меня, может, любовь!

— С микропенисом?

— Тишшше ты! — она подхватила меня под руку и потащила к столам с бутербродами. — Жрать хочу как тигрица! Ррррр! Давай затаримся и я все расскажу.

Я так понимаю, мое мнение не учитывается.

— Короче, сначала мне не зашло, но ты бы знала, как он этим микро умеет! А руками, а языком!

— Марго, а потише можно?

— Вот и он так же говорил, когда я орала. Эх, подруга, знала бы ты, какой бывает секс! С твоей праведной жизнью никогда такого не найти.

— Ага, — отвечаю я рассеянно, наблюдая за тем, как Альберт берет себе кофе и поворачивается к толпе женщин, выстроившихся в рядок около него. У некоторых в руках книги, которые он подписывает, дав подержать чашку с кофе еще одной девице, чья грудь настойчиво тыкается в его локоть. Он еще и книги пишет?

— …в общем, он меня вот так повернул и как вжарил, я и не думала, что так…

Голос Марго доносится как будто издалека, потому что у меня перед глазами красная пелена — Альберт повернулся к той, с бюстом, забрал у нее свою чашку, но так и остался стоять настолько близко, что сейчас ее соски проткнут его рубашку.

— Ты чего не ешь? — прерывает Марго свои порнографические истории. — У нас еще полдня в этой богадельне, а потом свобода!

Альберт улыбается, а девица поправляет локон, достает телефон из сумки и что-то у него спрашивает. Он… диктует номер?!

— …не поеду. Эй, ты меня слышишь?

Я вынужденно отрываюсь от наблюдения.

— Прости, что?

— Я говорю, останусь тут еще на пару дней. Дела закончить, — Марго делает акцент на слове «дела». — Обратно поедешь одна.

Вздрагиваю и отпиваю из своей чашки. Долго кашляю.

— Господи, что это?

— Ну я немного коньяку подлила, ты вареная какая-то, — смеется Марго. — Прости, что бросаю, но такого любовника живым отпускать грех.

Что верно, то верно. Я поворачиваюсь к компании у стола, но никого не нахожу. Шарю глазами по залу и вижу спину той девицы, скрывающуюся за дверью в пустой уже лекторий. Зато Альберта нигде нет, и меня оглушает невозможными подозрениями.

И тут, в общем, понимаю свой главный провал. Мы как-то забыли обсудить с ним эксклюзивность отношений. И теперь я понятия не имею, есть ли у меня право ревновать. И даже что-то спрашивать.

И сама не знаю, как, но ноги несут меня туда, за ней. За ними. Я должна увидеть, должна убедиться. Просто чтобы знать.

За дверью темно, давно выключен свет, и я, конечно, делаю чудовищную глупость, что вообще продолжаю сюда лезть. Не хватало еще их застукать где-нибудь в процессе, чтобы испытать всю меру унижения. Но я как будто специально нарываюсь, и все-таки иду вперед, прислушиваясь к тишине. Где-то впереди хлопает дверь, и я ускоряю шаг.

И спотыкаюсь на ровном месте. Потому что тут… его запах. Я застываю буквально на секунду, и запах окутывает меня целиком, а потом к нему присоединяются руки. И губы. И твердое тело вжимает в стену. А на ухо Альберт шепчет:

— Я знал, что ты придешь.

Знал он.

Но облегчение так велико, что я чуть не падаю.

— Знаешь, что я заметил? — твердые губы скользят по шее вверх, зубы прикусывают мочку уха. — Ты катастрофически отстаешь по оргазмам.

— Я… — не самое удачное место, чтобы рассказывать об особенностях моих эрогенных зон и технологиях достижения разрядки.

— Нет, я, — насмешливо шепчет он мне на ухо. — Я хреново выполняю свои обязанности партнера по секс-онли. Если бы мои коллеги и клиенты узнали о такой безответственности, я бы лишился половины контрактов. Надо исправляться, пока не поздно.

Никогда не думала, что могу кончить семь раз подряд за десять минут в темном коридоре учебного центра где-то в Питере. Стоя. Одетой. Зажатой между холодной стеной и горячим мужским телом.

Сначала помогают закушенные губы, но потом Альберту приходится закрывать мне рот своим ртом, иначе на мои крики соберется вся толпа народу за дверями. Последний оргазм я обессилено выдыхаю куда-то ему в шею, и он вынимает руку из-под моей юбки.

— Ну вот, с долгами рассчитался. Больше постараюсь не допускать таких оплошностей.

Я трогаю языком его кожу в распахнутом воротнике, и он напрягается всем телом. Меня осеняет — я опускаю руку и натыкаюсь на выпирающий под плотной тканью джинсов напряженный член. Альберт шипит сквозь зубы и убирает мою ладонь:

— Иди, возвращайся. Вам там дипломы сейчас будут вручать.

— А ты?

— А мне… — смешок. — Придется выждать некоторое время, ты понимаешь.

Дом

— Саш, у тебя кто-нибудь есть?

Мы сидим у меня на кухне, и прекрасный бывший муж жрет мой пирог с грушами и сметаной.

— Зачем мне кто-то, если ты кормишь меня обалденными такими вещами? Она еще ревновать начнет, а готовишь ты все равно лучше.

— Саш, я тебе уже говорила, что ты бесишь?

— Ты мне уже говорила, да. Довольно часто.

— Хорошо. А то могло показаться, что я забыла, и ты меня бесишь по незнанию.

— Нет, я специально.

— Ну слава богу.

Из Питера я в качестве сувениров привезла только набор рекламной фигни в черной сумочке с золотым тиснением. И поставила ее на стол рядом с нераспакованным макбуком. Там у меня постепенно скапливается маленькое святилище имени Альберта. Пора с этим что-то делать. Но Сашка все равно меня встретил с поезда, хотя и ворчал, что могла бы на метро доехать. Не знаю, куда бы я в таком состоянии доехала, честно говоря.

После вручения дипломов об окончании интенсива, я больше Альберта не видела. Только потопталась еще в холле, но все разъезжались, и я тоже пошла на вокзал. Почему-то пешком — темное небо Санкт-Петербурга сопровождало меня всю дорогу по Невскому, сыпало под ноги сероватую снежную крупу и напоминало, что в гости лучше приезжать летом на белые ночи.

Я почти потерялась в темноте, завьюженная собственными мыслями, но прямой как стрела Невский все равно привел меня к поезду, в который я села не приходя в сознание. Три с половиной часа я смотрела в темноту за окном и думала.

И потихоньку понимала, что конечно не расстанусь с Альбертом по своей воле. Как и когда я успела так глубоко попасть? С того первого взгляда на «такой как он никогда не будет с такой как я»? Или в тот момент, когда он нашел меня в гостинице? Или — когда сказал, что влюбился?

Или… Где я совершила ошибку?

Написала я Сашке буквально в панике. Иначе написала бы Альберту, а этого я себе позволить не могла. Сначала я хотела понять, что же я чувствую и что с этим делать. И к чему я готова.

Поэтому Сашка сидит у меня и жрет плоды моих кулинарных экспериментов, за которыми, подозреваю, все три года и ходит в гости, а я смотрю на него и ищу остатки былых чувств. Чтобы препарировать, сравнить с тем, что чувствую к Альберту и выяснить, что же это?

Я и препарирую.

Я до сих пор считаю Сашку невероятно красивым. Со времен развода его плечи стали еще шире, а живот рельефней. Потому что появилось куча свободного от меня времени на спортзал. Мы все-таки разочек переспали с ним через год после развода. Я не ощутила ни-че-го. Как будто попробовала новый комплекс упражнений, не больше. В тот момент я перестала жалеть о нашем браке.

Альберт? Я не знаю, красивый ли он. Седой, сухой, жилистые руки, длинные пальцы, глаза эти мутантские… Когда он смотрит на меня жадно, словно хочет снова и снова трахать, делая перерывы только на замену презервативов — он дичайше красивый. А он смотрит так почти всегда.

И он зажигает меня в ответ. Так, как никогда не зажигал мой бывший прекрасный муж, любовь всей моей жизни, мой настоящий выбор и вторая половинка, с которой я хотела прожить до старости. Вот это все было — а такого огня не было.

Но не потухнет ли этот огонь так же быстро, как загорелся?

Не пройдет ли его страсть через месяц? А любовь — через три года? А потом — через семь? А через десять?

Выставка

Сашка копался в телефоне, не поднимая головы:

— А почему ты вообще спрашиваешь?

— Ну слушай, ты сам как-то сказал, что я ненормальная, раз к психотерапевту пошла. Так что мне все можно. А вот что с тобой не так?

Он пожал плечами:

— Я думаю, я пожизненный старый холостяк.

— Очень смешно, — проворчала я. — Наш брак уже не считается.

— Это был эксперимент. На самом деле мне отлично одному и никто не нужен, — он снова уткнулся в телефон.

Мне осталось только переваривать, что я, оказывается, была всего лишь экспериментом.

— Смотри, тут выставка «Отражения Дали», — Сашка будто и не заметил моего сумрачного вида, зато тычет мне в лицо телефоном: — Половина Москвы уже была, все пишут, что это просто чума, проект года. Поехали?

— В девять вечера? — скривилась я. — Снова одеваться, куда-то идти… А завтра на работу.

— Именно. Днем там полно народу, а в девять вечера воскресенья все думают — одеваться, куда-то идти, а завтра на работу. Мы будем самые умные.

Я бы поспорила насчет умных. Но привычка — весь наш брак я сама пыталась таскать его окультуриваться, а он сопротивлялся. И теперь просто не могу устоять против его предложений, воспринимая их как знак своего педагогического успеха.

Кажется, все подумали, что все подумают про завтра на работу и решили быть самыми умными. В галерее до черта людей, всей Москве приспичило посмотреть даже не сами картины Дали, а чьи-то инсталляции по их мотивам именно в воскресенье вечером.

По трем залам дефилируют девушки в виде шкафов с выдвижными ящиками. В кафе стоят длинноногие слоны, с интересом заглядывая в чашки посетителей. Из третьей, красной комнаты, доносятся завывания. Идти туда совершенно не хочется, но все остальные иного мнения.

Половина дам тут в вечерних платьях, вторая половина — хипстота в узких джинсах и с картонными стаканчиками кофе в руках. Идеальная безумная московская богемная жизнь как есть.

Сашка с интересом читал все надписи, смотрел до конца все ролики и играл во все интерактивные игры.

— Помнишь, мы на Ван Гога вместе ходили? — обернулся он ко мне, досмотрев ролик про смерть Дали.

— Рыдали и курили потом на пару, два идиота, — хмыкнула я.

— Там все рыдали, чего ты, — улыбнулся он мечтательно. — Я потом еще со знакомой ходил, вот она совершенно не оценила. Все-таки с тобой веселее.

— Грустнее, ты хотел сказать?

Я обнимаю его, смеюсь, поворачиваю голову…

И вижу седого мужчину в сером костюме. Он стоит спиной ко мне. Одной рукой он обнимает за талию женщину в узком черном платье на каблуках, за другую цепляется девчушка лет шести.

Мужчина поворачивает голову к своей спутнице, я вижу блеск очков, и у меня внутри все замерзает.

Дом

Надо бы сдвинуться с места. Подойти. Убежать. Расплакаться. Сделать хоть что-то. Но я ничего не могу, на меня посмотрела Медуза Горгона, я камень, я ледяная статуя, я даже моргнуть — и то не в силах.

Мой взгляд невозможно не почувствовать. Такие эмоции передаются по воздуху, звенят напряжением эфира, убивают на расстоянии.

И он оборачивается.

Не Альберт.

Нет.

Но эти три секунды высосали из меня всю жизнь как поцелуй дементора.

Я так побледнела, что даже Сашка заметил.

— Эй, что с тобой? Это Дали так тебя растревожил?

Он подхватил меня под локоть, быстро шуганул каких-то людей со скамейки и усадил. Вроде ничего не случилось же, подумаешь, обозналась. Но настроение дальше наслаждаться выставкой как-то пропало.

— Поехали домой, — попросила я. И бывший муж молча взял меня за руку и повел к выходу.

По дороге тоже молчали. У меня не было сил говорить, а Сашка — он умеет заткнуться. И только поворачивая к дому, спросил:

— У тебя все так серьезно?

— А?

— Не помню, чтобы от меня ты в обмороки падала.

— Я не падала.

— Ты словно смерть увидала.

— Откуда тебе знать? Может, падала, но не рассказывала.

— Это же чувствуется. Как последние разы нашего секса. Ты целовалась с таким отчаянием, что я не смог больше это видеть.

— Господи, да заткнись!

— Карин. Любовь должна делать тебя счастливой. А бабочки в животе, замирающее дыхание, холодеющее тело — это симптомы страха. Тело не обманешь.

Тело не обманешь…

Я все еще думаю об этом.

Сашка проводил меня до квартиры, чмокнул на прощание и уехал. Я не просила его остаться, хотя мне было очень грустно. Мой психотерапевт, которому не нравилась наша дружба, был бы доволен.

В первый раз я задумалась, не женат ли Альберт. Почему-то до сих пор мне это не приходило в голову. Я такая наивная дура.

Доминиканская командировка — почему бы не развлечься? Но он никогда не остается на ночь. Он не звал меня к себе.

Он не носил кольца — но разве это признак?

У людей такого уровня жена — это статус. А для души могут быть любовницы. Например, я.

У людей такого уровня…

До меня вдруг дошло, что у «такого уровня» наверняка есть страница в Википедии. А на ней…

На ней ничего интересного. Официальная фотография, от взгляда на которой все равно чуть быстрее бьется сердце. Год рождения. Ему сорок. Рановато быть полностью седым, нет?

Но еще один кусочек паззла по имени «Альберт» открылся.

Учился, работал, начал карьеру…

Молодой и перспективный…

Все не то. Строки «семейное положение» нет, и родственников тоже не видать. В статье в основном описание области деятельности «Корунда».

Поэтому я лезу в фейсбук.

Кое-кто открыл врата ада и вспомнил, что людей можно пробивать в соцсетях, хе-хе.

Но, увы, там закрытый профиль.

«Чтобы посмотреть, чем он делится с друзьями, отправьте ему запрос на добавление в друзья».

Ха-ха, разбежалась.

Но едва я выхожу с его страницы и переключаюсь на свою — появляется красное уведомление о запросе во френды.

От Альберта.

Как он узнал?!

Неужели это правда про специальные программы, которые отслеживают, кто заходит на твою страницу? С бьющимся сердцем принимаю запрос — но у него почти пустая страница. И друзей всего полсотни.

Я боюсь заходить в полный список, я и так спалилась своим любопытством, но рассматриваю те аватарки, которые висят первыми.

Вот эта юная красотка с капризными губами, она ему кто? Тоже любовница? Жена? Дочь?

А вот эта женщина с усталыми глазами, очень ухоженная и красивая, но выглядящая на свои честные сорок — она очень подходит на роль жены.

И у нее такая счастливая улыбка — я бы точно улыбалась, если бы…

Заткнись, Карина.

И не лезь к ней в профиль, тебя уже поймали за сталкерством. Листай его страницу, хуже уже не будет.

Тем более, что у него все-таки есть на что посмотреть — кто-то из его друзей отметил его на свежих фотографиях, буквально час назад снятых на какой-то домашней вечеринке.

Интерьер лофта с кирпичными стенами, огни за огромными окнами, люди с бокалами, повсюду воздушные шары, но все одеты очень неформально, никаких вечерних платьев и костюмов.

И Альберт там — тоже очень домашний и неформальный, в драных джинсах и сером худике. На одной из фотографий чокается бокалом с лысым брутальным мужиком в пестром свитере, а на другой, где все позируют фотографу — обнимает молодую девушку. На этом фото, правда, вообще все друг с другом обнимаются, но меня интересуют только его пальцы на ее талии.

Не делаю резких движений. Не делаю быстрых выводов. Лишь внимательно и ревниво рассматриваю каждую фотографию, где он отмечен.

Просто в голове параллельно крутится кино, в котором Альберт уходит с вечеринки с этой девицей, сажает ее в машину, везет к себе… ну пусть будет в тот самый загородный дом, но по дороге они не выдерживают и предаются страсти прямо в машине. Он же любит секс в необычных местах!

Сглатываю и закрываю фейсбук.

Почему-то с ощущением, что терять уже нечего, наконец-то достаю макбук из упаковки, включаю и пытаюсь отвлечься, настраивая его. Но кому я вру — времени уже два часа ночи, а я и подумать не могу о сне.

Мелодия телефона гремит в тишине ночной квартиры так, что я вздрагиваю. Я больше не ставлю режим вибрации. Боюсь, что не услышу, как телефон ползает по столу и пропущу Альберта. Который ничего от меня не требует, только выполняет мои желания, но все равно умудряется менять мою жизнь под себя даже в мелочах.

Тупо смотрю на надпись на экране — «Альберт».

Два часа ночи!

Я нажимаю «Ответить» и определенно пьяный голос — еще более низкий, чем обычно, — чуть растягивая слова, интересуется:

— Не спишь?

Я вздохнула. Ну, даже если бы спала…

На заднем плане в трубке слышится смех, обрывки разговоров, еще дальше — музыка. Кажется, он все еще на той вечеринке.

Вроде бы ничего не предвещает, но почему-то я пугаюсь. Мне кажется, что сейчас он скажет, что устал от наших дурацких отношений, от того, что я все время норовлю сбежать или отгородиться, от моих заморочек и тараканов, от того, что я ему не подхожу. И в сексе тоже — потому что не кончаю от его волшебного члена, а только с дополнительными усилиями. Но это все неважно, потому что он встретил на вечеринке женщину, в которую влюбился по-настоящему, и теперь, как честный человек, сообщает мне о разрыве наших отношений перед тем, как ее трахнуть.

Это все проносится в моей голове так быстро и так стремительно наполняет все тело тягучим ужасом, что я едва могу выдавить из себя короткое:

— Нет.

— Мммм… — его голос вибрирует, в нем не осталось хрипотцы, но этот растянутый ленивый тон идет ему еще больше. — А если нам встретиться?

— Сейчас? — теряюсь я.

— Ага-а-а… ты же сама говорила «звонишь и приезжаешь». Вот я звоню.

— Ты хочешь приехать? — туплю я.

— Я хочу тебя.

О… Я непроизвольно ахаю прямо в трубку.

— Считать за согласие? — мурлыкает низким голосом Альберт.

— Приезжай.

Что я делаю? Я снова перестилаю постель, я мою голову, я судорожно перебираю все белье в ящиках в поисках того, что могло бы быть хоть немного похоже на эротическое. Без толку — это вообще не мой профиль, я никогда не развлекалась такими вещами и не покупала парадных лифчиков, и теперь уже не успеть. Да и чем я могу удивить человека с доступом к моделям, которые носят и рекламируют «Викторию Сикрет», например?

Я нервно ломаю пальцы, понимая, что ничем, совершенно ничем его не могу удивить. Вот они минусы неравных отношений. С таким мужчиной ты должна быть или такая же крутая как он, или предложить ему что-нибудь эксклюзивное. Молодости и свежести у меня уже нет, а уникальные сексуальные техники я как-то не удосужилась выучить. И теперь старая толстая тетка ждет принца-олигарха в потасканной однушке на окраине… и это выглядит реально жалко.

Я сбегала еще раз почистила зубы на всякий случай, еще раз перебрала все свои шмотки, еще раз оглядела квартиру… как же мудро он поступил тогда, в первый раз, позвонив буквально от дверей!

Когда наконец раздался звонок в домофон, я плюнула и влезла в домашнее платье, уже не заморачиваясь темой чулочков с подвязками.

И правильно сделала — потому что едва я успела открыть дверь, Альберт снес меня к противоположной стене, впившись в губы жадным поцелуем. От него пахло каким-то дорогим алкоголем и смесью разных женских духов, морозной ночью, почему-то новой кожей и им самим.

Ледяные руки нашарили край платья и моментально задрали его, нетерпеливо сжимая мои бедра. Я вздрогнула от холода, вдохнула — а выдыхала уже внутри еще одного поцелуя.

— Дверь… — задыхаясь от его напора, успела простонать я.

Альберт отвлекся всего на мгновение, чтобы захлопнуть замок — и это, кажется, был максимум его концентрации и терпения.

Он прямо в коридоре опрокидывает меня на пол, рыча и ругаясь задирает платье до пояса, выуживает откуда-то презерватив, который никак не хочет надеваться.

Но тут уже нетерпение передается и мне, и едва я успеваю убрать пальцы, раскатавшие латекс до основания члена, как он входит в меня и делает несколько первых жадных движений, выдыхая с облегчением и дрожью. Губы не отрываются от моей кожи ни на секунду — путешествуют по шее, трогают кожу между ключицами, шепчут на ухо:

— Господи, ты такая горячая, такая мокрая, я всю дорогу мечтал оказаться внутри и иметь тебя, пока ты не начнешь кричать.

Я вцепляюсь пальцами в его худик, пытаясь только как-то устоять под напором, потому что ощущение — что я зависла над бездной, стоит только ослабить контроль — и я сорвусь, упаду туда, и… Я не знаю, что будет, но ощущение безумия просто растет и растет, и держаться все сложнее.

Закрываю глаза, впитывая, вбирая его резкие отчаянные движения, быстрые, жадные, нетерпеливые, эгоистичные.

Альберт вздрагивает и коротко выдыхает, расслабляется, сжимает пальцами бедра и выходит из меня, так и не дав шанса проверить — что там, на дне пропасти.

— Господи, ты чудовищно пьяный… — всматриваюсь я в его глаза.

— Увы… — он издает короткий смешок, поднимаясь сам и поднимая меня. Одергивает платье и прижимает к себе, задевая все еще торчащим членом. — Ууууупс, прости!

Он коротко целует меня и скрывается в ванной. Я остаюсь растерянно стоять в дверях комнаты.

Что это вообще происходит? Ни черта себе ему крышу сносит от алкоголя. Он же человек «все под контролем», вот это вот сейчас что такое?

— Прости, прости… — он вываливается из ванной мокрый, как будто окунал голову под холодную воду. Наверное, так и было. Обнимает меня, подталкивая в комнату, опрокидывает на кровать и ложится рядом, глаза в глаза, обнимая, прижимая к себе. — Я не мог больше ждать. Весь вечер по тебе скучал.

Я провожу пальцами по мокрым прядям, по лбу, скулам, снимаю с него очки и откладываю в сторону. Невероятно синие глаза смотрят в мои как-то отчаянно и с незаданным вопросом, который я боюсь разгадывать.

— Где ты был?

— У старых друзей на вечеринке. Никаких деловых контактов, только свои, — Альберт зарывается лицом куда-то в шею, целуя там долго и горячо, наверняка оставляя засосы. — И понял, что совершенно не хочу ехать после нее домой. Хорошо, что вспомнил, что у меня есть отличная любовница, которой можно позвонить и приехать за просто сексом. Может, снимешь это платье? Хочу тебя чувствовать всю.

— Ты тоже тогда, — требую я, садясь на кровати и стаскивая платье через голову.

— Угу, сейчас, только… — он дожидается, пока я задеру руки и обнимает меня, целуя в оголившийся живот. — Вот так… Ой, нет, тут еще ниже есть кое-что интересное.

— Эй! — я отбрасываю платье и отталкиваю его. — Сам раздевайся.

— Нет, погоди, — возражает он, накрывая ладонями грудь и опрокидывая на простыни. — Сначала я хочу тебя съесть!

— Что?! — я дергаюсь, но он удерживает меня на месте, а его язык уже скользит между половых губ и кружит вокруг клитора, и следующие слова заменяются на стоны. Если раньше его ласки были расчетливыми и точными, хоть и страстно-яркими, сейчас кажется, что он не мне доставляет удовольствие, а себе. Настолько сочные касания, с такими стонами он посасывает клитор и вылизывает каждую складочку между ног. Пальцы присоединяются к развлечению, нырнув внутрь меня, поворачиваясь и снуя туда-сюда.

Альберт как будто не стремится довести меня до оргазма, а реально пытается попробовать на вкус со всех сторон — язык обводит клитор, но тут же скользит вниз, чтобы горячо ворваться внутрь вагины, а потом скользнуть еще ниже и обвести колечко мышц, сжавшееся от его касаний еще сильнее. Он накрывает ртом всю промежность, вылизывая, посасывая, целуя нижние губы с таким упоением, что это заводит покруче, чем сами действия.

Это жарко. Это невероятно. Это так, словно стыда в мире больше не существует и все открыто, все доступно, все сладко и живо. Я дрожу с ног до головы от всего, что он творит и больше всего на свете хочу, чтобы вот так продолжалось вечно. Но мое тело желает большего. Ни два, ни три пальца внутри, пока язык колдует снаружи, не удовлетворяют. Мне хочется именно его член, немедленно, сейчас. Я не выдерживаю и начинаю стаскивать с Альберта худик, расстегивать джинсы — молча и остервенело, потому что язык меня уже не слушается.

Альберт помогает мне, но вдруг, уже наполовину избавившись от джинсов, замирает:

— О, черт!

— Что? — пугаюсь я.

— Черт, черт, черт… — он судорожно шарит по карманам. Я нетерпеливо тянусь руками к стоящему члену, но Альберт вдруг отводит их. И натягивает джинсы и худик обратно.

— Что случилось?!

— Я… Прости, у меня, кажется, кончились презервативы… — убито говорит он.

Ох ты, господи, проблема какая!

— Я сейчас, — куда ж я запихнула эту пачку после разбора чемодана? Может, прямо в нем и оставила? Точно. Это же талисман.

Бросаю упаковку — шестнадцать штук, кстати! — в руки Альберту. Щурюсь:

— Надеюсь, хватит?

Он вертит в руках, усмехается:

— Даже не знаю… Я на всякий случай шоферу напишу, чтобы сгонял пока.

Перебираю в голове варианты ехидных шуток, но почему-то спрашиваю всерьез:

— Почему ты так скрупулезно подходишь к вопросу? Всегда с собой, всегда аккуратен?

Он смотрит на меня удивленно:

— Карин, ты что, хочешь детей?

— Нет! — отвечаю даже быстрее, чем он договаривает.

Альберт щурится и тянется к столу, куда я убрала его очки.

— Почему так нервно? О, я вижу, ты приняла мой подарок, — замечает он включенный макбук.

Черт, я не знаю, какая тема хуже. Может быть, вернемся к сексу? Тем более, я тут голая в кровати. А он…

Все еще в худике и драных джинсах, и выглядит сейчас совершенно как мальчишка, младше меня. И тоже смотрит, гладит пронзительным синим взглядом мою кожу так что я ощущаю его почти физически. И вместо первого порыва — прикрыться, я наоборот, откидываю одеяло в сторону и раздвигаю ноги.

Альберт качает головой:

— Нет. Не поможет.

Он забирается обратно в кровать, садится, прислонившись к спинке и тянет меня к себе, укрывая и обнимая. А потом устремляет синий лазерный взгляд прямо в глаза:

— Чего ты так боишься?

— Я ничего не боюсь, — бормочу я, пряча лицо у него на груди. Он пахнет всеми этими чужими запахами, но где-то под ними я нахожу — его собственный. Знакомый. Привычный. И от него щемит в груди.

— Посмотри на меня, — он приподнимает пальцем мой подбородок. — Что такое?

— Да ничего! — огрызаюсь я. — Какие дети, у нас просто секс, о чем ты вообще?

— У нас просто секс, но ты так заорала… — качает он головой. — Больная тема?

— Можно сказать и так, — с неохотой ворчу я.

— Расскажи мне.

— Нечего рассказывать! — я опираюсь на его грудь, приподнимаюсь и чеканю слова, глядя прямо в его глаза: — Я была замужем, муж меня бросил. Если бы были дети, я бы осталась с ними одна. А так как бросить может кто угодно в любой момент, детей заводить глупо и опасно.

— Почему? — взгляд Альберта становится настолько внимательным, что мне кажется — просвечивает как рентгеном. Или измеряет пульс и температуру, как детектор лжи. — С надежным человеком, которому доверяешь…

— Я никому не доверяю.

— Вообще никому? А если он докажет тебе, что доверять можно?

— Как? — я знаю заранее весь ход этого разговора. Я его проигрывала много раз в своей голове со своими тараканами и потом еще с психотерапевтом. Так что я всего лишь разыгрываю спектакль, все реплики которого мне известны. Актерам позволяется легкая импровизация, но пьеса движется по накатанной.

— Нуууу, например… — Альберт достает мои руки из-под своего худика, куда они нырнули, чтобы развлечься во время скучного повторения. — Будет выполнять обещания. Вообще все.

— Долго?

— Всегда. А вот сколько лет тебе понадобится, чтобы поверить?

— Лет десять, — грустно улыбаюсь я. — Чтобы перекрыть срок замужества. А потом уже поздно будет для детей.

Шах и мат. В этом месте я всегда одерживаю победу над внутренним противником.

И я вижу, что Альберт тоже не находит, что мне возразить.

— Кстати. Давно хотела спросить, — небрежно говорю я, проводя пальцем по его подбородку, где уже пробивается щетина. — Ты женат?

Кажется, у меня даже сердце ненадолго остановилось, пока я ждала ответа.

И самолеты замерли в небе. И волны далеко-далеко на Атлантическом берегу перестали на несколько мгновений бить в песок.

Пока он не ответил:

— Нет.

Я выдохнула.

— Глупая… — он проводит пальцами по моим губам и прикасается к ним своими.

Что я могу ему на это ответить? Что глупой я была бы в любом случае. Если бы не спросила, а потом оказалось бы, что все-таки да. И сама была бы виновата. А вот что я точно не скажу — что была готова принять и то, что он мог быть женат. И все равно остаться с ним.

Лучше помолчать. Эти разговоры слишком жуткие.

— Подожди-ка… — Альберт лезет в карман, чертыхается. — Забыл телефон в машине. Дай свой. Сейчас буду нарушать к чертям всю корпоративную безопасность.

Мой валяется на полу у кровати, и пока я за ним тянусь, мою задницу оглаживают горячие ладони, скользят к талии, накрывают грудь. Я выпрямляюсь и протягиваю ему телефон, пытаясь вспомнить, нет ли там какого компромата.

Альберт с досадой смотрит на меня, но прекращает лапать.

— Ладно, это важнее, — ворчит он.

И вопреки моим страхам, даже не лезет ни в какие чаты и контакты, а открывает браузер и вбивает сайт этого своего «Корунда». Корпоративный сайт, я уже там была и ничего интересного не нашла — его фотография там скучная, а должность я уже видела на интенсиве. Но Альберт дописывает адрес — и открывается внутренняя страница со входом для сотрудников.

— Айтишники меня придушат… — бормочет он, вводя логин и пароль. И поворачивает экран ко мне.

— Что? — я смотрю на страницу. Альберт Янович Валевский, да, глава группы компаний и еще список каких-то должностей. А дальше…

— Вот видишь — написано «холост», — тыкает он пальцем. — Это официальная карточка сотрудника, для внутреннего пользования, тут все перепроверено службой безопасности десять раз. И детей тоже нет, обрати внимание.

— Зачем это?

— Чтобы ты доверяла, — пожимает он плечами и отдает мне телефон в руки. — Можешь полазить, полистать. Только не увольняй никого, пожалуйста.

— Разве доверие стыкуется с контролем? — я бросаю быстрый любопытный взгляд и отдаю телефон ему обратно.

— Какой же это контроль? — удивленно смотрит он на меня. — Все интересное посмотрела? Стираю тогда. Контроль — это когда ты можешь заставить меня что-то сделать. А тут просто информация, которую я могу рассказать тебе на словах или вот так показать, чтобы не осталось сомнений. Я совершенно согласен, что верить кому-то на слово, когда ты его первый раз видишь и он ничем не доказал свою надежность — глупо. Мы можем пойти длинным путем и ты будешь учиться доверять мне годами, а можем коротким — и я буду подтверждать все сказанное документально.

Годами? Он сказал — годами?

— Прости, но… — я забираю у него телефон и забрасываю его обратно под кровать. Альберт наконец стягивает с себя худик, вылезает из джинсов и даже снимает носки и аккуратно складывает их поверх одежды. Я не могу удержаться от вопроса: — А какого рода у нас отношения вообще?

— В смысле какого рода? — он снимает очки и кладет их на стол рядом с ноутом. — Мы же вроде все выяснили уже? Только секс.

— Ээээ… — я смотрю, как он устраивается в моей постели, подтягивает меня к себе поближе и крепко обнимает.

— Эксклюзивные, если ты об этом, — приоткрывает он один глаз. — Ты только со мной, я только с тобой. Давай спать, меня что-то совсем вырубает.

И прижав меня к себе, кажется, действительно выключается через пять секунд. Дышит ровно и размеренно, и его сильное сердце замедляет свой стук под моей рукой.

А я смотрю на него в темноте и не верю — он остался со мной? На ночь?

Первый раз в жизни я не мерзну зимой во сне.

Это так странно.

Сколько бы у меня ни было одеял, как бы не шпарило отопление, зимой мне всегда холодно спать. Я просыпаюсь среди ночи от духоты — и холода. Я уже привыкла, что электроплед и теплые носки не помогают, смирилась как с симптомом какой-нибудь мифической вегето-сосудистой дистонии. С октября по апрель — вот так.

А сегодня я проспала всю ночь голая под одним одеялом — и очнулась только с утра от мурлыканья в ухо:

— Если ты не проснешься, мне придется научиться любить некрофилию. Я слишком стар для таких экспериментов.

С Сашкой мы спали под двумя разными одеялами, а тут провели ночь под одним и я согрелась. Так, как не согревалась в Доминикане.

— А можно я зубы почищу? — пискнула я протестующе, когда меня аккуратно придвинули и уперлись сзади напряженным членом.

— Нельзя, — нагло отвечает Альберт. — Можешь уткнуться в подушку, заодно не будешь смущать соседей воплями.

— Какими воплями?

— А сейчас покажу… — меня уже заполняет горячее утреннее напряжение. И мое, и его.

Член протискивается между сжатых бедер и входит в мое тело так привычно, плотно и правильно, словно мы с Альбертом две части головоломки, наконец вставшие в нужное положение. Эти мысли не могут не тревожить.

Но чтобы тревожить, им нужно пространство. А все пространство заполнено Альбертом. Его руками, которые делают много очень волнующих вещей: пропускают между пальцами мои соски, скользят по животу, ласкают между ног, тянут меня за волосы, все-таки заставляя поцеловаться, хоть и сжатыми губами. Его телом, так плотно прижимающимся к моему, что я не знаю, как я отлипну от него, чтобы пойти на работу. Его членом, который движется внутри в томительном темпе, сначала резко врываясь, а потом медленно покидая меня. Его губами, зубами, языком, которые целуют, кусают, лижут мою шею, изгибы ушных раковин, плечи, спину, руки, пальцы. Его голосом, которым он мурлыкает мне в ухо сзади кошмарно непристойные вещи, рассказывает как ему тесно и горячо внутри меня, как он хочет натянуть меня на себя, как нравится трогать меня везде, совершенно везде.

Альберт кончает слишком быстро, хоть мы и возимся добрых минут сорок. Но я не устаю от него, я кажется только начинаю входить во вкус и хочу еще и еще. К тому же у нас осталось еще пятнадцать презервативов из заколдованной пачки и мне жутко хочется наконец потратить их все!

Но кому-то пора на работу. Например, мне.

— Так, в душ по отдельности, а то мы никогда не выйдем, — смотрит он на время на моем мобильнике. — А у меня, увы, дела.

— Ты заберешь свои часы? — вспоминаю я.

— Нет, я решил вообще их больше не носить. Они плохо вписываются в мою сексуальную жизнь.

— А как же серьезные деловые люди будут тебя без них воспринимать?

— Как-нибудь потерпят. Марш в ванную!

Я встаю и получаю шлепок по заднице для ускорения.

А когда возвращаюсь, и ванную занимает уже Альберт, я вдруг падаю как подрубленная на кровать и прижимаю ладони к щекам.

Что вообще происходит? Куда я мчусь? Я не понимаю его, я не понимаю себя. У нас такой охрененный секс, что можно забыть обо всем остальном, но ведь все остальное никуда не девается.

И если бы я действительно могла бы просто вечером встречаться с Альбертом, болтать и дурачиться, долго-долго кувыркаться в постели, потом засыпать в обнимку и начинать день тоже с утреннего секса — это было бы совершенно идеальной жизнью.

Проблема только в том, что то, чего я хочу — по сути и есть семейная жизнь. Когда люди живут вместе. А стоит посмотреть на ситуацию с этой точки зрения, назвать все своими именами, как тут же стеной встают проблемы — у него свой дом, а у меня свой. Моя скромная однушка явно не подойдет синеглазому миллионеру даже на пару ночей в неделю на регулярной основе. А я даже подумать боюсь о том, где он живет. Ночевать вместе — это уже не просто секс. Это какие-то обязательства. Общие планы. Обещания. Будущее.

При мыслях о будущем меня накрывает паническая атака. Внутри головы кто-то маленький и очень испуганный бегает кругами и кричит «Нет! Нет! Нет!»

Работа

Альберт довез меня до работы. Но сам всю дорогу сидел в ноутбуке, извинившись, что надо разгрести дела. На прощание поцеловал, но быстро и нервно — у офисного центра припарковаться было совершенно негде и вся полоса гудела, пока я выскакивала из машины. К счастью, никто на работе не заметил, как я прибыла.

У меня прекрасная работа, я ее очень люблю. Общаться с людьми, узнавать новое, решать их проблемы, находить способы сделать общую рабочую жизнь лучше и прекрасней, — и желательно без бюджета. Сейчас, когда все на нервах из-за переаттестации, и корпоративный психолог не успевает даже кофе попить между приемами, его работу частично приходится брать нам с Яной. А мне еще отчет по интенсиву писать — и даже теперь я рада, что работаю здесь.

Но если разговоры с людьми мне удаются отлично, то стоит приступить к бумажной работе, как я начинаю отвлекаться и зависать. Пялиться по десять минут в открытую таблицу и не видеть строк и цифр. Переводить взгляд за окно и пристально вглядываться в темно-серое зимнее небо. Просто застывать на середине фразы. К счастью, пока только с девчонками.

У них тоже тяжелые времена, но вот Алиса все больше смотрит на меня, и к вечеру наконец решается:

— Карин, пошли кофе выпьем.

Когда тебя зовет выпить кофе коллега, кофе надо пить. Алиса работает в рекламе, но закончила тот же факультет психологии, что и я. Эйчарам вроде меня необязательна супервизия и собственная терапия, но выгоревший эйчар — это герой историй про кошмары на собеседования и офисный буллинг. Никому это не надо.

Поэтому я напряглась, но пошла. И кофе взяла, и села на диванчик в зоне для посетителей. Алиса посмотрела на меня пристально и спросила:

— Влюбилась?

Нет, гром не прогремел. Я, в общем, догадывалась, что это видно.

— Не знаю, Алис. Все сложно.

— Но тебе нравится?

— Не знаю, говорю же. Все совсем не так, как я ожидала. А как я хочу — и сама не знаю.

— Он женат, что ли?

— Нет, — смеюсь я. — Дело не в этом. Дело во мне…

— Когда женщина говорит, что дело в ней, дело никогда не в ней, — вздохнула Алиса. — Значит вот так он тебя держит и вот так путает, что ты даже определение дать не можешь.

Я задумалась.

В общем, она права.

Да и Сашка мне помог с этими бабочками. Я повелась на Альбертово «влюбился» и повесила на него ярлычок, по которому я опознаю все его действия как стремление быть ближе, чем я готова.

А ведь если подумать, то когда я хотела секс онли, я хотела не ледяного совокупления в машине. Я хотела страсти как на яхте.

Когда я хотела отношений теплее после нее — я не хотела совместных завтраков и походов в супермаркет и потенциальных детишек.

Я хотела, чтобы мы оставались такими же безумными и влюбленными. И хотела, чтобы мои желания тоже учитывались. То есть не только он позвонил — я согласилась. Но и я позвонила — он согласился.

— Вот пока ты не прокрутишь в своей мясорубочке… — Алиса постучала меня согнутым пальцем по лбу. — …вот это все, что сейчас у тебя на лице отражается, ты не сможешь нормально работать. Дать телефон спеца?

— У меня свой есть, — отмахнулась я.

— Тот, который тащил тебя из развода? Не хочешь кого-нибудь полегче, чтобы не копали глубоко?

— Нет, Алис… — я отпила кофе. Как они умудряются из нормальных зерен делать отстой хуже растворимого? У наших кофеинщиков какой-то антиталант. — Мне действительно надо подумать и понять все для себя.

— Хочешь отгул? — Алиса тоже поморщилась, отпивая кофе. Или от перспективы отгула.

— Хочу, но ты сдохнешь одна это тянуть.

— А давай мы дня два впряжемся как следует, а потом тебе два отгула, а на следующей неделе мне?

— Таааааак… — протянула я. — Теперь я вижу истинный смысл твоей щедрости. Колись.

— Ну, там… в Тиндере один… — она смутилась. — Зовет к себе в Европу, готов все оплатить, но лететь на выходные смысла нет. Надо чуточку подольше.

— Хорошо, Алис. Давай.

Перспектива помочь Алиске и заодно получить самой два лишних выходных подстегнула меня так, что на время я посмотрела, когда в офисных коридорах стали гасить свет.

Девчонки ушли вовремя, покосившись на нас, и мы с Алиской остались одни.

— Ну что, по домам? — спросила я ее.

— Пошли, — вздохнула она. — Хотя проще уже переночевать на диванчике.

Мы вызвали одно на двоих такси и только в нем я наконец посмотрела на телефон. Альберт не звонил. Открыла телеграм — и не писал. И даже в сети был аж вчера.

Бар

Отличный стимул и грядущая награда — мотивация для работы более, чем волшебная. Мы с Алисой не пошли обедать в столовую, чтобы не отвлекаться — девчонки принесли нам сэндвичи, которые мы заглатываем, сверяя показатели в таблицах. Яна с Маргаритой смотрят на нас с некоторым ужасом и благоговением.

У Алисы просто глаза горят. Она каждый час на три минуты вытаскивает телефон и быстро что-то печатает. Я в этот момент достаю свой и смотрю на строчку, что Альберт был в сети позавчера.

В этот момент я старалась отвернуться. И немного завидовала. У людей отношения как отношения — пообщались, влюбились, сейчас встретятся, потом начнут решать, где и как жить, поженятся. А у меня сначала секс в самолете, потом курортный роман, а потом…

«Был в сети сорок восемь часов назад».

И не звонит. Так-то в принципе и зачем? Я все равно сегодня ничего не смогу, мы продолжаем вкалывать. Но все-таки я Алиске завидую.

К вечеру я брала телефон все чаще. Лазила в мессенджер. Заглянула в Фейсбук — там его тоже не было. Мне уже надо начинать беспокоиться? Сходить почитать новости? Я сходила. Информации о катастрофах и болезнях Альберта Валевского не было. Или он не такой крутой, чтобы о нем срочно сообщать в новостях?

Когда офис после семи разбежался, отвлекаться я стала меньше. Если мы сегодня закончим, завтра я могу на работу не приходить. Отправиться с утра купить какое-нибудь веселое белье, зайти в салон на нормальную эпиляцию, чтобы подольше не дергаться, обновить стрижку, сделать какой-нибудь макияж — незаметный, но радикально улучшающий мою внешность. А вечером позвонить Альберту и устроить настоящий секс — чтобы времени было побольше, не пришлось отвлекаться. Распечатанная пачка презервативов ждет нас.

Удивительно, но факт — эти мысли меня так успокоили и обрадовали, что следующие три часа я ни разу не взглянула на телефон, а к одиннадцати мы с Алисой практически одновременно хлопнули последними папками об стол и рассмеялись.

— Ну что, завтра съездишь к мозгоправу? — предложила она еще раз.

Я помотала головой:

— Хочу сделать еще одну попытку кое-чего другого.

Алиска ахнула.

— Нет, — успокоила ее я. — Все самые ужасные вещи в сексе мы уже попробовали, ты только не волнуйся.

— Я тоже хочу всякие ужасные вещи, — мечтательно сообщила она. — Полгода без мужика…

— Алис, давай оставим это амплуа Маргарите, а? Все, домой?

— Пошли куда-нибудь выпьем. Если ты только сегодня не собралась уже начинать свои ужасные вещи.

Я покачала головой. Сегодня я планировала хорошенько выспаться.

Хотя после второго шота текилы практически на голодный желудок, мои планы кардинально изменились. Рядом сидела Алиса, которую уже тоже развезло, и со счастливым лицом тыкала в экран телефона. Она даже не заметила, что я выползла из-за стола и пошла на улицу, где не так гремит музыка. Мы выбрали бар поближе к работе — и из-за близости к центру там было весело даже в будние вечера.

Морозная февральская ночь моментально схватила меня колючими пальцами за колени, пальцы, щеки — зря я не накинула хотя бы куртку. Но мне не терпелось позвонить Альберту.

Порефлексирую завтра, когда он уедет на работу. И в салоны с магазинами успею. Но сейчас…

Я тыкнула в его имя и с замиранием прислушалась к гудкам в трубке.

— Да! — рявкнул он.

Это было так неожиданно и зло, что я на секунду лишилась дара речи.

— Слушаю! — нетерпеливо повторил Альберт.

— Привет! — выпалила я, решив не отступать от плана. — Я хочу с тобой сегодня встретиться, приезжай?

Кажется, бодрую фразу я закончила на совсем убитой ноте. И сжала телефон крепче, дожидаясь его ответа.

— Карин… — уже по интонации, с которой он произносил мое имя, стало понятно, что последует дальше.

Я закрыла глаза. Плакать на морозе — плохая идея. Ледяные кристаллики начинают колоть глаза. Почему слезы вообще замерзают, они же соленые?

— Прости, но я занят.

— Понятно…

Но я все-таки попыталась еще раз:

— А завтра?

— Гм.

Я закусила губу, чтобы не всхлипнуть прямо в трубку.

— И завтра занят.

Спрашивать про послезавтра будет совсем унизительным отчаянием, но я все равно пробую:

— А когда ты освободишься?

— Не знаю.

И больше он ничего не добавляет. Даже не обещает позвонить или написать. Я жду еще несколько секунд и выдыхаю:

— О'кей, тогда пока.

— Пока.

Я выключила телефон, стиснула его в руке так сильно, что вот-вот — и он начнет крошиться, и открыла дверь в бар. Мороза я уже не чувствовала, но горячий воздух вонзился тысячей игл в замерзшую кожу.

Алиска расплатилась за наши коктейли и теперь отсчитывала чаевые. Я ледяными пальцами достала несколько купюр и кинула на стол.

— Я домой, — сказала она. — Мне-то завтра на работу. А ты?

Медленно я обвела взглядом бар. После полуночи тут как обычно прибавилось народу из тех, кто ищет необременительных приключений. Обычно я ухожу раньше, но когда задерживалась, от желающих познакомиться приходилось отбиваться каждые пять минут. Но сейчас я сама поймала взгляд светловолосого парня лет тридцати у стойки.

— Я еще выпью, — сказала я Алисе.

Она помахала мне, подхватила свой шарф и выбежала на улицу, где уже ждет такси. А ее место напротив меня мгновенно занял светловолосый парень.

— Привет, — сказал он. — Я Олег.

Дом

— Ну и нахрена ты это сделала?

— Я была очень грустная, — я обняла себя за плечи и опустила голову. — И злая на него. Хотелось сделать все наперекор. Если у него на меня нет времени, то и у меня нет… желания.

— Раньше не замечал за тобой такого тотального отсутствия мозга, — прокомментировал Сашка.

— Ты ешь, ешь… — угрожающе сказала я.

Он уничтожал очередной мой кулинарный шедевр — очень шоколадный торт с десятками ингредиентов, требующий точных, до грамма, пропорций, строгого соблюдения температуры и вообще крайне замороченный.

Мне нужно делать что-то руками, чтобы успокоиться, а вышивание никогда не давалось.

Сашка кинул в мессенджер очередную картиночку с хаски в крайне неудачный момент — я как раз решала, как мне справиться с отсутствием кирша и ванили. Так что уже через полчаса был в магазине и покупал заодно миндальную муку и сахарную пудру.

Я не смогла остановиться на одном торте и продолжила заниматься алхимией. Заодно под эту суету и рассказала бывшему всю историю с Альбертом и своей вчерашней глупостью. Умолчав о том, кто такой Альберт, разумеется.

— Я-то съем, а вот ты что будешь делать?

— Саш, ты вообще-то должен быть на моей стороне, — устало сказала я, пытаясь с помощью струны и такой-то матери разрезать ванильный корж на две части.

— Даже когда ты лижешься с левыми мужиками, потому что твой мега-любовник тебе отказал?

— Господи, всего один поцелуй. Ужасно противный, — я поморщилась.

К тому же не совсем добровольный. Некоторые мужчины почему-то считают, что сразу приступить к делу — это очень романтично. Причем лучше в тот момент, когда женщина этого совсем не ожидает. Просишь у официанта еще текилы, поворачиваешься — а у тебя во рту уже чей-то язык. Не задалось у нас с Олегом, в общем.

— Если бы твой таинственный красавец, имя которого ты отказываешься называть, «всего лишь» поцеловал бы кого-нибудь, ты бы как отнеслась?

Я стиснула зубы и рукоять миксера, который тут же включила на максимум, чтобы заглушить его ревом и свои мысли и продолжение Сашкиной фразы. Он знает как меня взбесить. Столько лет рядом — практически вся сознательная жизнь.

Когда я выключаю миксер и растерянно смотрю на перевзбившиеся сливки, бывший муж благоразумно молчит. Грань он тоже знает хорошо. Слишком часто в его голову летали чашки.

— Вкусный торт? — спрашиваю, аккуратно отставляя миску с испорченным кремом.

На кухне — ад. Рассыпанная мука, крошки бисквитов, брызги крема, гора грязной посуды. Но я вдруг как-то устала от своей суеты и сейчас просто сажусь за стол, разгребаю маленький пустой и чистый кусочек и кладу голову на руки.

— Ну ты чего, Карин? — спрашивает Сашка. Он даже отложил ложку, но приблизиться не решается, тут шагу не сделаешь, чтобы не вымазаться. — Чего тебя так накрывает?

— Не знаю… — в моем голосе слезы, но плакать сейчас не к месту. — Все как-то непонятно. То он страстный, то холодный, то преследует меня, то отталкивает. Я не понимаю, чего ждать. Мне страшно.

— А я говорил, что бабочки в животе — это страх и есть.

Поднимаю голову и мрачно смотрю на человека, который убил во мне веру в любовь. Вот кто бы выступал!

— Вали домой, а? Ты не помогаешь.

— Я помогаю. Я ем твои нервные торты, чтобы ты их сама не съела и не растолстела.

Нашариваю на столе мерный стакан с остатками расплавленного шоколада и угрожающе взвешиваю его в руке. Деться Сашке некуда. Между нами натягивается напряженная струна взглядов. Все совсем не так, как во время нашего брака. Тогда я старалась сохранять гармонию в доме и часто отступала, даже когда была права. Сейчас же меня ничто не остановит. И он это понимает, как и то, что сыграть на моей любви уже не получится.

Эту яростную идиллию, к счастью для него, прерывает вибрирующий в моем кармане телефон. Я лезу за ним прямо грязными руками, потому что…

Потому что надеюсь. И надежда сбывается.

— Привет! — выдыхаю я так неприлично счастливо, что Сашка закатывает глаза.

— Знаешь, — без приветствий и реверансов говорит Альберт. — Я дико, невозможно занят на работе.

— Ну, ты уже сказал вчера.

— Да, сказал. И теперь все время отвлекаюсь от очень важных дел, потому что думаю о тебе.

— Прости… — волна счастья, накатившая при виде его имени на экране, гаснет и оседает мутной пеной, потому что голос у него недовольный и раздраженный. Таким голосом не говорят, что соскучились.

— От твоего прости мне не легче. Я совершенно никак, вообще, категорически, не могу выбраться к тебе. У меня каждые пятнадцать минут конференц-коллы, в любой момент может позвонить министр.

— Промышленности? — убито спрашиваю.

— Он.

— Прости… — снова мямлю я, спохватываюсь и поправляюсь: — То есть, извини. Ой!

— Не ойкай, а приезжай. Пропуск закажу, контакты в телеграме. Сейчас же!

И он отключается. Через секунду в телеграм прилетает сообщение с адресом. Да я его и так знаю — огромное здание недалеко от одной из кольцевых станций метро.

— Саш. Ты все-таки вали… — я смотрю на этот адрес и понимаю, что сейчас действительно поеду, и никакая гордость меня не остановит.

Офис

Вообще-то для меня это новый опыт — получить пропуск перед тем как потрахаться.

Сине-серое зеркальное здание подавляет. Мраморные полы, лаконичные интерьеры, невероятная чистота. Все женщины — на каблуках, все мужчины — в костюмах. Я себя чувствую бедной сироткой.

В бюро пропусков сидят два суровых мужика в черном, одинаковых с лица. Если бы они тайком поменялись местами, я бы даже не заметила.

Протягиваю паспорт, уточняю, что в «Корунд». Меня изучают так пристально, как не изучали ни на одной границе в мире, даже в Израиле.

— Вы к кому? — интересуется один из мужиков. Паспорт при этом держит у себя, смотрит на монитор. Там у него детектор лжи, что ли?

— К Валевскому, — непроизвольно встаю на цыпочки, чтобы казаться выше и значительней.

Мужики переглядываются.

— Прям-таки и к Валевскому? — поднимает брови второй и откидывается на кресле. — А по какому делу?

Очень точный вопрос. Очень… Что ж ответить-то? Особенно когда за моим смятением наблюдают две пары очень профессиональных глаз. Выдавливаю еле-еле:

— По личному.

Они снова переглядываются. Я уже думаю, что это точно была очень плохая идея.

— На меня же заказан пропуск, в чем проблема? — спрашиваю.

— В том, девушка, что к Альберту Яновичу Валевскому, как и к любому человеку из руководства, просто так не ходят, — доверительным тоном говорит тот, что держит в заложниках мой паспорт. — Нужно записать кто вы, откуда, зачем пожаловали. Пропуск на их этаж тоже выдается не простой, абы кому мы его выписать не можем.

— А там не помечено, что мне нужен именно такой, непростой? — интересуюсь я и достаю телефон.

Что за фигня, в конце концов, даже любовнице никаких привилегий! Даже на «бентли» не покатал, а я тут должна унижаться.

Видимо, на моем лице отобразилось в этот момент именно то, что нужно, потому что пропуск мне все-таки выдают, хоть почти и не отрывая глаз от моего лица:

— Только лифт вам нужен специальный, вот к нему карточка.

Не знаю какими взглядами они меня провожают, но догадываюсь — не теми, как если бы они знали, что такая встрепанная, в джинсах и зимней куртке никакая девица может быть любовницей «руководства». От этого одновременно и горько, и смешно, и неловко.

И еще острее понимаю, что во-первых, наши отношения недолговечны, а во-вторых, только и обречены быть тайными. Вероятно я сама крайне удачно предложила удобный Альберту формат. Наверное, вздохнул с облегчением, что не придется выслушивать нытье и скандалы на тему того, что он меня скрывает.

Но это был еще не весь отрезвляющий опыт.

Я стащила куртку, взяла ее в руки и вошла в тот самый специальный лифт. На тридцатом этаже его двери открылись в белоснежный туман. Это была даже не операционная и не завод по производству процессоров. Это был какой-то футуристический пейзаж, интерьер космического корабля, в котором белоснежный пол сливается с белоснежными стенами, и даже воздух кажется стерильным. А может, и не кажется.

В стенах ниши в форме черно-зеркальных кубов, а внутри них выставлены камни — друзы, спилы и просто огромные необработанные самоцветы.

В этот момент мне становится как никогда понятно, что Альберта я совсем не знаю. Я знаю иронично-спокойного и уверенного в себе мужчину, который ценит очень живой и радостный секс, не понтуется и не сноб. Неужели такому человеку может нравиться этот стерильный интерьер? Я бы при нем побоялась трусы снять, если бы увидела офис раньше, чем его член.

Чтобы сделать ситуацию еще более дискомфортной, мне навстречу выходит… ну, наверное, секретарша. Я как-то забыла о такой важной детали. Мало попасть на этаж, еще должен быть контрольно-пропускной пункт для особых гостей. И главный пограничник тут — она.

На вид не больше двадцати, но в огромных зеленых глазах чуть больше опыта и стервозности, чем можно накопить к этому возрасту. У нее пухлые губы — если и накачанные, то это не заметно, зато при виде них мысли исключительно порнографические. У нее такая грудь в разрезе белоснежной рубашки, что оторвать от нее глаза крайне сложно при всей моей гетеросексуальной ориентации. Юбка-карандаш ниже колена, но настолько обтягивающая, что будь под ней белье, я бы заметила. Резинки чулок по крайней мере вполне различимы. Длиннющие ноги, и каблуки такой высоты, какую я до сих пор видела только у стриптизерш на пилоне.

От всей этой роскоши я впадаю в настолько глобальный ступор и смущение, что на ее явно вопросительный взгляд даже ничего не могу сказать. Дар речи пропал начисто, дар передвижения тоже.

— Здравствуйте, чем могу помочь? — она решает наконец перейти на вербальное общение.

— Я, ээээ… — сглатываю и все-таки отвожу глаза от ее груди. — Я к Валевскому.

— Альберту Яновичу? Вы журналистка? Встреча назначена на четыре, вы немного рановато. Подождете часик? Он очень занят.

Ее теплый тон и обаятельнейшая улыбка гипнотизируют. Я даже чуть не киваю и не отправляюсь читать журнальчики.

— Нет, я не журналистка. Он меня ждет.

— А кто вы? — она склоняет голову и снова так улыбается, что хочется рассказать всю свою биографию, начиная с детского сада — ведь такой доброй девушке наверняка очень интересно!

— Э-э-э.

Если я скажу, что Карина, это поможет? Или надо представиться по полной, включая номер ИНН и медстраховки?

Некоторое время она ждет моего ответа, но потом улыбка вянет, а голос становится ледяным:

— Вы уверены, что пришли по адресу? Могу я увидеть ваши документы?

Такой неловкой прелюдии к сексу у меня не было, наверное, никогда.

— Скажите Альберту Яновичу, что пришла Карина. — от злости я снова обретаю дар речи.

— Я скажу, — улыбается она холодной змеиной улыбкой.

Она шагает на своих ходулях к кабинету, из которого моментально появляется Альберт:

— Все в порядке, Кать, это ко мне.

Он кладет на мою спину только кончики пальцев, провожая в кабинет под уничтожающим взглядом Кати, но мне кажется, что мы практически трахаемся на ее глазах.

Захлопнув дверь, Альберт забирает у меня из рук и куртку, и сумку, кидает куда-то в сторону, вслепую попадая на вешалку и обнимает мое лицо руками, целуя долго и жадно.

— Я дико соскучился! — сообщает он. — Прости за Катю, она чересчур бдит.

— В четыре у тебя встреча, мы должны поторопиться, не так ли? — говорю я светским тоном, опускаясь на колени и расстегивая его брюки.

Самое идиотское, что обнимая губами член Альберта, я представляю, как здесь же, на этом месте и в этой позе стоит Катя в своей узкой юбке. И как это здорово выглядит — Альберт в светло-сером строгом костюме, ее темно-малиновые пухлые губы на его члене, его длинные пальцы в ее строгой прическе. Я в своем свитере и джинсах совершенно не смотрюсь в этой роли. Замените актрису.

— Нет, — говорит Альберт. — Иди сюда.

И он поднимает меня, снова целуя, забирается руками под свитер и гладит кончиками пальцев живот. Тянет за собой к огромному стеклянному столу, занимающему центральное место в таком же вылизанном, как коридор, кабинете, разве что в серо-черных тонах. Но здесь цветовую гамму разбивают яркие картины, очень напоминающие рисунки местных художников в Доминикане. Несколько чистых цветов, символические сюжеты, крупные мазки — очень похоже. Может, это они и есть? Только исполнены на два порядка профессиональнее тех поделок, что я видела в лавках для туристов. Неужели он привез их оттуда?

Альберт садится в свое огромное кресло, усаживает меня на колени и тянет вверх свитер.

Деловито расстегивает бюстгальтер, стягивает его и тут же прикусывает сосок. Его руки скользят по спине, гладят плечи, живот, пока губы обводят чувствительную нижнюю часть груди, а горячий язык оставляет на ней огненные росчерки.

Он втягивает в рот сосок, выпускает его и легонько дует, глядя мне в глаза. Ощущения тепла и холода, жарких поцелуев и этого дыхания встряхивают меня так, что я почти забываю о неласковом приеме.

Рука Альберта ложится мне между ног и он с упреком говорит:

— А в Питере ты была в юбке.

Черт, я и не подумала совершенно. Когда глава ювелирной корпорации вызывает тебя на секс в своем кабинете, надо, конечно, надевать платьице и не надевать белья.

— Придется тебе что-нибудь придумать, — я прижимаюсь к нему всем телом, вдыхаю его запах на шее, прикусываю ее осторожно, чтобы не оставить следов. У человека еще встречи сегодня.

Он встает с кресла и поднимает меня. Кладет ладонь мне между ног и с силой вжимает ткань джинсов в промежность. Это грубо и почти больно, но заводит невероятно, я даже трусь о него, чтобы почувствовать это еще сильнее.

Синие глаза за стеклами очков — сегодня без оправы, и от того они действуют на меня сильнее, — внимательно наблюдают за всеми моими реакциями. Альберт улыбается половиной рта и трет ребром ладони шов на джинсах. Я прикусываю губу и снова нетерпеливо тянусь к пуговицам на его брюках.

Он качает головой, освобождается и поворачивает меня к себе спиной. Сдвигает все со стола на самый край и загибает меня на столешницу. Под животом тепло от стоявшего там ноута, а вот соски касаются холодного стекла, и я вздрагиваю.

— Сколько… — выдыхаю я сквозь зубы от этого будоражащего ощущения.

— Что сколько? — рассеянно спрашивает он, расстегивая мои джинсы и тянет их вниз, до середины бедер, обнажая задницу, чтобы тут же огладить ее ладонями.

Я ерзаю, и джинсы падают до самых коленей.

— Сколько баб ты трахал на этом столе? — мысль об этом одновременно и возбуждает и бесит, и эти ядовитые чувства сплетаются внутри как две змеи.

Альберт проводит рукой у меня между ног и заставляет раздвинуть бедра шире.

— Ты первая, — спокойно говорит он. И в тот момент, когда моя ревность озадаченно утихает, добавляет: — Но это новый стол, здесь был ремонт, пока я летал в Доминикану.

Ах ты ж…

Я дергаюсь, чтобы вырваться, но сильные руки не дают мне этого сделать. Альберт наклоняется к моему уху, пока его член трется о меня сзади и хрипло шепчет:

— Но если ты хочешь поговорить о моем опыте, я не против.

Он выдвигает ящик стола и достает оттуда презервативы. Еще раз напоминая мне о том, какой он запасливый. И аккуратный. И очень предусмотрительный.

— А что будет, если сюда кто-нибудь зайдет? — интересуюсь я. Потому что у этого кого-нибудь будет очень интересный обзор — как Альберт дерет меня сзади, а я еложу голой грудью по столу.

— Смутится, извинится и выйдет, — спокойно отвечает он.

Он начинает медленно двигаться во мне, я пытаюсь вцепиться ладонями в края стола, соски скользят по стеклу, и я понимаю, что в общем-то меня имеет сейчас один из самых богатых и влиятельных людей в стране, а я тут верчу задницей и уже начинаю стонать. Альберт шипит сквозь зубы и наматывает мои волосы на руку, чтобы оттянуть голову и посмотреть мне в глаза, и в этот момент все кажется еще менее реальным, чем безумная Доминикана. Здесь, в этом кабинете, на этом столе разница между нами куда очевиднее, чем в первую встречу в самолете.

— Хочу, — вдруг говорю я. — Поговорить о твоем опыте. Ты трахал эту Катю?

Альберт даже замирает на секунду, но тут же его пальцы вцепляются в мои бедра до боли и он начинает двигаться быстрее, с силой вбиваясь внутрь. Отклоняется назад и вдруг с размаху шлепает ладонью по моей заднице. Я резко втягиваю воздух сквозь зубы.

Вот тебе и не любительница! Кожа начинает гореть, кровь приливает и я чувствую, как внутри меня что-то напрягается и начинает рассылать волны растущего удовольствия по всему телу.

— Ну?! — рычу я, одновременно желая, и чтобы он это повторил, и чтобы ответил, и еще дать ему пощечину, потому что его реакция на мой вопрос… странная.

Он читает мои мысли и шлепает меня второй раз так, что я выгибаюсь в пояснице от пронзающих ощущений.

Альберт двигается все яростней, его плоть внутри становится все напряженней, и в ответ на каждый звонкий шлепок член ощутимо дергается внутри, а я чувствую совершенно небывалое — что еще чуть-чуть, совсем чуть-чуть и…

— Ответь! — я шиплю, и от очередного сильного, с оттяжкой, шлепка на глазах выступают слезы. Это уже больно, уже чересчур. Но внутри все сладко сжимается, и я еще никогда не хотела кончить так сильно, как сейчас.

Коротким резким движением он раздвигает мои бедра, выдергивает член, и его место занимает язык. Это совсем иные ощущения, не такие, неправильные, недостаточно плотные, и я протестующе что-то мычу, но языку помогают пальцы. Один входит в анус, еще два во влагалище, и Альберт выпрямляется, продолжая двигать ими внутри меня быстро и грубо, но это так, как надо.

Он тянет меня за волосы, я оборачиваюсь, и когда пальцы делают что-то такое странное, но безумное, выворачивающе невероятное, так, что дрожащее возбуждение внутри меня прорывается диким потоком, сносящим все на своем пути, я слышу, — и я надеюсь, что мне чудится, — но я слышу:

— Да.

Я открываю глаза только когда меня перестают бить волны жестокого оргазма и сталкиваюсь с инопланетными синими глазами. Альберту идет все это нечеловеческое бело-серо-стеклянное вокруг. Он такой же аккуратный и холодный, а цвет глаз добавляет нереальный оттенок.

Только яркие картины на стенах выбиваются из общего стиля. Они больше похожи на Альберта во время секса.

Он тяжело дышит, а я еле ловлю рваный ритм своего сердца. Его член все еще стоит, он-то не кончил. Но он же вызвал меня сюда ради удовлетворения? Значит, как хорошая любовница, я должна отработать по полной.

И я сползаю со стеклянного стола. Ноги подгибаются, но это очень в тему. Мышцы все еще подрагивают, когда я встаю на колени и беру его член в рот. Альберт кладет руку на мой затылок, откидывает голову и закрывает глаза.

Я тоже закрываю. Мои губы, мой язык, мои руки делают все как положено, механически и точно. Это всего лишь минет, я нормально умею его делать, мне не нужно для этого разогреваться или самой хотеть. Я просто выполняю свою функцию. Наверняка не так хорошо, как профессиональные секретарши.

Это, конечно, да.

Но я очень стараюсь. И Альберт достаточно разогрет. Поэтому он довольно быстро кончает, резко выдыхая и прижимая мою голову к себе. А потом падает в кресло.

Я встаю, вытираю губы, натягиваю джинсы, нашариваю бюстгальтер и начинаю его застегивать.

За этим занятием он меня и ловит и молча усаживает к себе на колени. Он уже застегнулся, привел себя в порядок. Только волосы взъерошены, но я знаю, что стоит провести по ним вот так… И они снова выглядят идеально.

В глаза стараюсь не смотреть.

Нет, ну а чего я ждала? Что он будет девственником?

У меня самой вообще-то был муж. И не только муж, кстати. Просто именно Катя… выходит, мои фантазии о ней на коленях перед Альбертом могли быть правдой.

— Карин… — он шепчет мне на ухо своим тягучим низким голосом, а пальцы гладят шею, едва касаются груди. Другой рукой он ловко застегивает оставшиеся крючки на бюстгальтере.

— Мммм? — отзываюсь я.

Знаю, что веду себя глупо. Стараюсь справиться.

— Надо было соврать?

— Нет! — почти кричу. Вот этого я бы точно не простила.

— Ну что тебе сказать, чтобы ты успокоилась?

— Ты опытный, тебе виднее, — я не могу удержаться от шпильки.

Альберт тяжело вздыхает, берет мой свитер и начинает натягивать его на меня.

— Весь мой опыт на тебе ломается. С самого начала и до самого конца, — признается он в итоге, укутывая меня в свои объятия. — Это ужасно. Я давно не чувствовал себя так неуверенно.

— Как это? — я, конечно, как и все, считаю себя уникальной женщиной, но не настолько же.

— Я аналитик. Это моя сильная сторона. Я знаю, что нужно каждому человеку, который со мной общается. От меня, от жизни, от нашего сотрудничества.

— Ну я догадываюсь, что ты умный, иначе не был бы тут, — мне ужасно грустно и хочется уйти, но еще больше хочется, чтобы кто-нибудь утешил и успокоил. А рядом с ним мне гораздо спокойнее, чем с кем-либо еще. К тому же срок нашего недолгого свидания стремительно сокращается. Скоро у него тут будет журналистка.

Острый укол ревности куда-то под лопатку.

— Это не про ум. Это про настоящие желания человека — разницу между тем, что он хочет, и тем, что ему нужно. Очень интересная и тонкая тема. И тому, кто дает людям то, что им нужно, под видом того, что им хочется — открыты все двери.

— Ну молодец, чего, — ворчу я.

Кожа у него на шее сладковатая на вкус, и еще у Альберта сбивается дыхание, когда я трогаю его вот так кончиком языка.

— Тебя я не понимаю. Ты хочешь сказки, тебе нужно тепло. Я дал тебе ровно это, а ты все равно сбежала.

Я хмыкаю. Прав, зараза. Хочу, нужно. Действительно, талант, достойный места в этом кресле.

— Тебе ведь понравились украшения, м? — он тыкается носом в мое плечо, я выныриваю из сладких запахов его кожи и смотрю в глаза.

— Очень. Особенно то, что к ним прилагалось.

— Тогда почему ты заставила их забрать?

Я молчу.

— Я попытался сделать так, как ты хочешь — подарки попроще, голая страсть. Снова не то.

— Это когда ты оттрахал меня в машине и выбросил к цветочкам? — я сжимаю зубы, потому что та боль еще колется шипами под босыми ступнями.

— Хотел пожестче. Хотел показать тебе ровно то, что ты даже не хотела, но требовала. Понял, что сам не смогу.

— То есть завалил дорогими подарками, показал как будет, если буду выеживаться, и назвал это аналитикой? — я прикусила его мочку уха сначала легонько, но в процессе что-то разозлилась и сжала зубы уже всерьез.

Альберт стойко дождался, пока я наиграюсь, обнял ладонью за шею и жестко поцеловал, раздвигая языком зубы и прикусывая верхнюю губу.

— Стерва.

— Манипулятор.

— Нам пора.

— Будешь трахать журналистку? Или секретаршу? Или обоих? А где? — я обвела кабинет взглядом. — Хоть бы диван поставил.

Он впился в меня злым взглядом.

— Что? — изобразила невинный вид.

— И как тебя такую отпускать?

— Поставил на ножки, шлепнул по жопе и позвонил секретарше, чтобы проводила, а по пути обновила запас презервативов.

— Вечером приеду.

— Ты же был занят?

— Освобожусь! — рыкнул он, ссаживая меня с коленей. Скептически осмотрел свой стол, по которому было очень видно, чем там занимались. — Встречу, пожалуй, перенесу в переговорку.

Дом

Дома бардак, кухня не убрана, зато есть два торта: отгрызенный и не доделанный. Белье не купила, прическу не сделала, на макияж забила. Просто идеальная любовница олигарха!

Я покусала губы, достала из холодильника упаковку сливок и пошла доделывать второй торт. В конце концов, как бы высоко я не пыталась прыгнуть — до Кати мне настолько далеко, что и смысла нет стараться. Приведу хотя бы нервы в порядок. И голову вымою. К тому же в прошлый раз мое домашнее платье себя тоже великолепно показало.

Не то чтобы я хотела выставить себя заботливой хозяюшкой, но когда в одиннадцать вечера раздался звонок домофона, у меня была готова лазанья, запеченная курица, торт и еще безе на сдачу.

Психанула.

Кормить я Альберта не планировала, но нервы надо было лечить.

Дом насмерть пропах ванилью, кухня выглядела еще хуже, чем раньше, зато я успокоилась и даже накрасилась.

И открыла дверь.

Альберт выглядел по-настоящему усталым.

Он наклонился, чтобы поцеловать меня, и я поняла, что темные круги под глазами — это не просто свет неудачно лег, он, похоже, реально вымотался.

— Привет… — он взял мое лицо в ладони и очень-очень нежно поцеловал. Никаких приступов страсти.

Запах ванили, нежные поцелуи…

И вот он уже снимает пиджак, стаскивает галстук, проходит в комнату и буквально падает на кровать, закидывая руки за голову:

— Иди сюда, женщина, будешь меня ублажать. Зачем вообще я любовницу заводил?

Я стою, офигевая от такой наглости. И руки скрестила на груди.

— Что? — удивляется он, но синие глаза смеются. — У нас сейчас по расписанию страстный секс. Снимай вот это вот все твое, что мешается, и приступай.

— А почему не ты? — интересуюсь. — Я сегодня к тебе примчалась по первому звонку и ублажала. Твоя очередь.

— Аргумент… — он расстегивает манжеты рубашки, потом пуговицы и начинает греметь пряжкой ремня. — Как насчет — потому что я так сказал?

— Неа, — мотаю я головой. Но взгляд прикипает к обнажившейся загорелой коже груди. — Попробуй еще разок.

— Потому что иначе я тебя выпорю? — пробует он еще раз и вытаскивает ремень из брюк. Облизываю губы, но упрямо мотаю головой.

— Потому что я ужасно тебя хочу, но так устал, что на подвиги уже не способен? — он снимает рубашку и манит меня ладонью. — Иди ко мне. Я прошу.

Я закатываю глаза и иду. Потому что невероятно хочу потрогать его кожу.

Поцеловать.

Потереться об уже отросшую жесткую щетину на подбородке.

— Все хорошо? — тихо спрашивает он на ухо. — Ты успокоилась?

— А ты? — сумрачно спрашиваю я, садясь на него сверху. Так удобнее добираться до вкусно пахнущего места на шее, чтобы прикусить.

И ерошить его волосы.

И снимать очки, и прислоняться лбом ко лбу, чтобы все поле зрения занимала синева его глаз.

— У меня нервы крепкие, — усмехается он, поднимает пальцем мой подбородок и легко-легко прикасается к губам. — А вот ты не готова к ответам на вопросы, которые задаешь.

— Готова! — упрямо говорю я и глажу его плечи.

Он теплый и твердый, и я, кажется, могу уже на ощупь, с закрытыми глазами узнать текстуру именно его кожи.

Он вздыхает и начинает тянуть мое платье вверх. Я скольжу ладонями вниз и упираюсь в уже стоящий член.

— Вот, например, вопрос… — светским тоном говорю я, сжимая твердый ствол под брюками. — У тебя всегда такое либидо?

Его рука на секунду останавливается там, под платьем, хотя это она совершенно зря. Он издает короткий смешок и продолжает делать то, что делал. Я приподнимаюсь и опускаюсь так, чтобы ему было удобнее проникать в меня пальцами.

— Мммм… — тянет он и другой рукой притискивает меня ближе к себе. — С одной стороны, залезать под платье — в этом есть что-то возбуждающее. С другой, все-таки хочется, чтобы ты потерлась об меня голой грудью. Что же делать?

— Отвечать на вопрос… — я приподнимаюсь еще раз и опускаюсь на уже выставленные пальцы, и они заполняют меня непривычно туго. — Ой!

— Еще немножко? — хитро интересуется Альберт и делает попытку протолкнуть внутрь четвертый палец.

— Еще! — я приподнимаюсь снова, и на этот раз меня ждет настоящий челлендж. Это так будоражаще плотно и непристойно, что я становлюсь совсем-совсем мокрой. А челлендж от этого — легче. — И отвечай.

— Не-е-ет, не всегда… — тянет он и проталкивает ладонь еще чуть глубже. Я испуганно замираю и смотрю ему в глаза. В них искрится возбуждение и азарт. — Только с тобой.

— Правда?! — от неожиданности я теряю контроль и насаживаюсь на почти целую кисть. — Ух!

— Правда… — он чуть проворачивает пальцы внутри и начинает медленно вытаскивать, глядя мне в глаза. — Я хочу тебя практически непрерывно.

Обратное движение чувствуется еще острее. Даже не знаю, что меня больше возбуждает — то, что он делает или то, что говорит.

В тот момент, когда его пальцы выходят из меня, и я хныкаю от ощущения пустоты, от входной двери раздается скрежет ключей.

Я замираю, и у меня только одна мысль — «О, черт!» Альберт смотрит на меня с очень вопросительным выражением лица.

Я вскакиваю, одергиваю платье и даже умудряюсь захлопнуть дверь в комнату прежде, чем Сашка заходит.

При виде меня у него тоже становится очень вопросительное выражение лица, так что я просто не хочу знать, как же я выгляжу.

— Саш, ты вообще не вовремя.

— Я у тебя планшет забыл, — задумчиво говорит он, обшаривая взглядом меня и переводя его на закрытую дверь.

Я заглядываю в кухню, хватаю планшет с холодильника и протягиваю ему.

— А ты не познакомишь? — вдруг спрашивает Сашка. — Ну, я должен же передать тебя из рук в руки…

— Ты совсем ох… охамел? — шиплю я и толкаю его к двери.

— Ну хоть на свадьбу пригласите? — Сашка никак не выталкивается, упирается ладонями в косяки. — Буду вести тебя к алтарю! Эй, больно!

— Брысь нафиг! — я захлопываю за ним дверь и запираю на три оборота и цепочку.

Что-то мне обратно в комнату не очень хочется.

Альберт так и не сменил позу. Полулежит в постели, с любопытством смотрит на меня.

— Это бывший муж, — говорю я, не дожидаясь вопросов.

— С ключами?

— Мы… очень близки.

Я тихонько подхожу к кровати и забираюсь на нее. Альберт не сводит с меня глаз:

— Насколько очень?

— Не так, как ты думаешь, — опускаю я взгляд.

— Я ничего не думаю, для анализа информации недостаточно, — говорит он и ловит меня в объятья.

— У нас случайно получилось остаться хорошими друзьями, — я прижимаюсь к Альберту и понимаю, что то, что я скажу дальше, кажется, утратило актуальность: — Он много лет был моим лучшим другом, и так получилось, что и единственным. По крайней мере, таким, кому можно пожаловаться на то, как мне грустно и одиноко после развода.

— И ты жаловалась ему самому, причине твоей грусти? — уточняет Альберт.

Его руки гладят меня по голове, по плечам, по спине, без сексуального заряда, просто успокаивающе.

— Так вышло… — я прерывисто вздыхаю. Никто уже больше трех лет не гладил меня по голове и не прижимал вот так. Так спокойно и утешительно.

— Почему вы развелись? — он спрашивает это так просто. Я бы никогда не смогла. Я бы десять тысяч мыслей передумала и все равно бы не решилась задать настолько прямой и личный вопрос.

— Он меня разлюбил… — пожимаю я плечами. Этот ответ, произнесенный вслух постороннему человеку, звучит как-то странно.

— В чем это выражалось? — Альберт подтягивает ко мне одеяло и укутывает. Надо же, я не заметила, что меня бьет дрожь. Раньше так было всегда, когда я рассказывала о своем браке, но потом прошло.

— Не знаю, — снова нелепо пожимаю плечами. — Он сказал, что чувствовал любовь, а потом перестал.

— Что такое любовь? Для тебя? Для него? — допытывается Альберт, и я с удивлением смотрю в его синие глаза. Неужели и правда инопланетянин?

— А для тебя? — спрашиваю я.

И он… отводит глаза.

— Не знаю. Думал, ты ответишь, раз так спокойно оперируешь этим словом.

— Но ты же сказал, что любишь меня! — я пытливо заглядываю ему в лицо, ищу взгляд. Где-то в сердце нарастает тревожное ощущение пустоты. И непоправимости.

— Я сказал, что влюблен.

— Это разные вещи?

— Вероятно.

Я не могу поверить своим ушам. Отшатываюсь от него, и он не ловит меня обратно.

— Для меня любовь — это выбор… — медленно говорю я, стаскивая с плеч одеяло. Я сижу на коленях, сложив руки. Невозможно остановить этот разговор, катящийся к пропасти. — Выбор того, с кем я хочу жить.

— Это я могу понять, — кивает Альберт и берет мои руки в свои.

Но я отнимаю их:

— Был. Сейчас…

Как я попала в ситуацию, когда должна объяснить человеку то, во что не верю?

— Что? — он снова ловит мои пальцы. Мы оба смотрим на них и не смотрим в глаза друг другу. В комнате как-то холодно, но никто не делает попытки обняться.

— Неужели ты никогда не любил? Или тебя не любили?

Альберт ерошит волосы, и они впервые не ложатся обратно безупречной волной.

— Мой отец говорил, что любит мою мать. А когда заделал ей ребенка — сбежал. Это любовь?

Я качаю головой:

— Это безответственность.

— Мой отчим женился на матери, вырастил меня, всегда поддерживал, всему учил. А когда мне исполнилось восемнадцать — увез ее к своим родителям в Польшу. Очень ответственно. Это любовь?

— А ты как?

— А я остался тут. Один. Он тоже называл это любовью. Ведь он дал нам все — свои знания, свои ресурсы, свои связи. Очень много.

— Но не дал тепла.

— Значит, любовь — это тепло?

Я качаю головой. Какой-то глупый разговор о дефинициях, который скрывает под собой настоящий.

По-настоящему я хочу спросить только одно:

— Так ты меня любишь?

Альберт наклоняется ко мне, все еще сидящей на коленях, отводит волосы от лица, целует в висок, и когда я поднимаю на него глаза, пытаясь не сморгнуть слезы, отвечает тихо и честно:

— Я не знаю, что такое любовь. Назови мне определение, и я отвечу.

— Ты ведь признался мне! — еще бы голос не дрожал. От того, что я слышу истерику в своих словах, мне хочется разрыдаться еще сильнее.

— Как еще я мог тебя удержать? — мягко спрашивает Альберт, и я наконец понимаю, что все это время балансировала на краю бездонной черной пропасти.

А сейчас я в нее лечу.

Ведь все это время я верила в то, что он влюбился в меня. Где-то в глубине души. Поэтому могла играть в секс-онли. Могла терпеть эмоциональные качели. Выдержала испытание секретаршей. Потому что внутри меня дрожал этот теплый огонек. В нем были слова «Я в тебя влюбился» и маленькая табличка рядом: «Все будет хорошо». Он просто использовал свои манипуляции, те, о которых говорил мне в кабинете. Мне было нужно это тепло — он его дал. А я в ответ отдала ему себя. И попалась. Как дура.

— Существует ли вообще любовь? — он целует мои глаза, забирая с них слезы. — Есть страсть. Согласись, у нас ее более чем достаточно!

Я киваю, потому что горло сжимает спазм. С этим я согласна.

— Есть привязанность. Желание быть вместе и радовать человека. Это ведь тоже есть? Иначе почему я хочу после адского дня поехать не отсыпаться домой, а к тебе?

Снова киваю.

Это очень разумные слова. Я не могу с ними не согласиться. Я могла бы их сказать и сама. Но почему-то у меня ощущение, что у меня отняли что-то очень важное и ценное. Мой секрет. Мой маленький кусочек счастья.

Кажется, Альберт понимает, что происходит что-то не то.

— Я же говорил тебе про вопросы, к ответам на которые ты не готова.

Кладу руки на его грудь и чувствую как размеренно и сильно бьется его сердце. Мое же трепыхается в нервной аритмии, то отправляясь в горло, то ухая куда-то в живот, то останавливаясь совсем.

— Готова, — выталкиваю я слово из пересохших губ.

— В конце концов, — не выдерживает он. — Может быть, я не могу сказать тебе, что люблю, не покривив душой, но я точно отвечаю за свои чувства. Знаю, что могу и чего не могу. Не строю иллюзий, которые потом могут разрушиться и разрушить чью-то жизнь. Как сделал твой муж.

А вот это удар под дых.

Он ни-че-го не знает ни о Сашке, ни о наших отношениях. Он не имеет права судить!

Я выпрямляюсь и смотрю уже совершенно сухими глазами на него.

— Нет, — отвечает он на мой взгляд. — Даже не думай. Я тебя два раза догонял и больше не отпущу. Нет-нет-нет.

Он притягивает меня к себе и обнимает. Я кладу голову на его плечо, глажу пальцами по спине, но пальцы у меня ледяные.

И в груди огромный кусок льда, который и не думает таять, даже когда мы сплетаемся телами так тесно, что попади между ними песчинка — растерла бы их в кровь.

Даже когда он входит в меня быстро и яростно и трахает так, что тяжеленная кровать с каждым толчком сдвигается с места.

Даже когда он доводит меня до оргазма руками и губами, и языком, и снова руками, и я кричу, не думая о соседях.

Даже когда я засыпаю в его руках, а он снова остается до утра.

Я просыпаюсь от этого ощущения ледяного осколка в груди. Мне снова холодно спать зимой, даже в объятьях Альберта.

Лес

Не стала его будить. Выбралась из кольца горячих рук, завернулась в плед и ушла на разгромленную кухню. Закрыла дверь, сижу, ем торт ложкой. Кажется, вышло вкусно. Не уверена.

Там в квартире хлопает дверь ванной, слышен голос Альберта, на повышенных тонах что-то кому-то говорящий, видимо, в телефон. Я ем торт. Надо будет — уйдет. Замок автоматический.

Жаль, сигарет нет.

Открывается дверь, входит Альберт. В одних трусах, без очков, взъерошенный, сонный. Уютный.

— Собирайся, — говорит он. — О, сама делала? Дай попробовать.

И нагло лезет вилкой в мой торт!

— Куда?! — спрашиваю я Альберта сразу по двум пунктам. Он засовывает кусочек в рот, прожевывает и смотрит на меня с интересом.

— Невероятно. У тебя таланты не только в постели.

— У меня много талантов, — отнимаю у него вилку.

— Отдай, — он забирает ее обратно и ест еще кусок. — Надо сначала позавтракать, дорога долгая.

— Разве у тебя не полно работы?

— Уже нет, — он поднимает меня со стула, садится сам и усаживает на колени прямо в пледе. И следующий кусок торта засовывает мне в рот. — Тебя оставишь на денек — ты на Северный Полюс сбежишь.

— А министр?

— Министр был вчера. По субботам он тоже хочет отдыхать.

Альберт переставляет торт поближе к себе и приступает к нему уже основательно. Конечно, это приятно — видеть, в каком он восторге от моей еды. Хотя вон Сашка тоже в восторге, а от развода это не спасло.

Я загоняю мысли о вчерашнем разговоре поглубже. Всегда так делаю, когда нет никаких сил вынести реальность.

Не хочу об этом думать. Я слишком много думаю. Возможно, в этом моя проблема, а не в том, что мужчины вокруг меня никак не могут определиться, что такое любовь, и любят ли они меня.

— Так вот. Едем в тот дом, помнишь, я фото сбрасывал? Возьми зимнюю одежду, будем кататься на лыжах. Или на санках. И погуляем.

— Купальник? — спрашиваю я, ловким движением слизывая крем с его губ. — Там был бассейн.

— Дома тебе одежда не понадобится, — сообщает Альберт. — Никакая.

— Два дня непрерывного секса? — ужасаюсь я. — А мы не сотремся?

— Ну, я же сказал — еще на лыжах покатаемся, — невозмутимо возражает он. — В перерывах. Господи, ты в этот торт героин положила, что ли? Не могу оторваться!

Я очень-очень стараюсь снова стать веселой и нормальной. И когда мы садимся в машину, которая долго едет по шоссе вдоль запорошенных снегом высоченных елей, потом сворачивает в глухой лес, безмолвными стенами возвышающийся над пустынной дорогой, с удовольствием тискаюсь с Альбертом. Позволяю ему довести себя до оргазма прямо на федеральной трассе, сажусь сверху, когда мы сбрасываем скорость, чтобы пробраться по давно не езженой дороге, и каждый раз, когда колесо проваливается в сугроб или подскакивает на кочке, получаю дополнительное удовольствие.

Временами Альберт бросает на меня острые внимательные взгляды, но я встречаю их безмятежной улыбкой.

Все хорошо.

Мне нравится этот дом, уже прогретый к нашему приезду, но пустой, так что в нем действительно можно ходить голой. И вид из гостиной с огромными окнами на снежный лес нравится тоже. Плавать без купальника в бассейне непривычно, но как-то невероятно освобождает. Заниматься сексом у огромного камина на чьей-то шкуре немного отдает мелодрамами и чересчур похоже на любовные романы, но оказывается приятно и нежно.

Когда Альберт достает большую бархатную коробку, а оттуда извлекает знакомое мне колье, серьги и браслеты, я с готовностью принимаю их тяжесть на себя. Вспоминаю, как было волшебно и беззаботно в Доминикане. А мне тогда казалось, что я замороченная! На самом деле там было невероятно легкое счастье без примесей, и сверкающие в свете живого огня сапфиры сейчас возвращают меня туда. И даже кажется, ледяная заноза в груди тает как сахар в кипятке.

Альберт укладывает меня на белую шкуру, стоит на коленях передо мной. И хотя его член с готовностью встает, он ничего не делает, чтобы в очередной раз насладиться своим сапфировым фетишем.

Нет.

Он просто смотрит.

Смотрит так, что его взгляд ощущается как физическая ласка. А потом говорит:

— Карин, выходи за меня замуж.

Вот умеет человек подобрать подходящее место и время! Не отнять.

Я сажусь, подтягивая колени к груди и ласково интересуюсь:

— Ты совсем дурак? Мы друг друга знаем меньше месяца!

— Лучший способ познакомиться — брак, — он тоже садится напротив меня в более расслабленной позе.

Вместо нормального секса у нас будет церебральный. То есть, в мозг.

Великолепно.

Я начинаю злиться:

— Нет. Я там была, мне не понравилось.

— Ты мне отказываешь? — с любопытством и легким удивлением спрашивает он.

В голосе нет ничего угрожающего, но глаза смотрят слишком ярко и чисто. Куда девалась поволока страсти, которая туманила их еще пять минут назад? Всегда собран. Всегда просчитывает варианты. Аналитик — и манипулятор. Я помню.

— У тебя даже кольца нет, — откликаюсь я.

— Есть, — он встает, накидывает на себя халат, валяющийся на диване, и что-то еще достает из той бархатной коробки. Протягивает — и я вижу кольцо с огромным сапфиром, даже больше тех, что в серьгах.

Когда он успел подготовиться?

— Это из Доминиканы? — изумленно спрашиваю я.

Альберт только хмыкает:

— Да, часть комплекта. Не надел на тебя тогда, идиот, побоялся, что ты неправильно поймешь. Мужчина дарит кольцо, все дела. А это и было самое правильное.

У меня во рту все пересохло. Он как назло и стоит еще на одном колене. Правда я не изображаю из себя гордую принцессу, которая смотрит сверху вниз, а голая, в одних сапфирах, сижу у его ног.

— Почему? — я не знаю, как спросить, не знаю, что сказать. — Зачем? Что за глупость? Разве мы не договорились на просто секс?

— Разве мы не вышли за его пределы давным-давно? — спокойно спрашивает он.

Я прячу глаза, не хочу смотреть в его пытливую синь. Потому что знаю, что отвечу.

— Извини… — тихо говорю я.

Его рука опускается, а костистые пальцы стискивают кольцо в кулаке.

— Почему? — роняет он в пустоту между нами.

— Ты меня не любишь. А просто в теплые отношеньки я наигралась в первом браке. Если человек, который меня любил, однажды ушел, ты тем более уйдешь.

— Ты мне не веришь, — он утверждает, а не спрашивает.

— А ты не веришь в любовь.

— Это не аргумент, Карина. Ответственность надежнее любви.

Я, кажется, смеюсь. Или плачу. Ты разочаровалась в любви, а теперь тебе и предлагают не любовь. Сделку, деловой союз. И ждут, что ты сейчас помчишься с радостным визгом. А как же, такой мужчина: умный, богатый, внимательный, бог в постели. Чего ж тебе, дуре, еще?

— Зачем тебе это надо?

— Я хочу, чтобы ты была со мной.

— То есть, просто удобство доступа к любовнице? Пока не надоест. Ты понимаешь, что именно этого я и не хочу?!

— Не надоест.

— Откуда тебе знать?!

Он закрывает глаза. Да, я могу быть невыносимой, Альберт. Этого ты тоже обо мне не знаешь. И всех моих тараканов ты тоже не видел. Именно поэтому люди не женятся после месяца знакомства.

Мне вообще все это не нужно. Несмотря на все его совершенство.

Не нужна новая боль.

Второй раз я не переживу.

— Второй раз я не переживу, — говорю я почему-то вслух. И понимаю, что именно это мой ответ. Мой главный страх. И, судя по его лицу, с прошлого раза он так и не придумал никакого аргумента против этого. Он ничего не может мне гарантировать. А я не хочу снова рассыпаться на части. Лучше быть одной, зато в своем уме и живой.

— Нельзя столько отказывать, — он говорит очень спокойно. — Нельзя столько раз сбегать.

— Можно.

— На этот раз уйду я. И не буду больше за тобой гоняться.

— Тем лучше, — упрямо шепчу я, едва выговаривая слова.

— Уверена?

— Да, — твердо говорю, силой заставляя себя посмотреть Альберту в глаза.

— Ты выбрала, — синева за стеклами очков выцветает, становится пыльной.

Неужели он уйдет из собственного дома? И куда теперь идти мне? Посреди ночи в глубоком лесу.

Он встает и действительно уходит из гостиной.

Ну вот. И почти не больно.

Я расстегиваю на себе бесконечные замочки ожерелий и браслетов, встаю и кладу их в бархатную коробку. Иду по дому в спальню, где осталась моя сумка с вещами, попутно собирая разбросанную то тут, то там одежду. Альберта нигде нет.

Ну и хорошо. И правильно. Настоящий мужчина должен держать слово. И не должен гоняться за истеричными дурами по всему миру. Иначе какой он серьезный человек? Мужики засмеют.

Если выйти на трассу, можно поймать попутку. Я немножко жду, что он передумает и придет обратно, и когда раздаются шаги, поворачиваюсь к двери в надежде и страхе одновременно.

Потому что я-то не передумаю.

Но все-таки глупые детские надежды еще теплятся, когда я вижу входящего водителя.

— Вы уже готовы? — спрашивает он.

— К ч-чему? — пугаюсь я.

— Альберт Янович сказал, что вам нужно срочно вернуться в город, — вежливо, но немного удивленно говорит водитель.

— А. Да.

Я иду за ним к машине, с каждым шагом отмеряя десятки последних шансов. Сажусь на заднее сиденье, ставлю сумку рядом, и не удержавшись, оглядываюсь, когда машина в темноте отъезжает от дома.

Только в пустой уже гостиной видны отблески камина. Остальной дом тих и темен. Никто не выходит из дверей. Никто не смотрит в окно.

Вскоре дорога виляет, и дом больше не видно.

Все время пока мы едем, где-то в голове у меня играют все грустные песни подряд.

Но я забыла захватить наушники, а включать динамик телефона как-то неловко. Так что саундтреком моей глупости и горю остается безмолвие зимнего леса.

А потом шум шоссе.

А потом мы подъезжаем к моему дому, и я выхожу, и поднимаюсь к себе в квартиру, уже не думая о том, что могла бы попросить водителя вернуться.

Мышцы сводит от холода, хотя в салоне было тепло.

Войдя домой, я сразу же, не раздеваясь, блокирую Альберта во всех соцсетях и вношу его телефон в черный список.

Пустота

Всю первую неделю я, кажется, на что-то еще надеялась.

Я говорила себе, что сама дура, он твердо сказал, что не будет за мной гоняться, что если я хочу, могу сама ему позвонить. В конце концов, это я ему отказала, а не он мне.

Но все равно — когда я слышала звонок телефона, сердце начинало биться как сумасшедшее.

Даже гудки машин на улицах заставляли меня замереть на секунду или две и потом долго пытаться отдышаться.

Я поставила себе программу, блокирующую сайты по выбору и каждый день вносила в нее новые адреса. Потому что моя нелогичная часть каждый же день находила очередной новостной портал, где были новости о «Корунде» и его главе.

Нет, я не жалела о том, что отказалась. Но от этого не становилось менее больно. Я помнила, что время стирает любую боль, учит с ней жить, и в конце концов прячет под наслоениями повседневных дел. Надо просто подождать. И я ждала.

Весь первый месяц я просыпалась в слезах. Я никогда не плакала днем. Улыбалась, работала за троих, задерживаясь практически каждый день, потому что Алиска была сумасшедше влюблена и витала в облаках, забывая о деле. Я молча брала ее задания себе.

У меня не пропал аппетит и мне не хотелось ни напиться, ни броситься во все тяжкие. Просто просыпалась в слезах.

Ничего.

Весна не приходила слишком долго. Весь март руки леденели даже в перчатках, и сыпался с неба противный мокрый снег, залеплявший ресницы по дороге домой. Я смотрела на светофоры сквозь мутную влагу растаявших снежинок. И надеялась только на то, что к маю смогу согреться.

Макбук я убрала в коробку и закинула на верхнюю полку шкафа. Отнесла старый ноутбук нашим айтишникам, они что-то там нашаманили, и он перестал виснуть. За это я сходила на свидание с одним из ребят.

Кажется, его звали Егор.

Кажется, он был милым парнем.

Но, кажется, я довольно фигово поддерживала разговор.

В кофейне недалеко от дома сидеть было почему-то неуютно, и я нашла кафешку чуть подальше, где и пила кофе до самого закрытия почти каждый вечер.

В начале апреля Алиса объявила, что выходит замуж за того парня из Тиндера. Они летали друг к другу каждые выходные, и мы всем отделом покрывали ее, когда временами она забывала вернуться на работу в понедельник. Свадьбы намечались целых две — на Кипре и потом отмечание в Москве. На московскую она позвала меня подружкой невесты. Наверное, надо было отказаться, не в моем состоянии ходить по свадьбам, но я почему-то согласилась.

Сашка все это время приезжал ко мне пару раз в неделю, привозил вина и сыра, ставил дурацкие комедии и иногда оставался ночевать. Я потихоньку рассказала ему все, чем закончилась наша история с Альбертом. Он ничего не сказал, только обнял меня и больше к этой теме не возвращался.

Поэтому разговор, который он начал одним весенним вечером после того, как мы досмотрели «Реальных упырей», доели суши и допили весь контрабандный шведский сидр, застал меня врасплох.

— Карин, а давай я к тебе перееду? — вдруг спросил он.

Дом

— Тебя из квартиры выселяют? — обеспокоилась я. — Когда? Должны же предупредить за две недели. Хочешь, в рабочем чате спрошу, не сдает ли кто?

— Да нет… — он поморщился и потянулся за моим бокалом. Я ревниво отвела его в сторону. Последние глотки клубнично-лаймового сидра я не собиралась отдавать без боя!

Но, кажется, он хотел совсем не того боя.

— Нет, слушай. Никто меня не выселяет. Просто…

Он вскочил с кровати, на которой мы под ворохом одеял пялились в ноутбук и нервно заходил по моей комнате. Ходить там было недалеко — пять метров туда, пять обратно, так что я с недоумением смотрела на это шоу.

— Что такое? — я правда не понимала.

— Мы в последнее время с тобой проводим много времени, мне кажется, я помог тебе пережить твое расставание с тем… — он покрутил пальцами в воздухе. — …доминиканским мачо.

— Он не мачо, — поправила я. — Ты так говоришь, как будто я там подцепила двухметрового мулата и привезла сюда.

— Да неважно! — отмахнулся Сашка.

Он был в одной футболке и спортивных штанах, и я в очередной раз залюбовалась тем, во что он превратил свое тело. Я всегда любила тщедушных мальчиков ростом повыше, поэтому он только после развода позволил себе раскачаться так, как нравилось ему самому. На удивление это ему пошло даже больше, так что я не отказывала себе в эстетическом наслаждении. Вот там на животе даже кубики видны и грудные мышцы выступают как у Капитана Америка.

— Саш, скажи нормально, ты чего психуешь?

Он вдруг остановился, посмотрел на меня безумным каким-то взглядом и резко нагнулся, упираясь в кровать кулаками:

— Карин, я был дураком, что тогда от тебя ушел.

— Вообще не спорю, — я тихонько отодвинулась подальше. — Но как-то поздновато каяться.

— Нет! Слушай! Я искал тогда, сам не зная чего! У нас все было просто замечательно, отлично, весело, спокойно, уютно. Даже секс, хотя он, говорят, уходит первым. Но я почувствовал, что у меня в жизни не было, знаешь, бури, безумия! Мы так здорово с тобой совпали, так все классно решали без скандалов и драм, что казалось, я упустил настоящую страсть.

— Саш, ты пьяный? — я сама была пьяная, но вот эти внезапные признания были как-то совсем за гранью адеквата.

— Карин! Прости меня!

— Давно простила, успокойся. Я знаешь сколько на психотерапию потратила? Я бы тебя даже раньше простила, если б знала, что столько денег угрохаю.

— Все будет иначе, Карин. Я теперь буду знать, какое ты сокровище и больше никогда тебя не оставлю. Я долго думал.

— Саш, — я отползла подальше и аккуратно поставила бокал на стол. На всякий случай допивать не стала. Он, вон, допил, и с дуба рухнул. Вдруг это накопительный эффект? — Мы вроде давно все выяснили, а?

— Я хочу снова быть с тобой. Возвращаться к тебе, обнимать по ночам. Мы же самые близкие люди, Карин, разве ты не чувствуешь? К кому ты прибегаешь, когда наделаешь глупостей или тебя кто-то обидит? К кому ты пришла, когда тебе опять разбили сердце?

— Саш, ты ведь меня разлюбил? — аккуратно напомнила я.

— Мне казалось, что любовь — это когда искры во все стороны, такое безумное фламенко, когда ты уходишь, я догоняю, я ухожу, ты догоняешь, фейерверки, страсть! А на самом деле любовь — это никогда не предавать и быть рядом, когда ты нужен. Вот это я понял за три с лишним года без тебя… но с тобой. Ты всегда мне напоминала об этом своим присутствием, своей поддержкой.

Очень хотелось заржать. Прямо в голос. Надо же. Один ушел от меня, потому что надежность не любовь, от другого я ушла, потому что фейерверки не любовь. Что же такое, эта чертова любовь?

— Нет, Саш, поезд ушел.

Я вздохнула. Мой терапевт сразу советовал отделиться от него, отдалиться и, если уж хочется, дружить только когда мы оба заведем свои семьи. Я тогда мягко отказалась от его совета. А вот теперь, кажется, доросла.

— Я тебя люблю! — упрямо сказал он, исподлобья глядя на меня.

Я потерла лицо руками. Оно ощущалось каким-то чужим. То ли из-за алкоголя, то ли из-за того, что вся ситуация выглядела полным бредом. Эти слова я мечтала услышать как минимум год. Как максимум — все три. До одного взгляда в синие глаза.

— Ты же меня тоже любишь! — и смотрит с претензией. Как будто я ему задолжала эту чертову любовь.

— Нет, Саш.

— Это из-за него?

— Возможно, — я пожала плечами. — Просто он помог поставить точку в нашей с тобой истории.

— Чем он лучше? — Сашка скрестил на груди руки и мышцы на его груди вздулись.

Красивый, засранец. Но не для меня.

— Давай не усложнять, а? — я усмехнулась, вспомнив, что однажды Сашка сам сказал мне эту фразу, когда я его в очередной раз пытала — почему. — Его больше нет.

— Тем более, — веско сказал бывший муж, который, кажется, хотел снова быть текущим. — А я есть. Пойдем завтра заявление подадим. Я читал где-то, что вот такие повторные браки — самые крепкие.

— Саш. Сядь.

Сама я встала. Вот так, сверху вниз, мне было проще объяснить ему одну очень важную вещь:

— Даже если бы я продолжала тебя любить, я бы все равно сказала нет, Саш.

— Почему? — он привстал.

— Сядь! — рявкнула я.

Он начинал выводить из себя. Блин, куда я его выгоню, он же на машине, а выпил не меньше литра сидра. Ладно, взрослый мальчик, на такси доберется.

— Потому что ты меня уже успел предать. А такое не прощается.

— Надо же… — он зло сощурился, и его губы исказила усмешка. — Ты и правда не понимаешь.

— Чего я не понимаю?

— Ты ведь сама предала своего красавца. Даже хуже, чем я тебя.

Он встал, выгреб из кармана ключи от моей квартиры, бросил на стол и ушел, захлопнув за собой дверь. А я медленно опустилась на кровать, чувствуя против всей логики какое-то неожиданное облегчение.

Гости

Наутро я вышла из дома как будто в другой мир.

Природа, словно державшая рвущихся на волю коней, вдруг отпустила поводья, и те понеслись во весь опор. В один день небо из блекло-серого перекрасилось в пронзительно лазурный, вылезло наглое солнце, разбудив воробьев, дико загомонивших, рассевшись на ветки и радуясь теплу. Снег начал таять стремительно и неумолимо, падать мокрыми кучами с крыш, рассыпаться хрустальной непрочной крошкой. Под тяжелым прочным настом проложили дорогу ручьи: он рушился, запруживая их русла, но они снова находили дорогу.

Весь мир как будто хорошенько отмыли, встряхнули и выставили на весенний ветер сушиться. Я шла по улице и глубоко вдыхала весну, вспоминая, как это — дышать полной грудью, чувствовать все запахи, ощущать полноту мира вокруг.

Я словно долго-долго болела, а потом вдруг выздоровела и поняла, что мои глаза видят тысячи оттенков цветов, мои уши слышат все, что происходит вокруг, а кожа чувствует даже легкое дуновение ветра.

На работу я пришла с широченной улыбкой во всю морду и шальная от наступившей весны.

Алиса покосилась на меня и подняла большие пальцы вверх. Яна, проходя мимо, оставила рекламный листочек «Подготовим к марафону за полгода». А Маргарита задумчиво молчала примерно до обеда, а потом вдруг позвала в гости.

Я немного опасалась знакомиться с ее семьей. Вдруг муж прочитает в моих глазах все то, что Марго рассказывала нам пятничными вечерами под мартини или текилу? Каким он вообще должен быть, ее муж, чтобы терпеть такое? Или не знать?

Но он оказался довольно забавным шерстяным медведиком, чуть угрюмым из-за черной бороды и черного свитера, рассеянным, но общительным, если затронуть интересную ему тему. Он не был похож на человека, от которого будешь бежать к двум любовникам и всему, что шевелится. Хотя откуда мне знать, как должен выглядеть такой человек? Наверное, дело не в нем все-таки, а в Марго.

Двое их детей, семилетние двойняшки, мальчик и девочка, воспитаны были в строгости, и едва родители произносили волшебное слово «кыш», испарялись из взрослой беседы мгновенно. Правда минут через пятнадцать просачивались обратно и снова таскали из мисок на столе маринованные огурцы и оливки. До следующего кыша.

Я принесла с собой шампанское, но сама пить не стала: жизнь и без того казалась наполненной веселыми пузырьками. А вот Маргарита обрадовалась, и с удовольствием пила с мужем на брудершафт и долго целовалась, так что даже мне становилось неловко. Ужасно хотелось спросить, отчего она так напропалую от него гуляет, но я стеснялась.

Когда стемнело, включили телевизор, и мне стало скучновато. Но Маргарита сказала:

— Пойдем покурим.

Я вышла за ней на балкон.

Она закурила, я отказалась. Я берегла свое это весеннее состояние, старалась его не пугать и ничем не портить, но оно и так только росло. Глушить эту бурлящую радость стимуляторами, изменяющими состояние сознания, казалось грехом.

— Ожила? — помолчав, спросила Марго.

Я кивнула. Уцепилась за перила и открыла глаза навстречу весеннему ветру. В домах напротив почти везде были распахнуты окна — люди ловили весну. По асфальту прыгали ожившие воробьи, ветви деревьев пахли будущими клейкими листочками и стряхивали с себя капли воды. Снег во дворе сходил стремительно, к вечеру уже обнажилась горячая темная земля.

— Классно тебе, — хмыкнула она. — А то ходила заводной куклой. Вот теперь, считай, отгоревала.

— По Альб… — я осеклась. Мое весеннее безумие сделало меня неосторожной, заставило утратить контроль и почти проговориться.

— Нет, не по Альберту. По мужу своему.

Откуда она знает про Альберта?!

На мой удивленный вид Марго не стала ничего строить, только выдохнула струю дыма в небо и рассмеялась:

— Нет, ты себя ничем не выдала. Ну, почти. Ты так бежала за ним там, в Питере, когда взревновала, что забыла как следует передо мной отмазаться. Мне стало любопытно, я пошла следом, ну и… услышала кое-что, чего не стоило.

Кажется, я краснею. Нет, я не умею краснеть, но стыдно мне — ой-ой.

— Ну ты что, — толкнула она меня в плечо. — Я думала, я уже никогда не смогу сказать ничего, что заставит тебя смутиться. Я!

— Ну про тебя это одно, а про меня…

— Брось. Тебе сейчас не смущаться надо, а во все тяжкие, всего, что душа просит. Ты наконец-то выздоровела.

— Я вроде раньше вылечилась… Терапевт сказал.

— Вылечилась, но не забыла. Ты ходила как человек после тяжелого перелома, боясь наступить на уже здоровую ногу, береглась. А сейчас с тебя слетает вся эта ерунда, и это хорошо.

— Ты позвала меня, чтобы это сказать?

— Просто хотелось откусить немного твоего счастья. Ну прости уж. И рассказать кое-что важное.

— Не пугай меня.

— Ты сейчас ужасно-ужасно испугаешься, сразу предупреждаю. Но вот тебе спойлер — все кончится хэппи-эндом, так что не паникуй. Дыши.

И я стала дышать.

Ее совет мне очень пригодился следующие пятнадцать минут.

— Короче, вычислила я вас тогда с Альбертом, похихикала, но когда вы поссорились, задумалась. И назначила ему свидание.

— Что?!

— Дыши! Хэппи-энд! — она схватила меня за плечи. — Слушай дальше!

— О'кей, — я очень постаралась ей поверить. Очень. Очень.

— В общем, это было довольно легко. Я сначала сказала про интенсив, потом упомянула тебя, и все — он на крючке.

— Ты говорила с ним обо мне? — мне казалось, что он должен был остаться в таком же вакууме, что и я, но почему-то не подумала, что могло быть иначе. — Когда это было?!

— Недели две назад. Не сказала тебе, думала, что хуже сделаю. А теперь вижу — тебе это надо знать именно сейчас. Я ему рассказала, что мы работаем в одной компании, но не очень дружим. Никто бы не стал спать с подругой своей бывшей любовницы в таких условиях.

— Марго, ты совсем сбрендила? На черта ты мне эту… похабщину еще и рассказываешь? — мое настроение еще не увяло, но в нем проступили отчетливые нотки холода еще не ушедшей зимы.

Вновь стало страшно.

Захотелось вернуться обратно, под тяжелое одеяло своей тоски. Туда, где уютно, удобно и никто не сделает больно, потому что нечем.

— Слушай, ну я вообще не ангел, ты в курсе, — Марго закурила следующую сигарету, и я увидела, как дрогнули ее пальцы, не с первого раза попав по колесику зажигалки. — Если посчитаешь, что я перешла грань и сделала что-то плохое, вон мой муж сидит, выходи да рассказывай все, что обо мне знаешь.

— Удивлюсь, если он не в курсе твоих похождений, — мрачно отозвалась я.

— О чем-то догадывается, но всего не знает, и пока свидетельств на руках нет — для него не считается. Так что ты мне можешь жизнь разбить в секунду. Будешь слушать дальше?

— Буду.

Господи, как же мне больно. Я опустила голову и прижалась лбом к холодным железным перилам балкона.

— Цели у меня были двойные, сразу скажу. Одна вполне эгоистичная — если он обычный бабник, он на меня клюнет. Я тот самый типаж «легкая интрижка без последствий». И мне плюс, — ведь, судя по твоему счастливому виду там в Питере, мужик умеет сделать хорошо. И за тебя спокойнее — избавиться от мудака это только к счастью.

Молчу, хотя хочется вцепиться ей в рожу и располосовать к чертям.

— Я играла по полной, без скидок. Применила весь богатый арсенал, применила и нечестные методы и даже добралась до его квартиры. Тебя же он не звал туда?

Я молча помотала головой.

— И правильно делал. Там такая холостяцкая берлога человека с деньгами, но без вкуса. Он там небось только спит, да баб водит.

— И тебя привел.

— Ну как, привел… — Марго нервно стряхнула пепел. — Ты бы знала, как я изворачивалась! Может быть, расскажу как-нибудь. Я, короче, его лапаю по-всякому, на колени села, грудью прислонилась, все дела, ладошкой куда нужно, а там… ну. Ничего. Не стоит у него.

— Шшшшш… — хочется стать ядовитым газом и заставить ее заткнуться.

— Да, лапала. Вон там муж, выйдешь отсюда — иди и говори ему. Ну я полизалась еще чуть-чуть…

От того чтобы скинуть ее с балкона меня удержало только воспоминание о поцелуе в баре с Олегом. Тоже не слишком добровольном.

Квиты.

— Спрашиваю, может, тебе таблеточку синенькую? А то у меня есть. Как же так, ты молодой такой чувак, а такая беда. А он ржет, говорит — стрессы, ответственная работа, возраст опять же. Хентая не будет.

— И не было?

— У тебя, говорю, еще руки и язык есть. А он такой — у меня мелкая моторика плохая. И карандаш так пальцами вертит со скоростью света.

— И все?

— Ага. Выпроводил меня.

Не знаю как я все это время говорила, но что не дышала — точно. И сейчас втягиваю носом пьянящий весенний воздух и никак не могу им насытиться.

— Живи, — выдыхаю.

Марго закурила еще одну, я тоже взяла себе, подпалила дрожащими пальцами. Как так вышло, что стремясь сбежать от боли, я попала в нее по уши?

— Карин, ты же стала… — говорит Марго. Мне не хочется ее слушать, но сбежать можно либо вниз с балкона, либо через вежливые прощания с ее семьей. Так что я осталась между небом и землей, дышала, выпускала дым к темному небу и чувствовала себя… — Живой.

— Что? — поперхнулась я дымом.

— Только живой человек чувствует боль, Карин. И счастье тоже. Нельзя получить только что-то одно, это комплект.

— Ты говоришь как мой психотерапевт.

— Хороший у тебя был психотерапевт.

Да, похоже, хороший. Когда мы разыгрывали мою любимую пьесу «я не могу никому поверить», он в конце сказал, что жить надо вопреки реальности. Верить в чудеса. Наполнять себя счастьем, когда есть счастье, и наполнять болью, когда она приходит на смену. Потому что это и есть жизнь. Почему-то до меня дошло только сейчас. Доросла, что ли?

— Кончай держать все под контролем, Карин. Все не удержишь, просочится сквозь пальцы.

Я отпустила контроль ненадолго — и что получила? Боль. И чудо. Синее сапфировое чудо. И сейчас мне очень-очень больно, но я будто впервые вышла из тьмы.

— Ну что, позвонишь ему?

— Нет, — я смотрела в весеннее небо. — Я ведь действительно предала его, Сашка был прав. Я просто не имею права навязывать ему свой зоопарк в голове.

— Карин, ну ты совсем ку-ку? — фыркнула Маргарита. — Будешь своего бывшего слушать. Мало он тебе дерьма устроил? Представь, что то же самое сказал Алиске или Яне какой-нибудь мужик. Куда бы ты посоветовала его послать?

Я даже рассмеялась. Такой простой рецепт. И, кажется, я его тоже уже слышала. Но опять не была готова. А сейчас все эти банальные истины, замшелые мудрости, тысячу раз повторенные чужими устами, на бумаге, на страницах в интернете, вдруг налились магией, открылись пещерами, полными сокровищ. Но надо было сначала победить охранявшего меня от них дракона.

Апрельский ветер одобрительно взлохматил мне волосы. Мне хотелось почувствовать свою свободу, свое вновь обретенную жизнь, пока не привязывая это безумное ощущение счастья к какому-либо мужчине. Но по Альберту я, если честно, ужасно скучала.

— А теперь позвонишь?

— А чего это ты беспокоишься так? Он тебя завербовал, что ли? — я прищурилась.

Марго бросила на меня уничтожающий взгляд и нервно затушила сигарету.

— Может быть, однажды… — сказала я самой себе, когда она вернулась в комнату.

— Когда-нибудь.

Самолет

Московская свадьба Алисы была в середине мая. Только ленивый не сообщил ей, что это плохая примета, «всю жизнь будешь маяться», но она лишь смеялась и прижималась к своему мужу, который глаз с нее не сводил, и смотрел влюбленнее, чем Яна на программу Афинского марафона.

В начале июня океан работы схлынул и начались самые безмятежные дни эйчаров. До сентября работу ищут мало, предпочитают отдыхать. Ссориться в такую жару лень, да и половина народа разъехалась по отпускам.

Я тоже выпросила себе еще недельку и купила билеты в Рим. Я обожаю Италию за еду, солнце, людей, бесконечную красоту, от которой трудно отдышаться, за настоящую жизнь, которая теперь бурлила и во мне. Было ужасно любопытно, не умру ли я от восторга при такой концентрации счастья.

Летела лоукостером — нормальные авиакомпании в июне продают место в самолете по цене самого самолета, — поэтому запаслась бутербродами и очередной фэнтези.

Замученная стюардесса только смерила меня взглядом — да, спортивные штаны и носки, и еще надувная подушка на шее! — и признав опытную путешественницу, даже дергаться не стала. Сама найду свое место.

Мой ряд свободен, но, увы, место у прохода. Летом самолеты забиты, надеяться на отсутствие соседей глупо. Но сколько тут лететь — потерплю. Я села на свое кресло, и даже не стала пристегиваться, все равно сейчас поднимут. Достала телефон и полезла чекиниться в аэропорту. Всем известно — если не напишешь в фейсбук о том, что летишь за границу, то, считай, как не летала.

Надо мной нависла чья-то тень — пора двигаться. Я спешно дописывала сообщение и одновременно вставала, чтобы пропустить соседа, когда вдруг услышала низкий хрипловатый голос:

— Могу я пройти на свое место?

Мой палец дрогнул на кнопке «Запостить». Я успела вылезти в проход и теперь ошалело наблюдала, как импозантный седой мужчина в дорогом костюме и очках в тонкой оправе пробирается на место у окна. Сглотнула насухую.

В спину толкнули — по проходу шли другие пассажиры. Я упала в свое кресло и только пялилась на него.

Часы! Он снова носит часы.

Волосы стали еще белее. Так быстро?

Очки, кажется, другие. Глаза за ними усталые.

Газета — господи, он разворачивает газету на английском и углубляется в чтение. И совершенно не смотрит на меня.

На долю секунды я даже допускаю мысль, что это не Альберт. Просто я сошла с ума за три прошедших месяца, и у меня галлюцинации. Но я втягиваю носом воздух и наконец чувствую сквозь холодные самолетные запахи — древесину и лайм.

— Ты меня преследуешь?

— Я? — он едва поднимает взгляд от газеты. — С чего ты взяла?

— Зачем тебе лоукостер?

— Ну ты же не купила билет нормальной авиакомпании, — объясняет он, даже не глядя на меня, листая газету.

— Значит преследуешь?

— Ну… — он задумчиво смотрит куда-то вперед, а потом наклоняется ко мне так близко, что я чувствую невыносимое желание дотронуться языком до его кожи. — Я подумал, в первый раз так отлично получилось, надо повторить опыт.

— Какой?

— Буду соблазнять тебя в самолетах, — синий взгляд обжигает мои губы.

— Я редко летаю.

— Да, это проблема, — задумывается Альберт.

— И люди…

— Они не летят, — довольно громко говорит он, и все толпящиеся вокруг пассажиры, уже рассевшиеся по своим местам и загрузившие на полки чемоданы, вдруг встают и начинают пробираться к выходу. Пять минут — и мы остаемся одни.

Это актеры? Он нанял целый самолет актеров? Он вообще больной?

— Еще возражения? — участливо интересуется Альберт.

У меня кружится голова и на глазах выступают слезы. А еще хочется визжать от проступающей в груди пронзительной радости.

— Кстати, как прилетим, начинай готовиться к свадьбе, — вернувшись к газете, между делом замечает он.

— Что?! Какой свадьбе?

— Нашей, дорогая, нашей.

— Я не хочу свадьбу! — выпаливаю быстрее, чем успеваю подумать. — После загса случается все самое страшное!

— Можно не легализовывать брак в России, если ты такая суеверная. Будем женаты за ее пределами. Можно жениться в разных странах. Заодно будет повод почаще летать, — он ухмыляется так нагло, что я не представляю, чего хочу больше — придушить его или зацеловать.

— Зачем это все тебе? Ты же не веришь в любовь.

— Знаешь, во что я верю? — он складывает газету, пытается засунуть ее в кармашек переднего кресла, но — сюрприз! — у лоукостеров таких кармашков нет. Поэтому просто оставляет ее на коленях и смотрит на меня. — В то, что когда я увидел тебя в первый раз: растрепанную, не накрашенную, в носочках этих — я вдруг почувствовал, что мне нравится абсолютно все. И носочки, и то, как ты коряво говоришь по-английски, и то, как пахнешь, выражение твоего лица, когда ты меня рассматривала, даже книжка твоя тебе ужасно шла. Как будто кто-то выбрал из всех вариантов в мире набор идеальных будничных мелочей специально для меня.

— Тебя возбудили мои носочки? — непослушными губами.

— И твой взгляд, когда я склонился к тебе. Ты все, вообще все делала абсолютно правильно, именно так, как мне нравилось. От начала и до конца. Даже когда посылала меня к черту.

— И ты думаешь, это любовь?

— Откуда мне знать? Я же в нее не верю, — пожал он плечами и убрал подлокотник кресла между нами. — Как же тут тесно! Иди ко мне.

— Но…

— Иди ко мне, потом поговорим! — он сгреб меня в объятия, и я почувствовала как мои губы соскучились по его поцелуям. Так невыносимо долго их не было. Как я не ощущала все это время, чего именно мне не хватает?

— Я хотел, чтобы ты поняла свою ошибку. Потому что я все делал правильно.

— Что?! — я возмущенно попыталась вырваться из его рук, снова сбежать от этого невыносимого человека, который все делает наперекор. Уже забыв, что и сама собиралась позвонить ему «когда-нибудь».

— Шшш… — его пальцы коснулись моих губ. — А потом я понял, что ошибался я сам. Пытался загнать тебя в какие-то свои схемы и злился каждый раз, когда ты выбиралась из них. Старался справиться с твоими заморочками, все изменить. И я был не прав.

— Тебе нравятся мои заморочки? — фыркнула я.

— Мне нравишься ты. Вся. С заморочками и тараканами или без них. Твои отказы и побеги. Твоя любовь и твоя вера.

— Моя что?

— Ну неверие, — он смеялся, а горячие пальцы забирались под футболку и чертили круги по животу. — Все, что угодно. Я готов отказаться от своих…

— Манипуляций?

— Да. А ты ни от чего не отказывайся. Пусть вся неуверенность будет твоей. Я никогда не перестану доказывать тебе, что в меня можно верить, и не дам повода сомневаться. Сколько захочешь. Пока тебе не надоест — и еще немного.

— Ты совершенно сумасшедший… — я не могу поверить. Но очень хочу. Потому что знаю — я готова рискнуть и тоже отказаться от своих страхов. — А на вид был таким серьезным человеком.

— Я совершенно серьезен, — кивает он и проводит пальцем по моим губам. — И твердо намереваюсь выполнить все свои обещания. Помнишь, кстати, я обещал затрахать тебя до смерти?

И это обещание — а, может, и не только оно — заполняет меня густым медовым счастьем с головы до ног. Я попробую. Я буду жить так, как будто боли не существует, а если она придет — проживу и ее.

И я говорю:

— Да.

— Что — да? — удивляется Альберт, уже наполовину успевший меня раздеть, пока я думала.

— Я согласна.

— Да это, в общем, не было вопросом, — откликается он, но глаза смеются, и я тянусь к пуговицам на его рубашке.

Доминикана

— Ты не наденешь сапфиры на свадьбу? Почему?

— Ну ты совсем с ума сошел! Ты вспомни, что мы с ними делали!

— Гм.

— Я вижу, вспомнил.

— Еще как. Иди сюда, пользуйся, пока стоит. А то все время намекаешь, что возрастная импотенция не за горами.

— А тебя на брачную ночь-то хватит? Обещаю, что надену сапфиры в постель.

— Обижаешь, дорогая!

— Но пятый раз, Альберт! У тебя тоже есть пределы!

— Ну тогда для разнообразия в брачную ночь поспим. Пусть она будет особенной.

Дорогие гости!

Альберт и Карина приглашают вас на свое бракосочетание, которое состоится 1 июля на территории Доминиканской республики.

Перелет, гостиница и трансфер на остров, где будет проведена церемония, — за счет молодоженов.

Не забудьте захватить купальные принадлежности и средства от загара!

Будем счастливы видеть вас на нашем празднике!

Сообщите, пожалуйста, о своем согласии или отказе до 28 июня.

— У меня есть дополнение к комплекту твоих украшений.

— Боже, все-таки анальная пробка… с сапфиром?!

— А ты думала, я шучу?

— И лимитированную партию тоже сделал? В них во всех такие огромные камни?

— Нет, этот специально заказывал. Ну-ка поворачивайся…

— Ай!

— Чего ай? Вчера было кое-что побольше, смею надеяться, а ты стонала.

— Она холодная!

— Это ненадолго… Зато у тебя внутри горячо. И тесно…

— Что ты делаешь со мной…

— Выполняю супружеский долг, а на что еще это похоже?

Сейшелы

— Что-то я перед второй свадьбой волнуюсь сильнее, чем перед первой.

— У меня третья! Уже не волнуюсь.

— Надо было между первой и второй тоже по-быстрому сбегать. Ай!

— Терпи! Ты обещал. Сашка говорил, что повторные браки одних и тех же людей почти не распадаются.

— Меня все устраивает. Кстати, ты его приглашала?

— Ты спрашиваешь это с таким интересом, как будто правда не знаешь.

— А почему нет?

— Все должно заканчиваться в свое время.

— Мы тут вообще-то работаем над тем, чтобы у нас ничего не заканчивалось.

— Ты работаешь. Я наслаждаюсь.

Дорогие гости!

Карина и Альберт приглашают вас на свое следующее бракосочетание, которое состоится 1 сентября на территории республики Сейшельские острова.

Перелет, гостиница и трансфер на остров, где будет проведена церемония — за счет молодоженов.

Пропустившие первую свадьбу, особенно настойчиво приглашаются в этот раз.

Сообщите, пожалуйста, о своем согласии до 28 августа.

— Ну что, госпожа Валевская, как вам замужем?

— Надеюсь, в этом браке муж начнет выпускать меня из постели почаще.

— Надеешься?

— Нет, уже не надеюсь.

— Но ты еще жива, так что продолжим…

— Ты мне обещал хотя бы одну брачную ночь, когда мы будем просто спать!

— Можешь пока спать, я не против.

— Ааа… Аааа… А-а-а-а-а-альберт…

— Но я не обещал, что у тебя получится.

Израиль

— У меня к тебе серьезный вопрос. Я понимаю, что крайне вовремя за пять минут до свадьбы…

— Третьей.

— Любой. Но я не могу перестать об этом думать.

— Я с ней не спал.

— С кем?!

— С Маргаритой. Ты ведь об этом хотела спросить?

— Но как у тебя получилось, что даже не встало на нее? Или это часть легенды для меня?

— Это мой профессиональный секрет. Она тебе рассказала чистую правду.

— Я была уверена, что ты ее послал мне это рассказать.

— Да, я.

— Серьезно?! Хренов манипулятор!

— Ты же догадалась.

— Я догадывалась, но не знала точно. Не пойду за тебя замуж.

— Ты могла отказаться в любом месте, но не в Израиле. Там снаружи собрались все наши родственники. Догонят и вернут, а прохожие помогут.

— Ладно, пойду. Но в последний раз!

— И Катю я тоже уволил.

— Я об этом не спрашивала.

— Но хотела.

Милые гости!

Берт и Рина приглашают вас на свадьбу на Святой Земле! Церемония пройдет в Иерусалиме 1 декабря.

Гостям категорически запрещено наедаться за неделю до прилета.

(А еще у нас будут пончики!)

Если что, пишите в телеграм!

— Мне нравится на тебе жениться. Ты в брачные ночи какая-то особенно нежная…

— Надо было раньше начать, больше бы успел.

— Раньше ты занималась какой-то ерундой вместо того, чтобы делать… вот это, да, то что ты прямо сейчас сделала, и дальше не останавливайся, пожалуйста.

— А почему ты не был раньше женат?

— Нужно было дождаться, пока ты выберешься из своего брака.

— А серьезно?

— Не видел смысла. Наследник у отчима есть; секс, быт и все остальное отлично отдается на аутсорс.

— Секссссссс, говоришь…

— Да что там того секса, раз в месяц-то.

— Шутишь?

— Я вообще не представлял, что можно кого-то так хотеть, Карин.

— Повторяй это почаще, и когда-нибудь я поверю…

— Так! Ты все равно не сосешь, а болтаешь больше. Заканчиваем в моем темпе, сколько можно.

Италия

— Дорогая, тебе письмо.

— Открой, пожалуйста, сам, я пока глаза накрашу.

— Сообщение о твоем увольнении.

— Сегодня! Перед моей четвертой свадьбой! В такой день!

— Можешь дать пощечину своему начальнику, я его пригласил.

— Моего начальника? Зачем, Альберт?

— Ну, владельца вашей компании. В конце концов, он почти целый год пил мой коньяк и правдами и неправдами сохранял за тобой место, пока ты замуж выходила. Надо человеку компенсировать.

— А я думаю, почему мне все отпуска подписывают… Тебе-то хорошо под командировки подгонять.

— Полезный у тебя муж?

— Красивый и сексуальный. И ненасытный! Альберт, церемония через полчаса!

— Раздвинь ножки, дорогая. Шире.

— Мммм…

— Давай сбежим после клятв? Я там присмотрел чуланчик один…

Чмоки всем!

Туристическое агентство «Они опять женятся» приглашает вас на свадьбу Альберта и Карины 1 мая в Венеции!

Визы, размещение, еда и катание на гондолах — за счет молодоженов!

Желающие могут записываться сразу на следующую свадьбу.

— А где будет наша следующая свадьба?

— Тебе еще не надоело?

— Я обещал, я выполняю.

— Ты меня обещал покатать на понтовой машинке, помню, а берешь скучные «мерсы».

— Не обещал, а сказал, что «понтовые машинки» хорошим любовницам, которые едят кашу. А ты мои подарки уже принимаешь? Кто отказался от карнавальной маски?

— Альберт, она пятнадцатого века, и ты хотел ее для эротических игр!

— Сапфиры тебя не смущают.

— Кто сказал, что не смущают?

— Ладно, научишься водить, куплю тебе понтовую машинку. Для эротических игр.

— Водить для этого необязательно.

— Ты оскорбляешь мою фантазию!

Небо

В этом самолете мягкие кресла из белой кожи, пушистые ковры, столики с инкрустацией, хрустальные бокалы и фарфоровые тарелки. И кровать. Но кровать — это скучно. Поэтому после того, как самолет набирает высоту и можно отстегнуть ремни, мы с Альбертом тискаемся на диване с видом на облака. Как-то незаметно я оказываюсь сначала без платья, а потом и без трусов. Альберт при этом все еще в брюках и рубашке, хоть и наполовину расстегнутой. Я выгибаюсь кошкой на диване, он стоит на коленях напротив меня и его пальцы делают чертовски непристойные вещи.

— Знаешь… — задумчиво говорит он. — Я давно хотел попробовать одну штуку…

Меня встряхивает как от электрического разряда. Обычно после таких слов он пробует какую-нибудь такую непристойную, ужасную, грязную, темную и восхитительно сладостную «штуку», что у меня весь следующий день подрагивают колени и кружится голова от воспоминаний.

Так что я в нетерпении подползаю поближе и обнимаю его ногами за пояс.

— Давай! Какую?

— Расслабься и смотри на небо, я все сделаю.

Так и поступаю.

Его пальцы играют с сосками, гладят мой живот, неторопливо скользят по внутренней стороне бедра, как будто лениво, как будто задумчиво. Но предвкушение натягивает мои мышцы, заставляет подаваться вперед вслед за каждым движением.

Что бы Альберт ни делал — это всегда возбуждает. Не знаю, как у него получается. Но сейчас пока нет ничего нового: он привычно и быстро раздвигает складки у меня между ног, обводит большим пальцем клитор, трет и теребит его, и уже через несколько минут меня накрывает первым оргазмом. Снимающим напряжение, мягким, но вовсе не таким сладким, каким он может быть, когда мой муж как следует постарается. И он старается. Пальцы внутри — я это люблю. Не так как его член, но и пальцами он умеет творить совершенно волшебные вещи.

Он не пытается проникнуть далеко, он сосредоточен на одной точке недалеко от входа. И на волне от первого оргазма я чувствую, как растет второй, подбирается океанской волной. Тогда Альберт делает короткое манящее движение и я вдруг чувствую, как меня отпускает напряжение, которое копилось, кажется, всю жизнь. Словно кто-то позволяет всем мышцам и нервам расслабиться. Я выдыхаю это расслабление длинным стоном. Почему-то очень хочется плакать. А еще из меня выливается столько смазки, что подо мной скапливается лужица.

— Ты вообще думал как ваши топ-менеджеры будут потом летать на этом самолете? — смеюсь я сквозь выступившие слезы.

— Это не корпоративный, — спокойно отвечает Альберт. — Это мой личный.

— Тогда ладно, — я тянусь за поцелуем, но он отклоняется.

— Это еще не все. Я просто проверил одну вещь.

Его пальцы снова путешествуют у меня между ног, но этого ему становится мало, и к ним присоединяется язык. От его горячей остроты я очень быстро возбуждаюсь еще сильнее прежнего, приподнимаю бедра и прижимаю голову Альберта к себе. Но он вырывается, возвращает пальцы, которые то обводят по кругу клитор, то ныряют в меня, где все уже влажно и изнывает без его члена. Но едва я добираюсь до вершины возбуждения, как Альберт останавливается и меняет темп, начинает делать что-нибудь другое или вовсе убирает руку. Каждый раз!

На третьей или четвертой итерации я уже начинаю обиженно хныкать и тянуться к себе, зная, что стоит мне сделать всего несколько движений, и эта пытка закончится. Но Альберт обхватывает мои запястья своей ладонью, пока пальцы другой руки продолжают дразниться и издеваться, не давая мне кончить, обрывая свою пляску в самый-самый момент.

— Хватит! — возмущенно молю я его, но вижу только коварную улыбку. И меня снова начинают возносить к вершине, чтобы в последнюю секунду опять лишить сладкого. Все, чего мне в этот момент хочется — вцепиться в плечо Альберта зубами, до синяков, до крови и заставить его закончить то, что она начал. Я извиваюсь на кожаном диване, и равнодушные облака за иллюминатором меня уже мало интересуют. Все внутри скрутилось в болезненный узел, и я чувствую, что за оргазм готова исполнить любое желание этого садиста.

И вот наконец я слышу звук разрываемой фольги и чуть не ору как мартовская кошка — а мой оргазм?! Дай мне мой оргазм!

Альберт переворачивает меня на живот, ставит на четвереньки и заставляет прогнуться в спине так, что я трусь болезненно ноющими твердыми сосками о влажную кожу дивана, а ему подставляю все остальное — набухшее, истекающее лоно, открытое для него.

Его пальцы снова прикасаются ко мне между ног, и я благодарна ему буквально до слез. Но он не трогает ставший невероятно чувствительным клитор. Он снова вводит два пальца внутрь и трет то самое местечко внутри, трет довольно сильно, чуть царапая нежные стенки, но я позволяю ему это, лишь бы почувствовать еще раз это ощущение освобождения. И, о господи, кончить уже!

Что-то словно лопается внутри с легким звоном, как будто рвется последняя преграда между мной и океаном, состоящим из чистого удовольствия. Я ощущаю, что зависаю над темной пропастью, куда однажды так и не решилась упасть. У меня захватывает дух, я вся сжимаюсь и не могу противиться мощной темной волне, которая уже подхватила меня и несет… несет…

И тут в меня входит горячий и невероятно желанный в этот момент член. Он упирается внутри под таким углом, что не только успешно заменяет пальцы, но и превосходит их…

потому что всего два,

три,

четыре…

пять движений — и темная волна наконец сносит все укрепления, замирает на мгновение — и обрушивается в глубочайшую пропасть вместе со мной.

Я ничего не вижу, я ослепла, я оглохла, я перестала чувствовать — или чувствую слишком много. Я раскрываюсь изнутри как цветок. Очень мощный, яркий и могущественный цветок, рассылающий импульсы силы и удовольствия по всему телу до кончиков пальцев. Каждый нерв внутри меня взрывается наслаждением.

И я умираю.

Или мне так кажется.

Но я не против.

По-моему, это длится вечность. Может быть, даже две вечности. Ну не меньше пяти минут точно. Но вряд ли больше — от такого, кажется, немудрено перегореть всем контактам.

Постепенно я снова начинаю различать предметы вокруг себя — гроздья пушистых облаков в розово-синем небе за иллюминатором, белую спинку дивана где-то впереди. И сияющие глаза Альберта напротив. Он держит меня на руках и стирает слезы с моего лица. Я плакала?

— Ну вот, — говорит он. — А говоришь, не кончаешь от члена в тебе.

Ох, господи, этот мужчина все-таки затрахал меня до смерти.

ЗАГС

— Знаешь, я хочу почувствовать тебя… всего.

— Дорогая, это и есть все. Тебе мало? Честное слово, я все это время не скрывал от тебя ни единого сантиметра.

— Я имею в виду без…

— Ты больше не боишься детей?

— Боюсь, но…

— Давай по порядку. Начнем со штампа в паспорте. В России.

Дорогие гости!

Это последний раз, честно!

Грибоедовский загс, 1 июля, 12–00, не опаздывать!

Целуем, Альберт и Карина.

P.S.

Шампанского нальем.

— Альберт, знаешь что?

— Что?

— Я тебя люблю.

— Слава богу, дождался! Пойду открою шампанское. Целый год хранил специально на этот случай. Коллекционное, таких всего триста бутылок. Знаешь, вот прямо как выкупил билеты на тот самолет, так сразу и заказал. Думал, отметим. Я уж собирался его внукам завещать. Ты ведь написала бы это хотя бы на моей могиле, скажи?

— А ты меня?

— А я, раз такие дела, наконец могу привести тебя в свой дом.

— Ты уже привозил.

— Это не тот.

— А в ту квартиру, где ты с Марго тискался, я сама не пойду!

— Она корпоративная. Я купил новый дом. Наш.

— Ну хорошо, а то взял привычку ночевать у меня! Миллионер называется! Лишь бы у девушки что-нибудь отнять.

— Я уже пробовал что-нибудь дать, девушка сопротивляется и возвращает подарки.

— Прямо сейчас ты мне можешь кое-что дать…

— И эта женщина меня называла ненасытным!

— Я тебя люблю.

— Никогда в этом не сомневался.

— Альберт!

— Что такое любовь?

— Я тебя убью!

— А я тебя…

Content

Ашира Хаан
SEX ONLY