Вигдис Йорт

Песня учителя

В былые времена люди уходили в монастырь. Были ли эти люди глупыми или, возможно, ленивыми? Нет, если люди прибегали к таким средствам, чтобы выжить, значит, и проблемы у них были серьезные!

Людвиг Витгенштейн

I

Ничего бы не случилось, если бы не случилось. Но оно все-таки произошло, причем все сразу.

Когда десятого апреля 2016 года Лотта Бёк вышла из своего старого дома на берегу речки Акерсэльва и направилась на работу, она и не подозревала, как сильно изменится ее жизнь всего за несколько недель. И все это произойдет по причинам, которые кто-то другой мог бы счесть рядом случайностей и совпадений.

Солнце висело высоко в апрельском небе, а Лотта Бёк не торопясь шла по Бломаннгата. На ней был комбинезон, хотя некоторые наверняка полагают, что подобная одежда для пятидесятисемилетней женщины – это чересчур самонадеянно. Однако Лотта Бёк держалась неплохо. Двигалась она легко, это важнее всего, а морщины на лбу – ерунда. Зато она не утратила способности быстро развернуться и побежать за автобусом. Впрочем, Лотте Бёк посчастливилось жить в центре, так что необходимость ездить на автобусе у нее возникала крайне редко. Чаще она ходила пешком, например в Академию искусств, где работала. Она владела домом в центре города, обладала быстрой и легкой походкой и смелостью разгуливать в комбинезоне, похожем на тот, в котором Мерил Стрип в фильме «Мамма Миа!» приводит в порядок греческий пансионат, не зная, что мужчина всей ее жизни уже спешит к ней.

Мы идем за пятидесятисемилетней Лоттой Бёк, которая вышагивает в комбинезоне по Бломаннгата. В последние годы она предпочитает в одежде слегка мужской стиль. Вокруг столько женщин, стремящихся компенсировать себе утраченную молодость и призывающих для этого на помощь особую элегантность – костюмы в тон обуви, сумкам, шарфам и украшениям, однако все это дорого и требует времени, а главное – доставляет неудобства. Некоторые бросались в другую крайность и махнули на себя рукой, вроде как с облегчением; этим отличались в основном те, кто всю жизнь прожил с одним и тем же мужем. Их кредо становилась практичность: короткая стрижка, очки в прямоугольной оправе, ортопедическая обувь, ветровки, мешковато висящие на постепенно полнеющих фигурах.

Лотта Бёк выбрала другой путь: небрежность, но не без претензий. Она развелась уже давно, приятеля у нее не было, зато имелись взрослая разведенная дочь и двое внуков. С ее ближайшими родственниками, уже два года как переехавшими в Австралию, в Сидней, где дочь получила степень доктора в области ботаники, Лотта теперь виделась намного реже, чем хотелось бы, и их долгим, почти ежедневным беседам с дочерью о жизни пришел конец. Этих бесед Лотте, естественно, недоставало, но она твердо решила, что справится, да к тому же о ее собственной жизни уже все сказано, верно? Поэтому сейчас частота телефонных звонков и мейлов оставалась на усмотрение дочери, а та звонила или писала, обычно когда, поссорившись с бывшим мужем, так на него злилась, что не могла бороться с желанием написать ему злобный мейл. Тогда она звонила Лотте, а Лотта помогала ей приглушить отчаяние и поменять резкие формулировки на более дипломатичные и миролюбивые. Эта роль ей нравилась, язык она любила и после подобных разговоров чувствовала глубокое удовлетворение. Впрочем, она – мать, так что иначе и быть не может.

Были у нее и подружки, тем не менее виделась она с ними реже, чем прежде. Встречи с ними словно забирали у нее больше сил, чем давали взамен. В чем причина – в подружках ли, в ней ли самой или жизненном этапе, на котором она сейчас находилась, – этого Лотта не знала. Ее жизнь стала менее насыщенной событиями, говорить с подружками не о чем, они давно уже в курсе, у кого из них какие политические и другие пристрастия, мнения никто из них не менял, так что новостей накапливалось мало, а болтать о будничной скукоте и внуках было ей не по вкусу.

Но сейчас весна, так что почему бы и не посидеть в кафе, когда наконец откроются летние террасы? Порой она ужинала в мужской компании или ходила со спутником в театр, а вот постель в последний раз делила с мужчиной очень давно. Иногда она была не прочь найти себе приятеля, спутника жизни, с которым могла бы разделить – да-да, это она прекрасно осознавала, – надвигающуюся старость, однако в список срочных дел это не входило. Знакомство, узнавание – работа непростая, и проделывать ее вновь Лотту не прельщало. Выслушивать о детстве, о былых отношениях, тех, что затянулись надолго – «надо было мне раньше разводиться», – и тех, что пустили корни – «она была моей великой любовью, и если бы не (нужное подчеркнуть), мы бы ни за что не расстались».

Особенно же ее отвращала перспектива познавать незнакомое тело, тело стареющее, на этот счет никаких надежд она не питала. Осилить такой труд по плечу только влюбленным, а она уже много лет не влюблялась, она вообще полагала, что утратила такую способность. Заводить любовника помоложе Лотта тоже не стремилась: рядом с ним она лишь острее будет переживать свое собственное старение. А сегодня она про старение не думает. Сегодня светит солнце, и Лотта шагает по Бломаннгата, направляясь в Академию искусств, которую так любит. Она хороший преподаватель, вдохновленный и живой, об этом она нередко слышит, а сейчас весна, щебечут птицы, Лотта Бёк только что зашла в кафе, купила латте с соевым молоком и теперь несет в руках стаканчик с кофе. На ней чудесные солнечные очки, купленные в «Ретро» в Кристиансанне.

Обстановка в мире оставляет желать лучшего, но на душе у Лотты легко, и она чувствует радость: она рада, что не моложе, чем есть, рада, что жизнь ее пришлась на достаточно простое время и живет она в спокойной и мирной стране. Это значит – одернула она себя, – что за последние двадцать лет ее страна успела поучаствовать в разных войнах, но все они проходили на чужой территории и ее соплеменников особо не затронули. Когда живешь здесь, в Норвегии, то и не скажешь, что это государство участвует в каких-то войнах. Местные жители, может, и не знают, но Лотте, например, это хорошо известно, потому что она часто читает лекции о творчестве Бертольда Брехта, а когда изучаешь Брехта, невозможно не знать, что когда говорят о действиях в защиту прав человека, нередко на самом деле подразумевают войну. Когда правительства подписывают мирный договор, маленький человек пишет завещание. Тот, кто на протяжении многих лет рассказывал о творчестве Брехта, без прикрас видит саму суть международных конфликтов. И, тем не менее, на собственной шкуре Лотта войны не чувствовала. Да, именно так. Она не ощущала войну на собственной шкуре.

Лотта остановилась и прислушалась к себе. Нет, ничего. Многое ли изменилось бы, прочувствуй она войну? Вероятнее всего, нет. Но если бы война коснулась многих, коснись она сотен тысяч норвежцев, они, возможно, вышли бы на улицы и потребовали прекратить войны, тотчас же, немедленно и с совершенно другим настроем, нежели то, с которым она сама или некоторые ее студенты протестовали против войн, когда писали статьи или выходили на первомайскую демонстрацию. Если бы они ощущали войну на собственной шкуре. Если бы война причиняла боль отдельным норвежцам. Но дела обстояли иначе.

Лотта Бёк прошла мимо бомжа, вечно отиравшегося где-нибудь возле Академии искусств. Сейчас он стоял, уткнувшись в стену, а над приспущенными штанами белели ягодицы. В руке дрожала бутылка «Рингнеса». Возможно, он успел почувствовать войну на собственной шкуре. Лотту переполняла благодарность: она способна испытывать радость, война ее не тронула, как бы ей того порой ни хотелось. Она прошагала мимо румынской попрошайки, всегда по утрам сидевшей возле ворот Академии, бросила на ходу мелочь в бумажный стаканчик нищей и вошла в ворота. Лотта оставила позади стойку для велосипедов и кивала направо и налево – тем, кто двигался ей навстречу, кто взял в столовой кофе, но пить его отправился на улицу, потому что светило солнце и была весна. Первый весенний день. Весна чувствовалась во всем.

Лотта открыла дверь главного входа с улыбкой, ведь откуда ей было знать, что сегодняшний день положит конец тому существованию, которое она считала привычным. Лотта Бёк прошла к своему столу, благодарная за переполнявшую ее радость. Случалось подобное нечасто. В жизни ей, как и многим другим, порой приходилось непросто, но как раз те, кому однажды пришлось непросто, способны ощущать благодарность, когда радость вдруг возвращается – а весной это обычное дело. У ее дочери все хорошо, у внуков тоже, у нее самой есть постоянная работа, которую она любит и умеет выполнять, разнообразные интересные должностные обязанности и никаких проблем с деньгами, так почему бы и не радоваться?

Сегодня она собиралась рассказать первокурсникам с факультета актерского мастерства о пьесе Бертольда Брехта «Добрый человек из Сычуани».

Вероятнее всего, за свою карьеру многим из них предстоит в ней сыграть. Сложность в том, чтобы заставить их понять реализм и его актуальность. Первокурсники с факультета актерского мастерства отличаются амбициозностью, и заинтересовать их общественными механизмами, их самих напрямую, на первый взгляд, не касающимися, очень нелегко. В этом и состояла ее цель – чтобы они оторвались от себя, осознав собственную вовлеченность в общественный порядок, а значит, и свою ответственность.

Подготовилась Лотта хорошо. Она взяла записи и уже собралась отправиться в аудиторию для семинаров в другом конце здания, когда к ней подошел какой-то юноша. Он представился, но его имя тут же вылетело у нее из головы. Кажется, прежде она его не встречала, однако тут около пятисот студентов, и она преподает в основном у тех, кто занимается театром. Юноша сказал, что учится на режиссерском факультете, изучает съемку, а сейчас работает над проектом, посвященным основным преподавателям Академии искусств. Он хотел бы снять, как они ведут занятия, но не только. Еще его интересует их жизнь за стенами университета, потому что основная цель проекта – продемонстрировать взаимосвязь между жизнью и преподаванием. Именно взаимодействие этих сторон жизни преподавателя он и желает изучить. Не хочет ли Лотта Бёк принять участие? В нескольких словах описав проект, он оставил свои контакты, Лотта пообещала подумать и направилась в свою аудиторию.

Стараясь угодить студентам, преподаватели Академии искусств шли на многое. Некоторым, например, студенты почти круглосуточно писали эсэмэски. Поэтому преподавать здесь было увлекательно, но и сложно. Если тебе довелось стать научным руководителем у студента, работающего над каким-нибудь личным проектом – а таких было много, то ты рисковал поддаться чувствам, а научное руководство в такой ситуации осложняется излишними эмоциями.

С Лоттой такое происходило редко, но для сотрудников это было больное место, особенно для тех, кто осуществлял научное руководство среди студентов режиссерского факультета, и особенно – среди четверокурсников, таких, как этот юноша. На Лотту он произвел приятное впечатление: чуть неловкий, но располагающий, не выскочка и не зазнайка, в отличие от многих студентов режиссерского факультета. Лотта пообещала подумать над его предложением. И она думала. Рассказывала о бурной жизни Бертольда Брехта и думала. Цитировала некоторые наиболее известные стихотворения Брехта и думала. Коротко пересказывала сюжет «Доброго человека из Сычуани» и думала. Трое богов спустились на землю проверить, как живется людям, и быстро поняли, что живется тем не очень. Лотте представила, как за столом в семинарской аудитории сидит юноша с камерой. Люди крадут, предают, подличают и убивают, и никто из них не желает даже приютить богов ненадолго у себя в доме. Никто, кроме проститутки Шен Те – доброго человека. Шен Те разрешает богам пожить у нее, и перед возвращением домой боги, разочарованные людьми, преподносят в дар Шен Те магазин, чтобы женщина перестала заниматься проституцией. Но Шен Те, добрый человек, чересчур добра, чтобы торговать.

Первокурсники полулежали на столах. Некоторые уткнулись в лэптопы, и Лотта подозревала, что к Брехту то, чем они занимаются, отношения не имеет. И она бросилась спасать ситуацию. Лотта чуть наклонилась вперед и заговорила громче. «Шен Те чересчур добра для торговли, – сказала она, – тем, кто не может заплатить, Шен Те отдает продукты бесплатно», – и Лотта заговорила голосом матери, умоляющей сжалиться над ее голодными детьми, а потом голосом Шен Те, не способной отказать ребенку. Лотта говорила голосом умирающего старика: «Любезная Шен Те, единственный добрый человек в нашем городе, не угостишь ли мое старое тело чашкой риса, чтобы смерть забрала меня не голодным?» И отказать Шен Те не в силах. Шен Те раздает еду бесплатно, и теперь студенты прислушиваются, а камера сейчас наверняка поймала бы тот момент, когда до студентов доходит, что если так будет и дальше продолжаться, то магазинчик свой Шен Те потеряет. Они представляют, что будет, если ничего не требовать взамен. Они и сами себе часто говорят то же самое: будешь все время давать деньги румынской побирушке и тому нищему, что околачивается на углу Бломаннгата и Тересенлунден, а потом еще и той, что окопалась возле супермаркета рядом с парком, – и до общежития доберешься уже до нитки обобранным. Всем хочется быть добрым, но как этого добиться?

Студенты внимательно слушали. Как же теперь поступит Шен Те? И как поступать им самим? «Мы подошли к решающему моменту, – сказала Лотта, – Шен Те выдумала себе злого кузена». Раз в месяц она наряжается в мужскую одежду и, представляясь собственным двоюродным братом, идет в город возвращать долги. «В наших краях добрый человек недолго остается добрым. Когда кормушка пуста, лошади кусаются. Увы, когда свирепствует нужда, о наставлениях богов забывают».

Продолжение следует.

Перед уходом Лотта постучалась в кабинет коллеги, Лайлы Май. Лайла преподавала в Академии теорию живописи и сразу же поняла, о ком из студентов идет речь. «Таге Баст – юноша многообещающий, трудолюбивый и не обделенный талантом», – сказала она. – Ему тридцать три, в целом для Академии искусств староват, но на режиссерском обычно учатся студенты постарше». И Лайла посоветовала Лотте «поучаствовать» – так она выразилась.

Получив в тот же вечер сообщение от Таге Баста, в котором тот интересовался, не успела ли она подумать над его предложением, Лотта ответила, что готова ему помочь. Потом он спросил, можно ли начать съемки уже на следующий день, и она согласилась, потому что в описании проекта говорилось, что действовать необходимо быстро, без предварительной подготовки и планирования. А когда он попросил разрешения зайти после занятий к ней домой, Лотта, слегка поколебавшись, согласилась и на это – снова ради проекта. Правда, она тотчас же добавила, что вечером ждет к ужину гостей. В ответ Таге Баст прислал смайлик.

Лотта взялась за уборку. Она прибиралась и думала, во что же ввязалась. Взаимосвязь между преподаванием и жизнью? Ну да, они, безусловно, связаны, но связь эта очень тонкая, объяснить ее нелегко, а уж поймать в объектив камеры – тем более. Возьмем, например, тех же румынских попрошаек. Какая связь между творчеством Брехта и ее отношением к попрошайкам? Порой она бросает им какую-нибудь мелочь, а порой нет, это зависит от ее настроения, от того, торопится ли она, имеются ли у нее при себе монетки и легко ли их достать и есть ли время рыться в карманах. Если уж совсем честно – а в этом, решила Лотта, она ни за что не признается Таге Басту, – чаще всего попрошайкам перепадало от нее что-нибудь, когда она чего-нибудь очень хотела. Чтобы анализ крови не показал чего-нибудь страшного, чтобы дочка успела написать диссертацию. Она словно старалась заслужить милосердием хорошие новости. Глупо, но это правда. Впрочем, об этом вовсе необязательно кому-то рассказывать. А что касается Брехта, то он наверняка защитил бы и тех, кто дает, и тех, кто не желает давать или проявляет милосердие иными способами. На это он намекает в своем стихотворении «Ночлег», которым Лотта любит заканчивать свои лекции о Брехте и которое вполне можно зачитать для Таге Баста. Это стихотворение о человеке, который каждый вечер собирает на Манхэттене деньги для ночующих под мостом бездомных, чтобы тем хватило на койку в ночлежке. «Мир от этого не изменяется, – пишет Брехт, – но несколько человек получают ночлег. На одну ночь укрываются от ветра. Снег, предуготованный им, падает на мостовую. Но мир от этого не меняется. Человек, не захлопывай книгу, которую ты сейчас читаешь! Несколько человек получают ночлег. На одну ночь укрываются от ветра. Снег, предуготованный им, падает на мостовую. Отношения между людьми не улучшаются»[1]. Нет, не улучшаются.

«Это стихотворение, – обычно говорила Лотта студентам, – советует нам применять, сталкиваясь со страданиями, две стратегии. Нам следует помогать отдельным страждущим, но главное – стараться повлиять на причину страданий». Да. Она была согласна с собой. То есть с Брехтом. И никто не может обвинить ее в том, что она не старалась повлиять на причину страданий. Она голосует за партии, выступающие за общечеловеческое равноправие как на национальном, так и на международном уровне. Она подписывала всяческие петиции – например, за запрет ядерного оружия и смягчение миграционной политики. Состояла в совете правления Общества полезных растений. Чего еще ждет от нее этот Таге Баст? Какой еще связи между тем, как Лотта Бёк преподает, и ее собственной жизнью?

Чем она занята, когда не преподает? Готовится к следующему занятию. Читает и рецензирует дипломы и диссертации. Изучает материалы, необходимые для заседаний совета правления. Пишет статьи о театре в эпоху Интернета и «Нетфликс». Проводит много времени в одиночестве. Одиночество она любит, оно дает ей ощущение предсказуемости. Она читает. Следит за событиями культуры. Разумеется, часто бывает в театрах и посещает все важные выставки, хотя – и это она осознает – не так часто, как прежде. Честно признать, подобные мероприятия не обогащали ее, не давая ей ни новых знаний, ни эмоций. Но об этом она не станет рассказывать студенту-четверокурснику. Ему вовсе не обязательно знать, что искусство утратило ту власть, которой обладало над ней в молодости. Конечно, великих это не касается – Брехта, Ибсена, Шекспира. Почти все остальное казалось ей… сказать «незначительным» было бы перегнуть палку, но, возможно, слегка скучноватым.

На протяжении всей своей карьеры Лотта Бёк поддерживала искусство, ратовала за щедрые субсидии и увеличение бюджета на культуру, а еще протестовала против закрытия институтов культуры. Ее мнение не изменилось и по сей день, да, она до сих пор считала, что искусство и культура занимают особое место в обществе, однако сейчас Лотта прибегла бы к аргументации, больше похожей на защиту: созидание искусства не несет разрушений, в отличие от многих других человеческих действий. Возможно, попытки создать концептуальное искусство – это мартышкин труд, но далеко не худший по сравнению с другими результатами такого труда. И те, кто выбирает эту стезю, проводят работу над собой, вынуждены постоянно анализировать самих себя и причины своих поступков, впрочем, все, кто всерьез интересуется искусством и культурой, развивают в себе склонность к самоанализу. Лотта не знала, имеется ли у этой тенденции научное объяснение, но именно об этом свидетельствовал ее собственный опыт, а опыт у нее накопился немалый. Самоанализ – штука неплохая. Именно отсутствие самоанализа привело к тому, что мир катится в тартарары. Жадные до власти не стараются разобраться в себе и собственных мотивах, они, судя по всему, вообще не понимают, что ими движет.

Обо всем этом Лотта Бёк размышляла, отмывая ванную, чтобы Таге Басту не вздумалось показать всем остальным, будто она живет в свинарнике. Но потом она решила, что он, пожалуй, удивится, увидев, как у нее грязно и не прибрано. У Лотты появилось желание удивить Таге Баста. А потом она подумала, что истина, которую она решила скрыть от студента-четверокурсника и которая заключалась в том, что Лотта больше не верила в искусство так, как прежде, – эта истина уже стала для него очевидной. Поэтому он и решил снять преподавателей Академии искусств во время занятий и, главное, во время, свободное от занятий. Ему хотелось показать громадную разницу между их преподаванием и их жизнью, показать, как они в аудиториях разглагольствуют о революционной силе искусства, а потом возвращаются домой, в свои со вкусом обставленные квартирки и планируют следующий отпуск в Берлине или Флориде. И хотя перед Таге Бастом с его камерой они постараются произвести впечатление натур, страстно влюбленных в искусство, от камеры все равно не укроется отсутствие страсти и тревог, той боли, которая по-настоящему отличает тех, кто искренне борется с собой в попытке создать искусство или донести его до других. Камера наверняка запечатлеет журнальчики по дизайну интерьеров, принадлежащие жене преподавателя по истории скульптуры и сложенные у них дома в коридоре, причем сам преподаватель истории скульптуры этого даже не заметит, зато заметит тот, кто будет смотреть фильм Таге Баста. Насколько они вообще правдивы, когда проповедуют искусство, способное менять судьбы? Разумеется, весь проект – это ловушка, так получается, что сейчас она отдраивает ванну ради того, кто бросил ей приманку?

Лотта отбросила в сторону тряпку, жалея, что согласилась. Не нужен ей дома никакой Таге Баст и его проницательная видеокамера. Она присела на крышку унитаза, но через несколько минут встала, позвонила председателю Общества полезных растений и спросила, расцвела ли кислица. Председатель предложил проверить у озера Согнсванн.

Лотте не спалось. Ее мучила тревога. План Таге Баста она разгадала, и это хорошо, но кое-что ее беспокоило: если между ее жизнью и преподаванием пролегла такая огромная пропасть, что ей страшно впустить в дом студента-четверокурсника, значит, надо что-то предпринять?

Когда она проснулась, светило солнце. Она постаралась положить конец раздумьям о том, как сегодня одеться, но не получилось, и Лотта рассердилась. Она натянула вчерашний комбинезон, а под него – льняную мужскую рубашку, оставшуюся от последнего любовника, и обула кроссовки. Кроме обычной кожаной сумки, с которой ходила каждый день, Лотта положила в корзинку ворох фотографий, сделанных во время различных постановок «Доброго человека из Сычуани», а корзинку сунула под мышку. Она взяла их не ради Таге Баста – Лотта, заканчивая лекции о «Добром человеке из Сычуани», всегда показывала студентам снимки с различных постановок, теперь сложила материалы в корзинку.

В кофейне по пути она взяла капучино с соевым молоком и двинулась к Академии искусств. В мусорном баке справа снова рылся бомж с вечной банкой «Рингнеса» в руке. По другую сторону от ворот сидела румынская нищенка с бумажным стаканчиком, куда Лотта бросила полученную в кофейне сдачу. Лотта вошла в ворота и направилась к дверям, когда к ней подскочил Таге Баст – он рассыпался в извинениях, – он опоздал, хотя собирался прийти пораньше и снять, как она входит в ворота. Но он опоздал на автобус, потому что… Дальше следовал долгий рассказ о неприятностях, обрушившихся на его голову этим утром. Закончился рассказ просьбой. Не затруднит ли Лотту чуть вернуться назад, дождаться сигнала от него и заново пройти весь путь от ворот? От нее всего-то и требуется – делать вид, как будто она идет тут не во второй раз за утро. Так он сказал.

Сделать вид, будто бы это не во второй раз? Но ведь на самом-то деле это во второй раз. Значит, вот как он работает – будто бы? Ее подмывало сказать, что если он опоздал на съемку собственного фильма, к тому же, насколько она может судить, фильма, задуманного как документальный, с какой стати он теперь просит ее вести себя «как будто бы». Но Лотта взяла себя в руки. Портить настроение им обоим ей не хотелось, как и разрушать едва начавшееся знакомство – тем более она уже согласилась участвовать, а, следовательно, он обладает над ней определенной властью. От него, его камеры и монтажа зависит, какой она предстанет. Это она понимала. И еще она вдруг на собственной шкуре ощутила, как чувствовали себя многие из тех, кто на протяжении всей истории кинематографа снимался в фильмах, представляемых документальными. Боясь испортить отношения с режиссером и съемочной группой, они соглашались вести себя «как будто бы» и, сами того не осознавая, становились пешками в режиссерской игре, помогая ему выразить его собственное мнение.

Так она думала, но просьбу Таге Баста, тем не менее, выполнила, вернулась к воротам и встала так, чтобы увидеть, когда он подаст сигнал. Он принялся вытаскивать из рюкзака камеру. По сигналу она должна была двинуться от ворот к входу в здание, как будто бы в первый раз за это утро. Ну, а пока ей пришлось дожидаться, стоя к мусорному баку и бомжу намного ближе, чем хотелось бы.

Наконец Таге Баст вытащил камеру. «Может, он родственник скульптора Эрнульфа Баста? – думала она, нетерпеливо поглядывая на часы. – Хотя вряд ли. Этот смуглый, прямо словно с юга». Она подняла взгляд, бомж в этот момент тоже поднял голову и посмотрел на нее: сперва глаза у него были мутными, но как только он встретился взглядом с Лоттой, то вроде как пробудился. Тут Таге Баст подал сигнал, и Лотта как можно более непринужденно вошла в ворота и двинулась к дверям, как будто бы. «Вперед, вперед», – шептал Таге Баст, когда Лотта открыла дверь. Она направилась к кабинету, где положила вещи на стол. «Давайте дальше», – шептал Таге Баст, и будь это обычный день, Лотта побежала бы в туалет, помочилась, вымыла руки и посмотрелась в зеркало, но сейчас она этого делать не стала – всему должны быть пределы.

Разумеется, ей хотелось понять, каким образом ее преподавание связано с личной жизнью, но она сомневалась, что для этого требуется окунуться в проект Таге Баста с головой. Она вытащила из сумки конспекты и достала из корзинки фотографии, сделанные во время двадцати различных постановок «Доброго человека из Сычуани». Закончив лекцию, она раздаст их студентам и попросит изучить снимки самостоятельно. Так студенты поймут, что толкование пьесы, предложенное Лоттой, – лишь одно из множества возможных и что внешняя картинка усиливает восприятие. Иными словами: им следует прочитать текст самостоятельно. Лотта подозревала, что студенты не читали изучаемых пьес и думали, что достаточно послушать ее лекции.

«Вперед», – прошептал Таге Баст, и Лотта вошла в ту же аудиторию, что и накануне. Студенты уже сидели на местах – пили кофе, смотрели в телефоны и лэптопы. На пороге Лотта замешкалась, и Таге Баст прошептал: «Действуйте, как обычно». «Ладно-ладно», – подумала она, но, памятуя про отношения и настроение, промолчала. Она подошла к столу, служившему ей лекторской кафедрой, и поставила рядом сумку.

– Это Таге Баст, – представила она парня, – он учится на четвертом курсе Академии и работает над проектом, цель которого – снять некоторых преподавателей. Наверное, чтобы показать, какие они никчемные. – Она улыбнулась. – Вы не против? Если кто-то из вас не хочет, чтобы его снимали, скажите, и мы откажемся от этой затеи.

Но возражений не последовало. Лотта подумала, что, наверное, стоило заранее собрать с них письменные согласия, потому что сейчас, когда его уже снимают, не каждый согласится поднять руку. С другой стороны, знай они наперед, что их будут снимать, они иначе оделись бы, по-другому разговаривали и вели бы себя как кинозвезды. Ведь если засветиться в фильме многообещающего молодого режиссера, то и карьера потом сложится иначе. К тому же студенты Академии искусств вообще охотно помогают однокашникам и к искусству относятся очень серьезно. Чтобы кто-то смеялся над другими – такое случалось крайне редко.

Таге Баст отошел в сторону.

Шен Те выдумала себе злого кузена. Раз в месяц она наряжается в мужскую одежду и, представляясь собственным двоюродным братом, идет в город возвращать долги. Лотта нависла над студентами, протянула жадные руки и заговорила грубым голосом, подражая кузену Шен Те.

– Все чаще наряжается она собственным кузеном, – рассказывала Лотта, – и жители городка скучают по Шен Те, доброму человеку. Куда же она подевалась, та, чьей добротой они прежде бесстыдно пользовались? Но двоюродный брат оставляет их вопросы без ответа. Но потом Шен Те забеременела, – Лотта провела рукой себе по животу, – и под мужским костюмом живот уже не скрыть, поэтому ей приходится сбросить личину кузена.

– Ах, Шен Те, ты ли это?

– Мы оба – это я!

Не знаю почему, но быть добрым одновременно с другими и с самим собой оказалось слишком сложно.

Ах, мир такой сложный!

Тот, кто помогает обиженным, сам оказывается таким.

В этом мире что-то не так.

Почему зло награждается и почему добро ждет такое жестокое наказание?

Боги вновь спускаются в городок, и Шен Те в отчаянии задает им эти вопросы, молит их не покидать ее, не дав совета, однако боги лишь качают головами и возвращаются на небо. «Помогите!» – таково последнее сказанное Шен Те слово.

Произнеся последнее «помогите», Лотта довольно долго молчала. Она вглядывалась в студентов и пыталась понять, узнали ли они в этом «помогите» себя самих. Судя по всему, некоторые узнали, и, продолжая, Лотта уже смотрела только на них: «А потом происходит нечто весьма характерное для пьес Брехта. На сцену выходит рассказчик, он разрушает иллюзию и напоминает нам, что мы в театре. Рассказчик говорит, – тут Лотта перешла на шведский, потому что считала шведский перевод более удачным, чем норвежский:

О публика почтенная моя!

Конец – неважный. Это знаю я.

В руках у нас прекраснейшая сказка

Вдруг получила горькую развязку.

Опущен занавес, а мы стоим в смущенье —

Не обрели вопросы разрешенья.

От вас вполне зависим мы притом…[2]

Произнося последние слова, она показала на студентов. «От вас вполне зависим мы притом…» Лотта повторила эту фразу в третий раз, чуть тише и выделяя каждое слово.

– Придумать финал – это ваша собственная задача. Финал открыт. Финал отсутствует, – проговорила она, – мы сами решаем, чем закончится пьеса. Это наша ответственность. Когда мы… нет, когда вы выйдете сегодня из этой аудитории, а произойдет это очень скоро, то каждый из вас по отдельности решит, как закончить эту пьесу, и определяется это поступками, которые вы совершаете.

Это были громкие слова. Но в какой-то степени правдивые. Лотта действительно так считала. Эти слова побуждали к действию, ведь она пусть и не напрямую, но намекала, что именно их жизнь и дела влияют на ситуацию в мире, так что в определенном отношении ее мысль внушала надежду. Однако на деле выполнить подобное сложно. До Лотты дошло вдруг, что она, слегка приоткрыв рот и навалившись на стол перед собой, бездумно пялится в стенку перед собой. Сколько она уже так стоит? Студенты смотрели на нее – ей показалось, что более заинтересованно, чем прежде, и едва ли благодаря Бертольду Брехту.

Она попыталась встряхнуться, и ей почти удалось, после чего она принялась раздавать студентам фотографии с разных постановок «Доброго человека из Сычуани». Она заметила, что Таге Баст, о котором она почти позабыла, все еще снимает. Он подал ей знак, чтобы она действовала как обычно, хотя с ней только что произошло нечто, чего никогда не случалось прежде: она выпала из реальности, разинула рот и стала ворон считать. Кстати, интересно, почему говорят «ворон считать»?

Лотта взяла конспекты и сумку и направилась к выходу, у порога бросив: «До завтра!» Она вернулась в свой кабинет, а Таге Баст шагал следом. Когда она положила на стол вещи, он прекратил съемку. «Отлично прошло!» – сказал он. Лотта улыбнулась. Потом Таге Баст сообщил, что сегодня беспокоить ее больше не станет, у него и свои дела есть, но спросил, когда она собирается домой. Лотта ответила, что домой сегодня не собирается, потому что на озере Согнсванн расцвела кислица. Поэтому – и Лотта показала на корзинку – она поедет на Согнсванн за кислицей, а он, если хочет, может присоединиться. Он не смог скрыть разочарования, но спустя несколько секунд вроде как даже обрадовался.

Чтобы не стоять в пробках, они поехали на метро. Народа в вагоне было довольно много, поэтому Таге Баст, к счастью, снимать не стал. И по той же причине они всю дорогу молчали. Когда на Согнсванн, конечной станции, поезд остановился и двери открылись, Таге Баст тотчас же выскочил, чтобы успеть снять, как она выходит – одной из последних, с корзинкой под мышкой. Он спросил, далеко ли им идти. «Несколько километров», – ответила она. Похоже, он решил, что это далеко, опустил камеру и выключил ее.

Говорили они мало, просто шли вдоль озера, она – чуть впереди, будто проводник, пропуская бегунов. Вскоре она свернула на пустынную тропку, а пройдя двести – триста метров, она сошла с тропинки и побрела по траве, под деревьями, ощущая лес. На нее опустилась лесная темнота, а между тяжелыми еловыми ветвями просачивался свет. Лотта все думала, появится ли ощущение леса, если она придет сюда не одна, а с посторонним, но оно появилось. Покой, который давали ей большие деревья, запах травы, земли и всего, что росло вокруг словно бы в тайне, словно прежде, до нее, этого никто не видел.

Лотта напрочь забыла о Таге Басте. Всего через двадцать минут она набрела на поляну кислицы под еловыми деревьями, и ее охватила знакомая радость, которая непременно возникала, когда Лотта находила то, чего искала. Она остановилась и подождала Таге Баста, который шагал метрах в пяти позади нее с камерой в руках. «Чш-ш!» – прошипела она, сама не зная зачем.

Пели птицы. Лотта показала на кислицу, и он снял ее. «Что это?» – Наверное, почувствовав торжественность момента, он задал этот вопрос шепотом, и она, улыбнувшись, ответила: «Кислица». Она сорвала несколько цветков, сунула себе в рот, а пару протянула ему. Он принялся нерешительно жевать их, а затем кивнул, кажется, удивленно. «Освежает», – сказал он, нагнулся и сорвал еще несколько цветочков с похожими на клевер или на вафельное сердечко листьями. Внимательно рассмотрев маленькие белые цветы с пятью лепестками и тонкими сиреневыми полосками, он положил их в рот. А что она с ними делает? Добавляет в салаты, в холодные соусы, посыпает рыбу, готовит настойки. Он еще раз заснял цветочки и Лотту. Она рвала кислицу и складывала в корзинку, пока та не наполнилась доверху.

На лес опустилась тишина. Пахло землей и сыростью, и, к счастью, пока она рвала цветы, он молчал, поэтому ей было слышно, как поют птицы. Ветер тоже замер и прислушивался. Больше ей ничего знать не хотелось. Не знать – это просто. Закончив, она поднялась, он выключил камеру, они молча вернулись обратно к метро, вошли в поезд и вышли каждый на своей станции.

Лотта свернула с улицы, прошлась вдоль речки и вошла в кирпичный домик с окнами, выходившими на растущие на берегу деревья, с двумя большими каминами – одним в гостиной и одним в кухне, с массивными деревянными балками под потолком. Дом ей достался довольно дешево, потому что долго пустовал, а владел им банк в Южном Трёнделаге. К тому же тогда, больше двадцати лет назад, этот адрес был намного менее привлекательным, чем сейчас.

Она наткнулась на этот дом как раз во время развода, и иногда ей казалось, будто это судьба. Самых ранних документов на дом она не видела, и в каком году его построили, не знала, однако ей было известно, что последний владелец, разорившись, попал в лечебницу для душевнобольных, где и свел счеты с жизнью. После него осталась куча вещей, которые ей пришлось разбирать, а старый запертый сейф Лотта даже сохранила. «Может, в нем что-нибудь ценное спрятано», – шутила она. Когда она поворачивала за угол на улице Товегата и видела среди деревьев свой дом, позолоченный лучами вечернего солнца, ее захлестывала благодарность.

Едва она открыла дверь, как телефон пискнул. Сообщение от Таге Баста. «Спасибо за прогулку по лесу. Получилось волшебно. Надеюсь вскоре выпить сиропа из кислицы. Читал в Интернете, что она очищает кровь. Встретимся на неделе?»

Кровь ударила в голову, но когда Лотта перечитала сообщение, то увидела, что на самом деле там написано: «Поснимаем на неделе?» – а это нечто совсем иное.

И тем не менее.

Уже приняв душ, налив бокал красного вина и сидя в пижаме перед камином, она ответила: «Да».

Надо бы ей узнать, что еще вырастает из земли в это время года. Весна – хорошее время.

В последующие дни занятий у нее было мало, но зато административной работы, заседаний кафедры, отчетов и курсовых вполне хватало. Она сидела в одиночестве или же в компании коллег в местах, отведенных для преподавателей, но два раза мельком видела и Таге Баста. В первый раз это произошло в столовой – она как раз взяла себе чили кон карне, блюдо дня, когда на пороге появился Таге Баст с камерой. Он снимал относительно новенькую преподавательницу балета. В столовую он вошел, пятясь, а она, одетая в трико, воздушной походкой балерины двигалась прямо на него. Все танцоры здесь, что неудивительно, ходили в спортивной одежде – в трико или более свободном одеянии. Эта преподавательница предпочитала обтягивающее трико. Лотта подхватила тарелку и удалилась к себе в кабинет.

Еще через пару дней она заметила его, когда собиралась домой. Таге Баст сидел на скамейке по другую сторону вымощенной брусчаткой площади, рядом с ним расположился еще один парень – видимо, однокурсник. Уткнувшись в экран телефона, они громко хохотали. Лотта тотчас же заподозрила, что смеются они над ней, но тут же пристыдила себя за такую самовлюбленность. Рассказывая о своей работе, она обычно говорила, что общаться с молодежью – занятие в высшей степени благодарное и побуждающее к саморазвитию, ведь люди молодые постоянно растут, находятся в движении и не дают ей остановиться. А вот сейчас в голову ей пришла ужасная мысль: что, если все эти юные студенты вокруг, наоборот, тянут ее назад? Вдруг они заражают ее своим юношеским нарциссизмом?

Уж слишком она инфантильна и глупа в своих эмоциях. Особенно последние несколько дней.

Почти каждый вечер, где-то с одиннадцати до двенадцати, сидя перед камином с книгой и бокалом вина, Лотта получала сообщения от Таге Баста. Набор фраз слегка менялся, однако он каждый раз писал, что ждет не дождется, побыстрее надеется снять ее следующую лекцию о Брехте, но особенно мечтает снова прогуляться с ней по лесу. Еще в его сообщениях было что-то о настойке, собирательстве и лесном полумраке.

Когда она пришла, он, как и договаривались, стоял возле входа в здание Академии искусств. Сегодня Лотта предпочла комбинезону серые мужские брюки с низкой посадкой и карманами, а также белую рубаху, тонкую и просторную. Волосы Лотта распустила, а через грудь по обыкновению перекинула ремень кожаной сумки. Из дома она вышла относительно бодрая, ей хотелось побыстрее начать лекцию о брехтовской «Мамаше Кураж», возможно, самой главной его пьесе, хотелось, чтобы студенты актерского факультета поняли всю ее невероятную важность, ключевые моменты о мире и о нас самих, которые в ней раскрываются. Лотте не терпелось растолковать студентам, что общественные и межчеловеческие механизмы, описанные в пьесе, действуют и в нашей собственной жизни, причем прямо сейчас. Вдобавок ко всему у нее появились некоторые соображения о том, какие съедобные растения можно обнаружить сейчас в долине Маридален, куда собиралась после обеда свозить и Таге Баста.

Погода выдалась чудесная, намного теплее, чем неделю назад, по-настоящему весенняя. Поравнявшись с автобусной остановкой на Товегата, она увидела там на скамейке бомжа, обычно отиравшегося возле Школы искусств. Когда она проходила мимо, он поднял голову и окликнул ее по имени: «Лотта Бёк?» Лотта съежилась и, встревоженная, заспешила дальше по улице. Что бы это могло значить? В этот же миг на солнце набежала туча, и все звуки вдруг стихли, как бывает при солнечном затмении – птицы умолкают и кажется, будто машины и трамваи тоже замирают, но, к счастью, это быстро прошло, солнце снова засияло, машины с трамваями привычно загудели. Однако тревога не покидала Лотту всю дорогу до церкви на Товегата.

Возле церкви она поняла, что бомж, разумеется, просто нашел ее в каталоге Академии искусств. Каталог этот валялся везде, где ни попадя, а краткая справка о каждом из преподавателей была в нем снабжена фотографией. Румынская побирушка сидела на своем привычном месте, но неожиданное приветствие бомжа так выбило Лотту из колеи, что она позабыла про капучино на соевом молоке, и поэтому мелочи побирушке не перепало. Лотту тянуло объяснить ей все, но ничего бы не вышло, поэтому она лишь ускорила шаг и отвела взгляд. Вообще-то она и прежде старалась не смотреть побирушке в глаза, но прежде ничего страшного в этом вроде как и не было, ведь монетки-то она ей давала. Так вот как, значит, – она дает милостыню, чтобы не смотреть нищенке в глаза? Облегчает себе жизнь? Лотта решила было вернуться и дать побирушке сотенную банкноту, однако и это было бы неправильным.

Она уже ушла довольно далеко: несмотря на все мысли и колебания, ноги ее продолжали шагать, и теперь необъяснимый стыд, охвативший ее, когда бомж окликнул ее по имени, вернулся, и Лотта понимала, что стыд этот станет еще сильнее и будет мучить ее весь оставшийся день, и в фильме Таге Баста это станет заметно. И тут она увидела его – с камерой в руках он ждал ее возле дверей. Он что, все это время снимал ее? Таге Баст написал, что будет ждать ее возле входа в 8:50, сейчас уже 8:54, а четыре минуты в кино, бывает, тянутся вечно.

Она вошла в кабинет, а он снимал ее сзади. Лотта сама заметила, что положила вещи на стол как-то чересчур резко. Не будь его рядом, она бы села, закрыла руками лицо и постаралась сосредоточиться. Наладить связь с самой собой, обратиться внутрь. Лотта опустилась на стул и закрыла руками лицо, но у нее возникло ощущение, будто она притворяется. Она встала и направилась в аудиторию. Таге Баст шел следом. «Отдохну полминутки», – сперва подумала она. Хотя нет, это опять будет смахивать на игру, выглядеть самолюбованием, словно она чересчур всерьез воспринимает собственные лекции. Но разве она и впрямь не относится к ним всерьез? Разве этого нужно стыдиться? Это же ее работа, ее жизнь – что ей тогда воспринимать всерьез, как не это? Да, все верно, но выглядеть это должно иначе. Надо было выложить вещи на стол и сказать, что ей надо в туалет. Туда Таге Баст за ней не увязался бы… Подобных перегибов он в своем проекте не допустит.

Лотта вошла в аудиторию, где за столами уже сидели студенты, разложила вещи и сказала Тагу Басту, что ей надо в туалет. Таге Баст, разумеется, возражать не стал. В туалете Лотта вымыла холодной водой руки, закрыла глаза и несколько раз глубоко вздохнула. «Помни о важном, – сказала она себе, – не забывай, что хочешь сказать. Что` именно война делает с людьми. Это самое важное», – и она направилась обратно в аудиторию. Таге Баст с камерой в правой руке стоял возле дальней стены. Его присутствие объяснять больше не требовалось, студенты сегодня были те же самые, что и в прошлый раз, а слухи о проекте Таге Баста про связь преподавания с жизнью уже расползлись по институту. Лотта отметила, что сегодня студенты ведут себя с несвойственным им прилежанием.

Она начала с Тридцатилетней войны, потому что с ней связан сюжет брехтовской «Мамаши Кураж». Почему же он связал своих героев именно с ней?

– Как известно, – проговорила Лотта, хотя подозревала, что студентам этот факт совершенно не известен, – Тридцатилетняя война продолжалась с 1618-го по 1648-й. Тридцать лет. Тридцать лет войны. Вы только вдумайтесь! – сказала она, однако студенты, судя по всему, даже и не пытались вдуматься, зато то и дело поглядывали на Таге Баста.

Впрочем, Лотте и самой было непросто представить в сложившейся ситуации тридцать лет войны, но она продолжала говорить – повторяла то, что обычно рассказывала на таких лекциях.

– Когда война длится тридцать лет, – говорила она, – то становится обычным делом, превращается в повседневность, не считается больше чем-то ненормальным. Люди вынуждены учиться выживать во время войны. И как же они это делают? А вот именно это Брехт и пытается выяснить в «Мамаше Кураж», – продолжала она. Студенты полезли в телефоны, и Лотта повысила голос: – Тридцатилетняя война, – сказала она, – считается религиозным конфликтом между протестантскими и католическими державами, однако вернее будет назвать ее войной между странами альянса под руководством Габсбургов и французскими королями.

Теперь даже самые прилежные студенты мечтательно смотрели в окно, на нежную березовую листву, танцевавшую под мелодию теплого ветра. Да, надо побыстрее переходить к сути.

– В действительности же, – Лотта еще немного повысила голос, – это была борьба между властью и ресурсами. Так обычно и бывает. Как правило, причина войны – это власть и ресурсы, а вовсе не религия, демократия или права человека. – Лотта надеялась, что студенты вспомнят о конфликте между исламом и Западом, который журналисты окрестили войной цивилизаций, вот только студенты, похоже, ни о чем подобном думать и не собирались, а просто смотрели на часы, которых в этой аудитории было предостаточно. Лотта понизила голос и проникновенно добавила:

– Война, эпидемии и вызванный ею голод привели к тому, что население германских земель сократилось почти вдвое. Вдвое! – повторила она, но студентов это, кажется, не трогало.

Как же заставить их осознать масштабы случившегося? Да и осознает ли их она сама? Возможно ли их вообще осознать? Как же оживить прошлое? Возможно, даже рассказы о Второй мировой их не особо растрогают – разве что по их мотивам снимут кино наподобие «Макса Мануса»[3]. Если им достанется роль в таком фильме, то они, наверное, попытаются вжиться в нее. Лотта тут же одернула себя – она же не желает, чтобы они вживались в роль. А чего же тогда она хочет? Она хочет… Нет, сейчас не время об этом думать, надо читать лекцию, а не ворон считать.

Лотта повесила карту Европы в XVII веке, где Норвегия была выкрашена в желтый, а города, откуда приехали студенты, помечены точками. Большинство были из Осло, двое из Бергена, один из Халдена и еще один. Пускай они сами увидят, как близко их родной город находился к зоне военных действий, хоть Норвегия непосредственного участия в войне и не принимала.

Рядом она повесила карту, на которой был отмечен путь, который мамаша Кураж проходит на протяжении пьесы.

– Действие начинается весной 1624 года в Даларне – то есть в Швеции, неподалеку от нас, – так Лотта попыталась вызвать у студентов интерес, – там начинаются скитания мамаши Кураж, продолжаются они целых шестнадцать лет, а конце пьесы главные герои доходят до немецкого города Халле.

Студенты совсем скисли. Карты, рассказы о семнадцатом веке – вместо того, чтобы перенестись в семнадцатый век, студенты словно вернулись на школьную скамью и оказались на уроке истории. Даже видеокамера Таге Баста заскучала. Пора переходить к сюжету и главной роли, которая, возможно, достанется одной из будущих актрис. Роли мечты. Одной из самых сложных во всей драматургии. Стоило ей лишь заикнуться об этом, как студентки встрепенулись.

– А если учесть общее развитие театрального искусства, – подлила масла в огонь Лотта, – то не исключено, что в роли Мамаши Кураж выступит и актер-мужчина. – Тут уж очнулись и юноши. Сейчас все смотрели на нее с вновь пробудившимся интересом. – А еще эта пьеса как никакая другая достойна экранизации, – бросила она, а увидев их реакцию, не удержалась и обронила, что слышала, будто такая возможность как раз сейчас обсуждается, причем в Норвегии. Впрочем, Лотта тотчас же пожалела о сказанном: камера Таге Баста наверняка запечатлела, как она, Лотта Бёк, стремясь завладеть вниманием студентов, сыграла на их простейших инстинктах.

– Итак, мы находимся в Сконе, в Швеции, – Лотта показала на карту, – фургон маркитантки Мамаши Кураж останавливают Фельдфебель и Вербовщик. Они требуют у нее документы, увидев их, спрашивают, что она делает в Сконе, если сама родом из Бамберга в Байерне. Она отвечает, что ждет не дождется, когда война наконец доберется и до Бамберга! То есть из самой первой реплики мы понимаем, что главная героиня зависит от войны. Из дальнейшего диалога становится ясно, что она прижила троих детей от трех разных мужчин. Сейчас дети уже взрослые. Это нам рассказывают, чтобы мы поняли: во-первых, общепринятые принципы морали для Мамаши Кураж – пустой звук, а во-вторых, она вынуждена была заботиться о детях в одиночку. А это нелегко. – Лотта знала, что одна из студенток – мать-одиночка, и заметила, что та кивнула. – Итак, Бертольд Брехт первыми же репликами позволяет нам составить основное представление о расстановке образов, – сказала Лотта, – что еще раз доказывает его удивительный драматургический талант. – Лотта не уставала это подчеркивать, раздраженная тем, что в Академии искусств Брехт не получил такого же признания, как, например, Ибсен. Затем она вернулась к сюжету. – У Мамаши Кураж есть старый фургон, на котором она перевозит товары. Она старается купить их подешевле, а продать как можно дороже – солдатам и всем остальным, полковым священникам, вербовщикам и поварам, которые приходят к ней за всякой всячиной – обувью, колбасой и выпивкой. Маркитантку кормит война. И не ее одну, – рассказывала Лотта, – на современных войнах происходит то же самое, иначе как объяснить существование выражения «нажиться на войне»? – Но Лотта заметила, что стоит ей отступить от рассказа об общечеловеческих отношениях к характеристикам общества, как студенты тут же становятся безучастными.

– А почему она не займется чем-нибудь другим? – спросила мать-одиночка, и Лотта обрадовалась.

– Вот именно, – подхватила она, – в этом и заключается основной вопрос. Есть ли у Мамаши Кураж вообще какой бы то ни было выбор? У нее нет ни собственного хозяйства, ни постоялого двора. Кроме фургона у нее вообще ничего нет. И живет она не в государстве всеобщего благосостояния. Для проституции – а это обычный путь для женщины во время войны – она уже чересчур старая. Кстати, в пьесе имеется и еще один интересный персонаж – спившаяся проститутка. – Студенты снова чуть оживились. Наверное, не ожидали, что в семнадцатом веке попадались спившиеся проститутки, и вообще считали весь семнадцатый век скучищей смертной. – Спившаяся проститутка, – повторила Лотта, заметив, что ей самой приятно это произносить, – спившаяся проститутка говорит: «Уважение – не для таких, как мы. Нам уготовано жрать дерьмо». А какой выход война предлагает молодым, малообеспеченным мужчинам? Возьмем, например, Эйлифа, старшего сына Мамаши Кураж. Вербовщик уговаривает его пойти в солдаты и таким образом зарабатывать себе на жизнь. «Чего ты все катаешься с мамашей в телеге? – дразнит он Эйлифа. – Ведь мог бы воевать вместе с настоящими мужиками, жить весело и от баб отбою не знать». «Ты что это на бойню его гонишь?» – возмущается Мамаша Кураж. Она-то прекрасно знает, какая судьба ждет на войне солдат. «Сколь ты получишь за его голову?» – спрашивает она Вербовщика, но тот возражает, что она и сама кормится войной, а как война будет продолжаться без солдат? «Ты что, войны испугался?» – поддевает Вербовщик Эйлифа, а Эйлиф говорит, что не испугался он никакой войны. Про эту беседу Мамаша Кураж отзывается так: «Да, да, пойдем рыбку ловить, – сказал рыбак червяку», подразумевая, что червяку в этом деле не выжить. Потрясающе метко сказано, да? – спросила Лотта, но студенты, похоже, ее мнения не разделяли. Лотта боялась, что они просто-напросто не поняли смысла фразы. – Вскоре, – упорно продолжала она (а что ей оставалось делать?), – Мамаша Кураж принимается торговаться с фельдфебелем за приглянувшуюся тому пряжку, а когда пряжка продана, Эйлифа рядом уже нет. Он ушел в солдаты. – Лотта надеялась, что студентов это взволнует, но ни волнения, ни возмущения на их лицах не заметила, и от этого ей захотелось растолковать весь трагизм ситуации. – Мамаша Кураж так влюблена в деньги, – пояснила она, – что не заметила даже, как ее сына вербуют в солдаты. Так всегда бывает с теми, кого кроме денег ничего не интересует! Да разве вправе мы обвинять Эйлифа? Есть ли у него выбор? – Лотта надеялась, что студенты вспомнят о добровольцах, уезжающих воевать в Сирию, но те были заняты своими телефонами. – Год за годом скитаться вместе с матерью в старом фургоне – разве это будущее? А война – это адреналин, приключения и шанс стать героем. Как бы вы сами поступили на месте Эйлифа? – Но нет, душевные метания Эйлифа, персонажа второго плана, студентам были до лампочки. Они полулежали на столах, а Таге Баст снимал полулежащих на столах студентов. – И Мамаша Кураж, – не сдавалась Лотта, – продолжает путь, пусть уже и без старшего сына.

Лотте захотелось по обыкновению сказать: «Только представьте!» – но она промолчала, потому что поняла вдруг, может, из-за Таге Баста, что представить это нельзя. Вместо этого она сделала знак рукой, означающий, что лекция окончена и можно расходиться. Стоило ей лишь поднять руку, как студенты повскакивали с мест – ну да, они же то и дело смотрели на телефоны, в лэптопы и на наручные часы, поэтому за временем следили. «Продолжение следует!» – крикнула она им в спину. Потому что за сорок пять минут «Мамашу Кураж» не разберешь.

Когда Таге Баст снял, как выходит за дверь последний студент, Лотта приняла решение. Она знала, что вскоре камера обратится на нее и Таге Баст подаст ей сигнал, чтобы она действовала как обычно, но Лотта поступила иначе. Она не вышла следом за студентами и за кофе в столовую не пошла. Вместо этого она посмотрела в камеру и сказала, что когда сам считаешь материал важным и злободневным, а студентам плевать, преподавать бывает сложно. «Мир в огне, – сказала Лотта, – а в “Мамаше Кураж” рассказывается, что происходит с человеком, когда мир в огне, молодежь должна бы интересоваться подобными вещами! Что это за времена настали, – она начала в духе Брехта, но закончила собственными мыслями, точнее, словами, – когда молодежи на все наплевать? Но, возможно, я сама виновата. – Лотта почувствовала, что, говоря это, она перекладывает вину на студентов и не замечает собственного отчаяния. Она тут же пожалела, что задала вопрос именно так, потому что получилось, будто она ждет ответа от Таге Баста, будто надеется, что тот откроет рот и скажет: «Нет, что вы, у вас замечательные лекции, вы ни в чем не виноваты». Как же все это унизительно! «О-о-х!» – выдохнула она и, выскочив в коридор, захлопнула за собой дверь.

Она вернулась к себе в кабинет и засела за бумажную работу, но забыть случившееся после лекции была не в силах, и это ее тревожило. Таге Баст тогда промолчал. Может, не случайно? А может, он просто не успел ответить на ее глупый риторический вопрос, ведь она так стремительно выбежала из аудитории. И, кстати, – кто вообще такой Таге Баст, чтобы судить о преподавателях Академии искусств, будь это Лотта или еще кто-нибудь? В педагогике он ничего не смыслит и понятия не имеет, каково это – обучать современную молодежь основам старой драматургии. А вот у Лотты есть университетское образование.

Она знала, что лекции читает отлично, ей столько раз говорили, как мастерски она умеет оживлять старые тексты, про которые другие лекторы рассказывали сухим бесцветным языком. На конференции с лекциями по драматургии приглашали ее, а не Фредрика Скугена, так почему же Таге Баст не пошел снимать Фредрика Скугена? «Потому что хотел снять сильный интересный фильм», – тут же сказала она себе, и хотя Лотта понимала, что, возможно, просто старается себя успокоить, это вдруг показалось ей очевидным: ну разумеется, так все и есть! Ведь если снять лекции Фредрика Скугена о «Фаусте» Гете, скучища будет невыносимая! Скуген никогда не проводил параллелей между литературой и современностью и, даже отступая от сухих фактов, утопал в метафизических философствованиях, никого не интересовавших, во всяком случае, двадцатилетних студентов-актеров.

Она как раз додумала до конца эту мысль, когда в открытую дверь вежливо постучалась Лайла Май. Лотта поздоровалась и подумала, что коллега наверняка поинтересуется, как продвигается проект Таге Баста, но не угадала. Она попросила Лотту принять участие в конференции, организацией которой занималась. Темой конференции была взаимосвязь искусства с войной. Конференцию планировали провести в октябре в Копенгагене, и разумнее всего будет, если Лотта Бёк расскажет о Брехте, хотя автора, конечно, выбирать самой Лотте, главное, сохранить тему. Лотта такой возможности обрадовалась и сразу же согласилась. Но Лайла Май не уходила, и вид у нее был такой, словно ее, что называется, что-то тяготило.

Лотта предложила ей присесть, Лайла опустилась на стул и сказала, что попала в довольно неприятную историю, которой ей хотелось бы с кем-нибудь поделиться. У Лотты не найдется минут пять? Ну разумеется, найдется. Оказывается, один из студентов Лайлы повадился врываться к ней в кабинет в любое время, подходящее и не очень, будто Лайле Май нечем больше заняться, кроме как обсуждать сочетания цветов в его акварелях. По вечерам он тоже одолевал ее звонками. Пару дней назад он заявился, когда она как раз составляла непростое обращение в налоговую службу. Лайла Май не выдержала и резко отчитала его, а теперь его родители написали жалобу ректору и обвинили ее в травле. Она признавала, что погорячилась, может, даже была по-настоящему грубой, однако к травле это никакого отношения не имеет. Как же ей теперь поступить?

Лотта посоветовала описать случившееся так, как представляла его сама Лайла, и передать ректору объяснительную записку. Лайла Май взяла со стола Лотты лист бумаги и ручку и принялась записывать. Лотта сказала, что, строго говоря, студентам Академии искусств не разрешается обращаться к преподавателям в нерабочее время, а такая склонность появилась у студентов лишь потому, что те сами проявляют излишнюю благосклонность.

– За стенами Академии у преподавателей тоже есть жизнь, – сказала Лотта, и Лайла Май записала это, – или родители амбициозных студентов полагают, будто преподаватели только и думают, что про их чад? Это неуважение!

Старательно записав все это, Лайла Май, окрыленная, встала и поблагодарила коллегу.

– Все наладится, – заверила Лотта.

– Очень надеюсь, – ответила Лайла Май и уже с порога добавила: – Может, я неплохо разбираюсь в цветах, зато в словах тебе равных нет.

Лайла Май ушла, Лотта встала и потянулась. Тревога испарилась. Погода была отличная, и Лотта отправилась прогуляться по окрестным магазинчикам – лучше сразу купить свитер для прогулки в лесу, тогда можно домой не заходить. Уже во втором магазине она наткнулась на просторный голубой мужской свитер из шерсти лам, невероятно удобный. От такой отличной покупки на душе у нее потеплело, и Лотте захотелось побыстрее оказаться в Маридалене.

Они встретились в шесть на автобусной остановке возле церкви. Ждавший ее Таге Баст сказал, что у нее красивый свитер. Лотта думала, что он начнет выспрашивать про ее монолог после лекции, но он ни словом об этом не обмолвился. Возможно, потому, что они сидели в автобусе. Впрочем, в Маридалене, когда они двинулись вдвоем по тропинке в сторону Вангена, он тоже молчал. Сама Лотта также была молчалива, и поэтому они шагали в тишине, и как же было приятно сойти с тропинки возле озера Блоккванн. Лотта шла впереди, снимает он или нет – она не знала, да и какая разница, в лесу она в безопасности.

Подойдя сзади к Утсиктсбротену, Лотта заметила незабудки. Она так этого ждала, так надеялась и теперь так обрадовалась. Она бросилась собирать их, а Таге Баст спросил, что она с ними сделает, и Лотта ответила, что их можно карамелизировать.

Они прошли еще немного, мимо молодых березок с едва распустившимися листочками, Лотта сорвала несколько и сунула себе в рот, а потом протянула руку и сунула один листочек в рот Таге Басту. Он попятился от неожиданности, но не выплюнул и принялся вдумчиво жевать. Лотта сказала, что если съесть побольше молодых березовых листочков – очистишь кровь. Они пошли по цветущему лугу, каких в окрестностях Осло осталось совсем немного, и Лотта наткнулась на воробьиный щавель, и щавель кислый, и кипрей, но их не трогала – пускай подрастут и наберутся кислоты. Не взяла она и миррис душистую, росшую на самом краю луга, но очитков, проклюнувшихся на небольших холмиках на дальней стороне, нарвала достаточно.

Сейчас, в светлое время года, солнце по-прежнему висело высоко на небе, жужжали пчелы, чирикали птицы, а внизу, на лугу, на сухой мшистой кочке под деревьями Лотта заметила вдруг зайца. Она подала безмолвный знак своему спутнику, и тот направил объектив камеры на зайца. Заяц стоял неподвижно, навострив уши, а затем, возможно, учуяв их присутствие, он вдруг подпрыгнул и поскакал прочь, но как-то нескладно и неуклюже, подволакивая заднюю лапу, видимо, поврежденную. Они переглянулись, но что тут поделаешь, да ничего, а в следующий миг заяц уже скрылся из вида.

– Бедняга, – пожалела она.

– Может, притворяется? – Таге Баст направил камеру на нее.

– В смысле? – не поняла она.

– Притворяется специально ради нас. – Он подошел ближе.

– Нет, – ответила Лотта.

– Уверены? – спросил он и хотел подойти еще ближе, но она вытянула руку и остановила его, уперлась рукой ему в грудь, однако Таге Баст не отошел в сторону, а навалился ей на руку, казалось, опусти она руку – и он упадет.

– Почему? – Он перешел на шепот. – Откуда ты знаешь, Лотта? – Он назвал ее по имени. Она упиралась рукой ему в грудь.

– Потому что притворство – удел человека, – ответила она и опустила руку. Таге Баст потерял равновесие, сделал несколько шагов, но не упал и драгоценную камеру тоже не уронил.

К автобусной остановке они возвращались молча. Она села в тот же автобус, на котором они приехали сюда. Он поехал на другом, потому что жил на Майорстюа – говоря об этом, он едва заметно запнулся, но от ее слуха это не укрылось.

У нее никак не получалось выбросить из головы того хромого зайца. Тот был один и не понимал, почему ему так больно. Животные не осознают, что страдают, и от этого переносить страдание еще сложнее. Когда человек ломает ногу, он кричит от боли, потом ему ставят диагноз и назначают лечение, человек предвидит, что боль пройдет, и от этого ему уже становится легче. По крайней мере, так дело обстояло с ней самой, когда она сломала лодыжку, но сначала не поняла, что произошло. Видимо, люди, подвергающиеся пыткам – насколько, конечно, она могла судить, – чувствуют что-то наподобие. В большинстве случаев им известно, почему их пытают, и от этого пытку, наверное, выносить чуть легче? Или нет? И жертва пыток может призвать на помощь гнев и упрямство, представив, как однажды отомстит своему палачу – ведь эта мысль способна облегчить боль. А животные? Бессловесный заяц не умеет говорить, не может ни поделиться ни с кем своей болью, ни мысленно убежать от нее.

Она окунула несколько незабудок во взбитый белок, выложила на бумагу для запекания и посыпала сверху сахаром, стараясь унять вернувшуюся тревогу. Но сейчас причиной ее стал заяц, его непритворные страдания, его увечья и боль, облегчить которую она не могла. А что, если Таге Баст, говоря, что заяц притворяется, говорил о самой Лотте – что это ей свойственна неискренность? Однако зайца она пожалела совершенно искренне! И вообще – Таге Баст поставил ее в такое положение, в котором сложно казаться правдивым и честным. Лотта разозлилась на него: она согласилась ему помочь, а теперь из-за него чувствует себя неловко. А что, если именно этой цели, этой неловкости он и добивался, что, если ее и хотел поймать в объектив камеры? Тогда ради чего? Ну да, потому что этот вид искусства вообще связан с неловкостью и потому что студенты Школы искусств должны научиться справляться с ней, а иначе им не выжить – может, поэтому? Мамаша Кураж, Мамаша Кураж… Лотта жалела, что согласилась участвовать в этом.

– What’s in it for me?[4] – спросила она вполголоса, и тут от Таге Баста пришло сообщение. Он благодарил ее за прогулку по лугу, где пчелы лакомились цветочным нектаром, и по лесу, где на каждом шагу подстерегают опасности и зайцы. «Встретимся на неделе? Привет от незабудок (не засахаренных)».

На этот раз про съемки он не написал.

Выпив бокал вина, она ответила: «Да».

Потому что если он и впрямь хочет поймать ту неловкость, которая давно уже поселилась в стенах Академии искусств и свидетелем которой Лотта сама не раз становилась – а особенно сильно эта неловкость проявлялась в общении со студентами Академии, создававшими столько претенциозной чуши, что, критикуя ее, непременно прослывешь злобным ретроградом, – тогда отказываться Лотта не станет. К тому же при общении с некоторыми из ее собственных, амбициозных и эгоцентричных, студентов она тоже испытывает неловкость. Нет, бойкотировать проект Таге Баста нельзя, это означало бы в какой-то степени предать саму себя и Лайлу Май, а этого ей не хотелось, призналась она себе самой после бокала вина. Бедный бессловесный заяц…

Уже собираясь ложиться, Лотта получила мейл от Лайлы Май. Та робко интересовалась, не посмотрит ли Лотта на объяснительную, которую Лайла собирается отправить ректору на следующий день. Текст занимал всего полторы страницы, и Лотта, переполненная сочувствием, тут же взялась за дело: поправила неудачные формулировки, искажавшие смысл сказанного, и переписала отдельные фразы, чтобы ректору было понятнее, насколько непростая сложилась ситуация. Работая над текстом, Лотта почему-то разволновалась, а закончив и отправив мейл Лайле Май, она, очень довольная, рухнула в постель и заснула, что называется, как убитая.

Сообщения от Таге Баста приходили почти каждый вечер, с таким завидным постоянством, что теперь Лотта почти ждала их. Понять их было не всегда легко, но в отдельных моментах сомневаться не приходилось: он уже побывал дома у остальных преподавателей, участвовавших в его проекте, причем иногда даже по несколько раз, и жаждал заглянуть и к ней тоже. Хотя по лесу гулять он вовсе не против. Но и пива с ней он бы тоже выпил, желательно в ее любимом пабе, куда она сама часто захаживает. С чего он вообще решил, что она ходит в пабы? Или это шутка? Он что, дразнит ее? Лотта представила себе Таге Баста в пабе в компании преподавательницы балета. Впрочем, она едва ли пьет пиво. В коридорах Академии искусств он Лотте больше не попадался. Она открыла файл с материалами про театр в эпоху «Нетфликс», куда давно не заглядывала, и принялась читать с самого начала, но вскоре ей это наскучило, и она начала готовить следующие лекции о «Мамаше Кураж».

Таге Баст не объявился. «Ну и ладно, – подумала Лотта, – даже лучше, если на лекции его не будет». В этом она не сомневалась. Так всем будет проще сосредоточиться.

– Если мы питаем надежду понять это, – а Лотте хотелось, чтобы они поняли, – то нужно все отчетливо представить. Закройте глаза, – попросила она, и они повиновались. Они привыкли слушаться режиссера. – Можете даже положить голову на стол, – это они проделали с радостью, теперь главное, чтобы они не уснули, – представьте, что вы – солдаты, – продолжала она, – вы уже немало прошли, гонимые страхом, что на вас нападут. А если на вас нападут, то велика вероятность погибнуть, причем самым страшным образом. Вам отрубят руки и ноги, а глаза выколют. Изувеченные, ослепшие, окровавленные, вы лежите среди мертвых и умирающих, кричите, молите о смерти, просите, чтобы смерть освободила вас от невыносимой, нечеловеческой боли. Спрятаться вам негде. Вы смертельно устали и смертельно голодны; вы уже несколько недель толком не ели, от голода сводит желудок; тяжелые, потрескавшиеся сапоги натирают уже растертые до крови пятки и заледеневшие пальцы, но ни еды, ни отдыха, ни тепла не предвидится. Представьте это себе – ведь вам, возможно, придется выйти на сцену в облике Эйлифа, старшего сына Мамаши Кураж, которого забрали в солдаты! – Она посмотрела на студентов – двое уже спали, но некоторые юноши слушали. – Солдат Эйлиф, – невозмутимо продолжала Лотта, как она сама думала, в духе Мамаши Кураж, пусть даже это и казалось смешным; Лотта говорила голосом опытного рассказчика, ведь именно сейчас и начнется самое трагическое, – Эйлиф замечает крестьян со стадом, а стадо – значит, еда! Эйлиф смекалист и прозорлив, настоящий сын своей матери. Он заманивает крестьян в ловушку и убивает – закалывает ножом, а потом забивает скот и готовит праздничную трапезу своим однополчанам. Он собирает хворост, разводит костер и жарит сочные куски говядины. Ох, как же тепло у костра, на котором жарится мясо! Будь на месте Эйлифа еще кто-нибудь, разве он поступил бы иначе? А позже, когда он встречает собственную мать и полкового священника, то без смущения рассказывает о своем подвиге, потому что хорошо усвоил: нужда не подчиняется никаким законам. Затем Эйлиф решает поддразнить священника и спрашивает его: «Ну, что скажешь?» Но священнику правила войны известны, и он отвечает, что в Библии подобное напрямую не одобряется, однако там говорится, что Иисус накормил пятью хлебами пятьсот человек и так избавил их от голода. И любить своего ближнего стало проще. «Это просто, когда ты сытый», – устало говорит священник. Согласны?

– Ну, я вот не могу превратить пять крон в пятьсот, – сказала мать-одиночка, а остальные заулыбались. Лотта прониклась благодарностью. – Повезло, если кто-то умеет, – добавила мать-одиночка.

– Во время войны и голода, – вновь заговорила Лотта, – все принципы дают слабину. Сначала пища, а уж потом нравственность. Учтите это, – сказала она, – вдруг вот-вот начнется война и вам придётся голодать? Что, если война обрушится на нас уже завтра? Как вы тогда поступите? Как все мы поступим? Станем убивать крестьян? Соседей? – Она хотела встряхнуть их, однако студенты, похоже, встряхиваться не жаждали, им нравилось жить в свое удовольствие. Взволнованной выглядела лишь мать-одиночка.

– Выживут те, кто мыслит практично. – Лотта надеялась услышать возражения, мол, мир устроен совершенно иначе. Но те, кто заулыбался, услышав шутку про пять крон, уже вновь положили головы на стол и дышали ровно и глубоко.

Тем не менее Лотта не отчаивалась: она знала, что даже если сейчас тема кажется студентам маловажной, то ее актуальность, возможно, дойдет до них позже. Сколько раз, сталкиваясь на улице со своими бывшими студентами, в том числе и с теми, кто стал знаменитым даже и за границей, – она слышала слова признательности, потому что именно ее лекции оказали решающее значение на их творческий путь. Поэтому она решительно проговорила:

– У полкового священника есть две сутаны. Ну естественно – одна лютеранская, а вторая – католическая. Он выбирает, какую надеть, в зависимости от того, кто выигрывает бой там, где он находится. У Мамаши Кураж два флага, лютеранский и католический, и то, какой флаг она поднимет над своим фургоном, тоже зависит от того, кто выигрывает бой там, куда она приезжает. Они реалисты. У них не осталось никаких иллюзий. «Когда хочешь купить, спрашиваешь не о вере, а о цене, – говорит Мамаша Кураж, – лютеранские штаны тоже греют». И это чистая правда. Некоему солдату, который оскорблен тем, что не получил причитающейся ему награды за спасение полковничьей лошади, она советует успокоиться. «Как же мне невыносима несправедливость!» – кричит он. – Это Лотта тоже выкрикнула, потому что студенты любили, когда она примеряет на себя разные роли, оживляет героя, и те, кто уже собирался заснуть, очнулись. – «Да? – спрашивает его Мамаша Кураж. – В голосе Лотты зазвенел цинизм, почти язвительность. – И долго несправедливость бывает вам невыносима? Час или два? Ведь горько вам будет в тюрьме, если вдруг окажется, что вы уже готовы примириться с несправедливостью». – Жаждать справедливости, – сказала Лотта, – жаждать справедливости – наивно. Так поступает лишь тот, кто не знаком с жестокими законами действительности. – Она надеялась, что они услышали ее слова. И тут голос подала мать-одиночка:

– Но…

– Да? – обрадовалась Лотта. – Что?

В эту секунду заверещала пожарная сигнализация, студенты окончательно проснулись, встали и двинулись, тихо переговариваясь, к выходу. Ни дыма, ни огня нигде не было, просто произошел технический сбой, это случалось постоянно, но они вынуждены были следовать определенному порядку.

На улице студенты закурили. Обычно у завхоза не сразу получалось выяснить, что случилось, и он вскоре впускал их внутрь.

Лотта уселась на каменную скамью возле реки, но спиной к ней. Она подставила лицо солнцу и смотрела на двери, дожидаясь сигнала от завхоза. Сегодня Лотта собиралась разобрать как можно больше, чтобы на следующей лекции перейти к окончанию, потому что, по мнению Лотты Бёк, окончание могло возыметь наибольшую силу. А сейчас не факт, что ее план удастся.

Тут она заметила по другую сторону площади Таге Баста. Он прятался – из-за стены выглядывала лишь камера – и снимал собравшихся в группы студентов и преподавателей. Если бы она села в другом месте, то и не знала бы, что он за ними шпионит. Он что, решил воспользоваться неразберихой, начинающейся всякий раз, когда случалось нечто неожиданное, и заснять что-нибудь компрометирующее? «Может, это он сам все и подстроил? – подумала Лотта. – Надеялся наснимать компромат, но его ждало разочарование, потому что все ведут себя буднично и благоразумно. Впрочем, странно, если он ожидал иного, ведь сигнализация тут часто срабатывает». Объектив его камеры явно кого-то выискивал. Кого? Не ее ли? Именно такое чувство у нее и сложилось. Лотта зажмурилась и запрокинула голову, чтобы Таге Баст, если увидит ее и заснимет, не догадался, что она его тоже заметила.

Просидев так с полминуты, она услышала, как завхоз зовет всех обратно, и открыла глаза. Таге Баст исчез. Возле стены, где он стоял, его больше не было, а может, его и прежде там не было и она все придумала? Он вдруг почудился ей везде – за машинами, мусорными контейнерами, углами коридоров, и от настороженности Лотта избавилась, только вернувшись в аудиторию. Но запал у нее пропал. А вот у студентов, наоборот, появился – запал, какой бывает у них весной, когда воздух пропитывается гормонами.

Лотта принялась рассказывать по-весеннему оживленным студентам, как Мамаша Кураж потеряла своего второго сына, Швейцарца:

– Швейцарец честный, и это, разумеется, играет против него, – добавила она, – Швейцарец становится полковым казначеем, и ему на хранение передают ларец с полковой казной. Столкнувшись с врагом, Швейцарец, желая оправдать доверие других, пытается спрятать ларец, но враг разоблачает беднягу и выносит ему смертный приговор. – Здесь Лотта обычно добавляла драматизма, расписывая, как бедного честного Швейцарца готовят к казни и как Мамаша Кураж, желая выкупить сына, решает заложить фургон, но она так долго торгуется, что время истекает. Но у Лотты времени тоже осталось немного. – Швейцарца казнят, – коротко сказала она, – ему досталось одиннадцать пуль. А когда тело проносят мимо Мамаши Кураж и ее спрашивают, знает ли она казненного, она отвечает: «Нет». Ради собственного спокойствия она отрекается от сына, и его тело выбрасывают на помойную кучу. Такими делает людей война, – заключила Лотта, – а Мамаша Кураж следует за войной дальше, теперь уже наедине с глухонемой дочерью Катрин.

Лекция закончилась.

– Спасибо, – сказала Лотта, – продолжение следует, – но студентов она, похоже, не заинтриговала. Переговариваясь, молодые люди вышли из аудитории, а Лотте пришло сообщение от Таге Баста. Он извинялся, что не смог присутствовать на лекции, потому что был у стоматолога и прочее, и прочее. Однако он надеется, что они встретятся сегодня в шесть, как договаривались, дома у Лотты или в каком-нибудь пабе поблизости. Желательно в том, куда она сама часто ходит. Заканчивалось сообщение смайликом и словами: «Жду не дождусь!»

В те дни, когда у Лотты не было лекций, она читала и рецензировала дипломы и диссертации или готовила программу следующего семестра. Строго говоря, этим можно было заниматься и дома, но она ходила в Академию искусств по одним и тем же улицам каждое утро и каждый вечер. Кроме сегодняшнего дня – сегодня она поехала на машине, потому что собиралась забрать из химчистки тяжелый ковер, в остальном же в машину без особой надобности она не садилась. Когда она открыла багажник и начала укладывать туда ковер, рядом возник бомж. Он снова обратился к ней по имени – Лотта Бёк, а потом сказал:

– Ты живешь в моем доме.

– Что? – не поняла она.

– Дом семь, улица Нюбаккен – ты же там живешь, верно? – У него были блестящие глаза и влажные губы. Откуда он знает ее адрес? – Я двадцать лет жил в этом доме, – продолжал он, не дожидаясь ответа, потому что и так его знал, – это я пристроил там сауну, – добавил бомж. Лотта не верила собственным ушам. – Такой прекрасный старый дом, – сказал бомж, – тебе там наверняка нравится, я бы и сам там жил, будь у меня деньги, но я обанкротился, опустился, и дом пошел с молотка. Тебе же он за бесценок достался, да?

Он улыбнулся, а потом попросил оказать ему услугу. Он протянул ей мятую пятидесятикроновую бумажку, кивнул в сторону алкогольной лавки и сказал, что его не пускают, но, может, ее не затруднит купить ему бутылочку настойки «Гаммель данск», такую маленькую бутылку вроде тех, что продают в аэропортах, а тут они стоят возле кассы.

Лотта положила одеяло в багажник, заперла машину и направилась в магазин, где купила поллитровую бутылку настойки и положила ее в пакет. Она перешла улицу, отдала пакет бомжу, а пятьдесят крон не взяла. Бомж невероятно обрадовался, даже будто бы подрос. Лотта села в машину и поехала в свой дом. Глупо мучиться угрызениями совести оттого, что она тут живет. И не станет она мучиться. Ей что, надо пригласить его поселиться у нее? Идиотизм. Впрочем, некоторые так и поступают. Один священник разрешил цыганской семье разбить лагерь прямо у себя в саду. Интересно, зачем? Просто покрасоваться или продемонстрировать собственную принципиальность? И разрешил ли им священник, например, пользоваться своим туалетом? Про эту историю вообще как-то мало говорили – может, на то имелись причины? Наверное, из сада они давным-давно уехали.

У Лотты создавалось впечатление, что альтруизм у отдельных людей быстро иссякал. Некоторые ее подружки на неделю ездили добровольцами в лагеря беженцев в Грецию, но случалось это, как правило, после неудачного романа или смерти близких, и Лотта думала, что они поступают так, скорее, чтобы отвлечься от грустных мыслей, а не ради самих страждущих. Но ведь они все равно помогали, и это главное, не надо недооценивать старания подруг. Бог знает, какими мотивами руководствовался герой брехтовского «Ночлега», помогавший бездомным, чтобы снег, предуготованный им, падал на мостовую. Помогая, мы исправляем собственную душу? Когда подружки возвращались из таких поездок в Грецию, они много чего рассказывали – по крайней мере, так Лотте запомнилось. Они возвращались, полные впечатлений, и говорили с таким для них странным и внезапным возбуждением, что Лотте порой и самой хотелось съездить. Однажды дошло до того, что Лотта даже заполнила онлайн-анкету добровольца, однако отправлять ее не стала – остановилась на пункте «Наиболее удобное для поездки время». К тому же Лотта ни во вдохновении, ни в возбуждении не нуждается, а подружки через пару недель после возвращения становились такими же, как и прежде, и все возвращалось на круги своя.

Лотта вдруг поняла, что уже пять вечера, а Таге Басту она еще не ответила. Нет, она не виновата в том, что бомж разорился, решила Лотта. Таков мир. Кто-то, как говорится, опускается на дно, и поэтому некоторые дома можно купить по дешевке. Да, Лотте дом достался дешево, но она-то думала, что его предыдущий владелец умер. С чего она, кстати, это взяла? Выдавала желаемое за действительное? И если бы она, покупая дом, узнала, что предыдущий владелец стал бездомным, неужели отказалась бы от покупки? Ну да. Разумеется. А если бы она не купила этот дом, купил бы еще кто-нибудь, а предыдущий владелец все равно остался бы бомжом. Да что это вообще за отговорки! «Мир не изменишь, даже если не будешь покупать дешевое жилье!» – заявила она себе в свое же оправдание. К тому же она платила банку, а не бомжу. Она купила дешевый дом у банка – что же тут плохого? Получается, она снимает с себя ответственность? Ни хрена! Дом два года пустовал, еще немного – и он совсем обветшал бы, на чердаке там и так уже поселились летучие мыши, и ей пришлось немало заплатить, чтобы от них избавиться. Ну хватит, Лотта! Солнце светит! Сейчас бывший владелец ее дома, тот самый, кто пристроил сауну, сидит с бутылкой на берегу Акерсэльвы в компании других маргиналов и пьянчуг, и обеспечила им эти посиделки она, Лотта. Сколько раз, торопясь в Академию искусств на лекции, она с тоской смотрела на то, как они, не заботясь ничьим мнением, лежат в траве и беззаботно напиваются.

Таге Басту вовсе не обязательно рассказывать, что с окрестными пабами она практически незнакома. К обществу других людей она не стремилась. Лотте нравилось одиночество, в этом можно признаться в открытую, но насколько открыто ей стоит себя вести? Честность и открытость – вещи разные. Она не ходит по окрестным пабам, чтобы не столкнуться со студентами и другими сотрудниками Академии искусств. Это одна причина, которой стыдиться нечего. Значит, о ней можно смело рассказать Таге Басту? Ох, да с какой стати она вообще так об этом беспокоится? Таге Баст со своим дурацким проектом наводит ее на тоскливые бесплодные размышления. Она кажется себе глупой и инфантильной, причем в последнее время это чувство посещает ее все чаще. Недавно, стоя в торговом центре на эскалаторе, она почувствовала себя дурочкой, потому что будто бы покорно позволяла переносить себя с одного этажа на другой вместе с другими покорными покупателями. Лотта вспомнила слова Карла Уве Кнаусгора – тот писал, что в магазине не желает таскать за собой корзинку на колесиках, словно проклятущую собаку на поводке. Вроде как-то так он написал. И Лотта вспомнила, что тоже почувствовала себя глуповато, впервые увидев эти новые корзинки с длинной ручкой, которые предполагается таскать за собой, как собаку, вместо того, чтобы носить корзинку в руках, как в старые добрые времена, пускай даже это и было тяжелее. Физически корзинку легче возить за собой за ручку, а когда поднимать тяжелую корзинку не требуется, то и покупать мы склонны больше, и руководство магазинов только этого и добивается, однако в самом начале, везя за собой такую корзинку, она чувствовала себя так же глупо, как Карл Уве Кнаусгор. Но выяснилось, что это дело привычки, теперь все безо всякого смущения таскают за собой корзинки. И Карл Уве Кнаусгор в том числе – Лотта готова в этом поклясться, вот только в последнее время она опять ощущает себя дурой. А не так давно, покупая кофе в киоске «Нарвесен», Лотта должна была нажать на кнопку – лишь тогда кофе лился в чашку, и она вспомнила четырехлетнего мальчика в лифте – тот выпрашивал у отца разрешения нажать на кнопку, и отец, к невероятной радости ребенка, приподнял его, так чтобы сын дотянулся до кнопки. Лотта решила не брать кофе и вместо этого попросила смузи. Смузи подали ей в стаканчике с вставленной в крышку соломинкой, и когда Лотта сунула соломинку в рот и поджала губы, чтобы втянуть в себя смузи, она тут же поняла, что прилюдно делать этого нельзя, потому что подобные гримасы разрешено корчить лишь детям. Лотта отнесла смузи домой, но и дома через соломинку пить не могла. Лотта сделала себе бутерброд с паштетом, но он не лез ей в рот, Лотта чувствовала себя по-детски глупо. Но это же занятно, разве нет? Может, размышления у нее все же не такие тоскливые и бесплодные? Она и не ожидала, что Таге Баст способен ее хоть чему-то научить, – поняла Лотта. Да, наверное, это и впрямь маловероятно, – ответила она себе, – но, возможно, благодаря его проекту она научила чему-нибудь саму себя? Взаимосвязи между преподаванием и жизнью.

Лотта написала Таге Басту, что будет ждать его на берегу, на холмике, там, где река возле моста Сенквельдбруа делает крутой изгиб, достала плетеную корзинку и положила в нее бутылку бордо, два бокала, засахаренные незабудки и плед. Подумав, Лотта сунула туда же несколько засохших бутербродов с паштетом – скормить уткам, вышла из дома на весеннее солнце и направилась туда, где река возле моста делает крутой поворот. Она расстелила плед и уселась на него. Бомжа поблизости не было. Видно, подыскал себе другое местечко. Было без пятнадцати шесть, но дожидаться Таге Баста она не стала, а откупорила бутылку, налила бокал вина и отхлебнула. Рядом неспешно текла река.

Таге Баст появился снизу, со стороны склона. Увидев ее, он поднял камеру и принялся снимать. Двигался он медленно, и Лотте захотелось поднять руку и перекинуть волосы на левое плечо, но она сдержалась.

– Присядете? – она показала на плед и реку.

Он положил камеру, опустился на плед и обвел взглядом реку, деревья, владельцев собак и их питомцев. Лотте показалось, будто он думает, как ему разрулить сложившуюся ситуацию. Она налила вина и протянула ему бокал, а он сказал:

– Это же запрещено, да?

Ей самой нравилось, что она предложила запрещенное, она даже согласна была повторить все на камеру, будто бы в первый раз, но он поднял камеру и снял лишь засахаренные незабудки.

– Что вы с ними делаете?

– Украшаю десерты, – ответила она, – торты, мороженое. – Разумеется, она говорила о мороженом в креманках. Облизывать мороженое, которое держишь в руке, – глупо и по-детски, впрочем, этого она не сказала.

– Вы не хотите приглашать меня домой. – Он пристально, но дружелюбно смотрел на нее. Глаза у него были ярко-зеленые.

– Разве это на самом деле так важно для вашего проекта? – спросила она.

– Этого я не знаю, – ответил он, – в этом-то и смысл. Но мне это кажется важным, да.

Может, Лотта оттого считала приглашение в дом жестом чересчур интимным, что жила одна? Ей казалось, что у семейных пар дома выглядят намного официальнее, чем у одиночек. Да, так она полагала. У преподавателя скульптуры дом официальнее, чем у Лотты, она же бывала у них в гостях. Он будто бы и обставлен напоказ. Когда дочь еще жила дома и к ней приходили друзья, дом у Лотты тоже выглядел официальнее. Тогда прихожая, гостиная и кухня представляли собой что-то вроде официальных помещений, а сейчас Лотта все их присвоила себе, хотя вообще выступала против присвоения. Впрочем, может, все на самом деле иначе.

– О чем задумались? – Он спросил это так, будто между ними уже сложились тесные, доверительные отношения. Таким тоном разговаривают любовники, когда между ними повисает вдруг тишина. О чем задумалась? Медленно, чуть нерешительно Лотта ответила, что ей кажется, будто после переезда дочери она словно присвоила себе весь дом, хотя вообще-то против присвоения.

– Ха-ха, – хохотнул он, – тем лучше.

– Почему? – удивилась она.

– Так мне будет проще ближе к вам подобраться, – объяснил он.

– What’s in it for me?[5] – поинтересовалась она, и он ответил, что ей, возможно, тоже интересно по-новому взглянуть на то, что она сама прежде считала знакомым, настолько знакомым, что она уже и внимания не обращала.

– То есть вы полагаете, будто это в ваших силах, – сказала она.

– Я должен в это верить, – ответил он, – мы должны верить, – и он посмотрел на нее с такой серьезностью, что Лотта дара речи лишилась.

На берег выбежали несколько собак, и Таге Баст направил на них объектив. Собаки гонялись, прыгали друг на друга, в шутку дрались и бесстыдно нюхали друг у друга гениталии.

Таге Баст подошел ближе и наклонился, чтобы уж точно ничего не упустить. Когда одна собака – видимо, кобель – пристроилась сзади к другой – очевидно, суке, – и, обхватив ее лапами, попыталась влезть на нее, Таге Баст подкрался к ним почти вплотную, однако сука, к счастью, высвободилась и огрызнулась, кобель вернулся к своему смущенному хозяину, который тут же взял его на поводок. Лотте тоже стало неловко, а владелец суки, пристегнув к ее ошейнику поводок, побыстрее увел собаку прочь. Таге Баст вернулся к Лотте, сел на плед, поднял бокал и отхлебнул вина. Лотта не удержалась:

– А эти-то кадры вам зачем?

– О, они мне наверняка пригодятся. – Он хитро улыбнулся, и Лотта вдруг представила, как новая преподавательница балета проделывает разные балетные па.

Солнце потихоньку опускалось, и кора на березах белела иначе, чем днем, оттенок ее отличался от белизны флагштока на противоположном берегу реки, на солнце набежала туча, и в воздухе разлился внезапный холод. Лотта, одетая для теплого дня, решила, что пора идти. Но Таге Баст ни с того ни с сего улегся на спину и принялся снимать небо. Потом он протянул ей камеру и предложил тоже лечь на спину и направить объектив на небо. Лотта послушалась и тотчас же заметила: действительность приблизилась, стала почти резкой.

Солнце село. Похолодало еще сильнее, и Лотта дрожала, ее не спасал даже новый небесно-голубой свитер из шерсти лам, который Таге Баст назвал красивым. Лотте захотелось рассказать о бомже, но она промолчала. Вообще-то у нее складывалось впечатление, будто Таге Басту и так все известно. Может, он, спрятавшись за столбом, снял, как Лотта покупает бомжу выпивку? Может, он вообще каждую секунду ее снимает, стоит ей лишь выйти за дверь? Может, именно поэтому он так жаждет прорваться к ней в дом?

Они молча допили вино и встали. На сегодня достаточно. Она сложила в корзинку вещи, отряхнула плед от травы и листьев, взяла засохшие бутерброды и направилась к речке. Едва завидев на воде крошки, спокойно рассекавшие воду утки устремились к Лотте, и некоторые наиболее отважные даже засеменили к ней по берегу. Среди уток была одна с поврежденной лапкой, птица ковыляла по едва проклюнувшейся траве, подволакивая лапку, не поспевая за своими сородичами. Заяц с искалеченной лапой! Как бы ни старалась Лотта подбросить калеке – а это была самка – крошек, другие утки все равно опережали беднягу. Что же она, Лотта, могла поделать? Ничего!

Они молча вышли на тропинку и попрощались, но перед тем, как разойтись в разные стороны – она вернулась бы в свой дом, а он – на Майорстюа, – перед тем, как расстаться, он поднял руку, правую, свободную, ту, в которой не было камеры, и погладил ее по щеке. Тепло от его руки словно проникло сквозь кожу и плоть, добралось внутрь, до зубов, до их корней.

Во рту еще долго горело, а затем жар переполз к глазам. Схлынул жар, схлынул уже возле самого дома. Лотта развернулась и пошла обратно к тому месту, где они сидели, но никаких уток не увидела и побрела назад той же дорогой, но так, словно не знала, к какому дому идет, словно у нее был лишь адрес, как в тот раз, когда она разыскивала в Берлине принадлежащую Академии искусств квартиру, где прежде не бывала. Лотте сообщили адрес и кое-какие ориентиры, сказали, что в квартире три спальни, но больше она ничего не знала, ни про район, ни про саму квартиру. А сейчас ее адрес есть и у Таге Баста, и тот вполне может заглянуть к ней домой в ее отсутствие, в такой день, как вчера, когда сработала пожарная сигнализация, а Таге Баст знал, что у Лотты лекция. Возможно, он даже подходил к дому и через окна первого этажа снимал беспорядок на кухне и заваленный всякой всячиной кухонный стол. Встань Таге Баст на цыпочки – и вполне дотянется до окон. А заглянув в окно, запросто составишь впечатление о доме, хотя это далеко не то же самое, что войти внутрь. Что же он там обнаружит? Может, как ей прежде казалось, он собирается отыскать соответствия или особенно несоответствия между ее преподаванием и личной жизнью? Если, конечно, таковые вообще существуют. Но тогда проект, строго говоря, получится какой-то неинтересный для молодого выпускника режиссерского факультета. Слишком это по-детски – снимать, как скульптор рассказывает о своей работе, а потом словно мельком показать принадлежащий жене скульптора журнал «Живи красиво», который валяется в прихожей на тумбочке, а Таге Басту подобная ребячливость не свойственна. Лотта его почти не знала, но ребячливым он ей не казался, она видела в нем серьезное, искреннее, но довольно зрелое любопытство. Даже несмотря на сложившееся заранее суждение, предвзятым он не был. И он считал, что должен «верить».

Способна ли Лотта войти в собственный дом, глядя на все вокруг глазами беспристрастного наблюдателя, да еще и с честным и зрелым любопытством? Просто чтобы посмотреть, что именно она тогда увидит? Вот перед ней двухэтажный кирпичный домик, ярко-красный в послезакатных отсветах. Он стоит за деревьями, ярко-зелеными, потому что сейчас апрель, весна. Один из немногих жилых домов в этом районе. Его легко спутать с неприметным офисом, рабочим пространством для писателей, например, но только если бы от дома не исходило нечто невероятно личное, хотя точного названия этому Лотта подобрать не могла.

Она старалась ничего не упустить. Если обычно Лотта вытаскивала ключи, привычным жестом вставляла их в замочную скважину и входила в дом, то сейчас вела себя так, будто впервые оказалась в незнакомом доме и пытается угадать, что за человек в нем живет. Вместо того чтобы смотреть на дверь, она хотела получить представление о доме в целом. Она заметила, что на крыше с прошлой осени скопилась листва, надо бы ее убрать, но об этом она подумала наверняка просто потому, что это ее дом и за такими вещами она следить обязана. Однако о владелице дома такие мелочи тоже кое-что говорят, например, что она совершенно непрактичная, хотя это Лотта и прежде знала.

Она сама чувствовала, с какой надеждой стремится обнаружить что-нибудь новое, посмотреть на все другими глазами. Она искала что-то незнакомое, высматривала знаки, которые могли, могли указать ей! Как же нужен ей такой знак! «Не надо, не думай, двигайся дальше, – уговаривала она сама себя, – просто забавы ради», – убеждала она, несмотря на то, что всего мгновение назад это казалось ей очень серьезным.

Лотта возобновила поиски. Так, судя по всему, в этом доме живет человек немолодой. Почему? Из-за предметов искусства? Они свидетельствовали о том, что лет десять – двадцать назад у владельца имелись средства, чтобы покупать предметы искусства, и что домом, вероятнее всего, владеет женщина, потому что первое, что бросается в глаза, – это картина работы Иды Лоренцен? Потому что в интерьере не господствует минимализм, как было бы, будь владелец молодым любителем искусства, да еще и при деньгах? Выходит, так? Однако Лотта, хотя дальше прихожей не продвинулась, уже заскучала. К тому же Таге Баст был в курсе, что в этом доме живет женщина, которой за пятьдесят и которая преподает в Академии искусств. Дело тут не в этом – важно, насколько эти факты подтверждаются обликом дома.

Лотта решила дать своей затее еще один шанс в надежде все-таки обнаружить что-нибудь нежданное. С противоположной стороны от картины Иды Лоренцен висела пробковая доска с австралийскими открытками от дочери и фотографиями внуков. Тут стыдиться нечего – решила Лотта, но когда ее взгляд упал на старый билет на постановку «Трехгрошовой оперы», которую «Берлинер ансамбль» ставил в 2009 году в Бергене, она покраснела: а вот это явная показуха и хвастовство. Лотта сорвала билет и смяла его, а за ним и еще один, на открытие Норвежского оперного театра. О чем она вообще думала, когда так тщательно прикалывала все это булавками к доске? А потом Лотта увидела глупую памятку, которую написала для себя же самой: не забыть забрать в химчистке шелковые рубашки и полить цветы, словно нет в мире ничего важнее рубашек и орхидей.

Прямо под пробковой доской стояла подставка с зонтиками всевозможных расцветок. Ну разумеется, она даже в дождь не может не выделываться, и эти зонтики – они же тоже стоят и выпендриваются! Лотта схватила зонтики и отнесла их в мусорный ящик, а когда вернулась, то дышалось ей легче. Их давно пора было выбросить.

Потом она снова открыла дверь, и ее взгляд уперся в обувь на подставке. Женские туфли, элегантные, но без особой оригинальности. Могут они о чем-нибудь рассказать? Да, что их владелица любит показуху. Или качество? Когда у женщины далеко за пятьдесят имеются пять пар изящных туфель ручной работы, сшитых достойно оплачиваемыми мастерами в Германии и Италии, – это же лучше, чем если бы туфли ее изготовили дети в какой-нибудь бедной стране. «Опомнись, – одернула себя Лотта, – ты уже защищаешься!» И, кстати, откуда такая уверенность? Может, ее элегантные туфли сделаны пускай даже в Италии и Германии, руками бесправных нелегальных беженцев? Наверняка она не знала; получается, что перед тем, как купить обувь и все остальное, надо заранее потратить кучу времени на выяснения.

На винтажном комоде под зеркалом – Лотта переборола себя и смотреться в него не стала – лежали ключи от машины. Ага, значит, у владелицы дома и машина есть, хотя дом расположен в центре и машина, по сути, не нужна, а дачи у Лотты не было, получается, для долгих поездок машина тоже не требуется, но случайному гостю, в том числе и Таге Басту, об этом знать неоткуда, разве что он об этом спросит, однако Лотту ведь никто не заставляет рассказывать ему обо всем начистоту. Возьмет и выдумает себе дачу в горах Шейкампен. Впрочем, проще перед приходом Таге Баста спрятать ключ от машины в комод, – только и успела подумать Лотта, как снова себя одернула. – Ты что же, считаешь, тебе есть что скрывать? Нет, потому что машиной она пользуется крайне редко. Ох, да ты опять защищаешься, и вообще, чего это ты так завелась, как будто на тебя нападают? Зато рядом с ключом лежала оплаченная квитанция – членский взнос в Общество охраны природы, это, можно сказать, индульгенция за автомобиль. А вот и нет, потому что как раз такие оправдания и мешают нам покончить с пагубными для окружающей среды привычками.

Под квитанцией от Общества охраны природы лежала квитанция на оплату ежемесячного взноса в общество «Врачи без границ», еще одной политически правильной организации, но что с того? Ей что, пора прекратить поддерживать важные организации лишь по той причине, что Таге Баст может счесть ее взгляды чересчур политкорректными? Но что, если она и впрямь поддерживает эти организации ради самоуспокоения? И, кстати, настолько ли они и впрямь важны? Может, это все показуха и желание приглушить голос совести? Нет, так думать нельзя. Почему это нельзя? Запросто можно – она же думает. Ну хорошо, упомянутые организации мир пока не спасли и вряд ли способны его хотя бы улучшить, но они ведут просветительскую деятельность… Ах, значит, просветительскую? Лотта же сама часто думала, что преподавателям и студентам Школы искусств следует взглянуть на себя со стороны – это позволит им более объективно оценить свое поведение. И если это у них получится, то, возможно, их желание измениться станет сильнее?

Вот только что значит взглянуть на что бы то ни было со стороны? Возможно ли подобное вообще? Со стороны ничего объективного не высмотришь. Можно лишь увидеть себя чужими глазами, глазами другого человека. И Лотте хотелось заранее понять, какой увидит ее Таге Баст, когда его проект, его фильм, будет закончен, а произойдет это очень скоро, всего несколько недель осталось. Так почему бы не считать это чудесной возможностью посмотреть на себя чужими глазами? Почему она старается сбежать от его камеры, если та способна запечатлеть правду и, следовательно, помочь Лотте понять саму себя? И если благодаря Таге Басту Лотта поймет, что ее преподавание связано с личной жизнью только отчасти, – неужели ей и тогда будет интересно участвовать в этом?

Почему она настояла на встрече возле реки, а не пригласила его домой? Зачем она рисовалась перед ним, незаконно распивая в общественном месте вино? Что она с таким упорством защищала? Откуда в ней столько мнительности? Не лучше ли было бы с радостью ждать грядущих открытий Таге Баста, не мешать ему и не прятаться? Если он обнаружит что-то неожиданное, узнать об этом – в ее же интересах. «Мне нечего скрывать», – сказала она себе, но не убедила. Что скрывать у нее было, но спрятано так хорошо, что Лотта сама не знала, что это такое. Ну что ж, ладно, она будет с открытым сердцем ждать грядущих разоблачений – возможно, правдивых.

Она налила бокал красного вина и уселась перед камином. Камин она тоже разожгла. Температура на улице не опускалась ниже нулевой отметки, дома холодно не было, но огонь успокаивал ее. А еще, разумеется, вино. Муками совести она не терзалась – почему бы ей и не выпить пару бокалов? Она не из тех, кто склонен пропить собственный дом. О таких она и думать не желает.

На следующий день Лотта шла по улице Бломаннгата, перед этим побывав в обувной мастерской: днем ранее, пытаясь посмотреть на свою обувь иными глазами, Лотта обнаружила, что в одной из ее любимых туфель спереди слегка отклеилась подметка.

Когда Лотта проходила мимо алкогольного магазина, ее окликнули по имени. В подворотне стоял, расплывшись в улыбке, ее знакомый бомж, как обычно, в приспущенных штанах и с бутылкой «Рингнеса» в кармане куртки. Увидев Лотту, он искренне обрадовался, протянул ей замызганную пятидесятикроновую банкноту и попросил ему помочь. Так, значит, он отирается возле алкогольного магазина в надежде, что кто-нибудь из прохожих купит ему выпивки. Может, студенты Школы искусств отличались в этом отношении полезной сговорчивостью? Лотта кивнула, развернулась и направилась к магазину. Эта сцена не укрылась от глаз какой-то незнакомой женщины – та остановилась и проводила Лотту взглядом.

Лотта купила пол-литровую бутыль настойки «Гаммель данск» и пакет, положила бутылку в него и вышла на улицу. Она заметила, что женщина по-прежнему стоит и наблюдает за ней. Она явно хотела удостовериться, что Лотта совершает нечто в ее глазах отвратительное, а может, откровенно противозаконное. Ну да, покупает выпивку бездомному алкашу. Лотте стало неприятно, но она решительно прошагала к бомжу и, не удостоив оскорбленную дамочку и взглядом, отдала бомжу пакет. К тому же, откуда бы дамочке знать, что в пакете. Может, бутылка безалкогольного вина, ха-ха! Лотта улыбнулась – она прекрасно осознавала, что делает. Или как?

Бомж несказанно обрадовался. Лотта спросила, как его зовут, но ей тотчас же показалось, будто она разговаривает с ним как с ребенком. А как тебя зовут, дружок? Нет, это вышло случайно. «Как вас зовут?» – спросила она совершенно другим тоном, теперь вопрос звучал так, словно она сотрудница биржи труда, но бомжа, похоже, это не тревожило – уж очень он обрадовался бутылке. Он ответил, что зовут его Ингемунд, впрочем, это Лотта и так знала. Она сказала, что ей пора, у нее встреча, и это была чистая правда. Дамочка по-прежнему смотрела на нее, но уверенности у нее поубавилось – видно, ее сбила с толку безмятежность Лотты. Да, это Лотта запомнит. Она спасла Ингемунду день. Не жизнь, конечно, но спасать жизни в ее задачи не входит. А что же тогда входит в ее задачи? И что еще она может сделать? Пригласить его домой? Отправить в лечебницу для алкоголиков? Позвонить в Службу социальной поддержки населения? Особенно если учесть, что в корне менять собственную жизнь в его планы явно не входит. Ведь иначе-то он бы и сам обратился в Службу социальной поддержки? Или следовало просто пройти мимо? Тогда он простоял бы в подворотне еще дольше, готовый унизиться перед любым другим прохожим. Нет. Или как? Значит, она выбрала самое простое решение как для себя, так и для него? Как поступил бы Брехт? Ну разумеется, у него-то готового ответа нет, а Лотте нужен ответ – готовый и четкий! Какова ее задача – ее, обычного, но крепко стоящего на ногах гражданина общества? Лотта понимала, что должна сама это определить. В этом и заключалась сложность. Определить то, что считаешь собственной задачей, за что, по твоему мнению, несешь ответственность, защищать ее ради себя и других и жить в соответствии с ней. Положить конец утомительному самокопанию! Значит, вот в чем причина? Не ради других, не ради ближнего своего?

Таге Баст стоял возле главного входа. Настроения сниматься у Лотты не было. Она попыталась не обращать на камеру внимания, как не обращала внимания на оскорбленную дамочку. Она старалась настроиться на лекцию. Настраиваться на лекции она давно научилась. Возможно, в записи это будет видно, и на это интересно посмотреть, понаблюдать, как легкая взбудораженность после встречи с бомжом и высокомерной дамочкой сменяется на присущую лекторам сосредоточенность. «Хотя бы поэтому фильм должен получиться интересным», – думала она. Ох, да почему же ее так это волнует? Потому что… потому что она совершенно точно боится, что врет сама себе и что сейчас эта ложь станет очевидной? Не в том дело, что студенты и другие преподаватели сочтут фильм о ней скучным, нет. Лотта понимала, что боится. Безусловно, неприятно, когда тебя выставляют чересчур правильной и скучной, даже консервативной, однако по-настоящему Лотта боялась разглядеть в себе нечто такое, что не обойдется без последствий. Что ее самообман разоблачат, но не для других, а для самой Лотты. И ее страх уже сам по себе доказывает, что самообман этот существует. Так в чем же он заключается?

А вот это, если она считает себя человеком зрелым и сознательным, ей придется выяснить, и, возможно, ей удачно представилась просто золотая возможность. Надо приучить себя к этой мысли, потому что важнее всего – столкнуться с той правдой, с которой больше всего боишься столкнуться. Но неужели она действительно думает, что Таге Баст расскажет ей какую-то правду о ней самой, до сих пор ей не известную? Да, возможно, неосознанно, возможно, он сам даже и не поймет, что она, Лотта, этого боится, может, и другие тоже не поймут, а вот для нее все станет очевидным?

Лотта всю свою жизнь занимается драматургией, взаимосвязью между искусством и действительностью, замалчиванием и правдой, а сейчас кто-то из студентов убедил ее испытать все самой. Но это, наверное, произошло, потому что она доросла до того момента, когда ей хочется испытать все самой, с головой окунуться в эту пропасть. «Так окунись, – уговаривала себя она, – просто подойди к краю и прыгни. Да, я прыгаю. Прыгаю, – она шагала прямо на камеру Таге Баста, – я иду вперед, и если наткнусь на что-нибудь – не важно». Таге Баст отступил назад, споткнулся и взмахнул рукой, но другой рукой крепко держал камеру. Мамаша Кураж, Мамаша Кураж. В исполнении Лотты Бёк последняя сцена получалась особенно драматичной, надо непременно продемонстрировать это Таге Басту.

Студенты сидели в аудитории.

– Как мы все помним, – начала Лотта, прекрасно зная, что студенты все напрочь забыли, – как мы помним, после смерти Швейцарца у Мамаши Кураж остается лишь глухонемая дочь Катрин. Однако сама Мамаша Кураж пребывает в благом расположении духа, потому что ей удалось урвать дешевые льняные рубахи, а продать она их собирается втридорога.

– Как-то это маловероятно, – засомневалась мать-одиночка, – она же только что сына потеряла, а радуется каким-то рубахам?

Лотта просияла – студентка запомнила сюжет!

– Резонный вопрос, – согласилась она, – но давайте подумаем, как можно в этом контексте трактовать реализм? Вероятнее всего, «Мамаша Кураж» – пьеса, реализм в которой присутствует на уровне идеи, в том смысле, что механизмы выживания, к которым человек прибегает во время войны, изображены реалистично. Надеюсь, вы понимаете, о чем я сейчас говорю.

Лотта опасалась, что ничего они не понимают. Таге Баст двинулся вдоль стены и остановился всего в нескольких сантиметрах от Лотты, после чего повернулся и, направив объектив на студентов, запечатлел их, по всей видимости, непонимающие глаза. Однако Лотта уже решила, что встретит фильм Таге Баста с открытым сердцем.

«Пускай снимает все, что хочется», – думала Лотта. Она только что получила мейл от Лайлы Май – та радовалась, что именно Лотта выступит с докладом на конференции «Искусство и война», и благодарила за помощь с письмом, в котором Лайла объясняла свое отношение к надоедливому студенту, чьи родители обвинили ее в травле. После того как Лотта подправила и отредактировала текст, письмо получилось как раз таким, как надо, и ректор целиком и полностью встал на сторону Лайлы. Спасибо, Лотта! В теме письма было написано: «В словах тебе нет равных».

А скоро грядет финал «Мамаши Кураж».

Мамаша Кураж с дочкой добираются на своем фургоне туда, где только что закончились тяжелые бои. На поле лежат раненые и убитые. Раненые стонут и молят о помощи. Полковой священник кричит – тут Лотта тоже закричала, – он просит принести ткань, чтобы перевязать раны. Но Мамаше Кураж льняные рубахи достались не бесплатно, и отдавать их просто так старуха не хочет. Она собирается продать их подороже и поступает так, чтобы выжить.

– А как вы сами поступили бы? – спросила Лотта.

Никто не ответил, но ей казалось, будто они уверены, что уж они-то непременно отдали бы рубахи на бинты раненым. Лгать, приписывая себе добрые намерения, – очень легко, особенно когда ты молод.

– Катрин находит покинутого матерью младенца, – Лотта наклонилась и изобразила, как Катрин берет на руки ребенка и прижимает его к себе, – она так любит детей! Но Мамаша Кураж приказывает ей бросить ребенка – у нее и так хватает захребетников. Мамаша Кураж вообще боится, что Катрин чересчур добросердечная и это испортит ей жизнь. Самой Мамаше Кураж известно, что для выживания требуется обладать определенной долей цинизма, этому она научилась методом проб и ошибок, и поэтому она старается побыстрее отогнать фургон подальше от младенца. А что еще ей остается делать?

Сейчас, когда Таге Баст снимал студентов, те старательно изображали интерес и даже по-своему действительно заинтересовались, но так и не поняли, что, оказавшись на месте Мамаши Кураж, тоже сбежали бы от ужасов в более спокойные места.

– Временами наступает затишье, – безмятежно, как Мамаша Кураж, продолжала Лотта, – и в такие моменты они – Мамаша Кураж, полковой священник и повар – говорят о войне. Они спрашивают друг друга, кончится ли война, и выражают надежду, что нет, не кончится. Они боятся, что война закончится, – Лотта надеялась, что до студентов дойдет ужас этих слов, – люди боятся мира подобно тому, как игроманы боятся, что игра закончится, потому что тогда придется платить за проигранное. – У Лотты кольнуло где-то внизу живота, но она продолжала рассказывать: – Они успокаивают друг друга, что война не кончится. Наверняка она еще будет долго продолжаться. Так они говорят. «Да, так оно и будет», – говорит Мамаша Кураж и не упускает шанса купить побольше товаров. Забрать их она просит Катрин. «Но смотри не потеряй их! Принеси все!» – и Лотта погрозила пальцем, совсем как Мамаша Кураж. – И Катрин исполняет ее просьбу и возвращается с товарами, вот только лицо у нее изувечено. А из-за своей немоты она не в состоянии рассказать, что произошло, однако Мамаша Кураж понимает, что кто-то попытался украсть купленное, а Катрин защищала вещи. «К счастью, ничего не пропало!» – радуется Мамаша Кураж, которую больше заботят товары, а не дочкино лицо. – Лотта поддалась искушению и принялась разжевывать все по кусочку, но ведь этим студентам и впрямь нужно все разжевывать! – Да, лицо у дочери навсегда изуродовано, и «ни мужа, ни детей у нее не будет», – так говорит и сама Мамаша Кураж, но считает, что ничего плохого в этом нет, потому что так Катрин не будет ждать мирного времени – ведь ни мужа, ни детей ей все равно не дождаться. Но! – громко проговорила Лотта и подняла указательный палец. – Внезапно наступает мир! И можно бы предположить, что все вздохнут с облегчением, но нет, только не Мамаша Кураж. «Вот дьявол! – ругается она. – А я-то товаров столько купила!» В этот момент появляется Эйлиф в наручниках. Что же с ним случилось?

«Он убил крестьян», – отвечают конвоиры.

«Но, Эйлиф, зачем ты это сделал?»

«Я и до этого ничего другого не делал».

«Но, глупец, сейчас мир!»

«Если бы я был глупый, я давно умер бы с голоду», – отвечает Эйлиф, но пришла пора ему умереть. Его расстреливают, и так Мамаша Кураж теряет своего второго сына, зато, к счастью, вскоре вновь начинается война.

– Это как-то неправдоподобно, – сказал кто-то из студентов.

– Неправдоподобно? – Лотта вздохнула. – Это пьеса. Брехт успевает показать реалии военного времени за два часа с двадцатиминутным перерывом, чтобы зрители успели сбегать чего-нибудь выпить!

Почему они не могут забыть о своем собственном мире и поверить тому, что слышат и видят? Впрочем, Лотта вовсе не этого добивается, да и Брехт тоже, – напомнила она себе. Ей хотелось, чтобы они разглядели связь между описанными в «Мамаше Кураж» событиями и своей жизнью! Ну, а сама-то она, Лотта, – она эту связь видит? – спросила она себя, разумеется, не вслух. Ее вдруг невыносимо потянуло пройтись.

– Давайте сделаем перерыв, – предложила она, – на десять минут. Сбегайте себе за кофе.

Лотта вышла в коридор и захлопнула за собой дверь так быстро, что Таге Басту было за ней не успеть, и лишь завернув за угол, услышала, как дверь вновь распахнулась. Через несколько секунд она уже спустилась в цокольный этаж, вбежала там в туалет и заперлась. Выросший в желудке ком будто бы поднялся к горлу и лишил ее дара речи, подобно Катрин. Лотта открыла кран, дождалась, пока вода не станет ледяной, и сунула руки под струю, чувствуя, как похолодевшая кровь движется в двух направлениях – по пальцам и к сердцу. Намочив бумажную салфетку, она приложила ее ко лбу. Вот так, хорошо. Ей тоже нужны уход и забота. У-ход. И голос, к счастью, вернулся.

Спустя восемь минут Лотта открыла дверь и, собравшись с мыслями, вернулась в аудиторию. Таге Баст стоял на прежнем месте. Остальные тоже приготовились возобновить занятие, и сейчас они показались Лотте более внимательными – может, заметили, что она вот-вот сорвется? Значит, их вниманием она обязана самой себе, а не Мамаше Кураж?

– На дворе январь 1636 года. Время холодное и темное. Война идет уже восемнадцать лет, и конец ее не скоро. Как мы знаем, речь здесь идет о Тридцатилетней войне, – Лотта заговорила тише и прикрыла глаза рукой. Пора окунуться в события, – ночь, холод. Фургон Мамаши Кураж стоит возле маленькой крестьянской избушки. Тишина. Темнота. Из черного леса выходят четверо вооруженных до зубов солдат. Они стучат в дверь избушки, испуганные крестьяне просыпаются и открывают дверь. Рядом с крестьянами стоят и Мамаша Кураж с Катрин, которых крестьяне приютили на ночь[6]. Солдаты спрашивают, как дойти до города, но крестьянам не хочется показывать дорогу – что эти солдаты вообще забыли в городе? Но солдатам во что бы то ни стало надо узнать дорогу, они злятся и грозятся убить быка, если им не укажут дорогу. «Ох, только не бычка!» – сокрушается крестьянка. «Только не бычка!» – сокрушаются крестьяне, и тогда их сын сдается – он вызывается проводить солдат до города. Оставшиеся растерянно смотрят им вслед.

Что же теперь будет? Крестьянин лезет на крышу – проверить, нет ли поблизости других солдат. «О нет! О нет! – в ужасе кричит он. – Их тут много! Целый полк!» Да при них еще и пушки! Смилуйся, Господи, над городом и его жителями. Те, кто сейчас спит, будут убиты, патрульных они не выставили и обнаружить врага некому. «Что же нам делать? – спрашивают они друг друга, но быстро понимают: – Мы ничего поделать не можем. Нас слишком мало, и не побежим же мы в город посреди ночи. Даже сигнал подать нельзя – тогда они и нас поубивают».

Скоро прольется кровь, но поделать мы ничего не в силах.

Только молиться.

Молись!

Молись, немая, пускай говорить ты не умеешь, но Господь тебя все равно услышит. Отче наш, иже еси на небесех, услышь молитву нашу, не дай погибнуть городу, не губи тех, кто сейчас там спит и ничего не ведает. Разбуди их, пусть встанут они, пусть влезут на стену, пусть увидят солдат, что идут на них среди ночи с копьями и пушками, спускаются с косогора, крадучись по лугам. И зятю нашему помоги, он там с четырьмя детьми, не дай им погибнуть, они невинные, они ничего не понимают, – Катрин стонет, – старшенькой только семь. Отче наш, услышь нас, только Ты и можешь помочь, нам недолго погибнуть, мы люди слабые, у нас нет ни пик, ни копий, и нет у нас смелости, мы во власти Твоей, и весь наш скот, и все хозяйство наше; вот так же и город, он тоже во власти Твоей, и враги подошли к нему силой несметной.

Катрин тайком пробирается к фургону, а крестьянка все молится: «Не оставь деток, наипаче малых, в беде, и стариков беспомощных, и всякую тварь живую. И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим. Аминь».

Катрин выходит из фургона с барабаном в руках и стучит в барабан.

Крестьянин: Что это она делает?

Она с ума сошла!

Стащи ее вниз, быстро!

Она нас погубит.

Сейчас же перестань барабанить, уродина чертова!

Я забросаю тебя камнями!

Катрин продолжает барабанить.

Неужели у тебя нет сердца? Неужели не сжалишься?

Если они придут, мы пропали! Они нас перережут.

Катрин барабанит.

Я тебе сразу сказала – не пускай этих бродяг во двор.

Прибегают солдаты – они угрожают изрубить их всех на куски.

Крестьяне убеждают солдат в собственной невиновности. Та, что сидит на крыше, – чужая.

Где лестница?

На крыше.

Солдаты кричат: Мы заплатим! Прекрати стучать!

Катрин не прекращает.

Прекрати, скотина!

Солдат: Да вы сговорились. Теперь всем вам конец!

Крестьянин: Если принести бревно и столкнуть ее оттуда!

Солдат: Надо остановить ее. Принесите ружье! В городе, наверно, еще не услыхали, а то бы их орудие уже ударило. Говорю тебе, брось барабан.

Катрин барабанит.

– Они тебя не слышат. А сейчас мы тебя пристрелим. Последний раз говорю. Брось барабан!

Катрин барабанит.

Солдаты стреляют. Катрин делает еще несколько ударов и медленно падает замертво.

Солдат: Вот шума и нет!

Раздается грохот городских пушек. Горожане проснулись и защищаются.

Солдат: Она своего добилась.

Лотта умолкла. В аудитории повисла тишина. Студенты словно затаили дыхание. Лотте захотелось на этом и остановиться, помолчать подольше, но этого делать было нельзя, да и студенты, кажется, уже пришли в себя.

– Мамаша Кураж скорбит о дочери, – проговорила Лотта тоном, который свидетельствовал о том, что лекция близится к концу, – она платит крестьянам, чтобы те похоронили Катрин, и впрягается в фургон. Она надеется, что справится с ним в одиночку. Да, пожалуй, справится. Вещей в нем осталось немного. Надо опять браться за торговлю.

На этом можно было бы и закончить, потому что именно таков финал пьесы. Но Лотту снова тянуло все обобщить и сделать вывод. Ей казалось, что студенты толком не поняли, что они лишь выглядят взрослыми, а на самом деле еще не созрели – тянут смузи через соломинку, ни капли не смущаясь.

– Мамаша Кураж двигается вперед, – сказала Лотта, – даже потеряв всех своих детей, она идет и идет, хотя это и бессмысленно, совсем как мы, – мы тоже двигаемся вперед, несмотря на всю бессмысленность этой возни, мы терпим и движемся, хотя жизнь наша катится ко всем чертям.

Лотта замерла на несколько секунд, глядя на студентов, а потом спокойно вышла и бесшумно прикрыла за собой дверь. Таге Баст за ней не последовал. Лотта направилась к себе в кабинет, опустилась на стул и молча сидела – долго ли, она и сама не знала. Стряхнув оцепенение, она открыла главу из посвященной Станиславскому диссертации, но тут же отложила ее в сторону.

«Катрин страдает от сострадания» – было написано в разделе под заголовком «Заметки» на последней странице материалов к только что прочитанной лекции, которые сейчас лежали перед ней на столе. Ведь страдать от сострадания – это возможно? Да, некоторым невыносимо видеть, как страдают другие. Но тогда получается, что сама Лотта Бёк не из таких, потому что ей подобное чувство чуждо. А может, мы должны испытывать благодарность за каждое обошедшее нас стороной страдание? И, кстати, за день мы неоднократно становимся свидетелями чужих страданий – как же понять, какие из них искренние? Многие делают вид, будто страдают, как раз для того, чтобы вызвать сострадание, желая получить помощь, заручиться поддержкой других. Поэтому проще сострадать зайцу – тот уж точно не притворяется, хотя Таге Баст и написал ей в одном из сообщений, что животные тоже умеют лукавить, например, чтобы защитить своих детенышей, впрочем, это нечто совершенно иное.

Под фразой о сострадании были записаны некоторые цитаты из Брехта, которыми Лотта особенно восхищалась. «С человеческой порядочностью дело обстоит так же, как с деревьями. Прямые и стройные мы рубим и пускаем на балки, а корявые и изогнутые продолжают радоваться жизни». Лотта нередко прибегала к этому сравнению, но соответствовало ли оно ее собственному опыту? Действительно ли хорошие, достойные люди чаще гибнут, а пробиваются в этом мире люди никчемные и непорядочные? «Один мужчина увидел замерзавшего под снегом бедняка и разделил с ним свой плащ, отчего они оба замерзли насмерть». Но разве не существует примеров, в которых оба они выжили бы? Разве не бывает так, что помощь действительно идет на пользу?

«Быть не-эгоистом невыгодно, выгоден лишь эгоизм» – утверждение сложное, наводящее на размышления, но так ли это?

«Все добродетели опасны в этом мире, лучше их не иметь и вести приятную жизнь и иметь на завтрак, скажем, горячий суп» – но неужели выбор стоит между супом и добродетелью?

«Человек потенциально добр, однако в современном мире он лишен возможности проявить доброту», – читала Лотта. Это, пожалуй, верно: будь мир иным, людям, и ей в том числе, было бы проще проявлять доброту. Лотта чувствовала в себе больше доброты, чем способна проявить, но в чем на самом деле причина?

«Таков мир, но ему следовало бы быть иным» – обычно это высказывание Лотта считала красивым.

Она вышла с работы, но домой забежала лишь взять ключи от машины – в автобусе чересчур много других пассажиров, то есть людей, а находиться с ними рядом сейчас у Лотты не было сил.

Доехав до Маридалена, Лотта остановилась возле водопада Скотфосс. В воздухе разлилось тепло, стрелка на часах еще не доползла до пяти вечера. Лотта шла не по тропинкам, сверяясь с картой и компасом, она искала точки ориентирования. Двойная радость – собирать по пути растения и искать следующий пункт ориентирования, почти незаметный бело-оранжевый знак, побелевший от дождя или засыпанный прошлогодней листвой и иголками. Несколько минут – и тревога отступила. Будто кто-то повернул рубильник, включив, а может, выключив свет. Чувство леса, запах земли и мелких светло-зеленых ростков.

Лотта дошла до Сердечного озера, очертания которого напоминали сердце, она шагала по коре и щепкам, и внезапно из мха высунулись четыре сморчка. Сердце у Лотты подпрыгнуло. Бывает, что когда замечаешь сморчок, сердце твое начинает колотиться быстрее. Опустившись на корточки, Лотта тщательно, с благоговением рассмотрела грибы, после чего вытащила нож и покрутила его в руке, раздумывая, не подождать ли ей несколько дней, может, даже неделю или две. Тогда сморчки подрастут, но не исключено, что она их больше не найдет. А если оставить тут клочок бумаги или воткнуть в землю карандаш, то на сморчки вполне может наткнуться другой грибник.

Она сидела с ножом в руках, но срезать грибы ей не хотелось. Будь это возможным, она улеглась бы прямо тут и уткнулась в грибы носом. Лотта легла на землю, поближе к сморчкам. Они пахли даже сейчас, пока их не срезали, но запах мха перебивал аромат сморчков. Вот бы остаться здесь навсегда, в коконе покоя, какого она нигде больше не испытывала. Почему в ее повседневной рутине она лишена этого покоя? Почему спокойно ей только здесь, в лесу, когда она лежит, уткнувшись носом в мох? Может, уволиться, продать дом, купить избушку в глухом лесу и переселиться туда? Лотта стала прикидывать, во сколько это ей обойдется, но расчеты мешали ей, отвлекали, а отвлекаться было лень. Сколько она там пролежала? Как обычно. Потом она поднялась, отряхнулась и, встав на колени, срезала сморчки, стараясь подрезать их пониже. Затем она шагала, ощущая в рюкзаке их тяжесть – четыре маленьких сморчка, четыре отрады, пускай крошечные, но ведь это тоже неплохо. Возле Брюсгорда она нашла еще шесть штук – они ждали ее, красиво выстроившись под березой на просеке, всего получилось десять сморчков, прежде ей столько еще не попадалось, будто кто-то сжалился над ней.

Когда наступили сумерки, она повернула назад, потому что налобного фонарика сегодня не захватила. Лотта ехала домой по пустым весенним дорогам, предвкушая, как войдет в дом, пожарит сморчки в сливочном масле, сделает к ним омлет и, стоя у плиты, выпьет бокал красного вина. Она предвкушала, как поужинает, а за едой выпьет еще бокал, ужинать собственноручно собранными сморчками и омлетом – в этом нет никакого ребячества. А после она усядется перед камином, и пламя сохранит в ней покой.

Лотта отперла дверь и ни радио, ни телевизор включать не стала и свет зажгла лишь кое-где, берегла чувство леса, лесное умиротворение, благодать. Она старалась сдержаться и не смотреть на прихожую и саму себя словно бы со стороны, однако получалось с трудом. «Но, – подумалось ей, – жаль Таге Баст этого не видит». Как она входит в дом и дом наполняется лесной благодатью. Вот только в присутствии Таге Баста это едва ли произошло бы.

Лотта все же написала ему – своего решения помогать ему она не изменила – и пригласила его домой в среду. В ответ он прислал эмодзи: поднятый вверх большой палец и смайлик.

Потом Лотта отправила мейл студентам, попросив их к следующему занятию обдумать, как бы они поставили «Мамашу Кураж» на сцене.

А как бы она сама поставила сейчас «Мамашу Кураж»? Так, чтобы зрители почувствовали связь с современными войнами, в особенности с теми, в которых и Норвегия участвует. Да, намерение очевидное, но легко ли его воплотить?

Норвежские солдаты едва ли видят своих врагов и уж точно не видят страданий, которые причиняют как военным, так и гражданскому населению. Если ты норвежский солдат, вероятность быть убитым ничтожно мала, и никого из них не назначают ответственным за полковую казну. Это верно, но во всех остальных отношениях современную сцену военных действий вполне можно сравнить со сценами Тридцатилетней войны, и это Лотта непременно постаралась бы передать: общий хаос, размытый конфликт, непредсказуемость, когда твой вчерашний враг может оказаться завтрашним союзником, невозможность ориентироваться и вступать в долгосрочные отношения. И донести до зрителей, каким образом религией прикрывают жадность и жажду власти. Да! И еще как обычный человек пропитывается цинизмом, иначе не выжить, и в образах подобных людей каждый себя узнает! Однако надо показать, что циничный поступок, пускай совершенный от безысходности, повлечет за собой череду циничных поступков со стороны других людей, которые тоже силятся выжить; надо показать, как цинизм порождает цинизм, как именно этот порочный круг Катрин и пытается разорвать, и все остальные – мы – тоже должны попытаться разорвать его.

Лотте захотелось поставить «Мамашу Кураж» сегодня же, сейчас. Может, предложить студентам поставить ее в осеннем семестре, а репетировать по вечерам? Да! Она давно уже ничего не ставила, так почему бы вновь не попробовать себя в роли режиссера? И непременно сочинить для постановки несколько новых песен! Песню солдата ООН. Песню волонтеров. Песню Генерального секретаря НАТО? Да! Она сама их все напишет, прямо сегодня вечером и начнет. У нее уже пара строчек сложилась!

Но когда Лотта вытащила ручку с бумагой, вдохновение уже улетучилось, а, ложась спать, Лотта ничего путного придумать уже была не в состоянии.

«Нужно разорвать порочный круг, – думала Лотта, – да, это верно, вот только вопрос – как?»

Наступил вторник, новая лекция. Спала Лотта тревожно и проснулась тоже в тревоге, но встала, по обыкновению, около восьми, хотя лекция начиналась лишь в два. Лотта выпила кофе вприкуску с темной шоколадкой с кокосовой стружкой и собралась в Академию искусств. Она решила следовать своему обычному распорядку. Когда лекции у нее были после обеда, Лотта заходила в столовую и долго завтракала, потому что с половины десятого до двенадцати там бывало малолюдно и ее любимый столик, справа возле окна, обычно оставался незанятым. Здесь ей и работалось хорошо. Словно солнечный свет, заливавший столовую, прояснял Лотте мысли. Лотта собиралась продумать план действий на тот случай, если студенты ничего толком не скажут. Она боялась, что они будут молчать, что никаких соображений о постановке «Мамаши Кураж» у них не найдется. Лотта боялась, что не сможет разговорить их. У нее было ощущение, что одна из причин, по которой они выбрали актерское мастерство, заключалась в их нежелании проявлять собственную волю, а актер, что называется, как раз и должен выполнять волю режиссера, подчиняться его приказам, режиссерское слово – закон, и, возможно, таким образом актер перекладывает на чужие плечи ответственность. «Перекладывает на чужие плечи ответственность», – повторила она про себя. Хорошо, что она не сказала этого на камеру, когда Таге Баст снимал. И вообще надо бы поосторожнее.

На улице было тепло, а от тепла и света всегда становится легче, об этом даже в популярных песенках поется. «Где-то совсем глубоко между самым банальным и самым важным существует взаимосвязь», – думала Лотта, и эта мысль казалась ей удивительно важной, хоть и не оригинальной.

К зданию Академии она подошла, уже немного успокоившись, а войдя внутрь, направилась прямиком в столовую. Там она купила булочку с сыром и ветчиной, стакан сока и чашку кофе и направилась к столику, который в это время дня считала своим и который обычно бывал свободным. Но завернув за угол, Лотта увидела именно за этим столиком преподавательницу балета; напротив нее, спиной к Лотте – она узнала его по седым кудрям, – сидел скульптор, а рядом расположилась тоже кудрявая, но блондинка – преподавательница вокала, очень харизматичная, в которую частенько влюблялись студенты.

Лотта машинально отступила назад, почувствовала, что краснеет, и развернулась так резко, что сок выплеснулся из стакана, а кофе – из чашки. Она отыскала столик подальше, где ее не заметят, но благословенного солнечного света здесь тоже не было, а было тоскливо и темно. Лотта села, повернувшись к стене. «Откуда? – недоумевала она. – Откуда этот гнетущий стыд?»

Если все так, как она действительно предполагала, то балерина участвует в проекте Таге Баста, впрочем, это Лотта знала наверняка. Скульптор тоже, скорее всего, снимается: он личность прославленная, человек-легенда, ну, и преподавательницу вокала Таге Баст вряд ли забыл, ведь благодаря ее предмету его фильм приобретал иное звучание. Почему же она, Лотта, не села вместе с ними? Особенно учитывая, что, увидев их, Лотта была уверена – они обсуждают проект Таге Баста. Откуда у нее чувство, будто они будут ей не рады? Детская уверенность, не поддающаяся объяснению. С чего вдруг они должны быть ей не рады? Этого Лотта не знала, понимала лишь, что, завернув за угол и увидев их, не могла идти дальше и сесть там, где они заметили бы ее. Она и сейчас, в тоскливом и темном углу, чувствовала себя как-то неуверенно. Лотта подхватила поднос, вышла из столовой и отправилась к себе в кабинет.

Почему она не спросила у Таге Баста, кого еще из преподавателей он снимает, чтобы в будущем избежать таких неловких ситуаций? Потому что такой вопрос означал бы, что его фильм ей не безразличен, что ей либо льстит его интерес и поэтому ее волнует, кому еще он решил польстить, либо же ее волнует, какой она предстанет в фильме, и, следовательно, хочет знать, с кем ее будут сравнивать. Оба варианта были ниже ее достоинства.

Вскоре к ней зашла Лайла Май, и Лотта хотела было спросить у нее, кто еще из преподавателей участвует в проекте Таге Баста. Лайле Май она доверяла – отношения между ними установились довольно близкие. Тем не менее Лотта одернула себя. Нет, даже Лайле Май она не станет признаваться, что ей не все равно. Оказывается, сегодня ректору исполняется шестьдесят один год, и Лайла Май зашла напомнить об этом: ректору наверняка будет приятно получить от Лотты поздравления.

Лотта поблагодарила за совет. Лайла Май нередко напоминала ей о подобных вещах, а сама Лотта то и дело забывала обо всяких памятных датах, однако сейчас ей показалось, что Лайла Май преувеличивает: одним поздравлением больше, одним меньше – какая ректору разница, ведь сотрудников в Академии искусств больше сотни?

Когда Лайла Май ушла, Лотте вспомнилось, как несколько лет назад один бывший любовник прислал ей эсэмэску, в которой интересовался, можно ли ему забрать удочку, стоявшую у Лотты на чердаке. Они договорились, когда ему лучше зайти, а напоследок он подписался: «С благодарностью, именинник».

Тогда Лотта вспомнила, что в тот день как раз был его день рождения, и отправила поздравление, хотя ей и было немного неловко за него – мужчина хорошо за шестьдесят, весом около ста килограммов называет себя именинником. Но Лотта догадывалась, что он одинок и что ее поздравление, возможно, единственное за весь день.

«Поздравляю с днем рождения», – написала Лотта ректору и добавила в конце смайлик.

Таге Баст объявился без десяти два, но камеры при нем не было. Он сказал, что на этот раз запишет только звук, а для этого ему достаточно телефона. И добавил, что так же действовал и с другими участниками проекта. Кто эти другие, Лотта не спросила и возражать не стала, но заволновалась. Значит, он запишет только ее речь. Перекладывать ответственность на чужие плечи – главное, не произносить этой фразы. Таге Баст сказал, что ждет не дождется, когда наступит завтра:

– Жду не дождусь завтрашнего дня.

– Но завтра-то вы с камерой придете, – насмешливо заметила она.

– Да, – он засмеялся.

Они дошли до аудитории вместе. Студенты уже ждали, но Лотту Бёк встретили без особой радости, да и Таге Баста, явившегося без камеры, тоже. Он запустил на телефоне диктофон и, усевшись на стул в самом дальнем углу, посмотрел на Лотту с едва заметной улыбкой, истолковать которую Лотта не смогла.

– Итак, – начала Лотта, – как бы вы поставили Мамашу Кураж сегодня?

Ответа не последовало. Мобильник Таге Баста записывал тишину. Разговорить студентов – это ее преподавательская обязанность, и перекладывать ответственность на чужие плечи она не желала, однако ей вдруг ужасно захотелось махнуть на все рукой. Пускай Таге Баст запишет сорок пять минут тишины. Она повторила вопрос – громче и с упором на каждое слово, прямо как учительница из прошлого века:

– Как бы вы поставили Мамашу Кураж сегодня? – Ни один из изучающих актерское мастерство не открыл рта. – Как, по-вашему, сохранила ли пьеса актуальность? – Вопрос был явно наводящим. – Будь вы, – Лотта указала на одного из студентов, – режиссером, которого попросили поставить «Мамашу Кураж», как бы вы подошли к постановке? – она показала по очереди еще на нескольких, но ответа не дождалась. Пока, наконец, рот не открыла мать-одиночка:

– Мне кажется…

– Да? – с надеждой подбодрила ее Лотта.

– Мне кажется…

– Да?

– Нет, у меня ни единой картинки в голове не возникает, – выпалила наконец студентка, – вообще ни одной.

Но это было лучше, чем молчание. В сущности, это было довольно неплохо.

– Говорят, что, обжегшись на молоке, мы дуем на воду, – проговорила Лотта, – слышали это выражение? – Они закивали. – Но правда ли это? Действительно ли те, кто перенес страдания, стараются держаться подальше от причины страданий? Представим, например, девушку, у которой роман с женатым мужчиной. Разводиться он отказывается, они расстаются, и девушка ужасно страдает. Значит ли это, что в будущем эта девушка решит держаться подальше от женатых мужчин?

Студенты стряхнули с себя оцепенение. Женатые мужчины и их любовницы – это вам не война. Мать-одиночка широко улыбнулась.

– Нет, – ответила она. Остальные согласно закивали. Среди их знакомых было немало тех, кто неоднократно, словно против собственной воли, влюблялся в одного женатого мужчину за другим, и все заканчивалось непременными страданиями.

– Вот именно! – воскликнула Лотта, испытывая странное чувство глубокой безысходности и одновременно радости. – Возьмем, например, палестинских подростков. Всю жизнь они считают себя пострадавшей в жестоком конфликте стороной, жертвами, не знающими иной жизни, кроме оккупации, унижений, дискриминации и ненависти. Если вдруг наступит мир, будет ли он им по плечу? Именно поэтому завершить войну бывает так сложно: война начинает питать сама себя, страдание порождает страдание, ненависть подкармливается ненавистью, а некоторые зарабатывают на войне и заинтересованы в ее продолжении. И кто же тогда проигравший? – Задав этот риторический вопрос, Лотта зачитала стихотворение Брехта, которое, как она думала, говорило само за себя:

Грядущая война – не последняя.

До нее были другие войны.

Предыдущая закончилась

Чьей-то победой и чьим-то поражением.

На стороне проигравших

Бедняки страдали в нужде.

На стороне победивших

Бедняки страдали в нужде.

Поэтому лучше бы вообще не начинать войны, – проговорила Лотта, глядя на мобильник Таге Баста и надеясь, что телефон еще не успел разрядиться.

– Это верно, – согласилась мать-одиночка, – но если война уже началась, как в нашем случае, то получается, что положение безвыходное?

Это был вопрос. И задали этот вопрос ей. Несколько человек задумчиво закивали, и в направленных на нее взглядах было намного больше внимания, чем прежде. Все они будто бы проснулись. Потому что положение действительно безвыходное?

Вопрос этот обрушился на нее знамением, и она, не удержавшись, повторила: «Безвыходное!» А повторив, закрыла лицо руками и выбежала из аудитории.

К своему дому на берегу реки Лотта подошла без сумки, без мобильника, без ключей и денег, поэтому ей оставалось лишь вернуться назад, как бы противно ей ни было. «Ничего, – успокаивала она себя, – лекция давно закончилась, студенты, скорее всего, разошлись, да наверняка».

Лотта старательно делала вид, будто ничего особенного не случилось, нет, пока она не окажется дома, в одиночестве, она не станет обдумывать случившееся, вот только чтобы войти в дом, ей нужны ключи, мобильник и бумажник – строго говоря, нужны ей только ключи, но психологически без мобильника и бумажника она ни шагу ступить не может. И все это ей нужно, чтобы дома, наедине с собой обдумать случившееся.

С деланым безразличием она вернулась в Академию искусств и вошла в аудиторию. Как Лотта и предполагала, студенты уже разошлись, не оставив ни пустой бутылки из-под колы-лайт, ни стаканчика из-под йогурта. Однако ее сумка с ключами, мобильником и бумажником тоже исчезла. Лотта направилась к себе в кабинет – нет, там тоже ничего не было, и в диспетчерской тоже, но зато там ей передали записку от Таге Баста – это он забрал ее вещи и обещал передать их ей.

Лотта тут же принялась вспоминать, что еще лежит у нее в сумке, но ничего компрометирующего не вспомнила – разве что мятные пастилки и косметичка. Лотта одолжила телефон и выяснила номер Таге Баста – наизусть она его не помнила. Он ответил сразу же и подтвердил, что сумка у него. Лотта зря боялась излишней серьезности с его стороны. Нет, Таге Баст едва ли поверил, что она и впрямь расстроилась. И это, наверное, хорошо. Таге Баст сказал, что уже дома, Лотта может заехать к нему или лучше ему принести сумку в Академию искусств? Домой к нему Лотта определенно не собиралась, но и просить его так далеко ехать ради нее – это не дело. Что, если им встретиться где-нибудь посредине? Он предложил паб «Тедди» в центре, и Лотта согласилась.

Таге Баст был единственным посетителем, сидевшим за одним из четырех маленьких столиков, теснившихся на узком тротуаре. Перед ним стояла кружка пива и лежала газета. На стуле рядом Лотта увидела свою сумку и камеру – правда, не включенную, да и с чего бы? Ее подмывало взять сумку и сразу же уйти, но Таге Баст махнул рукой, приглашая Лотту сесть, и отказать Лотте не хватило смелости. Он предложил ей пива, пива ей не хотелось, однако Лотта кивнула. Она совсем вымоталась.

Таге Баст встал и направился внутрь, к бару, а Лотта открыла сумку. Кажется, все на месте. Лотта представила, как он открывает сумку и высматривает там что-то, как наводит объектив камеры на совершенно невинное содержимое. Она снова открыла сумку и взглянула на вещи его глазами, но получилось глупо, да нет, вообще не получилось. На мобильнике не было ни пропущенных звонков, ни сообщений, да и неудивительно, прошло всего пару часов, хотя ей и казалось, что больше. Лотта взглянула на часы: половина четвертого, строго говоря, для пива рановато, но она, к собственному удивлению, ощущала потребность поговорить о случившемся, а Таге Баст присутствовал там и все видел и, возможно, он сам, намеренно или нет, приложил к этому руку? Вот только с чего она так решила?

Она чувствовала это. Очевидно, что его проект каким-то образом влияет на нее. Да, и она согласилась не мешать, если это приведет ее к чему-то. Проговаривая про себя каждое слово, она подумала: «Я не хочу врать самой себе!» И снова задалась вопросом: как выявить самообман, если тот укоренился на самой глубине? Никаких внешних параметров, помогающих определить самообман, не существует. Придется ей копаться в этом самостоятельно, а в одиночку такое непросто.

Она повернулась и заглянула внутрь. Фигуры в пабе выглядели совсем опустившимися. Там топтались в основном неухоженные пожилые люди, предпочитавшие полумрак паба яркому уличному свету. Таге Баст дождался, когда его обслужат, взял кружку с пивом, вышел на улицу и, поставив кружку перед Лоттой, прикоснулся своей полупустой кружкой к ее и отхлебнул пива. Когда же она в последний раз пила что-то алкогольное в четыре часа вечера, да еще и в обычный будний день? Лотта ждала, когда Таге Баст заговорит первым.

Пару минут помолчав, тот сказал, что после случившегося кружка пива ему просто необходима. Лотта и сама так считала, однако сейчас, не за закрытыми дверями Школы искусств, а на залитой апрельским светом улице, казалось, будто он преувеличивает. После случившегося? И что же такое случилось? В конце лекции, посвященной «Мамаше Кураж», преподавательница повторила «безвыходное» и выбежала из аудитории? Не сущий ли это пустяк? Да, она вполне может относиться к этому именно так, но какой тогда урок она извлечет? Все верно, но ей хотелось и слегка расслабиться. Да и кому не хотелось бы? Мирные жители в Сирии, лагеря беженцев в Ливии, румынские попрошайки на каждом углу, бомж на автобусной остановке. Вот черт!

Она вздохнула, отхлебнула пива и заметила, что Таге Баст задумчиво наблюдает за ней. Он спросил, можно ли ему поснимать. Вообще-то Лотта была против – ей же слегка расслабиться хотелось, но если она откажет, как это будет выглядеть? Он что, не понимает, как его камера влияет на ее речь? Или, наоборот, понимает и поэтому и хочет сейчас поснимать?

До Лотты дошло, что она стала его сенсацией, его гвоздем программы. Других преподавателей ему едва ли удалось вывести из равновесия, а вот ее – запросто, потому что она, Лотта, вообще с трудом умудрялась это равновесие сохранять. А сейчас ему выдалась возможность заснять ее унизительное падение. Лотта видела, что для него это огромное искушение, которое могло принести ему большую победу. Выходит, для нее это унижение означает, что она проиграла? Вовсе не обязательно. Для нее это никакое не откровение. И не настолько она и отличается от других людей, в том числе своих же коллег-преподавателей, чтобы событие, важное для нее, не представляло бы никакой ценности для них, окажись они на ее месте.

Лотта слабо кивнула – больше ей ничего не оставалось. Таге Баст поднял камеру, но медленно. Включив ее, он спросил, что произошло в этот день в конце лекции, посвященной «Мамаше Кураж».

Сперва Лотта покачала головой – у нее, как говорится, не находилось слов. Немного помолчав, она с искренним любопытством поинтересовалась:

– А вам самому как кажется?

Ему показалось, будто мать-одиночка, говоря о безвыходности, задала вопрос, от которого Лотта много лет пыталась убежать, потому что он чересчур сложный, невыносимый. Поэтому лекции у нее выстроены очень гармонично, ее рассказы цепляют и запоминаются, однако если она прекратит убегать от этого вопроса, то способ преподавания ей придется полностью пересмотреть.

Лотта задумчиво кивала. Да, возможно, он прав. Вероятнее всего. Надо просто согласиться. Лотта согласилась, и ей полегчало. Как это приятно – не бороться. Не раскачивать лодку. «Мы отчего-то это не ценим, – думала она, – умение не раскачивать лодку, потерять равновесие, не стараясь из последних сил удержать его». Скорее всего, большинство людей и не подозревают, какую легкость ощущает тот, кто соглашается с критикой и отказывается бороться, отказывается возражать. Не подозревают, сколько сил отнимают возражения и отрицание. Да, она признает, что пересказывает старые идеи и труды, чтобы впоследствии провести параллели с современным миром и тем самым доказать прежнюю актуальность выбранных идей и трудов. Она признает, что этого недостаточно, далеко не достаточно, чтобы понять современную жизнь. И у нее нет никаких соображений, которые помогли бы решить задачи, поставленные современностью.

– И все же у меня есть и одно «но», – сказала она, – имею я на это право?

– Разумеется, – ответил Таге Баст.

В чем, строго говоря, заключается ее задача как преподавателя? Ответа Лотта дожидаться не стала. Ее задача – преподавать историю искусства, то есть театра, верно? И надеяться, что ей удастся вдохновить студентов на дальнейшие размышления как о вечных, так и о современных проблемах. Ведь это им предстоит жить дальше, это их ждет большой мир, а сама Лотта уже совсем скоро уйдет на пенсию. Так?

– В определенном отношении, – согласился Таге Баст не сразу, и Лотта поняла, что ее ждет очередная волна критики. – Когда вы выбираете такой, – он на миг умолк, будто сомневаясь, что она выдержит это слово, – пафосный стиль изложения, когда втягиваете студентов в события пьесы, особенно если речь идет о драматургии Брехта, не рискуете ли вы лишить их возможности размышлять и анализировать? – Он снова помолчал, а потом добавил: – Когда вы разжевываете все и вкладываете им в головы уже готовые формулировки, то запираете студентов и не позволяете им втиснуть в свой мозг ничего своего.

Ее тянуло ответить, что он явно переоценивает первокурсников с факультета актерского мастерства, заявить, что попытайся она заставить их размышлять и анализировать – а речь шла о студентах, кому в среднем года двадцать три и кто в первую очередь мечтает прославиться и только и грезит о роскоши и богатстве, – так вот, попытайся она заставить их размышлять и анализировать, и они просто-напросто заснут или вообще прекратят посещать ее занятия. Все это печально, но она не виновата. Однако Лотта сдержалась, иначе это выглядело бы так, будто она перекладывает ответственность на чужие плечи и обвиняет студентов в том, что те заставили ее выбрать определенный стиль преподавания. Вместо этого Лотта выбрала стратегию, которая, как оказалось, приносит облегчение.

– Тут вы наверняка правы, – согласилась она, – подобный риск, конечно же, существует.

– И, следовательно, – не унимался Таге Баст, – конфликты как прошлого, например показанный в «Мамаше Кураж», так и современные, в упоминания о которых вы вкладываете столько пафоса, предстают безвыходными?

– И тут тоже вы правы, – поддакнула Лотта.

– И поэтому ваши лекции производят на студентов гнетущее впечатление и лишают их воли к действию?

Вон оно что.

Так, значит. Ее лекции производят на студентов гнетущее впечатление и лишают их воли к действию.

Лотта поставила локти на стол и уткнулась в ладони. Он поснимал еще минуту, это она заметила. Что ж, пускай это будет его сенсацией. Потом он отложил камеру на стул, туда, где прежде стояла ее сумка. Лотта не плакала, но по-прежнему сидела, закрыв лицо руками. Он погладил ее по голове, а затем отвел руку от ее лица и погладил по щеке, и его тепло снова прожгло насквозь кожу, поползло вверх, по носу и добралось до глаз, так что у нее все-таки потекли слезы. Они намочили его пальцы, он провел влажными руками по ее лицу, может, чтобы слезы быстрее высохли, а может, чтобы их было сложнее вытереть. После он указательным пальцем дотронулся до ее губ.

– Эти губы, – проговорил он.

Лотта подняла голову, вытащила из сумки солнечные очки и надела их. Солнце светило чересчур ярко.

– Ну ладно. – Она перекинула через плечо ремешок сумки и зашагала прочь.

Окликнув ее, он спросил, в силе ли завтрашняя договоренность.

– А что, похоже, будто я испугалась? – спросила вместо ответа она.

Она вошла в дом с таким чувством, будто уходила на целую вечность. Впрочем, так оно и было. Лотта решила было отправиться в лес за покоем и радостью, но садиться за руль, выпив пива, было нельзя, а при мысли о переполненном автобусе ей становилось дурно. К счастью, на следующий день никаких лекций не планировалось. У нее вообще не намечалось никаких дел, кроме встречи с Таге Бастом, а встреча эта больше ее не пугала. Решено – весь завтрашний день она проведет в лесу, и это решение тотчас же вдохнуло в нее новую жизнь. Она поедет в Маридален и поищет майские рядовки – подумав так, Лотта почувствовала прилив сил.

Хотя за окном было светло, она разожгла камин, налила себе бокал вина и принялась обдумывать свои лекции о Брехте.

Спустя некоторое время она открыла лэптоп и написала актерам-первокурсникам мейл:

Дорогие студенты!

Сегодня я без объяснений внезапно покинула аудиторию, за что прошу меня простить. Причина этого – личные обстоятельства, которые никак не связаны ни с вами, ни с моей работой в Академии искусств.

Тем не менее я бы хотела вам кое-что сообщить. Понимаю, что мои посвященные творчеству Брехта лекции могут расстроить некоторых из вас. Это идет вразрез с моими целями, и поэтому мне хочется обратить ваше внимание на некоторые аспекты «Мамаши Кураж». Финал пьесы все же можно толковать как радостный: несмотря на то, что выживает циничная Мамаша Кураж, а сострадательная Катрин погибает, зритель может увидеть надежду. Сострадание Катрин проявляется не в словах, а в поступке! Зная, что это будет стоить ей жизни, она решается предупредить горожан. И ей это удается!

Представьте, каким печальным был бы финал, если бы жертва Катрин ни к чему не привела! И для Брехта такой финал был бы очень характерен – позволить Катрин пожертвовать собой впустую. Но Брехт поступает иначе. Благодаря жертве Катрин город спасен! Маленькое, уязвимое и немое существо с изуродованным лицом может, набравшись храбрости, спасти целый город.

Вот и все, что я хотела сказать вам в этот апрельский вечер.

С нетерпением жду нашей следующей встречи на этой неделе!

Обнимаю,

Лотта Бёк.

Перечитав письмо, Лотта поняла, что с «обнимаю» все-таки погорячилась, и виновато в этом вино, однако мейл она уже непредусмотрительно отправила. В целом же она была довольна. Когда выразишь свои мысли четко и ясно, всегда становится легче.

Среда.

Лотта проснулась в тревоге, спала беспокойно, но ей ничего не снилось, так что даже на сон не спишешь. Она подтянула вверх штору. На улице было пасмурно и шел дождь, но ехать в лес она не передумала. Как раз наоборот.

Никакой спешки не было, торопиться не хотелось, лишние тревоги ей ни к чему. Лотта неторопливо приступила к своим утренним ритуалам, стараясь не подгонять себя, чтобы чуть успокоить встревоженное сердце. Она встала с кровати – ну да, а как же иначе? Затем включила кофеварку – а как же иначе? Ни отдельной кофемолки, ни взбивателя пены у нее не было, Лотта сохраняла верность старомодной кофеварке. Сваренный в ней кофе так чудесно пахнет.

«Почему, интересно?» – спрашивала она сама себя. Почему она так защищает старую кофеварку, которая, кстати, вовсе и не старая, а относительно новая. Потому что такие кофеварки вышли из моды? И поэтому она, Лотта, считает необходимым встать на защиту кофеварки? «Это мой мир, – подсказала она себе, – который я отчасти сама и выбрала. Моя маленькая жизнь».

Лотта направилась в душ, как и полагается по утрам. Ритуал необходимый, но скучный, как, впрочем, и все остальные утренние процедуры, особенно мазаться молочком для тела, однако Лотта послушно проделывала это каждое утро, потому что коже это на пользу. Получается хоть и скучная, но забота о себе. Дальше – надеть контактные линзы и почистить зубы. Еще скучнее. Но зато одевшись – а выбирать одежду тоже скучно, – Лотта налила чашку кофе, развернула газету и откусила кусочек шоколадки. Все это она проделала с наслаждением.

Хотя, пожалуй, «наслаждение» – это чересчур сильно сказано. С чувством удовлетворения? Тоже нет. Она любит кофе, шоколад, любит читать газеты, но это не то же самое, что наслаждение. Наверное, можно сказать, что она чувствовала своего рода спокойное удовлетворение. Такое, когда говорят: «М-м, как хорошо». Наверное, стыдиться тут нечего, хотя от чтения газеты в голову закрадывались тревожные мысли. «Потому что, – сказала себе Лотта, – если не испытываешь никаких желаний, то у тебя нет оснований бороться за жизнь и против несправедливостей этого мира».

Она оделась так, как всегда одевалась, отправляясь в лес, и это помогло, но когда Лотта вышла на улицу, ее тяжелой пеленой накрыла погода. Серое небо повисло совсем низко, почти касаясь реки, и оставалось лишь надеяться, что оно прольется громкой, очищающей все вокруг грозой. Встречи с бомжом Лотте хотелось избежать – сегодня она далась бы Лотте особенно нелегко. Видимо, как раз сегодня бомж прятался где-нибудь под мостом или – хорошо бы – в муниципальной квартире. Ведь обычно за такими присматривают социальные службы? Кстати, это же важно – почему Лотта не в курсе, каким образом решаются подобные вопросы? Она даже не знает, как устроена система. Сама она в помощи социальных служб не нуждается и полагает, что и в будущем ей это не понадобится, вот и не вникает в то, как устроена система социальной поддержки. Но если ты порядочный гражданин, разве не следует тебе проявлять интерес к подобным моментам? Ладно, когда придет завтра на работу, узнает поподробнее, а сейчас пора на автобус.

К счастью, на автобус она успела, а утро было раннее, поэтому и пассажиров набралось мало. Чем дольше они ехали, тем больше народа выходило, и в конце концов Лотта осталась единственной, а когда она вышла на последней остановке, дождем в воздухе уже не пахло, и в небесной серости прорезалось голубое окошко.

Лотта прошагала километр до озера Орреванн, окошко в небе все ширилось, и когда Лотта добралась до знакомого камня, из-за тучи выглянуло солнце. Это было не случайно.

Камень по-дружески приветствовал ее, и Лотта стряхнула с него еловые иголки, присела рядом и привычно обняла камень. Долго ли она просидела там? Как обычно. А потом встала и, пообещав камню вернуться, пошла к елке. Елка тоже стояла на своем привычном месте, большая, зеленая и преисполненная благодарности. Когда-то давно елка была маленькой и жалкой, а обступившие ее лиственные деревья все лето лишали елку солнечного света. Тогда Лотта привязывала их ветви к стволам, чтобы елке тоже хватало света. И елочка росла, неделя за неделей, и полная признательности Лотте за то, что та помогла ей, и за то, что Лотта приходила измерять ее. Деревце с гордостью показывало, как растет, тянуло вверх свои молодые светло-зеленые побеги. Осенью Лотта обирала с елочки нападавшие на нее березовые и осиновые листья, зимой она стряхивала с ее веток тяжелые комья снега, и когда Лотта уходила, елка в знак признательности склонялась на прощание. Сейчас дерево выросло и смотрелось не менее гордо, чем его соседи, и во всей своей зелени вытянулось перед Лоттой, и та порадовалась, что тоже, хотя бы чуть-чуть, капельку, приложила руку к этой красоте.

Затем она попрощалась с елочкой и камнем и, пообещав совсем скоро вернуться, зашагала в сторону пастбищ, находящихся рядом с небольшими хуторами у Лундосена. Она шла около часа, позади остались просторные загоны, где лошади прямо под накрапывающим дождиком жевали мокрую траву, а Лотта вышла на овечье пастбище, хотя овечьих колокольчиков слышно не было.

Вдоль почти вросшей в землю ограды Лотта добрела до двух ручейков – правда, сейчас воды в них было больше, чем прежде, и вода, на радость Лотте, не тихо и незаметно журчала, а весело бурлила – прежде Лотте и в голову не пришло бы описать их скромные струйки такими словами, но сейчас вода в ручьях словно пенилась.

Лотта дошла до намеченной полянки, а оттуда еще метров двести, когда увидела то, что надеялась увидеть – ведьмин круг, или эльфово кольцо вешенок, блестящих от грибного дождя. С одной стороны на полянку вышли овцы, от звона их колокольчиков запах мокрой муки как будто усиливался, и Лотта вспомнила, как ребенком она делала болтушку из пшеничной муки.

Она вытащила ножик и подрезала кремовую мякоть грибной ножки. Нет, есть прямо сейчас она их не станет, будет лишь вдыхать аромат – ножку, пластины, шляпку, самые крупные шляпки были диаметром сантиметров десять. Срезать, отряхнуть землю, подуть и заботливо уложить в корзинку. Срезать, отряхнуть землю, подуть, заботливо уложить в корзинку. Потом следующий – срезать, отряхнуть землю, подуть и отправить в корзинку, и следующий, и еще, словно в умиротворяющем танце, по кругу, и самые крошечные тоже, не нарушая ритма, заботливо сложить их в корзинку и, убаюкивая, донести до автобуса, который, казалось, ждал только ее и где она долго была единственным пассажиром.

Подъезжая к своей остановке, она получила сообщение от Таге Баста – тот писал, что стоит возле ее дома. Лотта ответила, что будет через три минуты, и три с половиной минуты спустя она подошла к дому, показала Таге Басту содержимое корзинки и спросила, голоден ли он. Тот взглянул на грибы. Нет, он как раз недавно поел. Но ему хотелось бы это снять. Да, конечно, разрешила она. Он снял корзину с грибами и то, как Лотта отпирает дверь.

В прихожей стояли ее сшитые вручную бог знает кем туфли, на полу валялась почта – квитанции из «Амнести» и от «Врачей без границ». Лотта подняла их и положила на газету «Классовая борьба», не сделав ни единой попытки скрыть имя отправителя. На кухонном столе стояла оставшаяся с завтрака чашка и лежал недоеденный кусочек шоколадки. Лотта поспешно убрала все это, расстелила старую газету и высыпала на нее сегодняшнюю добычу. Достав дощечку, нож, сковороду и масло, она отрезала кусочек масла и бросила его в сковородку, достала бутылку бордо, открыла ее и налила два бокала вина. Один она взяла и объявила: «За вешенки!» Таге Баст снимал. Ну и ладно. Привычными движениям Лотта нарезала грибы – сначала отрезала шляпку, потом разрезала пополам ножку и шляпку, а самые крупные порезала на несколько частей, бросила их в сковородку, где шипело масло, и убавила огонь. Теперь надо лишь подождать. За пару минут вешенки не пожаришь.

Разобравшись с грибами, Лотта будто бы вдруг увидела его, человека с камерой, в носках топчущегося у нее на кухне, носки у него были спущены, и Лотта показала ему на них и махнула рукой, чтобы он заснял и это. Объектив камеры опустился и, ненадолго задержавшись на его носках, скользнул по полу и добрался до Лотты, и та поняла, что по-прежнему стоит в сапогах и куртке. Заметив это, она отправилась в прихожую, а Таге Баст с камерой прошел в гостиную.

– Да, это мое скромное жилище! – крикнула Лотта ему в спину и вспомнила про бомжа и свое намерение изучить систему социальной поддержки. Завтра. Это будет завтра. И она снова потянулась к бокалу с вином. Потом помешала в сковороде. За Таге Бастом Лотта не последовала. Что он снимает, она понятия не имела, и осмелится ли сунуться в спальню, тоже не знала. И еще она напрочь забыла, заправила ли сегодня утром кровать. Впрочем, какая разница?

Утренний дождик и туман вернулись, и она разожгла на кухне камин. Тепло от огня, вина и исходивший от сковородки лесной запах исцеляли ее. Убрав с одного края стола книги, бумаги и ручки, Лотта накрыла стол на двоих, нарезала хлеба с отрубями и поставила масленку. Вернувшийся в кухню Таге Баст заснял стол, отложил камеру в сторону и, увидев нетронутый бокал вина, спросил, для него ли он. Лотта кивнула, он поднял бокал и отхлебнул вина, не сводя взгляда с Лотты.

– И где же растут вешенки? – спросил Таге Баст, однако Лотта лишь отмахнулась и сказала, что сейчас не настроена читать лекции. Он выпил еще и спустя некоторое время проговорил:

– Я представлял себе все иначе.

– И что же вы представляли?

Нет, тут он ответить затрудняется. Таге Баст опустился на стул.

– У других преподавателей все по-другому? – спросила она.

– Сравнивать нельзя, – ответил он.

– Вот как?

– Если все время сравнивать, увидеть что-то будет сложнее, – пояснил он, – я стараюсь не сравнивать. Стараюсь относиться к вещам как к чему-то несопоставимому.

– Ясно. – Она помолчала немного и снова заговорила: – Но сначала вы говорите, что представляли себе все иначе, а потом – что стараетесь ничего не представлять.

– Дело обстоит так, – пустился он в объяснения, – я пытаюсь освободиться от предрассудков и предвзятости, пытаюсь воспринимать все открыто, и тем не менее я порой не могу справиться с удивлением.

– И мой дом вас удивил?

– Нет. То есть да.

– В смысле?

– Я ожидал какого-то сюрприза, но ничего не обнаружил и от этого удивился.

– Иначе говоря, тут все так, как вы и ожидали, и это вас поразило?

– Вроде того.

Лотта помолчала. О чем именно он толкует, она не понимала, и поэтому спросила:

– А можно поточнее?

– Я бы с удовольствием, – ответил Таге Баст, – но сложно говорить о чем-то конкретном, когда мозги у тебя скрипят и скрипят. Из-за этого скрипа вообще ничего не видно и не слышно.

Он уткнулся лбом в столешницу, а его плечи задрожали. Лотта решила, что он плачет, и ей захотелось протянуть руку и погладить его. Но она сдержалась и вместо этого заговорила с ним так, как разговаривала с дочкой, когда та бывала расстроена. Этот тон, освоенный ею в совершенстве, на дочку действовал безотказно, значит, возможно, и сейчас подействует.

Лотта сказала, что и сама часто так себя чувствует, и ей стало его жаль – бедный парень, и такой молодой.

Минуты две – наверняка сказать сложно – он сидел, уткнувшись в столешницу, а потом поднял голову, и Лотта поняла, что он не плакал. Таге Баст посмотрел на Лотту. Он слышал, будто бы она разослала своим студентам мейл?

Значит, он разговаривал с ее студентами. Вообще-то ничего в этом удивительного нет, студенты Академии часто обсуждают друг с другом свои проекты и рассказывают о них всем, кто готов выслушать, но Лотта почему-то этого не учла, а сейчас отметила, что ей это не нравится. Вообще не нравится, – отметила она. Сама она о своих встречах с Таге Бастом никому не говорила. Ни словом не обмолвилась. Даже – это Лотта поняла только сейчас – дочери не призналась. Почему, интересно? Особенно учитывая, что из-за этих встреч она теперь постоянно пребывает в раздумьях. От слова «раздумья», чересчур громкого и напыщенного, ей почему-то стало не по себе. Но ведь это правда – встречи с ним именно вгоняют ее в раздумья. Неплохое слово, просто, наверное, не очень емкое? Хотя если разобраться, не очень емких слов много. И зачем разбираться? Ведь сама-то она себя понимает! Она ни единой живой душе не рассказывала о своих встречах с Таге Бастом. Выражение «ни единой живой душе» тоже особой емкостью не отличается, однако Лотте-то понятно! Лотта ни единой живой душе не говорила о своих встречах с Таге Бастом, потому что встречи эти чересчур личные. Еще одно громкое слово. Но в отличие от «раздумий» «личный» – слово неприятное, какое-то душное и, наверное, тоже не емкое, но это если разобраться, а разбираться она не станет, потому что ей самой и так все понятно! Тем не менее сознавать то, что она сейчас осознала, неприятно. И эти мысли она отгоняет, потому что вроде как занята грибами?

Лотта встала, подошла к плите и помешала в сковородке. Таге Баст – похоже, желая ее задобрить, – сказал, что не ожидал увидеть у нее на кухне таких стульев, и Лотта не сдержалась и выразила недовольство:

– Вчера вы заявили или обвинили меня – не знаю, какое слово вы сочтете более емким, да вам и так ясно, о чем я, – что мои лекции производят на студентов гнетущее впечатление и лишают их воли к действию, а сейчас решили обсудить мебель в моем доме?

– То есть эти вещи никак не связаны? – спросил он.

– Это вы решили, будто они связаны, – сказала она, – вам и объяснять. А мне интересно будет послушать. – Она не удержалась от язвительности.

В кухне повисла тишина. Таге Баст опустил голову.

– Это непросто. – Его голос дрожал.

Да уж, все это непросто. Лотта подошла к столу, села напротив Таге Баста и накрыла его руку своей. Он посмотрел на Лотту. Глаза у него заблестели.

– Через полторы недели мне сдавать проект. А у меня просто куча материала – и все! Снял я много, но увязать все воедино не получается, это… все это… не знаю, как это причесать, меня теперь точно выгонят, и будущего у меня нет. Кредит на обучение мне больше не дадут, и придется мне пойти кассиром в супермаркет. Закончу я бомжом.

– Это вряд ли, – быстро возразила Лотта. Чересчур поспешно. Откуда в ней столько уверенности? Ведь в жизни, как говорится, всякое бывает.

Она помолчала, но и молчать оказалось непросто. Тогда она погладила его по руке и сказала, что такое состояние за полторы недели до сдачи проекта – обычное дело. Здесь она не соврала. Она выступала научным руководителем в бесчисленном множестве дипломов и диссертаций, и несколько недель перед защитой большинство их авторов пребывали в совершеннейшем ужасе.

– Это хороший признак, – сказала она, – вот если бы вы думали, будто все в порядке, тогда я бы засомневалась.

Он тяжело вздохнул, поднял бокал и сделал несколько глотков. Лотта заметила, что когда Таге Баст нервничает, готов, как сейчас, расплакаться, ей от этого спокойнее, потому что тогда она может говорить с ним тем же тоном, каким разговаривает с дочкой. И еще она подумала – пускай и с долей стыда, – что хорошо бы он сейчас заплакал. Тогда она проведет рукой ему по лицу, дотронется до его губ и скажет: «Эти губы».

Но он не плакал – пока не плакал, и Лотта вернулась к плите. Тишина не казалась ей глупой. Лотта не нарушала ее. Никто из них ее не нарушал. Минут через пять, а может, семь, кто знает, кто вообще обращает на такое внимание, Таге Баст снова поднял камеру.

– Если у вас, как вы говорите, уже столько отснятого материала, а привести его в порядок руки не доходят, то не лучше ли вам посидеть дома, обработать то, что есть, и не снимать больше? – предложила Лотта.

Он ответил, что чувствует, будто чего-то не хватает.

Ей хотелось сказать, что чувство, будто чего-то не хватает, есть у каждого. Как ей казалось, он намекает, что это из-за нее у него чего-то не хватает, что это она виновата. Лотта промолчала, но спокойная тишина сменилась тревожным молчанием.

Пожалуй, вешенки уже прошли достаточную термообработку, и, поставив сковороду на стол, Лотта намазала ломоть хлеба маслом, положила сверху порезанные и пожаренные вешенки, посолила, поперчила и положила перед ним на тарелку. Таге Баст недоверчиво уставился на грибы. Неужто испугался, что она его отравит? Неужто чувствует себя таким виноватым? Боится, что она его отравит, а потом, когда он потеряет сознание, разобьет камеру? Да ведь он, скорее всего, успел пересохранить все, что наснимал, еще куда-нибудь, конечно, такие бесценные для него кадры, нельзя же их потерять, нет, ни за что в жизни. Об этом Лотта не подумала. Его фильм, в котором, как она поняла, главную роль она и играла, будет существовать вечно. Как странно: вот напротив нее сидит студент Школы искусств, а ей, Лотте, пожалуй, хотелось или мечталось, чтобы он испарился, исчез с лица земли. Так уж люди устроены, по крайней мере, так устроена она – при чем тут, интересно, вообще устройство? – ей хочется, чтобы все, кто знает о ней нечто, что она сама лучше скрыла бы, чтобы все они перестали существовать. Так, получается? А единственный способ положить конец существованию, так чтобы Лотта при этом относительно успокоилась, – это смерть. Теперь же выходит, что даже и смерти проблему не решить, потому что материалы-то никуда не денутся. И, кстати, – утешала себя Лотта, – что ему о ней такого известно, чего остальным лучше не знать? Что?

Пока Таге Баст рассматривал такие редкие весной вешенки, на которые Лотте повезло наткнуться в Маридалене, она быстро прокручивала в уме свои лекции. Совершенно обычные, ничего особенного! «Чего же я тогда боюсь?» – спрашивала она себя. «Чего я так боюсь?» – тянуло ее спросить у Таге Баста и заодно заверить его, что на тарелке у него нет ни единой бледной поганки – кстати, бледные поганки появляются только осенью, – но Лотта промолчала. Ведь всего несколько секунд назад ей хотелось или мечталось, чтобы Таге Баст испарился, исчез с лица земли.

Вид у нее, судя по всему, стал отсутствующим, потому что Таге Баст, прямо как тогда, у реки, когда Лотта подумала, что так спрашивают только любовников, спросил:

– О чем задумались?

И если в прошлый раз Лотта попыталась объяснить, о чем она думает, то сейчас не получилось бы. Поэтому она ответила, будто бы ни с того ни с сего, но голосом, полным нежности, что если он заплачет, она проведет рукой по его лицу, дотронется указательным пальцем до его губ и скажет: «Эти губы».

Он покраснел, она это заметила, хотя на кухне, где они сидели, и было темновато. Нет, этот румянец – не повод для насмешек. Таге Баст покраснел и опустил глаза, и это означает… Нет, Лотта даже думать об этом не желает. Покраснел он по той или иной причине, и обе причины ужасны. Он отвел глаза, поднялся и сказал, что ему пора, бросил взгляд на бутерброд с вешенками, извинился и, споткнувшись по пути в прихожую сначала о стул, а потом о корзину с дровами, склонился над ботинками. Когда он выпрямился, щеки у него по-прежнему горели. Смущенно поблагодарив ее, он вышел на улицу, а Лотта бросила ему вслед:

– Встретимся послезавтра, – и добавила, потому что теперь, как ей казалось, они поменялись ролями, – на очередной гнетущей лекции о Брехте!

Легкость, с которой она бросила ему в спину последние слова, исчезла, когда Лотта легла в постель и вознамерилась заснуть. Мысль о том, что снятый Таге Бастом фильм будет существовать вечно, вернулась и внушала Лотте тревогу – не важно, по какой причине Таге Баст покраснел.

Лотта принесла ежедневник, в котором отмечала все встречи с Таге Бастом, и в подробностях вспомнила каждую из них – в аудитории, в лесу и эту последнюю, у нее дома. Нет, ничего порочащего ее она не говорила и не делала. Даже тогда, «У Тедди», на его заявление, что на студентов ее лекции действуют удручающим образом, отвечала Лотта по существу, растолковав не только свое понимание того, в чем заключается предназначение преподавателя, но и объяснив, что именно входит в ее обязанности. Нет, пора выкинуть из головы этот наверняка безликий фильм. Пускай он даже обречен теперь на вечное существование, как и необозримое множество подобных фильмов – кому они вообще интересны? Кино, снятое студентом Школы искусств в 2016 году? Кто вообще относится к подобному серьезно? Этот фильм увидит комиссия из четырех человек, да, все они – ее коллеги, которых ее педагогические методы, возможно, покоробят, однако уж им-то прекрасно известно, что в фильме, продолжительностью несколько минут, всей правды не покажешь. Позже, если проект одобрят, это кино покажут на презентации работ студентов четвертого курса. Такие презентации открыты для всех, но кроме студентов-выпускников и их ближайших родственников туда редко кто забредает. Если взглянуть на ситуацию под этим углом, то ее волнения по поводу фильма Таге Баста сильно преувеличены. К тому же снимает он и других преподавателей, их, насколько Лотта поняла, целых пять человек, преподавателя скульптуры и преподавательницу вокала уж наверняка, хотя их имена Таге Баст не упоминал и вообще напускал на себя таинственный вид, стоило Лотте лишь обмолвиться о других участниках проекта. Однако такая осторожность с его стороны на самом деле ее радовала. Да, это, скорее, хорошо. И, наверное, новая учительница балета тоже отхватит немалую долю внимания. Лотта решила, что основную часть фильма он посвятит ее балетным па – сама преподавательница и ее юные студентки в облегающих трико, а некоторые, может, еще и в балетных пачках. Ну да, Лотта отчетливо представляла себе это. Снимать человеческие тела в движении – дело намного более благодарное, чем попытка запечатлеть на пленке ее, Лотты Бёк, разглагольствования! А преподавательница вокала, оперная певица с высокой грудью, учившая студентов глубоко вдыхать, задействуя при этом грудь и живот?

И Лотта, к собственному стыду и раздражению, немного расстроилась от мысли, что в фильме Таге Баста ей самой отведена роль второго плана, эпизодическая, а возможно, он вообще возьмет и вырежет все сцены с ее участием. Такой поворот ее не удивит. «Все, забыли, – строго скомандовала она себе, – сосредоточься на важном. Надо дать студентам что-нибудь жизнеутверждающее. От имени Брехта».

Заснуть так и не получалось, поэтому Лотта пошла проверить электронную почту. Из-за разницы во времени между Норвегией и Австралией мейлы от дочери часто приходили поздно вечером – дочь писала их, вернувшись с работы. И действительно, дочка прислала сообщение. Она рассказывала, что собирается в отпуск и что от бывшего мужа одна головная боль: словно забыв о заключенном при разводе договоре, он теперь настаивает, чтобы она и дети подстраивались под требования его новой девушки, у которой тоже имеются дети и договоренности с бывшим супругом. Выходит полная ерунда, потому что перед своей новой пассией муж хочет выглядеть заботливым и участливым, ну естественно, они ведь уже целых четыре месяца встречаются, а расплачиваться за его заботливость должна она, потому что теперь ему вздумалось решать, когда ей отдыхать с детьми, а когда одной. Это при том, что она все распланировала в соответствии с их прежней договоренностью, но этот недоумок все испортил! Дочь писала, что написала бывшему мейл, но боится, что перегнула палку и это письмо лишь подольет масла в огонь, и еще не хватало, чтобы он решил, будто она просто ревнует его к новой девушке – потому что ДЕЛО ОБСТОИТ СОВЕРШЕННО ИНАЧЕ! Ей лишь хочется провести отпуск так, как она планировала! Дочь просила Лотту перечитать ее мейл бывшему и исправить его так, чтобы бывший, увидев его, не разозлился и окончательно не уперся.

Лотта зажгла ночник, уселась в кровать, открыла приложение к мейлу и принялась читать, настолько погрузившись в написанные дочкой фразы, что все остальное перестало существовать. Долго ли она просидела за исправлениями, она не знала, да и какая разница – лекций завтра у нее не планировалось, значит, и вставать рано не надо. Закончив, Лотта напоследок пробежалась глазами по строчкам. Получилось вполне по существу, одновременно убедительно, но и мягко. С чувством глубокого удовлетворения Лотта отправила мейл дочери, погасила светильник и заснула, едва голова коснулась подушки.

Когда Лотта проснулась, перед ней маячило готовое решение. Странно, что это не приходило ей в голову раньше. «Кавказский меловой круг»! Лотта отыскала книгу и лишь потом включила добрую старую – то есть новую, но несовременную – кофеварку. Полная оптимизма пьеса Брехта, иначе ее не назовешь. По крайней мере, Лотта такой ее запомнила, хоть и смутно, и надеялась, что, перечитав, не разочаруется. И ей не терпелось побыстрее налить кофе, отломить шоколадку и раскрыть книгу. К ее скромным утренним радостям прибавилась еще одна, несоизмеримо бо́льшая.

Грузия, наши дни. В деревушке тишина, но отчего же тогда вокруг столько вооруженных мужчин? Дворец губернатора выглядит мирно, вот только почему же он при этом напоминает крепость? Потому что богачи и власть имущие боятся, что ковровщики с фабрики взбунтуются. «Совсем как те богачи и власть имущие, – подумала Лотта, – кто сейчас боится, что румынские попрошайки решат взбунтоваться и лишить их богатств», но тут же поправила себя: в наше время богатые и власть имущие не особенно страдают от подобных страхов. Уж эти-то всегда выплывут. Это обычные люди боятся, что в страну хлынут орды бедняков. И ее студентам эти опасения тоже свойственны – вскоре им придется доказывать свою конкурентоспособность на рынке труда, и многие из них наверняка обратятся на биржу. В их интересах, чтобы государство всеобщего благосостояния действовало должным образом. Может, студенты не станут принимать сторону ковровщиков? Может, ей следует выставить все таким образом, будто фабричные ковровщики, с утра до поздней ночи гнущие спину, чтобы выжить, на самом деле мечтают выйти на сцену?

Итак, ковровщики бунтуют! И что же происходит, когда изможденные, низко оплачиваемые бунтари нападают на дом ненавистного губернатора, у которого в конюшне бесчисленное количество лошадей, а на пороге постоянно отираются приживалы? Смута и кровь! Однако когда власть захватывают слабые, сильным удается бежать, потому что у них есть деньги и связи: «Когда обрушивается большой дом, он хоронит под руинами и маленькие. Те, кому не суждено разделить счастье власть имущих, разделяют их несчастье».

Все так и есть, но Лотта надеялась, что студенты сами додумаются до этой мысли. С другой стороны, ее задача как преподавателя – объяснить, и растолковать, и подчеркнуть важность отдельных фрагментов, а к студентам факультета актерского мастерства действительно нужен педагогический подход. Лотта, несколько раз становившаяся свидетелем их бесед, пришла к выводу, что особенно сообразительными их не назовешь. Ну, хватит, ее ждет Брехт!

Губернатор казнен, а его жене советуют бежать. Вот только сама женщина всей серьезности происходящего не осознает. С богачами это часто случается, – захотелось добавить Лотте, но она промолчала. И губернаторша не желает бросать свои наряды. «Поспешите!» – кричит ей адъютант, а она спрашивает: «Вы что же, думаете, они нападут на меня? Но почему?»

Наивная глупышка, она даже не подозревает, какую ненависть вызывает ее образ жизни у тех, кого она не считала за людей, она вообще ни хрена не понимает. Она совершенно не замечает отчаяния обычных людей и в этом похожа на современных представителей высшего класса в Англии, США и других странах. Но такими сравнениями ей, Лотте, разбрасываться не стоит. Ведь сама она тоже принадлежит к высшему классу и тоже отчасти напоминает губернаторшу. Может одеться, как губернаторша, и продемонстрировать им эту убийственную иронию? «Что-то ты чересчур зациклилась на себе, – отругала она себя, – твоя задача – рассказать про “Кавказский меловой круг”, а не выставлять напоказ свою убогую мораль, словно осознание ее – уже достаточное для тебя наказание».

В висках и кончиках пальцев пульсировала кровь, но Лотта несколько раз глубоко вздохнула и продолжила рассказ.

Губернаторша убегает, прихватив бархатные платья и шелковые рубашки, но в спешке забывает своего грудного младенца. Здесь ее тянуло добавить драматизма: беспомощное, брошенное дитя, возможно, заливающееся слезами, и все в том же духе. Однако Лотта искушению не поддалась и, не отвлекаясь на чувства, продолжала. Ребенка находит служанка. Ее предупреждают, что бунтовщики во что бы то ни стало попытаются отыскать губернаторского сына, наследника, но служанка все равно забирает младенца с собой. Зовут служанку Груше, и… Тут Лотта с трудом удержалась от банальности, что-нибудь вроде «повинуясь голосу человечности», но все же в последний момент просто процитировала текст: и, как говорит сама Груше, она забирает младенца с собой, потому что «он смотрит на меня так по-человечески». Но заботиться в таких условиях о младенце – дело, разумеется, непростое. «Мать-одиночка это поймет и примерит ситуацию на себя», – подумала Лотта. Потом на сцену выходит певец и громко поет как раз об этом: «Преследовать доброту – чудовищно!»

Груше вынуждена бежать, но ни еды, ни крова не находит. Лотта надеялась, что студенты поймут: невзгоды, обрушивающиеся на голову Груше, как две капли воды похожи на те, которые испытывают современные сирийские беженцы. Все вынуждены бежать от насилия и нужды, на постоялом дворе не остается мест для ночлега, однако те, кто прежде жил в достатке, не могут сбить с себя спесь. Хозяин постоялого двора объясняет когда-то богатой даме: «Сударыня, вы понимаете, сейчас пристанища ищут столько беженцев, и поэтому непросто», и все в таком же духе, на что дама отвечает: «Мой милый, мы не беженцы. Мы направляемся в горы, в свою летнюю резиденцию, только и всего. Нам не пришло бы в голову притязать на ваше гостеприимство, если бы мы… так сильно в нем не нуждались».

Боясь потерять имущество, богачи зовут полицию, хотя полиции больше не существует. Отказаться от привычек нелегко, хотя времена и меняются. Учти это, Лотта Бёк!

От событий пьесы ее отвлек телефонный звонок. Лотта увидела, что звонит дочь, и сняла трубку. Звонила дочь редко и уж никак не в такое время – в Австралии сейчас глубокая ночь. Дочка готова была лопнуть от ярости и вдобавок плакала: бывший муж и его новая пассия, о которой она уже рассказывала Лотте, прислали ей ответ на дипломатичный, написанный Лоттой мейл. В ответе они писали, что собираются пожениться, а так как дети новой пассии – ровесники его детей от дочери Лотты, то и отдыхать они поедут все вместе, и дочке Лотты следует понять, что так будет лучше для всех, особенно для детей, которых он уже предупредил и которые ждут не дождутся этой поездки. Поэтому препятствовать их чудесному плану ее заставляют эгоизм и, возможно, капелька ревности. И все эти гадости он написал эдаким непринужденным и снисходительным тоном, ну просто невыносимо!

Лотта спокойно объяснила дочери, что бояться ей нечего. Бывший пускай себе пишет что ему заблагорассудится, но у них имеется подписанный и заверенный договор, а значит, закон на ее стороне. Лотта с ходу надиктовала дочке короткое письмо, адресованное бывшему мужу, – впрочем, продержавшаяся уже четыре месяца пассия тоже может с ним ознакомиться, – мейл внятный и доходчивый, где в нескольких строчках объяснялось, что бывший муж – недальновидный придурок и лучше ему пойти и хорошенько выспаться, причем желательно вместе с новой пассией!

Проговорили они целый час, но когда прощались, настроение у дочери заметно улучшилось, и Лотта чувствовала себя полезной.

Окрыленная, она вернулась к «Кавказскому меловому кругу».

Груше решает добраться до брата, у которого хозяйство по другую сторону ущелья, но ее останавливают – мостик хрупкий, встанешь на него, и он обрушится.

Груше настаивает: «За мной гонятся латники. Мне нужно на ту сторону, я должна дойти до брата!»

«Должна? – переспрашивают ее. – Что значит должна? Удастся ли тебе то, что ты должна?»

Вот она, самая суть. «Удастся ли нам то, что мы должны? А вдруг не удастся?» Ведь если не получится осуществить то, что должен, то какая разница, должен ты был или нет? Если эти сомнения обоснованы, то пьесы Брехта, в том числе и «Кавказский меловой круг», за который она сейчас хватается в надежде, что эта пьеса окажется более жизнеутверждающей, чем «Добрый человек из Сычуани» и «Мамаша Кураж», проникнуты глубоким пессимизмом, и если она, Лотта, хочет говорить со студентами честно, то скрывать этот пессимизм нельзя, как бы тяжело студентам ни было. Но пьеса на этом не заканчивается. Брехт продолжает рассказ. Конечно, говоря, что Груше должна, Брехт лишь хочет показать, что подобные фигуры речи, представления о том, что мы должны, связывают нас и мешают видеть другие возможности. Ну да, разумеется!

Ей нужно научиться видеть. Это как искать грибы в лесу, – пробормотала она. Высматривая белые, обычные рыжие лисички и ежовики, Лотта порой несколько раз проходила мимо целой колонии лисичек трубчатых, не замечая их, и лишь на обратном пути, не найдя ни рыжих лисичек, ни боровиков, ни ежовиков, она, расстроенная, смотрела вокруг совершенно другим взглядом, и тогда в глаза ей бросалась семейка трубчатых лисичек, будто рассыпанных среди кустиков черники, которые она уже успела прочесать.

Да, об этом можно рассказать студентам, вдохнуть в них оптимизм, потому что они тоже наверняка живут в плену ошибочных представлений о том, как они должны поступать, и представления эти мешают им видеть другие возможности.

Лотта жадно вчитывалась в текст и вскоре, к своей великой радости, поняла, что для тех, кто хорошо себя вел, заканчивается все тоже хорошо.

Поскорее бы поделиться этим открытием со студентами! На этот раз с драматизмом она постарается не перебарщивать, если уж даже Таге Баст считает, что она перегибает палку. В свое оправдание Лотте захотелось сказать, что пробудить в студентах интерес к идеологическим драмам – таким как «Добрый человек из Сычуани» и «Мамаша Кураж», не стараясь при этом слегка очеловечить героев, бывает крайне сложно. Но в «Кавказском меловом круге», к счастью, множество добрых и жизнеутверждающих сцен, и Лотта намеревалась разобрать на лекции несколько таких эпизодов – это подбодрит студентов. К каким именно словам – принялась вспоминать Лотта – она прибегла, когда ей удалось успокоить и подбодрить дочь, в начале разговора расстроенную и обозленную? Возможно, это ей удалось, потому что она воспринимала ситуацию серьезно, однако при этом позволяла себе шутки и иронию. Припоминая ту беседу с дочерью, Лотта вспомнила, что дочка рассмеялась после того, как Лотта назвала ее бывшего мужа ватным членом. Дочь сразу же рассказала об одном случае, когда бывший и правда повел себя как ватный член. Тогда Лотта, уцепившись за эту историю, добавила еще несколько сочных комментариев. Мысли и слова Лотты подпитывались рассказом дочери. Может, ее лекции чересчур серьезные и в них слишком мало шуток и дурачеств? Но ведь нельзя шутить лишь ради смеха. Ладно, она попытается вовлечь студентов в беседу, так чтобы они поделились собственным опытом, и, может статься, усилия ее даром не пройдут, ведь пьеса, которую они будут разбирать, мало того что легкая и веселая, но еще и проникнута оптимизмом.

На следующее утро она встала пораньше, села в машину и, доехав до Маридалена, направилась к камню и елочке – подзарядиться силами. Лотта лежала возле камня и елки, ощущая их безмолвное присутствие, надолго погрузившись в свою внутреннюю, бессловесную сущность и наслаждаясь этим. Ей было хорошо, потому что так она отдыхала, а еще потому, что когда слова возвращались, ей становилось легче произнести их, и радость оттого, что мысли двигались в самых разных направлениях, росла. В такие минуты Лотте удавалось сформулировать то, что прежде не получалось, и какое же удовлетворение охватывало ее тогда! Да ведь именно это я и чувствую! Именно это и думаю! Подобное удовлетворение она испытывала, обсуждая с кем-нибудь что-то важное и запутанное, когда ее собеседник говорил нечто, что неожиданно выводило ее из лабиринта размышлений. Как в тот раз, когда она по уши влюбилась в женатого мужчину, который назначил ей свидание в гостиничном номере, а под утро с улыбкой ушел восвояси, оставив Лотту лежать там одну, словно в могиле. Тогда ее подружка сказала: «Мы не в игрушки играем». Как же Лотте сразу полегчало!

Хотя выражение это повторяют довольно часто, сама ситуация предстала вдруг в новом свете. Ее мужчина играл в игрушки. А она нет. Впрочем, подобного чувства она уже давно не испытывала.

Лотта медленно открыла глаза и увидела зайца. Навострив уши, он стоял посреди луга, и Лотта не осмеливалась моргнуть, боялась, что моргнет и спугнет зайца. Повреждена ли у него лапа? Нет, непонятно. Заяц долго стоял неподвижно и смотрел на нее, а потом все-таки прыгнул, но не от страха. Заднюю лапу он чуть подволакивал, однако уже не так сильно. «Доверие – вот что нужно», – подумала Лотта.

Вернувшись в город, Лотта заехала домой захватить кое-какие вещи и поехала в Академию, где сделала копии двух сцен и песни, которой завершалась пьеса. Хотя план лекции у нее был, покорно следовать ему она не собиралась – лучше сымпровизирует. На самом же деле Лотта боялась, что вообще никто не придет. Надо будет внимательнее следить за ними, стараться уловить в них то, о чем они сами лишь догадываются, чтобы потом растолковать им это. Мы не в игрушки играем. Таге Баст стоял возле двери с включенной камерой в руках. Впрочем, Лотте это было, что называется, до лампочки. Ее занимали вещи поважнее его фильма.

Когда все собрались – а явилась вся группа, видимо, такие чудеса сотворил с ними фильм Таге Баста, Лотта объявила, что пора приступать к третьей пьесе Брехта. «Драматург написал ее в США, когда период его изгнания близился к концу», – добавила она. Далее она быстро обрисовала сюжет: бунт ковровщиков, суматоха, Груше с младенцем. Затем Лотта рассказала о втором главном герое – деревенском писаре Аздаке, пьянице, зато честном. Он случайно помогает переодетому нищим князю, который пытается спастись от бунтовщиков. Поняв, что помог проклятому душегубу, Аздак отправляется искать судью, потому что считает, что совершил преступление и должен понести наказание. Без излишнего пафоса Лотта повторила слова Аздака: «Наступило новое время… Полицейских уничтожат начисто. Все преступления расследуют и вскроют. Где судья? Меня нужно осудить!»

Латники указывают на повешенного: вот тебе судья.

Прежнего судью повесили, народу нужен новый, и спустя некоторое время новым судьей становится Аздак. Его облачают в судейскую мантию, снятую с повешенного. И как же будет судить человек порядочный?

Этот вопрос, похоже, студентов не волновал, но Лотта предложила им для лучшего понимания разыграть несколько сцен, и они тут же очнулись. Лотта поделила присутствующих на две группы, дала каждой по сцене и, разрешив самим выбрать роли, сказала, что у них есть полчаса. Студенты разошлись по аудиториям. Таге Баст остался стоять, направив объектив камеры на Лотту. Она посоветовала ему снять студентов за работой, однако он с улыбкой возразил: студенты, без сомнения, потратят основную часть времени на борьбу за роли, в которых больше всего реплик.

– Вы в них не верите, а зря, – упрекнула его Лотта, но сама почувствовала, что звучит это чересчур назидательно. – Как у вас дела? – спросила она, наверное, надеясь, что он отложит в сторону камеру.

Впрочем, она сразу же поняла, что ему ничто не мешает откровенничать о своем отчаянии на камеру – он же может просто взять и вырезать все те эпизоды, которые считает неприятными или невыгодными для него самого. Она опять удивилась его поразительной власти и пожалела, да, вновь, что согласилась участвовать в его глупом проекте, но нет, она не станет переоценивать – ни сам проект, ни свою роль в нем. Ко всему прочему, Лотта же договорилась сама с собой, что если благодаря ему она хоть немного больше поймет о своем предназначении преподавателя, то ее усилия того стоили. Она же именно этого и добивается – понимания!

Таге Баст что-то ответил, но она отвлеклась и не расслышала, досыта нахлебавшись собственных мыслей. Можно, конечно, попросить его повторить, но тогда выдашь себя, хотя Лотта тут же вспомнила о своем намерении быть таким же честным, как Аздак, и сказала:

– Простите, я задумалась, вы не могли бы повторить?

– Я так и понял, – ответил он и сказал, что говорил о съемках. Снимать – это просто, сложнее всего редактировать массу уже отснятого материала.

Она сказала, что понимает его и еще что снова видела того зайца. И лапа у него подживает.

– А откуда вы знаете, что это тот же самый заяц?

– Это же видно.

– И вы уверены, что он не притворяется?

– Зачем ему?

– Все притворяются, – сказал он.

– Но не заяц же, – возразила Лотта, – не станет же он притворяться, будто у него лапа болит. И это приятно.

– Почему вы так уверены?

Хоть Лотта уверенной быть не могла, она это чувствовала. К тому же мысль о том, что все вокруг притворяются, была невыносимой.

– То есть по-вашему, деревья тоже притворяются? – спросила она.

– Я бы не удивился, – ответил он.

– И камни?

– Почему бы и нет?

«Потому что, – подумала она, но ничего не сказала, – язык и молчание связаны».

Когда студенты вернулись, оказалось, что Таге Баст был прав – основная часть времени ушла на распределение ролей. Поэтому – объяснили обе группы – они успели прочесть сцены лишь по одному разу. Лотта решила проявить снисхождение и сказала, что кастинг – дело важное. Те двое, кому досталась роль Аздака, а значит, больше всего реплик, бойко закивали.

Первая группа разыгрывала сцену, действие которой происходит на улице, потому что «юстиции полезен свежий воздух. Ветер задирает ей юбки, и сразу видно, что под ними». Хозяин постоялого двора утверждает, будто батрак изнасиловал его невестку, воспользовавшись отъездом ее мужа, и требует, чтобы злодея осудили. Однако Аздак быстро понимает, что охочая до любовных утех невестка сама была не прочь поразвлечься, и разрешает конфликт с деревенской рассудительностью. Особенно актеры постарались с эпизодами, предшествующими сцене суда. Невестка резвилась на импровизированном сеновале в компании статного батрака, которого играл накачанный любимец всех студенток. Ради такого случая он даже снял футболку и оголился до пояса, к радости однокурсников. Получилось неплохо.

Действие следующей сцены разворачивается в харчевне, куда Аздак время от времени заглядывает промочить горло. Как думала Лотта, целью автора было показать, что Аздак судит справедливо, потому что знаком с жизнью простого люда и ничто человеческое ему не чуждо. Подумав так, Лотта отругала сама себя за эту банальность. Тем не менее студенты истолковали сцену иначе: во время судебного процесса их Аздак то и дело прикладывался к бутылке, пьянел и нес околесицу. Студенты выставили Аздака на посмешище, а с задумкой автора, насколько видела Лотта, это не совпадало. Впрочем, в стельку пьяный Аздак получился у студентов отлично.

Когда студенты отыграли сцены и наградили друг друга щедрыми аплодисментами, Лотта сказала, что теперь они наверняка поняли: пьесы Брехта можно ставить и как комедии. Впрочем, подчеркнула она, судья Аздак пользуется любовью и уважением простого народа, потому что свои решения он обосновывает и потому что с богачей он требует щедрой оплаты, а с бедняков берет сущую безделицу или вообще ничего.

– Но вы этого не знаете, – примирительно проговорила Лотта, – потому что полностью текста вы не читали. А что же происходит дальше? Спустя пару лет обстановка меняется, губернаторша с князем возвращаются в город. Губернаторша требует вернуть ей ребенка и нанимает нескольких ловких адвокатов с хорошо подвешенным языком. У бедной же Груше помощников нет, и сама она говорит, как простушка. Как по-вашему, что с ней будет? – спросила Лотта, но никто не сделал даже попытки ответить.

Студенты понимали, что это не вопрос, а своеобразный педагогический прием. Она приглашала студентов к беседе, вот только те молчали, и Лотта заметила, что порядком устала.

– Итак, губернаторша требует вернуть ей ребенка, – смело продолжала Лотта, – но Груше не желает отдавать мальчика. Аздак по-прежнему занимает должность судьи. Он выслушивает обе стороны. – Теперь Лотта задала вопрос, на который действительно хотела получить ответ: – Как по-вашему, кому Аздак отдаст ребенка? – Но и на него никто не удосужился ответить. – Как считаете, кого выберет близкий к народу Аздак? – настаивала она. – Подумайте! – не отставала Лотта, хотя сама боялась, что в голосе у нее зазвучит раздражение. Мать-одиночка нехотя пробормотала, что, как бы там ни решил Брехт, лично она считает, что ребенка надо оставить у служанки.

– Неплохо, – похвалила Лотта, – ну а Аздак-то как поступит? Иди сюда, – она подозвала девушку, игравшую Аздака в первой сцене, та нерешительно вышла вперед, – и вы двое тоже, – Лотта показала еще на двоих. – Ты губернаторша, – сказала она одной из них, – а ты служанка, – она показала на вторую. – Девушки послушно кивнули. Той, которой досталась роль Аздака, Лотта протянула кусочек мела и попросила нарисовать на полу большой круг. Меловой круг. Студентка нарисовала круг.

– Становись вон там, – Лотта подвела губернаторшу к кругу с левой стороны, – а ты вот тут, – служанка встала справа от круга, – и вот вам ребенок. – Она вытащила из сумки старую дочкину куклу, которую нашла в подвале, и велела обеим девушкам взять куклу за руки с двух сторон. – Тот, кому удастся перетянуть ребенка к себе, его и получит. На старт, внимание, марш!

И студентки принялись тянуть и дергать, пытаясь вырвать куклу из рук соперницы. Остальные были в восторге – еще бы, настоящая драка, в которой побеждает сильнейший, а участницы, подогреваемые соревновательным инстинктом и криками болельщиков, все тянули и дергали.

– Не забывайте – это живой ребенок! – кричала Лотта.

– Давай-давай! – орали одногруппники. – Давай! Тащи, Тонья! Давай, Фредрикка! Вперед!

Совсем скоро кукла затрещала по швам, и из нее полез синтепон, а потом и рука оторвалась. Одна из студенток стояла, зажав в руках кукольную руку, а другой досталось однорукое туловище. Обе девушки растерянно смотрели на Лотту, не понимая, кто из них выиграл.

«Вы что, не понимаете…» – тянуло сказать Лотту, но назидательного тона она во что бы то ни стало хотела избежать.

– Вы что же, – выдавила она, – не понимаете? Ребенок погиб. – Она всхлипнула.

Они посмотрели на куклу. Это ж просто старая кукла. Да-да.

Лотта опустилась на стул и закрыла лицо руками.

– О господи! – расстроенно выдохнула она, заметив, что внимание студентов переключилось на нее – они чувствовали, что она вот-вот сорвется. – Мне так не хочется объяснять каждую мелочь, – сказала она, – но, похоже, вам нужно все разжевывать, или, – поправилась она, – вы хотите, чтобы я сделала вывод за вас, то есть вы, – сейчас можно прибегнуть к этому слову, – перекладываете ответственность на меня, избегаете ответственности, которую понесли бы, высказавшись самостоятельно. Ну что ж, придется мне еще раз все разжевать. – Лотта надеялась, что Таге Баст поймет – она выбрала именно эти слова из необходимости. – Представьте себе, – проговорила она и для разнообразия добавила, опять же надеясь, что от внимания Таге Баста это не укроется, – вдумайтесь. А что, если бы это действительно был живой ребенок? И служанка этого ребенка любит. Тогда она наверняка выпустит его руку, чтобы не причинить ему боль. Верно? В пьесе именно это и происходит. Но из вас никто отпускать не пожелал, потому что вам главное выиграть, – продолжила она, – ребенок вас не волнует, никого, даже ту, кто играет женщину, которая в свое время его спасла. В пьесе служанка выпускает руку ребенка, Аздак просит их снова схватиться за ребенка и тянуть его, и снова губернаторша выигрывает, потому что служанка боится причинить ребенку боль и выпускает его руку. Тогда Аздак объявляет, что ребенок принадлежит той, которая заботится о нем. Истинная мать – та, кто ведет себя по-матерински, а значит – служанка. Ясно вам?

Они опасливо закивали. Не кивала лишь девушка, игравшая служанку. Она сидела, опустив голову и покраснев до корней волос. Таге Баст, которому, видимо, чего-то не хватало, подошел ближе, чтобы снять крупным планом ее лицо. Девушка вскочила и выбежала из аудитории. Ее подружки серьезно переглянулись, встали и последовали за ней, а потом встали и парни.

Лотта осталась одна. Перед ней лежали конспекты, согласно которым занятие надо было закончить рассказом о городском празднике, устроенном в честь судьи Аздака. Лотта это придумала, чтобы студенты приободрились. «Пьеса Брехта, заканчивающаяся празднеством» – было выведено в блокноте, а еще – что надо раздать им странички с последней песней из пьесы. Она специально наделала копий этой песни, и говорилось там, что все хорошее должно принадлежать тому, кто этого достоин.

«Потому что, – сказала бы она студентам, не покинь они аудиторию настолько внезапно, – руководствоваться такой моралью намного полезнее, чем считать, будто стать хорошим невозможно».

Таге Баст снял ее сидящей перед стопкой листочков с заключительной песней – листочков, которые она так и не раздала.

– Вы еще здесь, – медленно проговорила она.

Не отрываясь от камеры, он кивнул.

– Продолжайте, не смущайтесь, – сказала она, – постарайтесь все заснять. Вперед, теперь у вас есть то, чего вам недоставало!

Не обращая на него внимания, Лотта выбросила в мусорное ведро непригодившиеся листочки и вышла в коридор. Дверью она громко хлопнула, давая ему понять, что идти за ней вовсе не обязательно.

Выбежав из школы, Лотта спустилась к реке, села на скамейку и закрыла лицо руками. Как поступить дальше – не придумывалось. Она где-то читала, что жить надо, стараясь принимать доставшееся на твою долю безумие, бежать от него нельзя! А она – она собралась сбежать от смятения, и как же тогда быть с доверием? Ведь Лотта сама убеждала Таге Баста, что действительность нужно встречать, доверяя ей, она даже вообразила, будто такое доверие свойственно и бессловесному зайцу, убежденному, что лапа у него заживет. «Ну ладно, – сказала она смятению, – приходи, я приму тебя, выдержу и выслушаю все то, что ты скажешь мне». – И ей стало легче, по крайней мере, если сравнить с недавним ее состоянием, когда она пыталась просто тихо переждать тревогу. Дыхание постепенно наладилось, и Лотта поняла, сколько сил тратила на то, чтобы отвлечься. «Открыться смятению – это подвиг», – подумала она.

Она наконец встала. Возвращаться домой, в дом, который красовался на берегу реки, не хотелось. Хоть солнца и не было, Лотта надела солнечные очки и пошла прогуляться. Неожиданно она увидела, что забрела на улицу Бломаннгата. На тротуарах и тропинках вдоль реки было полно народа – они шли пешком и катили на велосипедах, прогуливались с собаками и толкали перед собой детские коляски и, судя по всему, от внутренней борьбы не страдали. Впрочем, возможно, они лишь притворялись.

Находиться в одном с ними мире Лотте казалось невыносимо, и она метнулась к пабу, одному из самых злачных в окрестностях и с довольно скверной репутацией – как раз поэтому прежде она сюда не заглядывала. Там, на порядочном расстоянии друг от друга, сидели лишь несколько видавших виды мужиков. Они сосредоточенно смотрели в свои пивные кружки, будто где-то там, на дне, скрывалась тайна смысла жизни. Хотя будь это правдой, Лотта не удивилась бы. Бомжа она тут не увидела – похоже, даже эта забегаловка была ему не по карману, но если бы он тут оказался, Лотта постаралась бы заговорить с ним. Может статься, от беседы с честным бродягой, эдаким Аздаком, ей бы полегчало. «А ты пригласи румынскую нищенку», – насмешливо предложила она себе. Хорошо, что у нее сохранилось чувство юмора.

Подошедшую к ее столику официантку Лотта, опустив голову, попросила принести бокал вина, залпом осушила его и попросила повторить, а спустя несколько минут кровь будто бы сбавила свой ход, а покалыванье в пальцах прекратилось. Лотта вытащила ручку и лист бумаги и написала: «В чем проблема?» Она долго сидела, рассматривая эту написанную ее же рукой фразу. В том, что ей не удается заинтересовать студентов театрального отделения драматургией Брехта? Нет, дело в чем-то еще, проблема более глубокая.

И тут напротив вырос вдруг Таге Баст с камерой в руках. Перед глазами у Лотты поплыло, она вырвала камеру из его – как она заметила, довольно слабых – рук и, направив камеру на его бледное, слегка ребяческое и сейчас – ужасно напуганное лицо. Лотта положила камеру на диванчик рядом. Чтобы достать ее, Таге Басту пришлось бы перегнуться через стол. Однако он остался стоять на месте.

Случись это днем или неделей ранее – не говоря уж о паре месяцев, – и ее собственные поступки напугали и поразили бы ее. Но не сейчас. То, что было прежде, было не в счет. Его проект глупый и поверхностный, она в него не верит. Об этом Лотта сказала прямым текстом, и тогда Таге Баст быстро наклонился, схватил камеру и выскочил за дверь. В конце концов она собралась с силами и скрепя сердце отправилась домой. Почему, интересно, это называется «скрепя сердце»?

Дома Лотта забралась в постель и собиралась выключить телефон, намереваясь больше никогда его не включать, когда получила сообщение от Таге Баста. «Я верю в то, что вы говорите, даже когда это эгоистично, излишне политкорректно и пафосно, когда это чересчур назидательно и авторитарно, и в вашу фальшивую искренность я тоже верю, и когда вы врете – я и тогда верю вам. Я верю в целостность вашего образа».

Его наглость словно бы выгнала смятение, которое Лотта вознамерилась было безропотно принять – оно исчезло, и в голове прояснилось. Он, значит, возомнил, будто раскусил ее, и бросился ее анализировать и одновременно утешать? Говорил с ней вроде как по-взрослому, учил ее, как ребенка, но облекая слова в заботу. Ей что, поблагодарить его теперь, ведь он, оказывается, верит в нее, хотя и демонстрировал, будто на самом деле считает все ее действия глупостью? Ей хотелось послать его подальше, но что, если он тогда заснимет на камеру ее сообщение? И Лотта подумала, что именно этого он и добивается. Ну естественно! Он по-прежнему считает, что ему чего-то недостает, и хочет вывести ее из себя – в кино такое отлично смотрится. Ну уж нет, такого удовольствия она ему не доставит. Хорошо бы вообще отказаться от участия, но и этого нельзя – иначе Таге Баст решит, будто получил то, чего ему не хватает. Побыстрее бы все закончилось, хорошо, осталось недолго.

Лотта снова прокрутила в голове встречи с ним и опять не обнаружила ничего компрометирующего себя. Лекциями она, как правило, гордилась, пускай даже в последних все шло не совсем по плану, однако в этом виновата не она одна, а еще и студенты, зацикленные на сексе и выпивке. И Таге Баст, очевидно, полагает, что ему чего-то недостает, а, следовательно, у него, вопреки ожиданиям, не получилось отразить в фильме свой критический взгляд. Но с чего она решила, что он задумал снять критический фильм? Напрямую он ничего такого не говорил, но Лотте это казалось очевидным. Когда хочешь показать что-нибудь новенькое – а амбициозные студенты режиссерского факультета этого и хотят, – проще всего бывает найти недочеты или ошибки в каком-нибудь уже существующем, общепризнанном порядке. Истории неизвестны учителя и наставники, которые не знали бы критики со стороны представителей более юных поколений. Достаточно вспомнить Сартра. И та встреча у реки получилась вполне себе милой, и прогулки по лесу – тоже, а еще она угостила его бутербродом с деликатесными вешенками. А как же ее сегодняшняя выходка в пабе? На камеру она вряд ли попала – все-таки Лотта вовремя сориентировалась. И со стороны может показаться, будто действовала она, защищаясь. Сейчас, в конце, уже поздно давать задний ход, надо лишь вести себя с достоинством.

Пересилив себя, Лотта отправила в ответ Таге Басту эмодзи – поднятый вверх большой палец.

Она легла, думая, что если ей не удастся заснуть, то можно будет хорошенько обдумать то, о чем она размышляла днем – о соотношении слов с отчаянием, доверием и смятением.

Наконец она заснула и спала долго и крепко, однако на следующее утро все равно чувствовала себя вымотанной, как бывало в юности, когда Лотта бегала марафоны. Единственное, чего ей хотелось, – это спать и спать, и желательно, чтобы ей приснился сон, который можно записать: от этого ей всегда становилось легче. Ни лекций, ни встреч у нее не планировалось, она могла полностью отдаться усталости и остаться в постели. Неплохо бы взять палатку и спальный мешок, поехать в лес и улечься там прямо на мох, но мысль о том, чтобы сесть за руль или трястись в автобусе, была невыносимой. Сама себе Лотта сказала, что она уже много лет трудится, каждый день ходит в Академию искусств, и не важно, есть у нее лекции или нет. Она сидит там за компьютером или просматривает стопки документов, почему бы не отдохнуть пару дней, это будет полезно и для тела, и для души.

Лотта провалялась в постели все выходные, а в понедельник позвонила в Академию искусств, сказала, что заболела, и еще целый день не вылезала из-под одеяла.

Старая приятельница Лотты по университету, с которой она редко виделась, потому что та жила в Тромсё, время от времени страдала таким тяжелым психическим расстройством, что ее клали в психиатрическое отделение. В последний раз они встречались примерно год назад и, по обыкновению, обсуждали серьезное. Подруга была интересной собеседницей и смотрела на вещи совершенно иначе, чем Лотта. И нередко Лотта задавалась вопросом, не объясняются ли эти удивительно здравые подружкины размышления ее психическим диагнозом. Или подобные мысли появляются у нее из зависти: приятельница так необычно подходит к важным вопросам, что Лотте хочется подвести под это диагноз, чтобы завидовать меньше? Такая мысль пришла Лотте в голову сейчас, когда она лежала под одеялом, но еще она вспомнила кое о чем поважнее. В последний раз они встречались на вокзале – подружка была в Осло проездом – и обсуждали «Миф о Сизифе» Альбера Камю, который подруга собиралась поставить на сцене. Сама идея была дикой и провокационной: показать зрителям, как Сизиф затаскивает на гору камень, а тот скатывается вниз, снова и снова в одном бесконечном повторении, чтобы зрители поняли, что Сизиф, по утверждению Камю, счастлив.

Однако перед той встречей Лотта забежала в обувной магазин в торговом центре «Бюпортен» и как раз попала на распродажу. Она присмотрела там пару туфель, которые хотела бы купить, но времени у нее не было. Они с подружкой пошли в ресторан «Эгон» – подружка курила, поэтому столик выбрали на улице, – и обсуждали там, как лучше поставить «Миф о Сизифе» на сцене, а Лотта все никак не могла выкинуть из головы ту пару обуви. Отвлечься не получалось.

Когда до закрытия магазина оставалось десять минут, она прервала увлеченную собеседницу и робко сказала, что ей хотелось бы успеть до закрытия в магазин – купить туфли. Лотту душил стыд: еще бы, разглагольствуя о Сизифе, она тайком поглядывала на часы, и причиной тому была пара туфель. Приятельница бывала резкой, и Лотта уже приготовилась выслушать назидательную проповедь. Тем не менее подружка охотно поднялась и пошла в магазин вместе с Лоттой.

Они зашли внутрь, Лотта примерила туфли и быстро решилась на покупку, чтобы не задерживать подружку – та заехала в Осло совсем ненадолго, поэтому таскать ее по магазинам вовсе ни к чему.

Пока продавщица ходила на склад за туфлями, Лотта показала подружке, чтобы та не скучала, другую выставленную на распродажу обувь. А когда Лотта оплатила покупку, подружка сказала, что нашла пару ботинок, которые хотела бы примерить – не против ли Лотта? Лотта была не против. Приятельница примерила правый ботинок и прошлась по магазину, чтобы понять, как он сидит на ноге. Затем она надела и левый и прошлась еще раз, уже в обоих ботинках. Она спросила, нравится ли Лотте, и Лотте ответила, что ботинки отличные и, похоже, очень практичные. Подружка согласилась. Она опять прошлась по залу, одновременно рассказывая Лотте и доброжелательной продавщице о своих ощущениях, после чего поинтересовалась у продавщицы, стоит ли этим ощущениям доверять. Продавщица ответила, что да, доверять стоит, у нее самой тоже есть совершенно такие же ботинки и для прогулок они незаменимы. На это подружка Лотты сообщила, что почти каждый день подолгу гуляет. «Ну, тогда удобнее этих ботинок вам не найти», – сказала продавщица. Еще несколько хвалебных отзывов – и дело было решено.

Выходя из магазина, приятельница поблагодарила Лотту за то, что та привела ее сюда. «Как хорошо, что ты привела меня сюда, – воскликнула она, – просто замечательно, Лотта! Спасибо тебе!» – будто поход в магазин был гвоздем всей недолгой программы ее пребывания в Осло. И Лотта вновь принялась ломать голову: может, подружка сказала так, чтобы развеять смущение Лотты оттого, что, обсуждая Сизифа, она думала о туфлях? А может, подружка вообще сказала это с издевкой?

Однако сейчас, проведя несколько суток в кровати, Лотта поняла, что для некоторых купить пару ботинок было задачей почти непреодолимой, как психологически, так и физически. Что Лотта, сама того не подозревая, помогла подруге. Возможно, та уже давно собиралась купить новые ботинки, потому что подметка на старых отошла, но для этого ей пришлось бы идти в магазин, выбирать из сотен выставленных на полки пар одну, просить продавца принести ей обувь нужного размера, а потом еще и на глазах у продавца снимать свою старую обувь, такую удобную и родную, и выставлять на всеобщее обозрение носки, возможно, даже с дыркой, втискивать ногу в новую обувь и пытаться в ней пройтись, когда вокруг полно посторонних, незнакомых людей. Занятие невыносимое и утомительное. Лотта же помогла ей решить такую простую и необходимую задачу, как покупка новой обуви. Все мы ходим по земле. И каждому нужна обувь.

Таге Баст не давал о себе знать, зато дочка написала, что после написанного Лоттой мейла бывший муж пошел ей навстречу и согласился изменить планы на отпуск. Дочь горячо благодарила ее. Советы Лотты действительно помогли. Лотта встала, включила кофеварку и зашла в туалет, а, выйдя оттуда, по старой привычке вытащила почту. В почтовом ящике она обнаружила флаер с логотипом Академии искусств. Приглашение на показ фильма Таге Баста «Забастовка? Брехт и Бёк».

Про других преподавателей там ничего не говорилось.

И что это значит? Преподавательницу балета и всех остальных он в фильм не включил? В флаере, который она сейчас держала в руках, ни словом не упоминались ни Фоссум-Хансен, ни Ховиг, ни Банг. Только Брехт и Бёк. Неужели речь пойдет лишь о ней? И почему тогда он не предупредил ее об этом? Наверное, Таге Баст, обрабатывая весь гигантский отснятый материал, в котором он, по его собственному признанию, едва не утонул, понял, что придется чем-то крупно пожертвовать.

Она и сама нередко давала такой совет студентам. Как часто студенты мучаются, не желая сокращать текст, созданный с величайшим усердием, и считая такой поступок чуть ли жестокостью. В то же время стоит им сократить пять или даже семь предложений до одного, как вдруг в общей неразберихе начинают проступать вполне разумные выводы, а работа приобретает стройность, и тогда студенты перестают бояться сокращений.

Видимо, нечто подобное случилось с Таге Бастом и его фильмом. Пять преподавателей оказалось чересчур много для такого коротенького фильма – насколько Лотта помнила, на подобные проекты отводится всего двадцать минут. И, по-видимому, лесными сценами он жертвовать не решился – благодаря небу и свежему воздуху они наверняка выгодно разбавляют бесконечные кадры, сделанные в стенах Школы искусств. Даже балетный зал, пусть просторный, на экране наверняка выглядит довольно тесным.

В четверг, в семь вечера.

Видимо, пока она лежала под одеялом, Таге Баст сам бросил флаер ей в почтовый ящик.

В четверг, в семь вечера.

Мероприятия, которым отводилось вечернее время, считались более интересными, чем те, что проходили днем. Тех, кто сподобился дойти до Академии искусств после работы, положено награждать. И если фильм Таге Баста решено показать вечером, значит, руководство Академии ознакомилось с фильмом и сочло его вполне достойным, чтобы зрители потратили свой вечер на просмотр. Показ будет проходить в одном из больших залов, следовательно, администрация рассчитывает, что народу явится немало. Об этом Лотта думать не желает. Но на просмотр она пойдет, это точно.

Она по-прежнему сидела дома. Ей пришлось отменить одну встречу – наверное, не последнюю. Лотта чувствовала себя, скорее, утомленной, чем расстроенной, однако усталость не помешала ей проверить несколько заданий и составить списки литературы на следующий семестр. Когда она забывала заглавие книги или год издания, то просто заходила на сайт Национальной библиотеки – бежать в Академию искусств и рыться там в книгах для этого вовсе не обязательно. Все-таки работать из дома не так скучно, как она боялась. Сколько, оказывается, она тратит сил на общение с другими людьми, а ведь прежде она этого не осознавала… И как хорошо не выбирать одежду, не краситься, не смотреться в зеркало и особенно не стоять перед камерой.

Четверг, пять вечера.

Лотта долго простояла под душем. Сердце у нее билось по-заячьи быстро, и чтобы успокоиться, она делала все будто в замедленной съемке. Не торопясь вытерлась, стараясь не смотреться в зеркало, втерла в тело молочко, неспешно, без привычного раздражения. Почистила зубы – по десять раз провела зубной щеткой с обеих сторон и спереди, достала чистые джинсы и простую льняную рубашку и включила кофеварку. И когда по дому пополз запах кофе, самочувствие у Лотты улучшилось.

Когда кофе сварился, она взяла чашку, распахнула дверь на улицу и уселась с кофе прямо на крыльце. В хорошую погоду она часто так делала. Стоявшее высоко в небе солнце сулило скорое лето, Лотта зажмурилась и запрокинула голову.

Стрелка перевалила за шесть, но приходить слишком рано Лотта не собиралась. Впрочем, как и являться в последний момент. Она накинула на плечи шерстяной свитер – а вдруг вечером, когда она будет возвращаться, уже похолодает? – и направилась к Бломаннгата, но не обычным маршрутом, а свернув к реке, которая сейчас так величественно текла к океану, и лишь потом поднялась к Академии искусств. Лотта шла, сжимая в кулаке двадцать крон для румынской нищенки, но той на обычном месте не оказалось.

Не заходя к себе в кабинет, Лотта направилась прямиком в зал. Одновременно с ней туда пришло еще несколько человек – студенты, преподаватели, и не только, и Лотта подметила, как студенты и особенно знакомые преподаватели, с которыми она поздоровалась, многозначительно закивали и заулыбались. Они поглядывали на Лотту, стараясь разгадать, каково ей сейчас, но при этом старались не показывать своего любопытства. Будь их воля, они, разумеется, пялились бы на нее во все глаза, однако вежливость их останавливала. Естественно, они слышали, что студенты покинули ее лекцию и что с тех пор на работе она не появлялась. Впрочем, может, все не так серьезно? Ведь, несмотря ни на что, все это время Лотта исправно отвечала на рабочие мейлы. Похоже, ей в определенном смысле удалось сохранить лицо и смотреть на окружающих с желаемым выражением: без насмешки, без настороженности, зато доверительно.

Лотта села на последний ряд, где пока было пусто, поближе к двери, чтобы, если понадобится, тихо выскользнуть из зала, и развернула газету. Публика прибывала, вот только возле Лотты никто не садился, впрочем, два последних ряда по-прежнему оставались незанятыми, ну, кроме того стула, который заняла Лотта. Таге Баста она не видела – тот, скорее всего, находился в операторской.

Наконец свет выключили, на зал опустился спасительный полумрак, а гул голосов стих. Перед экраном появился Таге Баст. Он принялся рассказывать о проекте. Изначально он задумал снять фильм о связи преподавания с личной жизнью преподавателя и выбрал для этого пятерых сотрудников Академии искусств. Однако, собирая материал, он решил чуть изменить направление работы. Он, по его собственным словам, решил двигаться вглубь и уделить больше внимания лишь одному из преподавателей. «Двигаться вглубь, вон оно как», – подумала Лотта. Ее имени он не назвал. Больше он рассказывать не станет, чтобы не смазать впечатления от просмотра. Продолжительность фильма составляет всего шестнадцать минут.

Таге Баст уселся на первый ряд, а перед этим обвел взглядом зал – наверное, решила Лотта, высматривал ее, но перед ней очень удачно, совершенно заслонив ее, сели двое здоровяков. В зале стало еще темнее, и на экране замелькали кадры.

Сперва там появилось небо – Лотта подумала, что снято оно было у реки, но точно не знала. Облака, сначала далекие, приближались, и Лотте показалось, что сейчас они опустятся на нее, как туман, и заслонят изображение. Потом на весь экран растянулись слова «ЗАЯЦ – УТКА», затем их сменили другие – судя по флаеру, название фильма: «Забастовка? Брехт и Бёк».

Буквы исчезли, и на поляну из леса выбежали зайцы, один из которых вдруг замер, словно прислушиваясь. Он показался Лотте удивительно красивым. После рядом с головой этого живого зайца возник рисунок заячьей головы, который становился все крупнее и крупнее и постепенно занял весь экран. Следующий кадр – утки, сначала плывущие по реке, а следом – вразвалку вышагивающие по берегу. Камера выхватила голову одной из них, и сразу же рядом появился рисунок – голова утки. Лишь спустя несколько секунд до Лотты дошло, что этот рисунок она уже видела, только в прошлый раз она думала, что это голова зайца. Теперь же ей понадобилось как следует сосредоточиться, чтобы разглядеть на нем не утку, а зайца. Лотта прекрасно знала, к чему он клонит, – решил показать, что то, что мы видим, зависит от ситуации, как будто это и без него неясно.

Дальше на экране появилась Лотта Бёк. Она шагала к входу в Академию искусств. Похоже, это он снял тогда, когда попросил ее притвориться, будто она в первый раз за то утро вошла в ворота, хотя на самом деле это был уже второй раз. Выглядела Лотта слегка раздраженной. Она с излишней резкостью бросила на стол вещи. Камера последовала за ней в аудиторию, где ждали студенты. Ее лекцию, посвященную «Доброму человеку из Сычуани», он чересчур смело отредактировал. Например, в фильме она долго – Лотте не верилось, что она и в жизни делает такую театральную паузу, – чересчур долго молчала перед тем, как продекламировать финальные строки:

О публика почтенная моя!

Конец – неважный. Это знаю я.

В руках у нас прекраснейшая сказка

Вдруг получила горькую развязку.

Опущен занавес, а мы стоим в смущенье —

Не обрели вопросы разрешенья.

От вас вполне зависим мы притом…

Звучало как дешевая агитка. Заерзав на стуле, Лотта съежилась, а на экране тем временем появились лица студентов – те явно не знали, как решить непосильную задачку, которую задавала стоящая перед ними Лотта Бёк. А та, выставив вверх палец, еще и размахивала им, будто уверенный в своей правоте священник, отчитывающий нагрешившую паству.

Студенты с растерянным видом выходили из аудитории, такие юные и уязвимые – надо же, а прежде Лотта этого и не замечала, раньше она их и не видела, не удосуживалась посмотреть и, наверное, не интересовалась теми, кто сидит перед ней в аудитории, она лишь зачитывала проповеди, придуманные когда-то давным-давно, разглагольствовала, прямо как проклятая мамаша Кураж, чесала языком, совершенно не учитывая… ну да, ситуации.

Лес возле озера Согнсванн. Она, Лотта, явно смотрит на что-то невероятно красивое, лицо ее сияет, глаза горят. Камера перемещается, и на экране появляется причина ее радости: полянка кислицы! И полянка эта действительно чудесная, такая чудесная, что сейчас, глядя на нее, Лотта, несмотря на ситуацию, почувствовала долю той радости, которая охватывала ее каждый раз, когда она видела кислицу, вешенки или сморчки. Вот она опять стоит перед студентами и рассказывает о «Мамаше Кураж». На студентов она не смотрит, взгляд у нее отстраненный и замкнутый, она будто бы витает где-то в своем мире, а говоря о последней сцене, где Катрин залезает на крышу и барабанит, Лотта так проникается чувствами и собственным пафосом, что голос у нее начинает дрожать. Вылитый проповедник, заладивший с кафедры: «Катрин продолжает барабанить. Катрин продолжает барабанить». Она почувствовала какое-то странное удовлетворение: то, о чем она прежде лишь смутно догадывалась, стало очевидным. Ответ был ясен, пусть даже и сформулирован набором зрительных образов – возможно, именно поэтому она и понимала его лучше, чем все остальные зрители.

Прежде ей казалось, будто недовольство ее вызвано Академией искусств, но сейчас поняла: это неприятное ощущение появляется у нее от собственной беспомощности, недовольства своим преподаванием, своим мертвым языком и бегством от действительности. Значит, признать это было для нее настолько болезненно, что она, страшась переживаний и расстройств, сама того не желая, заставляла переживать и расстраиваться своих студентов? Она прекрасно понимала, что хотел выразить Таге Баст, и выразил он это с поразительной ясностью, так что же он собирается показывать в оставшиеся семь минут фильма? За временем Лотта следила. Желание закричать, что ей все понятно, соперничало в ней с жаждой провалиться сквозь землю, но ни того, ни другого у нее не получилось бы, к тому же, возможно, если досмотреть до конца, она поймет еще что-нибудь?

Она стоит на лугу в Маридалене, повсюду весенние цветы, в руках у нее букетик незабудок, во рту молодой березовый листочек. Лотта прикладывает палец к губам, и камера переползает. Теперь в центре экрана – заяц. Он замер посреди травы и цветов, усы у него подрагивают – камера Таге Баста даже это ухватила. Заяц пытается прыгнуть, но одна задняя лапа у него повреждена, поэтому он неуклюже бежит по цветам и траве и скрывается из виду. Лотта в фильме всхлипывает, и если бы та Лотта, живая и внимающая, не старалась изо всех сил сдерживать чувства, если бы все ее тело не было готово лопнуть от напряжения, совсем как у того напуганного зайца, которому не удается побыстрее сбежать от опасности, то зрители услышали бы и ее всхлип. Но всхлип на экране все равно получился громче, потому что был записан на чуткую камеру Таге Баста, отредактирован на оборудовании Таге Баста и перенесен на более высокий уровень. Судя по повисшей в зале тишине, этот всхлип подействовал на всех, а на экране появилось печальное лицо Лотты, от которого даже ей самой стало не по себе.

Но тут кадр сменился: она сидела на пледе возле Акерсэльвы с бокалом красного вина, и облака снова плыли по небу, надвигаясь на нее, они окутали ее и почти подняли над землей. Ее фигура на экране сменилась кадром с хромой уткой, и Лотта в фильме воскликнула: «Заяц!» Зрители засмеялись, но незлобно, а может, Лотта не только видела плохо, но и слышала так же и толком не разобрала. На покалеченной утке, напомнившей Лотте своим увечьем зайца, камера замерла. Утка ковыляла позади всех остальных уток, а затем опять раздался голос Лотты, но звучал он совершенно иначе – наверное, эту запись Таге Баст сделал на лекции о «Мамаше Кураж», он тогда еще отказался снимать и записывал только ее голос. Утка ковыляла по берегу, а Лотта жалобно допытывалась у студентов: «Как бы вы поставили “Мамашу Кураж” сегодня?» Ответом ей было молчание, а бедная утка все ковыляла за своей стайкой. Лотта повторила вопрос, на этот раз громче и строже, голосом совершенно невыносимым, и она поняла, почему он решил не снимать, а только записать звук. Очевидно, Таге Баст видел, что ее лицо смягчает образ в целом, потому что голос, оторванный от изображения, выдавал такое моральное превосходство, такое надменное всезнайство, что вытерпеть его было невозможно. После вопроса снова воцарилась тишина, опять невыносимая, потому что никто из студентов на вопрос Лотты не ответил. «Как бы поступили вы? А вы?» – наседала Лотта, очевидно, тыча в студентов по очереди пальцем. Представить это было несложно, но студенты не отвечали, и тогда ее ужасный голос разразился тирадой о палестинской молодежи и стихотворением о том, что от войны страдают все бедняки. Наверняка лет тридцать назад эти строки казались ей свежими и оригинальными, однако сейчас напоминали речь на День конституции. И почти с радостью она услышала, как голос сорвался и в нем прозвучало нечто человеческое: «Безвыходное!»

Ковыляющую утку сменила чернота, за которой последовали обрывки фотографий, изуродованные лица и кубистская живопись, так что в голову полезли мысли о Катрин из «Мамаши Кураж». А потом, к счастью, внезапно засияло солнце, по переулкам зашагали довольные прохожие, спешащие по своим делам, и Лотте стало легко – такой легкостью ее всегда наполняли солнце, дневной свет и весенняя суматоха. Легкость не покидала ее до тех пор, пока она не увидела себя с кружкой пива в пабе «У Тедди» и не услышала робкий голос Таге Баста. Тот спрашивал, не думает ли она, что ее лекции производят на студентов гнетущее впечатление.

Когда она услышала этот вопрос, лицо ее исказилось и стало похожим на кубистский портрет. Лотта уткнулась лбом в столешницу – в фильме она просидела так очень долго, кажется, на самом деле сидела она там меньше, впрочем, вероятно, она потерялась во времени или он отредактировал запись. На экране Лотта вдруг стоит у себя на кухне и улыбается – улыбка получилась у нее почти красивой: она кладет перед собой вешенки и принимается нарезать их, как была, в сапогах и куртке, а в контексте предыдущих кадров выглядит это как чистой вводы безумие.

Дальше камера Таге Баста запечатлела вымышленный пожар – как будто бы дом Лотты объят огнем, пламя пожирает гостиную, а хозяйка дома готовит грибы и счастливо улыбается, не ведая, что огонь движется в ее направлении. Лицо в объективе безжалостной камеры было морщинистым и обвислым. Даже не верится, как в голову ей вообще могла закрасться мысль, что человек с камерой – то есть Таге Баст собственной персоной – вообще питал к ней какие-то иные чувства, нет-нет, она даже думать об этом не желает, такой накрывает ее стыд.

Действие переместилось в Академию искусств. Лотта рассказывает о «Кавказском меловом круге». Камера остановилась на лице несчастной студентки, которую инстинкты соперничества заставили убить ребенка – а поступок этот, судя по всему, спровоцировала сама Лотта, как будто стремясь выставить напоказ свойственную именно этой студентке бесчеловечность, и зрители сочувственно заохали. Но еще хуже – это изумленное аханье, последовавшее, когда студенты покинули аудиторию, оставив Лотту в одиночестве с искривленным в немом крике лицом.

И когда она вышла из аудитории, всем стало ясно почему, и, наверное, они задались вопросом, не к реке ли она направилась, чтобы там разделить участь голодной утки, которой вскоре суждено было утонуть. Оставшись один, Таге Баст вытащил из мусорного ведра выброшенный Лоттой листок и заснял крупным планом строки: «Тому, кто хочет совершить революцию, следует начать с себя. Хороших выходных!»

Фильм вполне мог на этом и закончиться, идея была ясна, однако Таге Баст решил этим не ограничиваться, он будто бы поставил перед собой задачу сделать Лотте побольнее. Вот он входит в грязноватый паб, куда шесть дней назад Лотта заглянула впервые в жизни. Кадры, где Лотта сидит на видавшем виды кресле, чередуются с теми, на которых Лотта Бёк предстает как любительница цветов, зайцев и уток, но не людей и особенно не собственных студентов – на них она не обращает внимания, даже если те готовы вот-вот расплакаться. Камера приближалась и сначала взяла крупным планом пустой бокал на столике, затем – наполовину полный, после чего Лотта бросилась вперед. В последнем кадре фильма, застывшем на экране на целую вечность, ее рука тянулась к объективу.

Ей хотелось убежать, казалось, будто она стоит голая посреди площади, но тут включился свет. Зрители захлопали, не из вежливости, а восхищенно, они повскакивали с мест и аплодировали стоя. Увиденное явно их растрогало, да и саму Лотту взволновал образ этой растерянной женщины, так что она тоже прониклась какой-то странной нежностью к той, кем была и не была она сама, к собственной искаженной и усложненной сущности, проясненной и разжеванной, втоптанной в грязь и вознесенной в высшие сферы, разоблаченной и облаченной в чужое одеяние.

Выйдя вперед, Таге Баст раскланялся. Лотту он не видел – она пряталась за спинами двух здоровяков. Те поднялись, а она, единственная в зале, осталась сидеть, но этого никто не заметил, потому что сидела она позади всех. И лишь в тот момент, когда первые зрители повернулись и стали надевать куртки, Лотта подошла к двери, распахнула ее и бросилась прочь, домой.

Телефон несколько раз звонил, но номера были незнакомые, поэтому Лотта не отвечала, собиралась было вообще его выключить, но решила дождаться сообщения. Оно пришло в пятнадцать минут девятого. «Дорогая Лотта. Вам самой выбирать, как на это смотреть».

«Убого», – подумала Лотта. Отмахнуться от нее такой фразой, такой формулировкой, прекрасно зная, что именно он натворил, да и хотел натворить, и получилось это у него отлично, – из древней, затасканной витгенштейновской иллюзии заяц-утка,[7] которую так обожали студенты-первокурсники, ему удалось выцедить на удивление много.

«Незрелые студенты-первокурсники», – подумала она, но тут же поняла, что цепляется за свой прежний язык, пытаясь защититься от того, что увидела в фильме, а ведь она и правда там что-то увидела. Лотта же была так непоколебима в своем намерении принять то, что увидит, с открытым сердцем, и вот она это увидела, так что же – теперь она станет отрицать это или скрываться? Значит, все ее самоувещевания о том, что правду о себе следует принять, – это всего лишь самодовольные фразы, которые Таге Баст заметил? Нет, не заметил, разоблачил.

Совсем недавно она полагала, будто осознала сложности, с которыми порой сталкиваются другие, желая всего лишь купить новую обувь, а сейчас знала, что осознание приходит не сразу, оно должно стать частью тебя, меняя ход мыслей или стратегию поведения. «Вам самой выбирать, как на это смотреть» – да, звучит убого, но не кроется ли в этой фразе что-то более значимое, масштабов которого не понимал и сам Таге Баст?

Да, ей придется так думать, чтобы не утонуть. Читать в Академии искусств лекции о драматургии Брехта больше нельзя, это очевидно, но чем же ей тогда заняться? Ее словно затягивало в черную дыру, а она смотрела в нее и не могла оторвать взгляда, потому что там, позади, что-то горело, это была тактика выжженной земли. Она, Лотта, продана, была полжизни продана, и сейчас ей придется прыгать в неизвестность, падать в нее, не обращая внимания на боль, и не сделай она этого – ее жизнь можно считать потраченной впустую. Если бы ей сказали, что не откройся она неизвестности – и будет наказана, Лотта не обратила бы на эти слова никакого внимания, но услышь она: «Если не примешь этого – и жизнь твоя будет потрачена впустую», – да, к этим словам она бы прислушалась. Потому что на самом деле это означало бы вот что: жизнь твоя – лишь оболочка, она лишена истины и глубины.

Она вспоминала шведское стихотворение, в котором кто-то стучится в чужую дверь, а когда ему открывают, говорит: «Прости, что потревожил».

На что открывший отвечает: «Ты не потревожил, ты встряхнул весь мой мир».

Какая же в том стихотворении последняя строка?

Какими словами оно заканчивается?

«Добро пожаловать».

Перед сном она приняла снотворное, а когда в пять утра ее разбудило щебетание птиц за окном, выпила еще одну таблетку – хотела поспать подольше и чтобы ей что-нибудь приснилось.

В следующий раз она проснулась в середине дня, ей снилось, будто она на конференции где-то на море, а ее дочь еще маленькая и упала в воду, и Лотта бросилась ее спасать, но вода плотная и шершавая, как бывает, когда море покрывается льдом. Расталкивая ледышки, Лотта пытается нашарить в воде ребенка, сперва безуспешно, но в конце концов ей удалось вытащить дочку на причал. Позже, на конференции, она рассказала всем, как сложно ей было вытащить из воды ребенка, но прямо во время рассказа девочка опять свалилась в море и Лотта снова нырнула за ней в черный ледяной зев, понимая, что шансы отыскать дочку малы, а шансы утонуть самой велики, однако тут подоспела лодка, и лодочник втащил на борт сначала девочку, а следом и саму Лотту, и она подумала, что теперь-то они спасены и до причала всего двадцать метров, вот только лодка заглохла и никак не заводилась, дочь дрожала от холода. Им надо побыстрее добраться до берега, но получится ли? И она поняла, что дочь еще не спасена. Даже если рассказать, как сложно спасти ребенка, это еще не значит, что ты его спас. Тебе придется спасать его снова и снова.

Когда ближе к вечеру она наконец встала, то увидела, что ей кто только не звонил – и Таге Баст, и Лайла Май, и другие коллеги, а еще студенты, они не только звонили, но и мейлами ее забросали, однако читать у Лотты не нашлось сил. Никто из них все равно не поймет, каково ей, особенно потому что у нее самой не хватало слов объяснить.

Она вспомнила притчу Кьеркегора о научившихся говорить лошадях. Их стадо паслось на равнине, а одна лошадь бродила в одиночестве, но услышав, что объявлен общий сбор, она тоже бросилась туда в надежде узнать что-нибудь новое о жизни. Она внимательно слушала рассказы старых им о том, как счастье становится доступно лошадям лишь после смерти, потому что ни одной живой твари не суждено вынести столько страданий, сколько выпадает на долю лошади. И самый старый конь рассказал о бесчисленных муках, через которые проходит лошадь с самого рождения: голод и холод, каторжная работа и жестокие побои, несправедливое обращение со стороны недалеких хозяев, которые вечно переваливают на спину лошади вину за собственную глупость. А когда лошадь стареет, ее выгоняют в лес, на мороз, обрекая на смерть. Собрание окончено, лошади разбежались, и наша скромная лошадка, спешившая сюда с таким нетерпением, разочарованно пошла восвояси. О ее собственных страданиях ей так никто и не рассказал. Тем не менее каждый раз, когда объявлялся сбор, эта лошадь бежала на него, предвкушая, что уж теперь-то будут говорить о ней, но ее всякий раз ждало разочарование. Все лучше понимая, о чем говорят остальные, она хуже понимала саму себя, ведь она, хоть и находясь среди них, их жизнью не жила.

Вот так.

Вечером Лотта, собрав в кулак все свое хладнокровие, отправила ректору короткий мейл, в котором предупреждала, что несколько дней поработает из дома – ни лекций, ни встреч, где ее присутствие непременно требовалось бы, у нее не планировалось. Ректор ответил сразу же: разумеется, давно пора, она уже восемь лет работает с полной отдачей, полностью посвящая себя студентам и коллегам.

Она стала одной из тех, кого жалеют.

В конце мейла имелось и послесловие. Школа искусств не несет ответственности за то, что на показе присутствовал журналист из «Неттависен». Как он там оказался, ректор не знает, и Таге Баст к этому тоже не имеет отношения, – уверял ректор. Кроме того, – добавил он, – Лотте вообще лучше не обращать внимания на вышедший в «Неттависен» материал.

Дрожащими руками она набрала в Интернете адрес, вышла на страницу «Неттависен» и отыскала статью. Там была и ее фотография, правда, довольно маленькая, но если газеты тебя вниманием не балуют, такой фотографии достаточно, чтобы вывести из равновесия. На ней красовалось ее искаженное гримасой лицо после того, как студенты покинули аудиторию во время лекции о «Кавказском меловом круге». «Не все гладко в Академии искусств», – гласил заголовок, а в самом начале говорилось, что сотрудники Школы искусств прибегают к весьма сомнительным методам преподавания.

К счастью, текст был довольно сжатым, но той, кому он посвящался, он показался более чем тяжелым. В статье говорилось о студенте четвертого курса Таге Басте, в своем выпускном фильме разоблачившим тот факт, что Школа искусств терпит преподавателей, не соблюдающих педагогические требования, которые беспрекословно выполняются во всех остальных институтах и университетах страны. По мнению журналиста, у студентов имеются все основания опасаться за свое психическое здоровье, если преподавательские методы, показанные в фильме, соответствуют действительности. У него лично сердце разрывалось смотреть, как преподавательница по имени Лотта Бёк доводит своих студентов – а ведь им всего восемнадцать – до нервного срыва. Помимо этого, в статье приводилось короткое интервью с Таге Бастом.

Тот радовался, что фильм так хорошо принят и особенно тому, что его работу выбрали, чтобы представлять Норвегию на престижной выставке «Искусство и слова», которая состоится в июле в Лондоне. От него лично, – говорил Таге Баст, – работа над фильмом потребовала немалых усилий, но он скромно надеется, что благодаря ему мы задумаемся над особенностями преподавания предметов, связанных с искусством.

Да, Таге Баст и впрямь как-то совершенно по-особому понимает значение слова «скромность».

Лотта порадовалась, что родители ее уже умерли, ни братьев, ни сестер нет, а единственная дочь живет в Австралии.

Спустя еще несколько минут она получила мейл от дочери. «Неттависен» разместила ссылку на статью на своей странице в Фейсбуке. Что случилось и как она, Лотта, себя чувствует?

Не ответить было нельзя, и Лотта коротко написала, что она подробно расскажет обо всем позже, но беспокоиться тут не о чем.

Сразу после этого в дверь позвонили, а такого не было с тех самых пор, как дочь переехала. Видимо, это Таге Баст решил к ней наведаться. Открывать Лотта не стала. О чем ей с ним говорить? Он выразил все, что лежало у него на сердце, вежливые фразы в такой ситуации – кощунство. Наверное, он пришел, потому что тревожился за нее, чувствовал себя виноватым, но успокаивать его – не ее дело.

Странно было думать, что совсем недавно она сидела на этом же стуле – разве что не такая убитая – и мечтала о том, чтобы Таге Баст со своим фильмом испарился с лица земли. Этого не произошло, и сейчас Лотта пыталась переубедить себя, заставить радоваться этому, приучала себя к благодарности за то, что фильм у него получился именно таким: теперь у нее есть возможность изменить свою жизнь. Лотта старалась, но почувствовать это не могла. В том-то и сложность – она не чувствовала. Ей словно требовалось пробраться сквозь несколько слоев оболочки, прежде чем она добиралась до чего-то, что не было бы мертвым и холодным. Голова ее была холодной. «Держи голову в холоде», – обычно говорила она себе. Когда голова холодная, ошибок совершается меньше, чем на горячую голову. «Понимание, – напомнила она себе, – ты сама говоришь, что благодаря этому фильму у тебя появилось понимание. Попробуй сформулировать, что именно ты понимаешь, – уговаривала она себя, – давай, попытайся. Итак: я знаю больше о Бертольде Брехте и его драматургии, чем мои студенты. Я знаю больше многих других об истории театра от греческих трагедий до Шекспира и Ибсена. И я знаю, как рассказывать молодежи о созданных в прошлом текстах. Поэтому я и работаю, то есть работала, в Академии искусств. Но чтобы облегчить студентам понимание, сначала я должна узнать, что именно им уже понятно. Если я этого не пойму, мое знание им не поможет. Поэтому когда я доношу до них это знание, не понимая при этом, что именно они понимают, это из-за тщеславия или гордости, потому что я, вместо того, чтобы помочь, хочу, чтобы мною восхищались. Тот, кто хочет помочь и выучить, вынужден унижаться перед теми, кому она хочет помочь и кого выучить. Помогать и учить – это значит смириться с собственными ошибками и неправотой».

Однако формулируя эту идею, Лотта чувствовала себя ребенком, который примеряет взрослую одежду, на много размеров больше, и от этого выглядит смешно. Головой она это понимала и объяснить тоже могла, вот только это не помогало, ни на жизнь, ни на работу это понимание не влияло, тогда в чем смысл? Человек вполне способен признаться и сам себе, и другим в собственных грехах, но после признания предполагается, что он изменится, в этом и суть!

Лотта признавала, что эти новые мысли должны ее изменить, ей нужно попытаться подстроить свое существование под это понимание, так чтобы оно стало основным правилом ее жизни. Но как этого достичь? Как это происходит? Может, для этого нужна тренировка? Хорошо бы найти книгу с инструкциями или психотерапевта, который помог бы ей. Неужели рецепта не существует? «Как это сделать? – воскликнула она. – Ведь я вряд ли первая, с кем происходит подобное! – воскликнула она. – Не первая из тех, кому отказывает язык!» А так как думала она тоже при помощи этого языка, это означало, что думать, как прежде, нельзя и пытаться сформулировать новую ситуацию при помощи прежнего языка – тоже, ведь он больше не действует, не работает, никуда не приводит! Но ведь ей нужно двигаться дальше! «Я падаю!» – закричала она, падая на пол. Она осталась лежать на полу, даже случившаяся катастрофа не спасла ее! «Ты чересчур нетерпелива, – одернула она себя, – такое по мановению руки не происходит. Как раз об этом и был твой сон, и ты все поняла, ну да, головой поняла, но не телом! Помогите!» – крикнула она, глядя в потолок. Ее внезапная немота побеждала в ней горячее желание рассказать обо всем кому-нибудь. Лотта открыла рот в надежде, что у нее выйдет снова позвать на помощь, но вместо звуков получилось привычное покашливание.

Сколько она так пролежала, Лотта не знала. Кроме как лежать ей ничего не оставалось. Впрочем, еще можно сбежать на другой конец света, в Китай, например. Выучить китайский – это все равно что освоить иной способ мышления. Учить язык – это познавать образ жизни, а Лотта как раз нужно познать иной образ жизни, который позволит ей чувствовать то же самое, что она думает. В Китае ты шагаешь по улице под названием «Веди себя пристойно» и приходишь на перекресток «Помни о дне рождения матери». В Китае женщины носят имена Черный нефрит и Безжалостная красота, Нежная грусть и Ваше императорское высочество, а китайский иероглиф, обозначающий «кризис», удивительным образом связан с иероглифом, который имеет значение «возможность».

Засев глубоко в голове у Лотты, мысль о поездке никак не желала ее покидать. Да, проблемы это не решит, Лотта знала, но, вероятно, слегка ускорит ход вещей. Уехать подальше, не просыпаться по утрам в собственной кровати!

Она забронировала на одну ночь номер в отеле при аэропорте – проделала она это по Интернету. Как же чудесно, что ей не требуется никуда звонить и разговаривать с кем бы то ни было.

Лотта вытащила чемодан. И что, интересно, берут с собой, отправляясь в Китай? Она вспомнила рассказы бывавших в Китае коллег и фотографии, которые они показывали. Это по рассказам коллег она знала и про имена китаянок, и про названия китайских улиц, и про иероглиф «кризис – возможность». Вот только побывав в Китае, коллеги ничуть не менялись. Возвращались они такими же, какими были до отъезда.

«Значит, если твоя цель – измениться, то надо ехать в Африку», – подумала Лотта. Да, она отправится в Африку, в самое ее сердце, туда, куда не добирался никто из ее коллег. В свое время многие ее университетские друзья, съездив в Африку, приезжали оттуда с изменившейся походкой, переполняемые чувствами, но такие путешествия легче даются молодым, тем, у кого силы бьют ключом, и еще когда путешествуешь большой компанией. А как примут в Африке расстроенную женщину средних лет? Как европейку-неудачницу, каких на африканском континенте немало, из тех, кто бежит от своих европейских бед в самые нищие африканские страны, но при этом не отказался от огромной пенсии. Или как обычную туристку, а ею Лотта быть ну никак не желает, роль туриста она давно освоила. К тому же у нее не сделаны прививки и нет при себе лекарств от малярии, и время уже поджимает. Ладно, положит в чемодан всего понемногу, а со страной определится позже.

Может, поехать на Шпицберген? Совершить восхождение на ледник, приложить физические усилия, решиться на поступок, требующий величайшего внимания и сосредоточенности, на опасный шаг, натянуть шапку и капюшон, замотать шарфом нос и рот, скрыть лицо, и говорить ничего не придется, потому что ветер воет так, что проводник будет молча показывать, куда поставить ногу. Значит, ее путь лежит на Шпицберген? Нет, на Шпицбергене говорят по-норвежски, так что надо ей найти другое место, где норвежского не знают, иначе она вновь окажется запертой в каком-то немыслимом месте, платоновском подземелье, из которого ей, если она хочет лучше разглядеть действительность, необходимо выбраться. Ей надо попасть в какое-нибудь малолюдное место, в пустыню.

Ее вдруг пронзила тоска по холмистой пустыне, простирающейся под ночным звездным небом, однако до дюн пустыни ей не добраться без проводника, который будет разговаривать с ней на туристическом языке и обращаться как со стареющей белой европейкой, каких проводники глубоко в душе ненавидят, и не без оснований. Нет, надо отыскать место, где можно будет молчать. Что же это за место?

II

В понедельник, девятого мая, Лотта Бёк проснулась в маленькой квартире в центре Пирея. За ночь она несколько раз открывала глаза и не понимала, где находится, но поняв, сразу вспоминала увиденный в четверг фильм. Сперва ее захлестывал стыд, но следом за ним приходило облегчение от того, что она уехала.

Датчанка, которая была ее контактным лицом на складе в Элиниконе, прислала ей сообщение о том, что прийти нужно в десять и с собой взять что-нибудь перекусить на обед. Рабочий день продолжается с десяти до пяти, однако, если нужно, можно пробыть там и дольше.

Часы показывали самое начало восьмого, но резкий солнечный свет прорывался в щель между плотными шторами. Лотта встала, отдернула шторы и открыла дверь на крошечную верандочку. Людей на улице внизу не было, поэтому Лотта вышла на веранду прямо в ночной рубашке. Здесь, в спокойном районе далеко от порта, квартиры стоили дороже. Ни магазина, ни кафе Лотта поблизости не разглядела, а ей нужно было и позавтракать, и купить еды на обед. Впрочем, хорошо, что до того, как она сядет на автобус до склада, у нее есть чем заняться.

Она приняла душ, натянула джинсы, надела простую хлопчатобумажную рубаху и вышла на улицу. Лотта спокойно брела, пока не увидела пожилую женщину на мопеде. На багажнике лежала авоська с продуктами. Тогда Лотта развернулась и двинулась туда, откуда выехала женщина, одновременно глазея на незнакомые названия улиц. Через пару кварталов она обнаружила небольшой супермаркет, где купила хлеба, нарезки, молока, кофе, воды и туалетные принадлежности. Вернувшись в квартиру, она сварила кофе и расположилась с чашкой за столиком на веранде. Лэптоп она не открывала.

Автобус из Пирея до Элиникона идет полчаса, но Лотта боялась опоздать и выбрала тот автобус, что уходит в пять минут десятого. Она нашла остановку, но в четверть десятого автобус так и не приехал, и Лотта испугалась, что перепутала остановки. Она убеждала себя, что работа, на которую она собирается, все равно добровольная, но это не помогло – нет, она должна туда попасть. Наконец автобус приехал, водитель взял с Лотты два евро, махнул рукой, приглашая ее войти в салон, и от детской радости у Лотты перехватило горло.

Всю поездку она едва сдерживалась, чтобы не заплакать, причиной были смущение и волнение, которых она сама не понимала. Может, этот фильм проник намного глубже ей в сердце? Или она боится, будто все решат, что она сбежала от чего-то постыдного? Но ведь эти чувства в ней – не оттого, что она выбрала такой способ «помочь».

Спустя полчаса она вышла из автобуса вместе с другими пассажирами, которые устремились к воротам – похоже, это был центральный вход на огромный, видавший виды бетонный стадион. Среди пассажиров были подростки – как юноши, так и девушки – и множество ее ровесниц. Лотта напомнила себе, что вовсе не обманывается: она понимает, что это шаг в сторону, а не по направлению к чему-то. И если решил потратить усилия, одновременно постигая новый язык и осознавая новые перспективы, то, наверное, сортировать одежду для беженцев – не самый неправильный выбор?

Возможно, любая человеческая деятельность имеет свои отрицательные стороны, но если уж выбирать наименьшее из зол, то, наверное, это то дело, которым она и собирается заняться.

Когда перед входом собралась толпа, Лотте показалось, что на лицах у некоторых она видит знакомое смущение. Значит, она такая не одна, хоть и думает иначе.

Лотта отыскала датчанку, выступающую здесь координатором, и та, похоже, даже не заметила распирающих Лотту чувств. Она поинтересовалась, что именно Лотта хочет сортировать – одежду или обувь, и тут Лотта с выбором не колебалась. Спустя пять минут ее вместе с другими желающими провели по заваленным одеждой помещениям. Возле гор одежды стояли и сидели люди, которые копались в ней, словно искали там что-то. За горами одежды последовали сваленные в огромную кучу спальные мешки, постельное белье, одеяло и полотенца, а дальше они попали в зал, посреди которого вырастали горы обуви, воскресившие у нее в памяти знакомые картины.

Датчанка кратко ввела их в курс дела. Обувь сортируется в зависимости от размера, пола и времени года. Вдоль стены выстроились картонные коробки: «Муж., зима, 44», «муж., зима, 46», «муж., зима, 42». Непарная обувь складывается в отдельную кучу.

Вопросы есть?

Вопросов не было. Датчанка кивнула сухощавой пожилой женщине лет семидесяти, не меньше. Ее звали Эйрини Прекор, и она была опытным независимым волонтером.

Улыбнувшись новичкам, Эйрини Прекор взяла со стола пригоршню резинок и убрала их в карман синего рабочего халата. Затем она уселась возле кучи обуви, вытащила пару поношенных кроссовок, посмотрела на подошву и объявила: «Man, 47![8] – После чего спросила: – Spring or autumn?[9] – И сама же ответила: – Too used for autumn. Spring»[10]. Она стянула кроссовки резинкой, подошла к коробке с надписью «Муж., весна, 47», положила кроссовки в коробку и вернулась на прежнее место.

Семеро новичков взяли со стола резинки и, рассовав их по карманам, разошлись к обувным кучам. Лотта постаралась встать поближе к Эйрини Прекор. На самом верху валялись белые новенькие кроссовки, похожие на те, что остались у нее дома. Размер 38, весна или лето? Весна. Лотта стянула их резинкой, встала и направилась к коробке «жен., весна, 38». Детские зимние сапожки на меху, размер 32, тоже отправились в соответствующую коробку. Назад к обувной куче – за день ее точно не разобрать, но это и не требовалось. Мужские сандалии, 40 размер, на маленькую мужскую ногу или для подростка. Впрочем, ни один норвежский подросток на такие сандалии даже не взглянул бы. «Муж., лето, 40». Одинокая синяя кроссовка отправилась в коробку для непарной обуви.

Часы пролетали.

Десять минут третьего Эйрини Прекор объявила перерыв на обед и повела их мимо одежды и белья к выходу, где были расставлены столы и стулья. Эйрини Прекор вытащила из рюкзака контейнер с домашним салатом из тунца и термос с чаем. Все остальные, в том числе и Лотта, достали йогурты, сок и багеты с ветчиной. Эйрини Прекор спросила новичков, откуда те приехали. Англия, Австралия, Испания, Германия, двое из Швеции и Лотта из Норвегии. Чем она занималась у себя на родине, никто не поинтересовался, но молодой швед рассказал, что закончил пединститут в Гётеборге, а шведка добавила, что она тоже по образованию учитель, но училась в Уппсале. Эти двое перешли на шведский и принялись обсуждать педагогическое образование в Швеции. Лотта молча жевала багет. Наконец Эйрини Прекор поднялась, за ней – остальные, и все они вернулись в обувной зал.

Мужские ботинки, зима, размер 48; мужские ботинки, зима, размер 46; женские ботинки, весна, размер 39; женские туфли, лето, размер 36; детские ботинки, осень, размер 31; галоши, непарный ботинок, резиновые сапоги 41 размера – женские или мужские, зимние или осенние? «Осенние», – подсказала Эйрини Прекор. Пара новых ботинок с этикеткой – 750 датских крон, пара сотен детских сандалий, видимо, целая партия, которую отчаялись продать и прислали сюда. Под ними – нарядные дамские туфли, все в пайетках и на десятисантиметровой шпильке. Лотта показала их Эйрини Прекор, та махнула рукой в сторону коробок для мусора, и туфли составили компанию накладным ногтям и ресницам, изодранным и грязным кедам. Дети, осень, 33; муж., зима, 44; сапоги с треснутым каблуком – эти в мусор; девочки, лето, 34. Шли часы. Прошел и день.

Домой она вернулась к шести. Зашла в магазинчик, сварила макароны, спокойно поела и хотела было почитать, но глаза слипались. Лотта легла, заснула и, проснувшись утром, поехала на склад.

День прошел, как предыдущий, за тем исключением, что ее теперь она не стыдилась, не волновалась и работала быстрее, принимала больше самостоятельных решений, однако снова постаралась расположиться поближе к Эйрини Прекор.

За обедом и во время работы Лотта успела получше познакомиться с остальными сортировщиками обуви, хотя разговаривали они мало. Насколько она успела понять, сортировка была для них промежуточным этапом. Организации, в которых они состояли, дала им задание сортировать одежду или обувь в течение пяти или семи дней, чтобы потом уехать дальше в лагерь для беженцев, где они будут учить сирийских детей английскому, помогать беременным, недавно родившим женщинам и новорожденным младенцам, распределять отсортированные ботинки среди нуждающихся, утешать, подбадривать и объяснять. Лотта же никуда не торопилась, так что и рассказать ей было особо нечего. Девочки, лето, размер 34.

Шли часы, шли дни, на шестой день те, с кем она начинала, разъехались и на смену им пришли новенькие, а через пять дней история повторилась, а потом еще раз. Большинство из них молчали и запасались терпением, но некоторым терпения не хватало, потому что их целью были лагеря для беженцев, острова или побережье, к которым приставали суда с беженцами, с наступлением тепла их становилось все больше, и волонтеры рвались туда, где царили горе и отчаяние. Вслух никто не признавался, но это, что называется, висело в воздухе, и теперь Лотта понимала, почему это так называется.

Некоторые вымещали раздражение на обуви, возмущаясь теми, кто присылал никчемный мусор, который им приходится брать в руки и выкидывать в коробку, а ту, в свою очередь, выносить и опорожнять. Другие возмущались отдельными политиками или корыстностью мира, некоторые плакали, кто-то обрушивался с критикой на США, Турцию или Асада. Одни работали резко, другие мягче, но порой сегодня кто-то работал спокойно, а завтра делал все рывком. Некоторые работали постольку-поскольку, потому что рвались в лагеря и потому что их рабочим инструментом была речь, а не руки. Они стремились побыстрее добраться до обломков судов, разбросанных по побережьям Европы, и не сомневались, что это принесет им совершенно иные ощущения, нежели сортировка обуви. Укутывать пледами замерзших и утешать плачущих – пускай даже мир от этого и не изменится. Но зато на чьи-то плечи они накинут плед, на целую ночь от них отступит холод, и ребенок будет вырван у волн, у смерти.

Лотта же сортировала обувь. Жен., зима, размер 39. Отношения между людьми от этого не меняются, наоборот – возможно, это помогает утаить важные взаимосвязи: власть имущие обладают достаточной силой, чтобы распределять блага неравномерно, и пользуются этим, но проделывают это таким хитроумным способом, что никто об этом не догадывается. Это вроде греческого лета – оно теплое само по себе, а море само по себе глубокое, надувные лодки – плохого качества, а рядовому норвежцу нет дела до того, как Асад управляет своей страной, а когда отдельный человек не в силах ничего с этим поделать, то и люди в целом тоже бессильны. Дет., весна, размер 32.

Проснувшись утром, Лотта надевала джинсы, футболку и кроссовки, пила кофе, завтракала, готовила на обед салат из тунца и яиц, садилась в автобус, доезжала до стадиона и сортировала старую, поношенную, грязную и иногда зловонную обувь. Вместе с ней работали постоянно меняющиеся и очень разные люди, потому что перед тем, как отправиться в лагерь для беженцев, волонтеры должны были проработать не менее пяти дней на сортировке. Лотта осталась в обувном зале; здесь, среди обуви, она чувствовала себя дома.

Некоторые, работая на сортировке, хотели спасти мир или его обломки – так казалось Лотте, но были и те, кто, судя по всему, спасал себя и свои собственные обломки, а некоторые пытались избавиться от стыда и мук совести, и Лотта старалась смотреть на них со снисхождением, потому что знала, каково это. К тому же если сегодня некий пенсионер приезжал сюда, чтобы отвлечься от грустных мыслей после смерти жены, то спустя несколько дней целью его работы становилось помочь беженцам. Парень, который, как решила Лотта, явился сюда лишь ради строчки в резюме, и женщина, явно упивавшаяся собственной жертвенностью, спустя всего день готовы были разрыдаться от мысли, что ботинки, которые они сортируют, окажутся на ногах бедняг, вынужденных зимой ночевать под парижскими мостами. А пожилая женщина, которая, как думала Лотта, словно отдавала часть себя, теперь рылась в груде обуви, как будто силясь себя найти. Лотта знала – ничто не происходит бесповоротно, раз и навсегда.

Ей было дико вспоминать, как всего три недели назад она полагала, будто способна написать песню волонтеров.

Она молча сортировала обувь, в темноте возвращалась домой и крепко спала, но себя не забывала даже во сне. Порой где-то вдалеке раздавался голос, которого она не понимала. Как будто что-то хотело до нее достучаться, но не предпринимало никаких действий, а пока однажды ночью песня волонтеров не сложилась сама собой:

Нынче заяц, завтра утка,

Нынче правда, завтра шутка,

Нынче лечишь боль ты в сердце,

Завтра сыплешь раны перцем.

Не шедевр, но отлично подходит, чтобы под нее сортировать обувь, как раз по паре на строчку.

Дочь постоянно писала ей, причем все чаще и чаще, но подробно отвечать у Лотты не было ни времени, ни слов, и она ограничивалась парой фраз. У нее все в порядке, волноваться не стоит.

Однажды во время обеда к ним забежал парень-швед, тот самый, что заканчивал педагогический институт в Гетеборге. Он несколько недель провел в лагерях беженцев, а теперь возвращался домой, но сперва хотел попрощаться с Эйрини Прекор. Увидев, что Лотта по-прежнему здесь, он удивился.

– Ой, я и не ожидал, – сказал он.

Швед взахлеб рассказывал о том, что ему довелось пережить. Он организовывал футбольные матчи между командами беженцев, затевал разборки с лагерной мафией и открыл что-то вроде магазина, где беженцы могли примерить обувь и одежду вместо того, чтобы толкаться возле контейнеров. Электростанция в лагере работала настолько скверно, что беженцам приходилось самостоятельно чинить ее, а во время дождя их могло убить током, даже если они просто выходили погулять. Многие пробыли в лагере много лет, так и не получив убежища ни в одной из стран.

– Это несправедливо, – дрожащим голосом заявил он, ведь сам-то он в любой момент может вернуться в Швецию.

Лотта поняла, что остаться среди обуви было правильным решением.

Тем вечером она решила выбраться в ресторан. Она вызвала такси и попросила отвезти ее в хороший ресторан у порта. Воздух был мягким, темнота – ласковой, соленый морской воздух обдувал ей лицо, за окном замелькали огни и неоновые вывески, и Лотте почудилось, будто она попала в очередной отпуск из прошлой жизни.

Она вышла у расположенного прямо на берегу ресторана, ее провели за столик неподалеку от променада, и Лотта заказала бокал белого вина. Море поблескивало свинцовой серостью, отдыхающие с мокрыми после купания волосами неспешно шагали мимо. По променаду двигалась толпа туристов из Северной Европы – легко одетые, слегка навеселе, туристы всех возрастов поднимали безнадежную греческую экономику. Здесь, в свете фонариков, их принимали с распростертыми объятьями.

Возможно, оттого, что Лотта все свое время посвящала сортировке обуви, она сейчас обращала внимание на то, что для других оставалось незамеченным – на группки молодых мужчин с сигаретами, топтавшихся дальше на пляже, там, где фонарей не было, возле рыбацких сетей и мусорных контейнеров. Их лица подсвечивались лишь тусклыми огоньками сигарет, но кто эти мужчины – сирийские ли беженцы, североафриканские авантюристы или греки, у которых на ресторан нет денег, – Лотта не знала. А вот африканские женщины, торгующие деревянными фигурками и украшениями, – видимо, нелегальные беженки, потому что при появлении полиции – а происходило такое довольно часто – они убегали и прятались.

Вернувшись на такси домой, Лотта поужинала привычными макаронами и легла спать, предвкушая, как утром поедет на склад.

На складе она проводила день за днем. Здесь чувствовала себя как дома и училась сортировать обувь в том же темпе, что и Эйрини Прекор. Норвежские лыжные ботинки на шнуровке, какие носили в восьмидесятых; детские ботиночки, совсем новые.

Когда Эйрини Прекор отправлялась на обед, Лотта и другие сортировщики следовали за ней. Они жевали багеты и салат, пили чай или газировку и по большей части молчали, но однажды с островов вернулась одна из прежних сортировщиц. Она возвращалась домой, в Англию. Девушка показала ей фотографии с побережья, и все заохали: «Но это же ужасно!»

– А вот это еще хуже! – сказала девушка и показала другие снимки.

– Кошмар! – подхватили сортировщики.

– И самое жуткое. – Англичанка развернула телефон.

– Безумие! – согласились остальные.

Эйрини Прекор поднялась и направилась в обувной зал. Лотта последовала за ней.

Тем же вечером она обнаружила, что срок действия ее паспорта истек. Она тотчас же написала в посольство Норвегии в Афинах и договорилась, что подъедет на следующее утро. По телефону ее по-норвежски спросили, срочное ли дело, и Лотта ответила утвердительно. Иметь при себе действующее удостоверение личности необходимо.

Она зашла в спальню и открыла крышку чемодана. Потертые джинсы и такие же рубашки, и к тому же на улице так жарко, что пора бы купить шорты или летние брюки и несколько рубах с коротким рукавом. Лотта отправила Эйрини Прекор сообщение, предупредив, что следующий день пропустит, и объяснив почему.

Проснувшись утром, она быстро встала, приняла душ и привела себя в порядок, но от кофе и завтрака отказалась, решив потерпеть до Афин. На этот раз Лотта села на автобус, идущий в противоположном направлении, потом пересела на метро, доехала до станции «Мегаро-Мусикис» и оказалась в респектабельном районе с широкими аллеями и старыми раскидистыми деревьями, с дорогими магазинами, где продавалась одежда и предметы интерьера.

Лотта купила две пары широких летних брюк и несколько одноцветных рубашек с коротким рукавом, зашла в ресторан и, выбрав столик под цветущей шелковицей, заказала кофе и завтрак, а дожидаясь заказа, сбегала в туалет переодеться. С чашкой кофе в руках, в новой легкой одежде Лотта почувствовала вкус жизни, какого давно уже не ощущала. Стыдиться этого она не станет, но велела себе никогда не забывать, какую радость приносят чистое тело и новая одежда.

Лотта закрыла глаза и поблагодарила.

Спустя час она вошла в норвежское посольство, и прохладное, скромно обставленное помещение тут же показалось ей домом. В назначенное время ее провели в просторный кабинет и усадили на стул, а приветливый сотрудник посольства посмотрел на ее просроченный паспорт. Резких вопросов ей не задавали, напротив – ее собеседник горел любопытством и выражал восхищение ее работой на складе, хотя Лотта ничего вразумительного рассказать не могла. Он спросил, поедет ли она дальше, в лагеря беженцев, и удивился, когда она покачала головой. Он поинтересовался почему, но ответить толком у Лотты опять не получилось. Видимо, она утратила способность общаться с людьми. А может, у Лотты никогда ее и не было.

Спустя пятнадцать минут ей сообщили, что ее новый паспорт будет готов через полторы недели.

Времени у нее было много, и она решила дойти до автовокзала пешком. Она открыла на телефоне карту и проложила маршрут, но выйдя из посольского городка, оказалась в довольно людном районе. Однако время было раннее, и вокруг она не видела ни школьников, ни рабочего люда, зато повсюду топтались молодые парни – наверное, сирийские беженцы или безработные греки, а назойливые африканские нелегалы совали ей безделушки и солнечные очки. На каждом свободном пятачке асфальта и клочке земли расположились цыганские семьи и бездомные местные. Они сидели на картоне и выглядывали из импровизированных палаток.

Лотта прибавила шагу, но испугавшись, что попала в опасный район, крепче вцепилась в сумку. Она отыскала такси и попросила довезти ее до автовокзала, где прошла на платформу, с которой через час отправлялся автобус до Пирея, и села на скамейку. Перед Лоттой тут же возник бедно одетый мальчик. Одной рукой он протянул Лотте бумажный стаканчик, а другой показал себе на рот. Крепко сжимая сумку и бумажник, Лотта вытащила десять евро и бросила их в стаканчик. Мальчик заулыбался, и Лотта порадовалась.

Лотта дошла до киоска, где купила газету на английском и бутылку воды, и вернулась на скамейку. Попрошайка вернулся. Он снова протянул ей стаканчик, но ведь она уже дала ему денег! Но мальчик стоял, не сводя с нее глаз, и тряс стаканчиком прямо у нее перед носом. Стаканчик был пуст.

– Я тебе только что дала денег, – сказала она по-английски, но он сделал вид, будто не понимает. Или он и впрямь не понимал? А может, это уже другой мальчишка? Все они на одно лицо! Или мальчишка тот же самый, но решил, что к ней еще не подходил? Ведь все они одинаковые, эти белые пожилые тетки из Западной Европы, которые носят одежду из льна и приезжают сюда как туристы или волонтеры. Она схватила пакеты и отошла в сторону, оставив на скамейке лишь пакет со старыми джинсами. Не доходя до угла, она повернулась. Пакет с джинсами исчез.

Через полторы недели, забирая свой новый паспорт, Лотта постаралась не задерживаться и управилась всего за час.

Однажды поздним вечером, когда остальные волонтеры уже давно разъехались, Эйрини Прекор предложила осмотреть кучу, куда была свалена непарная обувь. Лотта кивнула, поднялась и последовала за Эйрини Прекор. Они уселись рядом, Эйрини Прекор вытащила из кучи первый попавшийся ботинок и оглядела его. Обычный черный мужской ботинок из кожи и со шнуровкой. Размер 44, на правую ногу. Лотта принялась было рыться, пытаясь найти парный ему, но Эйрини Прекор вытянула вперед руку с ботинком, будто предлагая повнимательнее посмотреть на него.

– Кому раньше принадлежал этот ботинок? – спросила она на своем простеньком английском и повертела ботинок в руках. – Куда его надевали? На свидание? – Она улыбнулась. – Или на свадьбу? – Она посерьезнела. – А может, на похороны? Или сперва на свадьбу, а потом на похороны? Грустная идея, – продолжала она, – но вряд ли невеста умерла. Знаю, она сбежала! – со странной уверенностью заключила она.

И тут Лотта вдруг наткнулась на второй такой же ботинок, но левый.

Они радостно засмеялись, и Эйрини Прекор с гордостью обвязала ботинки резинкой.

– Ну, что скажешь, где, по-твоему, побывали эти ботинки? Гуляли по Германии? Перебирать такую обувь – одно удовольствие, да? – Эйрини Прекор подняла войлочный тапок и оглядела его, а Лотта стала выискивать ему парный. – Самодельные, – сказала Эйрини Прекор, – наверное, подарок. Согласна?

Прежде Лотта в таком свете на это не смотрела. А может, стоило бы? Может, если сортируешь обувь, стоило бы смотреть на вещи в ином свете?

– Смотри. – Эйрини Прекор нашла второй тапок, и на нем действительно красовалась вышитая надпись: «Gia ti giagiá». – «Бабушке», – она погладила вышитые буквы. Лотта, как сама сейчас поняла, старалась не впускать к себе в сердце всю эту поношенную обувь – ну да, какой в этом смысл? Но теперь она видела, что для Эйрини Прекор смысл был, значит, и для нее тоже есть? – Только представь, что ему довелось пережить. – В руках у Эйрини Прекор был белый тряпочный кед с пятнами крови на подошве, и кед словно стал живым.

Потом она вытащила из кучи сильно поношенную розовую детскую туфельку и сказала, что хозяйка наверняка обожала эти туфельки. Они долго искали, но пары так и не нашли. Эйрини Прекор с жалостью посмотрела на туфельку, понюхала и сказала: «Girl»[11]. Поднявшись, она подошла к голой бетонной стене, из которой торчал кусок арматуры, и поставила на него туфельку. Та светилась розовым и казалась предметом искусства.

Смотреть на вещи под таким углом.

Когда смотришь на человека, не знающего, что за ним наблюдают, когда видишь, как он чистит зубы или делает бутерброды и кладет их в рюкзак, как Лотта каждое утро, то испытываешь нечто странное. Но когда ты приходишь в театр и видишь, как такой же человек чистит зубы и делает себе бутерброды, то воспринимаешь все иначе. А если бы ты мог взглянуть со стороны на себя самого? Видеть себя со стороны – все равно что читать главу из собственной биографии. Это, должно быть, одновременно неприятно и чудесно и действовать будет намного сильнее, чем любая другая пьеса. Потому что это и есть настоящая жизнь. Да ведь ты ее и так каждый день видишь! И не обращаешь внимания. Просто ты смотришь на нее иначе, а если рассматривать ее именно таким способом, все приобретает особую ценность, любая жизнь, все существующее! Значит, надо жить в постоянном предвкушении, подогревая в себе интерес к жизни?

Попрощавшись с Эйрини Прекор, Лотта в предвкушении отправилась на остановку и с интересом оглядела людей, сидящих возле бетонной стены в ожидании автобуса. Все они уткнулись в телефоны. Зато погода хорошая! Тепло и приятно, пусть даже уже стемнело. Да и темнота была не очень густой, а напоминала, скорее, мягкий кокон, и автобус в этом коконе тоже двигался будто бы бесшумно, хотя на самом деле ужасно скрежетал.

Протягивая водителю деньги, Лотта попыталась взглянуть ему в глаза, но не вышло, однако, устало опустившись на заднее сиденье, Лотта посмотрела в окно, и тени, проплывавшие за окном, показались ей на удивление увлекательными, хотя остальные пассажиры были даже интереснее. У большинства сидящих она видела лишь затылки, зато входящим она старалась смотреть в глаза. Это было непросто, потому что большинство из них отводили взгляд, некоторые даже будто бы пугались, и тогда Лотта тоже из вежливости отворачивалась. Не каждому хочется, чтобы на него глазели.

Она двигалась вперед. Представила, что она и все остальные, кого она встречает по дороге, приглашены на праздник. Девушка, работающая в кофейне за автобусной остановкой, где Лотта теперь пьет по утрам кофе; водитель автобуса, уже узнающий Лотту и помнящий, на какой остановке ей выходить, так что если она вдруг была слишком занята собственными мыслями, он кричал: «Элиникон!»; пожилая женщина в магазинчике, где Лотта покупает продукты.

Сегодня Лотта здоровалась с ними так, словно она – хозяйка праздника, а они гости; в другой раз она представляла себя гостьей, благодарной за приглашение. И она замечала, что все отвечают на ее приветствие по-разному, в зависимости от того, видит она себя хозяйкой или гостьей, но в первую очередь у нее складывалось впечатление, будто ее непредсказуемость им неприятна, да и ей самой она радости не доставляла. Это всего лишь способы. Если она и впрямь хочет продвинуться дальше, ей, очевидно, придется завязать разговор с каждым из них, а языка она не знает. «К счастью», – добавила она про себя.

С обувью ей было проще, чем с людьми. Мир на стадионе был устроен несложно. Работа была ясной и ощутимой – обувь Лотта могла пощупать. На стадионе она и сама уподобилась стадиону – закрытая, но вполне пригодная для использования. Обувь молчала и терпела, была ручной и достойной доверия и даже слегка не похожа на обувь. В этом простом мире шли часы, шли дни, недели и месяцы, снаружи стояла невыносимая жара, однако Лотта сортировала обувь внутри. Люди приезжали и уезжали, и однажды поздним вечером Эйрини Прекор повалилась на пол и умерла от инфаркта посреди сваленной в кучи обуви. Ее положили на носилки и увезли в больницу, и Лотта так и не успела узнать, как Эйрини Прекор относилась к людям.

В тот день Лотта почувствовала себя очень одиноко. Новенькие добровольцы разъехались в пять вечера, а сама она не могла заставить себя покинуть склад и раскладывала обувь по коробкам сначала до шести, потом до семи, а потом и дольше. Она решила вообще не возвращаться сегодня в маленькую съемную квартирку, а заночевать прямо на стадионе.

Лотта расчистила себе место среди обуви, погасила свет и улеглась. И в этот самый момент кое-что заметила. Дверь слегка приоткрылась, и в проеме Лотта увидела Эйрини Прекор, совсем как живую, только прозрачную. Она помахала Лотте рукой, в которой держала туфельку. Это была поношенная розовая девчачья туфелька, похожая на ту, что по-прежнему стояла на арматурном пруте, торчащем из бетонной стены. Потом Эйрини Прекор бросила туфельку Лотте, а Лотта встала, зажгла свет, подняла туфельку и, подойдя к стене, сняла с прута парную туфлю, после чего натянула на туфли резинку и положила туфельки в коробку «Девочки, лето, 34». Затем она отыскала в куче непарной обуви хорошо сохранившийся красный полусапожок, поставила его на место туфельки, погасила свет и снова легла.

Спустя три месяца Лотта так наловчилась, что размер могла определить, не глядя на подошву, однако все равно проверяла – как говорится, доверяй, но проверяй, хотя доверять никому нельзя, это Лотта хорошо усвоила, так что придется от этого выражения отказаться. Она подносила слова поближе к глазам, разглядывала их и решала, стоит ли их сложить в ящик для полезных слов.

На стадионе ей разрешалось находиться сколько угодно, по ее собственному усмотрению. Ей доверяли. Она пробыла там дольше всех. Она встречала грузовики с новыми поступлениями. Грузовик задом подъезжал к воротам, водитель выскакивал и открывал дверцы кузова, и оттуда сыпались черные мешки и коробки, битком набитые обувью. Лотта открывала их и сбрасывала обувь туда, где было свободное место. Пустые коробки она расставляла возле стены, и вскоре они наполнялись отсортированной обувью. Опустевшие мешки Лотта относила обратно в машину. В некоторых грузовиках кузов открывался целиком, и тогда обувь высыпалась оттуда сплошной лавиной. Лотта и остальные добровольцы отступали к стене, а новая, то есть старая обувь с грохотом падала на пол. Неопытным новичкам казалось, будто горы обуви все растут, а сами они уменьшаются, и это зрелище угнетало их, им хотелось побыстрее добраться до лагеря беженцев и общаться с людьми, а не с ботинками. Лотта учила их сортировать обувь, но кроме этого почти не разговаривала.

И вот однажды к ней вернулось покашливание. Она раскладывала по коробкам обувь и покашливала. Это было неприятно, потому что покашливание всем слышно. По пути от кучи обуви к коробкам она не только пела про себя песню волонтеров, но и произносила: «Кому ты помогаешь, Лотта? Я помогаю обуви, а обувь помогает мне», вот только теперь это оказалось непросто, потому что то и дело, сама того не желая, громко покашливала.

Дочь написала, что в Маридалене появились лисички. Ее подруга выложила об этом пост на Фейсбуке, и дочка прислала Лотте фотографии лисичек, отчего сердце Лотты радостно забилось.

Еще дочка писала, что фильм Таге Баста «Брехт и Бёк» получил на фестивале в Лондоне премию за лучший дебют. Дочь прочла об этом на Фейсбуке. Лотте она сперва рассказывать не собиралась, но передумала – лучше все же ей обо всем знать.

«Но ты не волнуйся», – написала дочь. Еще она добавила, что это уже никого не интересует.

Она надеется, что мама скоро вернется. Прочитав это, Лотта почувствовала, как в животе образовался комок и пополз наверх, к горлу. Она кашлянула.

Ночью ей приснился Таге Баст. Как будто Лотта стояла в одиночестве на одном из двух длинных эскалаторов на станции метро «Национальный театр», по которому поднимаешься на улицу Генрика Ибсена. Она чувствовала себя немного ребенком – такое всегда бывало, когда она ехала на эскалаторе, послушно позволяя везти себя туда, куда он едет. Лотта посмотрела на свою правую руку, лежавшую на черных перилах эскалатора, и порадовалась, что на всей этой просторной станции никого, кроме нее, нет, потому что ей не хотелось, чтобы ее в этот момент кто-то видел. Но уже почти доехав до верха, Лотта увидела Таге Баста с камерой. Небрежно привалившись к стене, он снимал ее, Лотту, и ей показалось, будто он усмехается. Сбежать ей не удалось бы, эскалатор все приближал ее к камере. Развернись она и побеги в обратную сторону – и будет выглядеть еще более жалкой. Внутри закипела дикая ярость: она злилась от собственной невозможности противостоять движению, которое приближало ее к объективу камеры, но еще сильнее бесила ее мерзкая усмешка. Однако возможности воспротивиться Лотта была лишена. Лотта сделала вид, будто ничего особенного не происходит, доехала до самого верха и, сойдя с эскалатора, направилась мимо Таге Баста к следующему эскалатору, от которого ее отделяли двадцать шагов. Она силилась сохранять достоинство, хотя в объективе камеры Таге Баста эта попытка наверняка выглядела неудачной. К счастью, сам он за ней не последовал. Впрочем, когда она была уже на полпути, то услышала его голос, словно отскакивающий от стен: «А кто у нас тут именинница?»

Она проснулась от того, что сердце громко колотилось. Это был ее день рождения. Дочка тоже об этом не забыла – она прислала сообщение и мейл с поздравлениями.

Лотта сделала бутерброды, почистила зубы и, как обычно, села в автобус, радуясь, что о дне рождения по ее виду никто не догадается.

Обувь все прибывала. Огромные грузовики разворачивались, подъезжали ко входу и выплевывали мешки и коробки, а новенькие волонтеры инстинктивно вжимались в стену. Лотта тоже отступила к стене, но внезапно заметила в дверях, там, где совсем недавно ночью она видела Эйрини Прекор, кого-то знакомого. Неужели это правда? Таге Баст? Она замерла, но обувной водопад мешал ей сосредоточиться. Наконец, не выдержав, она нырнула в поток обуви, а выскочив с другой стороны, увидела Таге Баста, готового лопнуть от гордости после лондонского успеха.

Все ее замешательство как рукой сняло, воспитание и покорность испарились, совладать с собой она не могла, и Лотта не стала гасить этот внезапный импульс, а схватила пару сапог, подбежала к Таге Басту и стукнула сапогами о камеру. Камера упала на бетонный пол и раскололась, а Лотта колотила сапогами по рукам, которыми Таге Баст прикрывал лицо. Лотта била, но он не сопротивлялся, не хотел или не решался, и она толкнула его в кучу обуви.

– Сортировщица обуви бунтует против искусства! – прошипела она. – Уставшая волонтерша не позволяет злоупотреблять собственным образом в вашем поганом, далеком от жизни искусстве! – заорала она. Лотта выпрямилась и посмотрела на него – на большой ботинок, затесавшийся среди других. – Хватит, достаточно, – спокойно проговорила она и, вернувшись к обувной куче, продолжила сортировать обувь. Новички долго стояли молча, будто окаменев, однако потом последовали ее примеру.

Ночью, когда Лотта еще спала, но в то же время уже слышала петушиное кукареканье и собачий лай, в голове у нее сложилась считалочка. «Я и то и другое! И тревожусь, и в покое, мы и зайцы, мы и утки, мы и буквы, мы и палки, и иголки и кувалды».

Лотта приезжала первой, а уезжала домой последней. В автобусе она садилась сзади, привалившись головой к окну. Порой она по-прежнему пыталась взглянуть в глаза незнакомым людям, уже не как гость или хозяйка, а как она сама. Время от времени ей это удавалось, и тогда она радовалась, чувствовала в этом нечто глубокое – более точного слова у нее не находилось.

Однажды вечером она оказалась в автобусе одна. На сиденье сразу позади водителя сидел пожилой мужчина, а еще один – с правой стороны. И больше никого. Оба пассажира склонили головы – видимо, уткнулись в экраны мобильников, потому что в темноте Лотта видела, что в руках у них что-то светится.

Автобус остановился, двери открылись, зажегся свет, и в салон вошел мальчик лет одиннадцати, с виду невероятно грустный. Сперва Лотта отвела глаза, потому что когда ты, как этот мальчик, в отчаянии, то меньше всего хочешь, чтобы за тобой наблюдали – это Лотта знала по собственному опыту. Тем не менее она снова посмотрела на него и поймала его взгляд. Мальчик тут же отвернулся, однако подошел к Лотте и уселся на сиденье рядом.

Автобус тронулся, свет погас, мальчик сидел рядом молча, понурившись, изредка поднимая голову и глядя в темное окно, будто желая удостовериться, что автобус движется в правильном направлении. Лотта на него не смотрела и видела это лишь краем глаза.

Автобус дирижировал их телами, он тормозил, и они наклонялись вперед, возобновлял движение – и они откидывались на спинку сиденья. А когда автобус остановился на светофоре на одном из оживленных перекрестков неподалеку от порта, в этой внезапной обездвиженности мальчик вдруг положил голову ей на колени. Лотта замерла, но подняла руку и погладила его по голове.

Когда зажегся зеленый, автобус двинулся и проехал еще немного, мальчик поднялся и нажал на кнопку. Автобус остановился, и мальчик вышел, больше не глядя на Лотту.

Еще через две остановки она тоже вышла, шагать ей стало тяжелее, словно мальчик переложил на нее свое бремя. И если это действительно так, то это отлично, потому что это означает, что Лотта в определенном смысле помогла ему, забрала его тяжесть, но, возможно, все было наоборот, тяжесть удвоилась и породила другую. Впрочем, скорее всего, отыскать здесь закономерности невозможно, и, наверное, мальчик вышел из автобуса таким же бесконечно грустным, как и прежде. Но что она могла поделать? Ничего!

Дочь написала, что все еще находится в Норвегии и что наткнулась на детский дневник Лотты. Она заглянула в него, хотя записи и не показались ей особенно занятными. Но одна из них – от пятого ноября 1968 года – могла, по мнению дочери, представлять для Лотты особый интерес. В приложении дочка прислала фотографию страницы.

Открыв приложение, Лотта тотчас же узнала свой аккуратный детский почерк, какой было у нее в десятилетнем возрасте:

«Сегодня мама спросила, почему я так странно кашляю, когда делаю уроки. Но объяснить я не смогла. Она расстроилась. Перед сном я об этом подумала еще раз. По-моему, все дело в том, что горло – оно между головой и сердцем. А когда я делаю уроки, то сердца не чувствую. И тогда я стараюсь перекрыть горло, чтобы сердце не пролезло в голову. Вот только если я скажу это маме, она решит, что я просто дурочка».

Спустя несколько дней, ранним августовским утром, когда улицы наполнял грохот школьных автобусов, рычание мопедов, на которых разъезжали пожилые женщины, и воронье карканье, Лотта вспомнила стихотворение об усталом китайском учителе. Она не перечитывала его с тех самых пор, как учила немецкий, ну не удивительно ли? А впрочем, нет. Старому учителю хотелось покоя, поэтому когда в стране началась смута, он решил отправиться за границу. Спустя некоторое время учитель и мальчик, которого он взял с собой, чтобы присматривать за быком, встретили таможенника, который спросил, есть ли у них при себе что-нибудь ценное. Вместо ответа мальчик сказал:

– Он был учителем!

– И он выяснил что-нибудь об этой жизни? – живо поинтересовался тогда таможенник.

– О да! – ответил мальчик.

Податливая вода, непрестанно двигаясь,

Однажды побеждает могучие камни.

Пойми: проигрывает тот, в ком жесткость.

Лотта проснулась. Сон улетучился, как и не бывало. Обещание от старого китайца Лао-цзы пришло как раз вовремя!

Она открыла окна. Ей хотелось подпевать воронам. Лотта уселась за компьютер – написать дочери обо всем, что смогла понять. О том, что надежда есть не только у этого мира, но и у нее, Лотты, и что кроется она в мелочах, она – словно крошечные ручейки в Маридалене, а значит, жесткий комок у нее в груди вскоре размякнет. Произойдет это, разумеется, не сразу, и тем не менее!

Но тут Лотта увидела мейл от дочери. В нем дочь деликатно просила Лотту вернуться домой до того, как сама уедет в Сидней. Она писала, что, хотя Лотта и оплачивает счета по Интернету, у нее накопилось множество неоплаченных квитанций, в частности от телекомпании. А так как Лотта, судя по всему, уезжала в спешке, она оставила машину в арендованном гараже, за который нужно платить. Из-за задолженности набежали порядочные штрафы, машину эвакуировали, но теперь еще придется оплачивать штрафную парковку.

Лотте захотелось ответить, что все меняется и может измениться к лучшему – для этого достаточно с любовью относиться к мелочам, но понимала, что писать такое глупо. Однако из-за этих практических сложностей храбрость, подаренная ей китайским мудрецом, пошатнулась.

Лотта ответила, что она возвращается. Она уехала, потому что споткнулась и упала, но уже почти встала на ноги, что пришло время жить дальше, а один мудрец сказал: думать нужно сердцем, и она теперь тоже постарается так поступать.

Обнимаю,

мама-уткозаяц.

III

Погожим сентябрьским утром Лотта Бёк вышла из своего старого кирпичного дома на берегу реки и зашагала по улице Бломаннгата. Воздух был чистым и прохладным, какой бывает с приходом осени. Возле ручьев появились белые грибы, а в густом ельнике из-под деревьев уже выглядывали ежовики.

Лотта Бёк оделась для леса в походные брюки и куртку, под мышкой она держала корзинку, а на спине висел рюкзак, куда она положила бутерброды и налобный фонарик. Но перед тем как поехать в лес, у нее была назначена встреча с ректором Академии искусств.

Времени оставалось много, и Лотта пошла в обход – спустилась к реке и бросила важно проплывающим мимо уткам крошек. Утки плыли парами, а вокруг взрослых птиц собрались утята. Солнце поднялось выше, и Лотта сняла куртку, оставшись во фланелевой рубахе. Она надела солнечные очки, взяла в кофейне капучино с соевым молоком и бросила сдачу в стаканчик сидящей у входа в Академию попрошайке – попрошайка была каждый день одна и та же.

Во дворе уже толпились студенты, многие из них, новенькие, так переживали, что и не замечали Лотту Бёк. Зато Лайла Май ее увидела и поинтересовалась, как у нее дела. Она предложила Лотте зайти к ней в кабинет поболтать. «Ладно», – сказала Лотта, но головой при этом покачала, потому словами объяснить не смогла бы – ни прозой, ни стихами.

Лайла Май не уходила. На них падала тень от стены, и Лайла сняла солнечные очки, поэтому Лотте пришлось последовать ее примеру, и Лайла Май на секунду отвела взгляд, а затем сказала, что Лотта в следующем месяце все-таки выступит на конференции, посвященной войне и искусству, ведь она не против и ее отношение к Академии искусств никак не повлияет на ее решение?

– Конечно, – согласилась Лотта. Конференция совершенно вылетела у нее из головы.

– Ты еще не думала, о чем будешь говорить? – спросила Лайла Май и добавила, что если Лотте хочется, она могла бы рассказать о Брехте.

– О Брехте, ну да… – пробормотала Лотта. Она пообещала в ближайшие дни придумать тему доклада. Коллеги немного постояли молча. Наконец Лотта посмотрела на часы и кивнула на дверь. Кивнув в ответ, Лайла Май похлопала ее по плечу, Лотта развернулась и направилась к кабинету ректора.

Примечания

1

Перевод Б. Слуцкого.

2

Перевод Е. Ионовой и Ю. Юзовского.

3

«Макс Манус» – художественный фильм, премьера которого состоялась в 2008 году, посвященный герою норвежского Сопротивления Массимо Гильерме Манусу.

4

Мне-то что с того? (англ.)

5

Мне-то что с того? (англ.)

6

Фактическая ошибка автора: согласно тексту пьесы Мамаша Кураж как раз уехала в город за товарами, и Катрин ночует у крестьян одна. Отчасти она лезет на крышу с барабаном, именно чтобы спасти мать.

7

Иллюзия кролика-утки – двойственное изображение, в котором можно увидеть кролика и утку. Иллюзия также была описана Людвигом Витгенштейном.

8

Мужчины, 47 (англ.).

9

Весна или осень? (англ.)

10

Слишком поношенные для осени. Весна (англ.).

11

Девочка (англ.).

Content

Вигдис Йорт
Песня учителя

I

II

III

Примечания