Меган Миранда

Девушка, которая ушла под лед

Посвящается моей матери, которая всегда говорит то, что думает, и моему отцу, который всегда думает, что говорит

Оригинальное название: Fracture Copyright

© 2012 by Megan Miranda

Published by arrangement with Rights People, London

Опубликовано по согласованию с агентством The Van Lear Agency LLC

ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2020

Глава 1

Я не видела Бога, когда умерла впервые. Не было туннеля и яркого света в его конце. Не доносилось пения ангелов, окруженных ослепительным сиянием. Не вышли навстречу покойные бабушка с дедушкой. Видно, моя кандидатура в раю не прошла отбор. А зря, я бы, пожалуй, оправдала возложенные на меня надежды. Но и огненные языки не лизали мне пятки, серой не воняло. Не было абсолютной темноты. Ничего не было.

Вот я скребу онемевшими пальцами толщу льда над головой, легкие горят. И вдруг всё – лед, боль, сочащееся сквозь лед солнце – исчезает. В одно мгновение.

А затем я увидела свет. Человек в белом – совсем не Господь Бог – светил мне ручкой-фонариком в глаза: в один, в другой, в один, в другой… Потом потянул у меня из горла трубку толщиной с садовый шланг. Голос у него был таким, каким должен был быть голос у Бога: спокойный, властный. Но я точно знала, что он не Бог, потому что нас окружали стены цвета заварного крема, а я этот цвет терпеть не могу. Кроме того, из меня торчало как минимум штук пять разных трубок. Вряд ли на Небесах так увлекаются пластиком.

«Пошевелись», – приказала я себе. Но тело не отреагировало: вдоль кровати белым пятном по-прежнему двигался туда-сюда человек. «Говори», – приказала я себе, но слова звучали только от человека в белом: цифры, буквы, непонятные слова. «Трескучие слова и ничего не значат…»

Я была в плену. Теперь меня сковывала не ледяная вода, а собственное тело – непослушное, невыносимо тяжелое, оцепеневшее от ужаса. Те же ощущения, что и подо льдом.

Я оказалась пленницей тела, которое не слушалось меня.

– Историю болезни, пожалуйста, – произнес человек-который-не-был-Богом. Поднял мою руку. Опустил. Она шлепнулась на кровать. Кто-то испуганно ахнул.

Отовсюду звучали голоса, дрожащие металлическим эхом.

– Пол: женский. Возраст: семнадцать лет.

– Тяжелое повреждение мозга вследствие гипоксии.

– Не реагирует на раздражители.

– Кома. Шестые сутки.

Шестые сутки? Я цеплялась за каждое слово, карабкалась из темноты наружу, собирала слоги в слова, слова – в фразы. Пока бессмысленные сочетания звуков не обрели значения. Ш-э-с-ты-ы-йэ-су-у-т-ки… Шестые… сутки… Шестые сутки. Неделя. Прошла почти неделя. С шеи человека в белом свисает стетоскоп, болтается у меня перед носом, как маятник часов.

* * *

Отматываю шесть дней… Деккер Филлипс, мой лучший друг с незапамятных времен. Сосед с еще более незапамятных. Вот он стоит перед лестницей и кричит:

– Дилани, шевели ногами! Мы опаздываем!

Черт! Захлопываю учебник английского, бросаюсь к комоду. Где зимняя одежда?

– Иду! – кричу я в ответ, пытаясь влезть в термоштаны. Сели они, что ли, с прошлой зимы? Кое-как втискиваюсь, растягивая резинку, которая предательски впивается в талию. Только тяни не тяни, она тут же возвращается на место и сдавливает внутренности. Поэтому хватаюсь за нее двумя руками, вкладываю все силы… Треск… Победа!

Так, сверху белые лыжные штаны, куртка. Шапка и перчатки – по карманам. Теперь я в два раза больше, но зима есть зима. Зима в штате Мэн, между прочим. Сбегаю по лестнице, три последние ступеньки преодолеваю одним прыжком.

– Я готова.

– Ты чего, свихнулась? – Деккер смотрит во все глаза.

– А что не так? – парирую я, уперев руки в боки.

– Шутишь?

Мы собирались идти играть в прятки. Как правило, в прятки играют в темноте. Мы же играли на снегу, поэтому одеваться нужно было в белое. Только вот мама отправила в утиль мою прошлогоднюю куртку и выдала мне ярко-красную парку.

– Хочешь, чтобы я умерла от холода?

– Вообще без понятия, как я согласился играть с тобой в одной команде. Бегаешь медленно, шума от тебя немерено, так теперь ты еще и идеальная мишень.

– Ты согласился, потому что влюбился в меня.

Деккер покачал головой и прищурился.

– Вырвиглаз, а не куртка.

Я посмотрела на себя. Ну да, он прав. Кричаще-красный цвет.

– Я ее выверну наизнанку, когда мы начнем играть. Подкладка не такая жуткая.

Деккер направился к выходу, но, клянусь, я заметила ухмылку у него на лице.

– И вообще, я же молчу по поводу твоих волос. Мои вот – отличная маскировка.

Я запустила сразу обе пятерни в его черные волосы, но он только отмахнулся от меня. Как от назойливой мухи. Будто я пустое место.

Схватив за запястье, Деккер выволок меня на улицу, да с такой скоростью, что я чуть не бухнулась с крыльца. Мы пробежали через наш двор, мимо дома Деккера, перелезли через сугроб на противоположной стороне улицы. Мы бежали прямо по дороге, где уже накатали колеи, потому что тротуары от снега еще не чистили. Вернее, Деккер бежал. Я ускорялась, только если он оборачивался, а пока он не видел, переходила на шаг. Но уже к концу улицы лицо у меня заледенело.

Мы вывернули к озеру, и Деккер в шесть больших прыжков спустился прямо по крутой насыпи. Я же сделала крюк и подошла к нему по пологому склону. Перед нами расстилалось озеро Фалькон. Согнувшись и упершись руками в колени, я пыталась отдышаться.

– Дай минуту передохнуть.

– Да ты прикалываешься!

При каждом выдохе изо рта у меня вылетало и таяло облачко пара. Наконец я распрямилась. Деккер смотрел на середину озера. Я с трудом различила сливающиеся с белым фоном белые фигурки. Деккер прав: даже если я переодену куртку наизнанку, мы обречены.

По высокому снегу уходила в прибрежный ельник вереница грязных следов. Деккер посмотрел на свежевытоптанную тропинку, перевел взгляд на противоположный берег озера.

– Срежем! – решил он и, схватив меня за локоть, потащил напрямик.

– Я упаду!

Конечно, рифленая подошва зимних ботинок не должна была скользить, но ноги все равно разъезжались.

– Да перестань!

Деккер шагнул на присыпанный снегом лед, подождал мгновение, пока я последую за ним, и двинулся напрямик.

В январе мы катались по озеру на коньках. В августе сидели на галечном берегу и мочили босые ноги. Даже в разгар лета вода оставалась слишком холодной, чтобы купаться. Сейчас была первая неделя декабря. Выходить кататься еще рановато, но местные рыбаки говорили, что в этом году лед встал рано и они уже собрались двинуться на север.

Деккер – спортивный, ловкий – шел по замерзшему озеру как по асфальту. Я же скользила, теряла равновесие, ступала как канатоходец, широко раскинув руки. На середине озера поскользнулась, налетела на Деккера. Он поймал меня за талию.

– Осторожнее, – сказал он, прижав к себе.

– Давай вернемся, – попросила я.

На другом берегу нас ждали ребята со школы. Теперь их лица вполне можно было разглядеть. Восемь человек. Мы были знакомы всю жизнь – и прошли через всякое.

Карсон Левин, сложив руки наподобие рупора, крикнул:

– Нормальный лед?

Белые кудри торчали у него из-под шапки.

Деккер отпустил меня и двинулся дальше.

– Как видишь, я пока не умер, – крикнул он в ответ, затем повернулся ко мне. – Твой жених уже заждался, – бросил он сквозь зубы.

– Да какой жених… – начала я, но Деккер не слушал – ушел вперед.

Он шел, а я стояла на месте. Он был уже на другом берегу, а я так и осталась торчать одна посреди озера. Карсон похлопал Деккера по спине, а тот даже не подумал увернуться. Что за двойные стандарты? Два дня назад я нарушила «Главное правило лучших друзей»: «Да не зависай с другом твоего лучшего друга на диване твоего лучшего друга». Я медленно обернулась вокруг своей оси, чтобы оценить, до какого берега ближе. Все же большая часть пути уже осталась позади.

– Ди, давай сюда. Или тебя до ночи ждать? – позвал Деккер.

– Иду, иду, – буркнула я себе под нос и пошла быстрее, чем следовало.

И поскользнулась. Вскинула руки, чтобы ухватиться за Деккера, хотя знала, что он слишком далеко. Я плюхнулась на левый бок, прямо на руку, – и услышала треск. Только треснула не кость. Треснул лед. Нет!

Я лежала на боку, ухом на льду, и слышала, как трещина растет: медленно, затем быстрее, быстрее. Мелкие трещинки превращаются в большие… Треск нарастает… И внезапно стало тихо. Я не шевелилась. Вдруг, если не шевелиться, я удержусь на поверхности? Топот: Деккер побежал ко мне. И лед разломился…

– Деккер! – заорала я.

Вода. Она обхватила меня, сжала. И начала поглощать. Паника. Паника. Только паника.

Ни капли здравого смысла – я не просила Господа спасти меня. Ни следа мужества – я не дала Деккеру понять, что он должен остаться на берегу. Одно только слово пульсировало в голове: «Нет! Нет! Нет!»

Сначала была боль. В кожу впились иглы. Спазм сковал внутренности. Мышцы непроизвольно сжались. Тело пыталось закрыться от холода. Затем послышался шум. Шум накатывающей массы воды. Шум воды, которая пронзает холодом барабанные перепонки. У боли появился звук. Высокий, резкий, на одной ноте. Огромная намокшая парка быстро тянула меня на дно, а я пыталась хоть как-то удержаться у поверхности.

Вокруг бурлила черная толща воды, а надо мной, уже высоко надо мной, виднелись следы – пятна света на льду в тех местах, куда наступали мы с Деккером. Изо всех сил я стремилась к ним. Мозг посылал ногам сигнал двигаться быстрее, сильнее, но они отзывались лишь слабым шевелением. Каким-то чудом мне удалось выплыть к поверхности, но я никак не могла найти дыру, в которую провалилась. Я билась об лед, но вода была густой, как патока, а ледяная корка – прочной, как железо. Не контролируя себя, я вдохнула ледяную воду – легкие вспыхнули. Попыталась откашляться – и снова захлебнулась, еще попытка – и опять ледяная вода. Грудь заполнилась свинцом, руки и ноги отяжелели, замерли.

Но за мгновение до того, как ничего не стало, я услышала голос. Шепот. В самое ухо. «Борись! Борись, чтобы видеть свет!»

* * *

Я моргнула. Уверенный голос:

– Сегодня она дышит сама, без аппарата искусственной вентиляции легких. Прогнозы?

– В лучшем случае постоянное вегетативное состояние.

Отдаленные голоса стали слышны четче.

– Лучше бы умерла. Зачем ее интубировали, если мозг умер?

– Несовершеннолетняя, – пояснил врач. Нагнулся, проверил трубки. – Ребенок должен быть жив до приезда родителей.

Врач отошел, и мне открылся хор ангелов. У стен стояли мужчины и женщины в белом. Они шевелили губами и поэтому напоминали поющих ангелов.

– Доктор Логан, она, кажется, пришла в себя. Они все смотрели на меня, а я смотрела на них. Доктор – доктор Логан – хмыкнул.

– Запомните, доктор Кляйн, пациенты в коме могут открывать глаза. Но это не значит, что они видят присутствующих.

«Пошевелись! Заговори!» Прямо в ухо – требовательный шепот: «Борись!» И я послушалась. Я ударила врача по руке, я вцепилась в белый халат, я впилась ногтями в его ладонь, когда он попытался отбросить мою руку. Я замолотила ногами, чтобы избавиться от простыни, которой была укрыта.

Я боролась, потому что узнала шепот: это был мой собственный голос.

– Имя! Как ее зовут? – выкрикнул врач.

Он навалился на меня всем весом, рукой прижимая верхнюю часть моего тела к кровати. Но я не успокаивалась.

– Дилани. Дилани Максвелл! – крикнул кто-то из ангелов.

Свободной рукой доктор ухватил меня за подбородок, зафиксировал его и приподнял голову, приблизил свое лицо ко мне – настолько близко, что я почувствовала мятное дыхание, увидела сеточку морщин вокруг рта. Он заговорил только после того, как поймал мой взгляд.

– Дилани! Дилани Максвелл, я доктор Логан. С тобой произошел несчастный случай. Ты в больнице. С тобой все в порядке.

Паника стала утихать. Свободна. Свободна ото льда, от оков собственного тела. Шевельнула губами, чтобы заговорить, но не смогла из-за рук врача, которые зафиксировали мой подбородок и грудную клетку. Доктор Логан медленно отпустил меня.

– Где… – Голос оказался тихим, хриплым, как у заядлого курильщика. Я попыталась откашляться. – Где… – Но закончить фразу не получалось. Лед разломился. Я провалилась. А его не было.

– …родители? – доктор Логан закончил фразу за меня. – Не волнуйся, они здесь. – Он повернулся к ангельскому хору и рявкнул: – Найдите родителей, быстро!

Но мой вопрос был не о родителях. Вовсе не о них.

Доктор Логан выпроводил всех из палаты, но далеко они не ушли: столпились у дверей, о чем-то переговариваясь. Он сам стоял в углу, скрестив руки на груди, и наблюдал за мной. Внимательно. Смотрел, будто раздевает взглядом. Нет, неправильное слово: не раздевает, а рассекает тело слой за слоем. Кожа, мышцы, связки, сухожилия, кости. Я попыталась отвернуться, но не вышло – слишком тяжело.

Растолкав собравшихся у входа, в дверном проеме застыла мама. Замерла, ухватившись за косяк двери, затем вскинула руки к груди и со вскриком «Девочка моя!» бросилась ко мне. Схватила мою руку, поднесла к лицу, уткнулась мне в плечо и зарыдала.

У меня по шее потекли ее горячие слезы, от каштановых волос сильно пахло лаком. Я отвернулась, вдохнула через рот.

– Мам…

Она не слышала, все так же качала головой, царапая мне подбородок зацементированными локонами. Вошел папа – с улыбкой. Он смеялся, жал руку доктору. Доктору, который даже не знал моего имени и думал, что я никогда не приду в сознание. Отец тряс ему руку, будто всем на свете был ему обязан.

Я собралась с духом и произнесла тот самый вопрос. Голос звучал грубо, как чужой.

– Где Деккер?

Мама не ответила, но и плакать перестала. Села прямо, вытерла слезы рукавом.

– Папа, где Деккер? – снова спросила я. В голосе появились нотки паники.

Папа подошел к кровати с другой стороны, приложил ладонь к моей щеке.

– Где-то здесь.

Я закрыла глаза. Сразу стало легче. С Деккером все хорошо. Со мной все хорошо. С нами все хорошо. Снова заговорил доктор Логан:

– Дилани, некоторое время ты провела без кислорода, что привело к некоторым… э-э-э… повреждениям. Не пугайся, если сложно подбирать слова, если ускользают мысли. Тебе нужно время на восстановление.

Судя по всему, со мной было не все хорошо.

Я услышала его. Бежит огромными шагами по коридору, замедляется на повороте коридора, со скрипом тормозит у входа. Влетает в палату.

– Что? Что случилось?

Пытаясь отдышаться, всматривается в лица собравшихся. Папа отходит от кровати.

– Посмотри сам, Деккер.

Серые глаза закрыты черной челкой, под глазами огромные сизые круги. Бледный, измученный – первый раз вижу Деккера таким. Наконец он смотрит на меня.

– Дерьмово выглядишь, – говорю я, пытаясь улыбнуться.

Деккер не улыбается в ответ. Он обрушивается на кровать и рыдает. Рыдает и трясется. При каждом вдохе вцепляясь забинтованными пальцами в простыню.

Деккер не из тех, кто плачет. Говоря по правде, я только один раз видела, как он плачет в том возрасте, когда мальчикам уже стыдно плакать. Во время игры в бейсбол он налетел на первокурсника с битой и сломал руку. Те слезы были объяснимы, он имел на них право. В конце концов, проткнувшая плоть кость торчала наружу. В конце концов, благодаря ему команда выиграла, что искупало любые мужские слезы.

– Деккер…

Я хотела погладить его, но вспомнила, как пыталась потрепать его по волосам, а он увернулся. Шесть дней назад, если верить врачу. А кажется, прошла пара минут.

– Прости меня, – выговорил Деккер сквозь слезы.

– За что?

– За это все. Это я виноват.

– Сынок… – вмешался мой отец, но Деккер плакал и говорил.

– Я спешил, зачем я так спешил? Это я придумал туда пойти. Заставил тебя идти по льду. И бросил. Поверить не могу, что бросил тебя… – Он выпрямился, вытер слезы. – Я должен был сразу же прыгнуть за тобой, не дать парням меня удержать.

Деккер закрыл лицо ладонями. Я думала, он снова заплачет, но он сделал несколько глубоких вдохов – овладел собой. Затем посмотрел на мое обмотанное бинтами тело. Лицо его искривилось.

– Ди, я сломал тебе ребра.

– Что?

Вот этого я не помнила.

– Детка, он пытался тебя реанимировать, – пояснила мама. – Он спас тебе жизнь.

Деккер только молча покачал головой. Отец положил руки ему на плечи.

– Тут не за что извиняться, сынок.

В моем затуманенном лекарствами сознании – а наверняка лекарств во мне было полно – возникла картинка, как Деккер откачивает меня – мертвую. В прошлом году на занятиях по медицине меня поставили в пару с Тарой Спано, чтобы отрабатывать приемы реанимации. Мистер Гершман показывал, как класть руки на грудную клетку, и громко считал вслух, а мы делали вид, что реанимируем друг друга, но не вкладывали в движения никакой силы.

Тара, отбыв пациентом, устроила целый спектакль – поправила лифчик четвертого размера и произнесла:

– Я тебе скажу, Дилани, за всю неделю над моей грудью столько не трудились, сколько за этот урок.

Над моей грудью столько за всю жизнь не трудились – не то что за неделю, но я решила промолчать. Еще несколько дней после этого по школе усиленно бродили слухи, что мы с Тарой лесбиянки. А потом она доказала свою гетеросексуальную ориентацию при помощи Джима Хардинга, капитана школьной футбольной команды.

Я поднесла ладонь к губам и закрыла глаза. Губы Деккера касались моих. Его дыхание наполняло мои легкие. Его ладони были у меня на груди. Врач, родители, его друзья – все об этом знали. Это было слишком личное. То, что должно было принадлежать нам двоим, теперь стало достоянием общественности. Я открыла глаза и сразу же отвела их в сторону.

– Извините, но я должен провести полный осмотр, – сообщил доктор Логан, спасая меня из неловкой ситуации.

– Иди домой, Деккер, отдохни. Выспись, она никуда не денется, – сказал мой отец.

И он, и мама, и Деккер улыбались странными, заговорщическими улыбками, будто знали то, о чем я никогда не узнаю.

Палату заполнили медики. Они больше не подпирали стены: крутились возле меня, делали пометки в планшетах.

– Что со мной случилось? – спросила я, не обращаясь ни к кому конкретно. Горло сдавил спазм.

– Ты умерла, – с улыбкой ответил доктор Кляйн. – Я дежурил, когда тебя привезли. И ты была мертва.

– А теперь жива, – добавила доктор-женщина.

Доктор Логан придавливал мне кожу в разных местах и смотрел на реакцию, выворачивал руки и ноги, но я не чувствовала боли. Я вообще мало что чувствовала. Больше всего хотелось, чтоб он достал из меня трубки.

– Чудо, – произнес доктор Кляйн. Слово вышло легким, невесомым. Веки опустились.

Но я чувствовала себя иначе: тело было неимоверно тяжелое, будто его придавили к земле. Ничего чудесного. Все вполне приземленно: случайность, аномалия – вот верные слова. И благоговение перед чудом тут было неуместно.

Горло болело и отекло, было невыносимо трудно говорить. Хотя какая разница: вокруг так шумно, что и слова не вставить. Первый осмотр закончился, а люди все приходили и приходили. Медсестры проверяли трубки и аппараты, доктора всматривались в показания приборов. Папа бегал из палаты в палату, расспрашивал медсестер и врачей и делился с нами информацией.

– Завтра тебя переведут из травматологии, – сообщил он, и я очень обрадовалась, потому что цвет стен вызывал у меня клаустрофобию. – Проведут кое-какие обследования, тесты, как они говорят, и начнут реабилитацию. – Эта новость обрадовала еще больше, потому что с тестами у меня никогда не возникало проблем.

Мама выслушивала докторов, отбивая подошвой ритм, и кивала, когда говорил отец. Но сама все время молчала. Всеобщая неразбериха поглотила ее. Но она единственная никуда не уходила из палаты, стала константой, в которую я мысленно вцепилась изо всех сил, а она не отпускала мою руку: взяла мою ладонь в свою, а большой палец положила на запястье. Раз в несколько минут она сосредоточенно закрывала глаза. И я наконец поняла, что она считает мой пульс.

К вечеру количество трубок, торчащих из меня, уменьшилось. Медсестра по имени Мелинда укрыла меня одеялом до самого подбородка, убрала с лица волосы.

– Скоро начнем потихонечку вставать, детка.

У нее был глубокий, умиротворяющий голос. Она повесила очередной пакет с раствором для капельницы, проверила подключение.

– Чувствительность восстановится. Только не сразу, медленно.

Мелинда положила мне на язык таблетку, поднесла к губам бумажный стаканчик с водой. Я сделала глоток, проглотила таблетку.

– Нужно поспать. Сон лечит.

Пикали и жужжали приборы, равномерно падали капли лекарства – кап, как, кап, – и я начала проваливаться в сон.

Прикосновение шершавой ладони к щеке. Открываю глаза. Темно. А слева – сгусток темноты. Наклоняется ко мне. Шепчет:

– Мучаешься…

Веки закрываются. Тело налито тяжестью, напитано водой. Меня тянет вниз. Далеко вниз, на глубину. Открываю рот, чтобы произнести «нет», но выходит только едва слышный стон.

– Не волнуйся. Осталось недолго, – тот же шепот.

Кто-то роется в ящиках возле кровати. Шершавая рука ложится мне на плечо, движется вниз, к запястью, царапает кожу, возвращается к локтю и срывает пластырь, приклеенный на сгибе. Зачем? Этого нельзя делать. Я понимаю, что нельзя, но я далеко, слишком далеко… Рука надавливает на сгиб локтя, вынимает иглу капельницы.

Прикосновение холодного металла. Резкое движение. Металл впивается в кожу на предплечье. Рассекает кожу – и мне становится больно. Рывок. Хватаю другой рукой сгусток тени. Он шипит от боли, отдергивает руки. Металлический предмет со звоном падает рядом с кроватью.

Шаркающие шаги быстро удаляются к двери. Дверь открывается, и в свете дверного проема вырисовывается силуэт. Мужская спина. Поверх формы медбрата – футболка с капюшоном.

Веки наливаются свинцом. Я снова проваливаюсь в сон. Пикают и жужжат приборы, равномерно падают капли – кап, как, кап, – капли моей крови.

Глава 2

Меня разбудил громкий крик. Я проснулась вся мокрая. И я снова чувствовала. Чувствовала все. Абсолютно все. Вот коснулся лица поток воздуха – полоснул лезвием. Одеяло придавило к кровати – бетонная плита. Простыни впились в кожу – трут наждаком. Но я чувствовала не только боль. Появилось что-то новое, непривычное, неестественное. Мое тело тянули, разрывали во все стороны сразу. Каждая клеточка, каждая косточка, каждая мышца натянута – все трещит по швам, вот-вот разойдется. А в голове беснуется барабан, стучит, отбивает ритм моего сердца. Пульсирует. Не могу, не могу больше – череп сейчас лопнет.

Прибежали какие-то люди. Смотрят на лужу крови у кровати. Смотрят на вырванную из руки, болтающуюся капельницу. Смотрят друг на друга. Они открывают рты, переговариваются, но я не понимаю ни слова из-за крика. Крик заглушает все и всех, а потом мне что-то колют в руку – и я перестаю чувствовать. И перестаю слышать крик.

– Зачем, зачем ей выдергивать у себя капельницу? Зачем ей резать себя? И не признаваться в этом? – Мама бесновалась в коридоре. Но врач не кричал в ответ, отвечал тихо, поэтому я могла слышать только обрывки разговора.

Врач, накладывающая мне на руку швы, делала вид, что в коридоре ничего не происходит, и усердно шумела металлическими лоточками, чтобы заглушить перепалку.

– Она говорит, что видела мужчину. Говорит, что это он порезал ее. Моя дочь никогда не врет!

Тихий неразборчивый ответ.

– Да где? Где, по-вашему, она взяла бритву? Зачем бы она стала это делать? Она что, по-вашему…

Резкий шепот.

– Галлюцинации? От лекарств?

Вот так. В палату вошли родители, доктор Логан, медсестра по имени Мелинда. Встали вокруг кровати. Доктор Логан смотрел на меня так, как в детстве смотрел папа, если я ревела из-за монстра под кроватью или боялась одна идти ночью в туалет: вроде с пониманием, но и с высоты взрослого опыта.

– В палате кто-то был, – сказала я, опережая их.

Доктор Логан кивнул, а мама сразу взяла меня за руку. Папа отошел от кровати, начал мерить шагами палату.

– При повреждении мозга галлюцинации вполне возможны, – пояснил доктор.

У мамы из уголка глаза выкатилась слеза, стекла по щеке, шлепнулась на плечо, растеклась мокрым пятном на шелковой блузке.

Доктор Логан указал пальцем прямо мне на лоб.

– В ближайшее время мы узнаем, что у нее там происходит.

День тянулся медленно. Меня перевели этажом ниже в палату с голубыми стенами и душем. Уже сам по себе этот факт вселял надежду, ведь яркий и жизнерадостный цвет стен предполагал, что я могу их видеть, а значит, нахожусь в сознании и худо-бедно соображаю. И кто знает, вдруг мне даже понадобится душ. Я чувствовала все то же напряжение, тело тянуло сразу во всех направлениях – вверх, вниз, вправо, влево, – но не так сильно. Вернее, натяжение то ослабевало, то становилось сильнее. Тогда я обхватывала себя руками, будто пытаясь не дать себе разорваться на кусочки, но ощущение не проходило.

После уроков пришел Деккер. Сел у кровати. Сел так, чтобы быть как можно ближе, но не касаться меня. Мы вместе молча смотрели телик – и это было хорошо. Мы знали друг друга достаточно давно, поэтому разговаривать было вовсе не обязательно. Тем более ни мне, ни ему этого особо не хотелось. Затем меня увезли на тесты, только они ничего общего с обычными тестами не имели, потому что сама я ничего не делала: я просто лежала, а приборы жужжали, гудели, пикали и фотографировали мой мозг.

Вечером пришла Мелинда. Поставила новую капельницу.

– Сегодня доктор назначил тебе дозу поменьше, детка, – сообщила она, сунула мне в рот таблетку и поднесла к губам стакан с водой, как накануне. А потом эта милая женщина, нашептывая какие-то успокаивающие слова и гладя меня по голове, привязала меня к кровати.

Утром меня отключили от всех трубок. Какой это был день? Суббота? Очень хотелось сориентироваться во времени. Снова появилось разрывающее тело напряжение. Тянуло вниз, тянуло из палаты. Новая медсестра, даже не улыбнувшись, высыпала мне в рот пригоршню таблеток и залила водой. Я скучала по трубкам – успела к ним привыкнуть.

Зашел, кивнув родителям в знак приветствия, доктор Логан. Щелкнул выключателем – загорелся белый экран на стене. Несмотря на болеутоляющие, каждый вдох и выдох отзывались в сломанных ребрах. Но еще хуже, что экран на стене издавал монотонный, хоть и тихий гул. И этот гул впивался мне в самую середину мозга. Доктор Логан прикрепил на экран большой кусок плотной пленки.

– Так, Дилани, давай смотреть. Вот это МРТ обычного мозга, – пояснил он, указывая на снимок в поперечной проекции, который был расчерчен сеткой три на три клетки. Хоть в крестики-нолики играй. Мозг на снимке напоминал какой-то разрезанный пополам плод, снятый на черно-белую камеру: переходы и наслоения серых пятен разной интенсивности.

Затем доктор Логан прикрепил на экран еще кусок плотной пленки.

– А вот это – результаты твоей томографии.

Мой мозг в разрезе оказался гораздо занятнее. Серый фон был испещрен массой белых пятнышек разного размера и формы. А в одном из квадрантов даже виднелось пятно, напоминающее мазок кисти художника. Я молчала. Честно говоря, мой снимок мне нравился больше, только вот вряд ли он относился к категории обычных. А необычный мозг – так себе новость. Мама сжала мою правую руку. Папа сделал глубокий вдох и со свистом выдохнул.

– Как мы видим, мозг сильно пострадал. Белые пятна означают поврежденные участки, и они повсюду. – Доктор Логан подвигал нижней челюстью, тяжело вздохнул. По правилам должно было последовать «но». Например, «…но выходит, что ты обходишься без этих участков мозга».

Однако он произнес:

– И совершенно удивительно, что ты полностью пришла в сознание, без нарушений памяти, без нарушений речи. Ты вообще в полном порядке, можно сказать. – Он сунул руки в карманы халата. – И я понятия не имею, как такое вообще возможно.

Я коснулась кончиками пальцев лба, линии роста волос.

– У меня поврежден мозг? У меня не в порядке с головой?

– И да, и нет. Технически да, поврежден. Но какие-либо симптомы повреждения отсутствуют.

– Тогда что с ним не так?

Доктор Логан задумчиво провел рукой по тронутой сединой челке.

– Если верить МРТ, с твоим мозгом многое не так. У тебя должны быть проблемы с памятью, как с кратковременной, так и с долговременной, – но их нет. У тебя должны быть нарушения речи, проблемы с восприятием информации, должна быть нарушена координация – но ничего этого нет. Честно говоря, ты должна до сих пор находиться в коме или в вегетативном состоянии.

Мне стало страшно. Внутри все сжалось так, что заболели ребра. Но я обрадовалась физической боли, потому что она отвлекала от ранящих мыслей. А что, если все временно? Если природа осознает ошибку и вернет меня в состояние комы, а тело останется пустой физической оболочкой?

Я коснулась рукой макушки.

– Я умру?

Доктор Логан подался вперед, покачал головой. Но не стал отрицать.

– Скажу честно, науке очень мало известно о человеческом мозге. Поразительно мало.

Если он хотел меня поддержать, то у него не вышло. Такая фраза из уст специалиста-невролога вселяла ужас.

Мне требовалась ясность.

– Я умру?

Доктор Логан хлопнул в ладоши и посмотрел вверх – будто ждал, что оттуда прозвучит ответ. А когда его не последовало, произнес:

– Точно не сегодня.

Я не поверила в разыгранный спектакль. Но он продолжил:

– Понятия не имею, как твой организм функционирует с такими обширными повреждениями. Похоже, здоровые области мозга компенсируют пострадавшие.

Мама заговорила. Каблуком она отбивала по полу ритм – в два раза быстрее, чем слова.

– То есть, – цок-цок-цок, – она будет здорова. – Цок-цок-цок.

Ее ладонь легла мне на лоб. Губы доктора Логана чуть изогнулись в улыбке – по такой не понять, что у него на уме.

– Как только подготовим документы, начнется реабилитация. Тогда и посмотрим.

Папа убрал со лба прядь волос. Он тоже был блондин, как и я. Без единого седого волоса. В этот момент он, слегка взлохмаченный, в помятой одежде, вполне мог сойти за классного родителя. Только это не соответствовало действительности.

Увидеть папу без прилизанной прически можно было только в отпуске, и то если мама забывала прихватить его гель для волос. А так каждое утро он мазал волосы гелем, зачесывал их назад, обувал лоферы, повязывал галстук и отправлялся на работу – в свою бухгалтерскую фирму. Вот так выглядел и вел себя мой настоящий отец. А помятый взъерошенный тип у больничной кровати – самозванец.

Раньше отец работал в крупной аудиторской компании, по выходным проводил выездные аудиторские проверки. А когда я пошла в младшую школу, уволился и открыл собственную фирму в соседнем городке. В ней было всего два сотрудника: он сам и секретарша. В нашей части штата Мэн не было серьезных клиентов, чтобы отец разбогател, но на оплату счетов его прибыли хватало, и к тому же вечера и выходные он проводил дома, с семьей. Его такое положение дел вполне устраивало.

– Медицинская страховка покроет расходы на лечение?

Вот теперь я узнавала папу.

– Этот вопрос решайте с нашей бухгалтерией, – ответил доктор Логан, собирая снимки.

Я снова почувствовала странный зуд в голове. Интересно, это ощущение происходит из поврежденной части мозга или из той, которая работает вместо нее? Может, оно возникает из-за жужжания приборов? А может, дела мои так плохи, что нейроны гибнут один за другим, – мне кажется, что в мозгу возникает зуд, а на самом деле его нет?

– Со мной все в порядке, – сказала я вслух, хотя мое тело разрывалось на части, а снимок моего мозга напоминал фотку салюта на День независимости. – Со мной все в порядке, – повторила я, будто слова должны определить реальность.

Мама все так же отстукивала каблуком ритм, папа уставился в окно – наверное, вел в голове подсчеты расходов. Доктор Логан смотрел на меня, но не в глаза: его взгляд сосредоточился на невидимой точке чуть выше – там, где обосновалась медицинская аномалия. Затем он медленно вышел из палаты.

Как только врач покинул палату, вошел Деккер и без предисловий вывалил содержимое рюкзака в ногах кровати. Папа взял маму под локоть и увел, что-то нашептывая.

Судя по всему, Деккер не заметил напряжения, повисшего в палате.

– Открытки, – сообщил он, рассыпая у меня на коленях груду открыток с пожеланиями выздоровления.

– Еда.

Три бургера и две пачки картошки фри легли на прикроватный столик, который Деккер тут же развернул ко мне.

Я оторвала взгляд от выключенного белого экрана. Пару минут назад благодаря ему меня наградили клеймом ненормальной. Деккер не знал об этом. Я улыбнулась.

– А кому третий бургер?

Он расплылся в улыбке и пододвинул к себе ничейный бургер.

– И, как ты просила, – домашка. – Три учебника Деккер положил на кровать у моих ног. – Но заметь, я считаю, что у тебя крыша поехала. Никто не заставляет тебя делать домашку.

Деккер был прав. Потенциально мертва, по воле случая – в коме, по факту – чудом выжившая. Конечно, у меня фора на ничегонеделание. Но я все еще планировала закончить школу круглой отличницей. На сегодняшний день я отстала всего лишь на неделю. Такой объем материала не так сложно нагнать.

– А что задано? – спросила я.

Деккер пожал плечами и, раскрыв рот пошире, откусил от бургера огромный кусок.

– К тебе Жанна придет.

– А-а…

Честно говоря, меня удивило, что придет именно она, а не кто-то другой из ребят. С начальной школы у нас была общая компания, в столовой мы сидели за одним столом, но дружили только потому, что дружили наши друзья.

А еще Жанна – младшая сестра Карсона. Они были очень похожи: зеленые глаза, белые кудри, насмешливая улыбка. Только Жанне повезло несколько меньше, чем брату: глаза не такие большие, кудри как у барашка, а между передними зубами – щербинка. Но, в отличие от брата, который учился с нами только потому, что в третьем классе остался на второй год, Жанна была умна. Действительно умна. Сейчас она занимала второе место по успеваемости. Наверное, и по этой причине мы никогда не сближались по-настоящему. Но кто знает, возможно, теперь сблизимся.

По словам Деккера, пока я лежала без сознания, меня приходили проведать все мои знакомые – и незнакомые тоже. Посетители рыдали и обнимались у дверей палаты. Оказывается, мертвая я вызывала гораздо больше интереса. А когда я пришла в себя, навещать меня приходили только ребята с озера и девочки из школы, да и то фактически они навещали моих родителей, потому что меня постоянно обследовали. Необычность ситуации постепенно сошла на нет. Три дня назад я вышла из комы – навещал меня только Деккер. Теперь вот образовалась Жанна. Кроме того, сегодня была суббота. Существует масса гораздо более интересных способов провести выходной, чем в больнице. Или со мной.

– Деккер… – Я отложила бургер, подождала, пока он сделает то же самое. Слишком мало ответов на свои вопросы я получила, а их за эти дни накопилось много. – Что там случилось? – Я махнула рукой в сторону окна, надеясь, что примерно в том же направлении находятся наши дома.

– Ты упала. Я бросил тебя, и ты упала, – произнес Деккер. Он впился в поручень кровати так, что побелели костяшки пальцев. Встал и вышел из палаты, оставив недоеденный бургер.

Мама пришла, когда я приканчивала картошку фри и второй бургер.

– Расскажи мне, как все было на озере, – попросила я.

– Ты упала, провалилась под лед, а Деккер тебя вытащил, – ответила она и тихим, размеренным голосом принялась рассказывать какие-то домашние пустяки. И пообещала, что скоро, совсем скоро – цок-цок-цок – меня отпустят домой.

В моей жизни образовалась дыра – и никто не желал ее заполнять. А вечером появилась Жанна и рассказала мне все. Она сидела на постели, держала меня за руку – крепко держала. Не знаю, заметила ли она, что взяла меня за руку, но я позволила ей и слушала.

После того как я упала и пошла под лед, Деккер кинулся ко мне, но Кевин Малрой (все знают, что он смелый) и Джастин Бакстер (все знают, что он трусишка) успели схватить его и оттащить на берег. Деккер все время кричал мое имя. Он цеплялся за лед и сломал три ногтя.

Жанна позвонила в 911: «Дилани Максвелл провалилась под лед на озере Фалькон. И не может выплыть». Жанна и Карсон побежали к ближайшему дому – дому Мак-Говерна, но никто не открыл. Тогда Карсон бросил полено в окно гаража, разбил его, влез внутрь и схватил веревку, которой Джеймс Мак-Говерн страхуется во время зимней рыбалки.

Жанна не видела, что происходило, пока они с братом лазили за веревкой, но на озере они застали такую сцену: у Джастина разбита губа, а Кевин заломал Деккера и прижал к земле. Отпустил он его только после того, как Карсон показал веревку.

Место жительства обязывает знать определенные вещи. Прошлым летом родители взяли меня с собой на Манхэттен, так вот там семи-восьмилетние детишки отлично ориентировались в метро, а мой отец стоял перед схемой и растерянно водил пальцем по цветным линиям. Наверное, в пустыне даже дети умеют добывать воду из кактусов. Хотя не уверена. А мы, жители северной части штата Мэн, с младых ногтей отлично знаем, как вести себя в случае переохлаждения, как не допустить обморожения и как правильно спасать провалившегося под лед человека.

Действовать положено следующим образом. Спасающий обвязывает вокруг пояса веревку, ложится на живот и подползает по льду к тонущему. Если веревки нет, то выстраивают человеческую цепочку. Но этот способ гораздо опаснее, а людей требуется много: обычно столько сразу рядом не бывает.

Так вот, Деккер обвязался веревкой, Карсон, Джастин и Кевин остались на берегу и крепко держали ее. Только Деккер не лег на живот. Не стал медленно ползти по льду. Он побежал – будто под ногами был не лед, а твердая почва. Лед не выдержал его веса. И уже рядом с местом моего падения Деккер тоже провалился.

Ярко-красная парка спасла мне жизнь. Других объяснений нет. Потому что оставшиеся на берегу не стали ждать – они тут же потянули веревку. Они тащили Деккера на берег, его тело проламывало лед, но он успел схватить меня и держал. Он нашел меня за пару мгновений до того, как его потащили назад. И уже это было чудом.

Жанна снова набрала 911. «Они нашли ее!» – крикнула она в трубку. И заплакала. В больнице она тоже плакала, рассказывая мне, как плакала, когда увидела меня.

Я была синего цвета. Нет, не голубого, как ясное осеннее небо, не цвета индиго, как зимнее ночное небо, усыпанное яркими звездами. Нет, моя кожа покрылась мертвенно-синими пятнами, как у трупов в морге. Я была мертва – и все это знали.

Но Деккер, то ли обезумев, то ли из-за наивной веры в лучшее, схватил меня за плечи и затряс. Распахнул на мне куртку и начал реанимацию. Положил ладони мне на грудную клетку, как нас учили на занятиях по медицине. Он продолжал, хотя сам трясся от холода. Продолжал, когда у меня изо рта потекла струйкой вода. Продолжал, когда сломал мне два ребра. Продолжал, когда через три минуты прилетела машина реанимации. Он остановился только потому, что парамедики оттащили его и сами начали делать массаж сердца. А потом запрыгнул в реанимобиль, и никто не осмелился выгнать его. Жанна считала, что Деккера оставили в машине, потому что ему самому нужна была помощь медиков.

Я была мертва. Она так и сказала. У меня остановилось сердце. Остановился кровоток. Кожа посинела. Но я ожила.

Отпустив мою руку, Жанна достала из сумки телефон, пролистала историю звонков.

– Смотри.

Она показала два исходящих на номер 911.

Время между звонками – время, которое я провела под водой без доступа кислорода, – составляло одиннадцать минут.

За одиннадцать минут может произойти многое. Деккер легко пробегает за это время два километра. А я однажды сочинила эссе за десять минут. Честно. И, наверное, Карсону Левину хватит половины этого времени, чтобы уговорить среднестатистическую девушку остаться перед ним без одежды.

А под водой одиннадцать минут – целая вечность. На занятиях по медицине нам говорили, что через три минуты без воздуха человек теряет сознание. Через четыре происходит необратимое повреждение мозга. А затем из-за кислородного голодания наступает полная остановка сердца. Чаще всего на седьмой минуте. На десятой – наверняка.

Деккер вытащил меня из воды на одиннадцатой.

– Я не должна была выжить, – сказала я Деккеру, когда он снова пришел в тот же день.

– Ты находилась в ледяной воде. Холод замедляет метаболизм. Поэтому организм не так быстро расходовал кислород. Ну или что-то в таком роде. – Деккер не был отличником. Его талант и ум были в другом. Как-то раз он пошутил, что мог бы стать знаменитым предпринимателем, а я была бы его лучшим сотрудником. Тогда я шлепнула его учебником по голове, но в глубине души понимала, что он прав.

Теперь я смотрела на него во все глаза. Он глуповато улыбнулся.

– Я поискал немного после того, как ты… До того, как ты… В общем, я искал информацию. Мне надо было знать, есть ли хоть малейший шанс. Хоть какой-то. Хоть мизерный.

Деккер потянул торчащую из рукава нитку и стал наблюдать, как расползается ткань.

– Тогда почему все ведут себя так, будто я не могла выжить?

– Потому что такое бывает редко. Очень редко. Как снег в августе.

– То есть не бывает.

– Да, не бывает. Но это же не значит, что не могло случиться впервые?

В воскресенье ко мне вместе с Деккером пришли его родители. Но почти все время они утешали моих маму с папой, что само по себе было странно, ведь на больничной койке валялась я. Необходимость пропустить еще неделю школы выводила меня из себя, но докторов волновало только предполагаемое повреждение мозга. Весь день мне делали рентгены и томографии, а когда снимки оказались копией предыдущих – ни улучшений, ни ухудшений, – доктор Логан только пожал плечами. Да, так и сделал. Пожал плечами. И все стали вести себя так, будто со мной все в порядке, что меня очень радовало.

Но когда никто не видел, доктор Логан наблюдал за мной. Как будто в глубине души понимал: со мной далеко не все в порядке.

Утром в понедельник весь мир вокруг был по-прежнему совершенно нормален, и у меня началась реабилитация. Но продлилась недолго. Как выяснилось, она мне была не особо нужна. То есть меня отправили на реабилитационную терапию исключительно для того, чтобы понять, что я в ней не нуждаюсь. Как в «Уловке-22»[1]. Только не уверена, что эту книгу уже начали проходить, пока я валялась в коме. А она как раз шла следующей в моем списке книг, которые предстоит прочесть.

Сначала реабилитация нашла меня сама. Утром появилась худенькая женщина практически без подбородка, зато с карточками в руках. Без какого-либо приветствия она приступила к делу:

– Называй, что ты видишь.

Я подчинилась и стала называть картинки:

– Яблоко. Дом. Самолет. Стол. Кот.

Замолчала, прищурилась, подалась вперед…

– Тебе не видно?

– Видно, – ответила я, чуть склонив голову вправо.

Взгляд женщины без подбородка оживился.

– Не страшно, если ты вдруг забыла название…

– Я не могу понять, это большой огурец или кабачок, – призналась я.

Женщина вздохнула, заполнила какую-то бумажку и ушла. Больше она не появлялась.

Физиотерапия тоже сначала проходила в палате. Мне сгибали, разгибали ноги, тянули их в стороны, чтобы мышцы вспомнили, как реагировать на команды мозга. Ощущения были странные, потому что поначалу конечности не повиновались, но и не лежали неподвижно. Пальцы на ногах выпрямлялись вместо того, чтобы сгибаться, а коленки, наоборот, сгибались, хотя я хотела вытянуть ноги, а если я пыталась рисовать ногами буквы и слова, то выходила совсем какая-то ерунда. Фигуры едва ли можно было даже прочитать. Будто не я сама, а что-то иное – гораздо более сильное – отправляло команды.

Хотя на следующее утро я уже могла ходить самостоятельно, дежурные медсестры упорно возили меня на процедуры на инвалидной коляске. В палате физиотерапии я начинала нервничать. Вдоль стен там стояли беговые дорожки и велотренажеры. В центре – силовые тренажеры. Слава богу, никто не требовал, чтобы я на самом деле занималась.

Я просто следовала указаниям медсестры и выполняла упражнения на координацию: коснуться правой рукой левой ноги, левой рукой – носа; пошевелить пальцами на ногах. Я халтурила изо всех сил. Когда врач взялась за бумаги, я уселась на коляску и осмотрелась. Какой-то мужчина старательно пытался выпрямить спину, опираясь на конструкцию из параллельных брусьев. Закованное ниже пояса в корсет тело безвольно тянулось за ним. Я подняла ноги на подножку коляски – не столько из необходимости, сколько чтобы получить больше опоры. А потом так и просидела, опустив глаза в пол, пока кто-то не выкатил меня в коридор.

Когда Мелинда везла меня на первое и последнее занятие по реабилитационной терапии, мы встретились в коридоре с другой пациенткой на коляске, которую тоже катила медсестра. Я помахала рукой в знак приветствия:

– Натерпелись терапии? – пошутила я в больничном духе.

А когда наши коляски поравнялись, я заметила, что у нее не только перебинтована голова, но и изо рта свисает нитка слюны. Она повернулась в мою сторону, но я отвела глаза.

Интересно, она завидует мне? Сохранила ли она вообще способность завидовать? Возможно, она даже не понимает, в каком состоянии находится. Паническая мысль пронеслась у меня в голове: а вдруг и я такая же? И я сразу же коснулась пальцами подбородка – просто чтобы удостовериться в обратном.

Слюна не текла. Да, я действительно чудо. Образец везения. Аномалия. Я – неловкая, невыносливая, потенциально круглая отличница. У меня, почти утонувшей, переохлаждение и сломанные ребра. Мне, Дилани Максвелл, удалось выжить.

Глава 3

Я спала, свернувшись калачиком, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Я держала сама себя. Тело тянули в разные стороны невидимые силы, а в самом центре мозга нарастал зуд – тот, который возник от жужжания белого экрана на стене. Только сейчас экран был выключен. Я терла кожу головы, но источник зуда сидел слишком глубоко. Чувство непонятного притяжения усилилось. Гул в мозгу стал мучителен. Зажмурившись, я мотала головой по подушке.

К ощущению, что тело сейчас разойдется по невидимым швам, добавилось другое: меня очень сильно влекло в определенном направлении. В коридор. Налево. Я оставила попытки уснуть. Вылезла из-под одеяла, стала босыми ногами на пол и вышла из палаты. Притяжение становилось все сильнее, и я больше не боролась с ним. Зуд в голове разрастался, пожирал пространство, вышел за пределы черепа, спустился вдоль шеи, охватил плечи, стек по рукам и наполнил кончики пальцев.

И пальцы, не в силах побороть его, задрожали, задергались. Они тряслись с огромной, неестественной частотой, противоестественно изгибались. Я шла по коридору. Наверное, будь я в состоянии осознавать происходящее, мной бы овладел страх. Но я ничего не понимала. Мысль была только одна: о двери в конце коридора, которая звала меня, будто скрывая ответ на вопрос, который я еще не задавала.

Я дошла до двери – и не остановилась. Я распахнула ее. Внутри на кровати лежал человек. Именно человек – и никак иначе: я не понимала, мужчина это или женщина, подросток или старик. У человека была выбрита голова, а из черепа, сзади, торчала трубка. Серая кожа казалась сморщенной и отекшей одновременно. Я подошла ближе. За спиной захлопнулась дверь. От пола тянуло холодом, поэтому я переступала с ноги на ногу. Человек задрожал. Сначала несильно, еле заметно; затем задергался – как мои пальцы. Дрожь превратилась в конвульсии, от которых заходила ходуном кровать и приборы. Включилась сирена. В палату, задевая меня, влетели врачи и медсестры. Зазвучали приказы.

– Дефибриллятор! – крикнул кто-то.

– Что происходит? – заорала я.

Одна из медсестер попыталась вытолкнуть меня из палаты, даже не взглянув, кто я есть.

– Здесь нельзя находиться!

– Что со мной?

В дверях появился доктор Логан.

– Дилани! Что ты здесь делаешь?

– Разряд!

Один из медиков пытался запустить пациенту сердце. Тело подскакивало на кровати. Сирена выла.

– Что со мной? Что?

Доктор Логан с расстояния вряд ли мог заметить, что со мной что-то не так. А вот с человеком на кровати явно творилось страшное.

– Выведите ее! – потребовал кто-то.

Доктор Логан схватил меня за плечи и вывел из палаты.

– Что, Дилани? Что с тобой?

А я не знала, как объяснить про зуд, про притяжение, про то, насколько я потеряна. Не понимала. Поэтому я просто подняла и показала трясущиеся в безумном танце руки. По лицу катились слезы.

Доктор Логан положил мне ладонь на спину, пытаясь направить по коридору в сторону от палаты. Но я не сдвинулась с места. И тогда он взял меня на руки, как мог бы взять отец, и отнес в мою палату. Он положил меня на кровать, дрожь начала отступать, откатилась от пальцев вверх, к шее. Пальцы замерли. Зуд в голове превратился в легкий гул и совсем стих. Осталось только чувство натяжения, но оно уже казалось мне привычным. Сев на кровати, я переводила взгляд со своих ладоней на открытую дверь. Доктор Логан пролистал мою историю болезни и что-то записал на чистой странице. Затем дал мне таблетку снотворного и оставался рядом, пока я не заснула.

Утром он все еще сидел рядом со мной. Может, конечно, он выходил ночью. Но сейчас был в палате. И родители тоже пришли.

– Судороги, – произнес доктор Логан уверенным, серьезным голосом, выработанным за долгие годы постановки диагнозов.

– Что-что? – уточнила я.

Он выпрямился.

– Полагаю, у тебя судорожный синдром.

Его слова вселяли надежду.

– Но ведь тряслись только пальцы…

Я подняла кверху ладони, как будто в доказательство сказанного.

Эпилепсия – это не красиво. У Карсона была эпилепсия. Я училась во втором классе, он ходил в третий – и на перемене у него случился приступ. Он бился в припадке прямо на асфальте.

– Девчонкам нельзя! – Во втором классе именно этими словами Деккер отказывался со мной играть, а я была совершенно на нем помешана.

Он тогда решил, что в школе ему положено играть только с мальчиками, а мне – исключительно с девочками. И я придумала выменивать право поиграть с ним на перемене на что-нибудь ценное. Например, отдавала ему свой шоколадный кекс. Или разрешала ему выбрать, какой мультик мы будем смотреть дома. Отдавала место у окна в автобусе. В тот день я прихватила из дома пачку его любимого печенья с шоколадной начинкой. Конечно, я дружила и с девчонками, но с Деккером было гораздо веселее – это раз, а два – никто не понимал меня так хорошо. Но он задирал нос и делал вид, что меня не замечает.

Уже тогда Карсон был явным лидером. Высокий, белокурый, зеленоглазый, всегда получавший то, что хочет. Он не привык слышать «нет» ни от мальчишек, ни от девчонок. И я тоже, как правило, шла у него на поводу. Как правило. В тот день Деккер вывел меня из себя. Он сидел на асфальте скрестив ноги, пытаясь спрятаться за спиной Карсона.

– Ты мне обещал, Деккер, – потребовала я.

Деккер, немного замешкавшись, начал вставать.

– Он никуда не пойдет, – вмешался Карсон и сделал шаг в моем направлении.

– Не лезь, урод! – выкрикнула я и оттолкнула его. Если честно, не очень сильно.

Карсон улыбнулся и отступил. Открыл рот, но так и не успел ничего сказать. Закатив глаза, рухнул на асфальт. Его тело, обычно такое ладное и уверенное, нелепо дергалось на земле. Все замерли. И тут меня оттолкнули. Жанна подлетела к брату, бухнулась возле него на колени и повернула его набок.

– Позови взрослых! – заорала она, глядя на меня. Но я не пошевелилась: только стояла и смотрела. За взрослыми побежал Деккер.

Прошло десять лет, а этот случай до сих пор был одним из самых страшных в моей жизни.

Доктор Логан заговорил:

– Чаще всего судороги имеют мало общего с тем, как их показывают в кино. Внешне человек замирает, смотрит в одну точку, а в это время в мозгу у него начинаются судороги. Иногда конвульсии затрагивают только одну часть тела. Например, у тебя это руки.

– Судороги можно купировать?

Ведь болезнь Карсона явно купировали, потому что больше припадков я не видела, да и не слышала, чтобы они случались. И вдруг сообразила, что остаться на второй год в третьем классе Карсону пришлось именно из-за судорог. Накатила паника.

– Можно. При помощи лекарств. Чаще всего. Но пока мы не выясним, что речь именно о судорожном синдроме, лекарства я назначать не буду.

По выражению лица доктора Логана было ясно, что он твердо решил найти ответ.

– То есть у меня снова начнут трястись руки и тогда вы дадите мне лекарство?

Он улыбнулся уголками губ.

– Думаю, все несколько сложнее. Нужно сделать электроэнцефалограмму. ЭЭГ. Завтра утром я прикреплю к твоей голове несколько датчиков, и мы будем наблюдать за мозговой активностью. Только тебе нельзя ложиться спать сегодня. Мозг нужно подвергнуть воздействию стресса. Если повезет, мы спровоцируем еще один приступ судорог.

Я вцепилась в свои длинные белые волосы.

– Я не дам их сбрить!

Доктор Логан засмеялся.

– И не давай. Брить не будем, но перемазать – перемажем. Правда, хороший шампунь легко избавит тебя от всех последствий.

Какие пустые вещи меня волнуют! Что я за дура? Цепляться за волосы и переживать, когда только чудом все мое тело еще не разлагается в могиле. У того мужчины из кабинета физиотерапии не работают ноги. У женщины на коляске течет изо рта слюна. Переохлаждение могло привести к ампутации. Кислородное голодание могло оставить меня в состоянии комы, с атрофией мышц и пролежнями. Самовлюбленность – не про меня. Я не наряжалась в обтягивающие дизайнерские платья, не наносила тонны макияжа, но я по-настоящему любила свои волосы. Выбор стоял между жизнью и смертью, и такая привязанность к волосам выглядела нелепой. Но и поделать с собой я ничего не могла.

Когда доктор Логан уже был на пороге палаты, я остановила его вопросом:

– Скажите, а тот человек… ну, который был ночью… с ним все хорошо?

Но доктор вышел, сделав вид, что не услышал меня. Громко хлопнула дверь.

С вечера у меня по очереди дежурили родители. Мы смотрели кино. Мы играли в слова. Я пыталась читать «Уловку-22», но через пару страниц сильно заболела голова и поплыли слова. Принимать лекарства было нельзя, чтобы не повлиять на результаты исследования. Ныли ребра. Раскалывалась голова. Тело трещало по швам.

А когда силы бороться со сном кончились, появился Деккер, хотя вечером он отсидел в школе все уроки.

– Моя очередь, – сказал он.

Мама поцеловала меня в лоб, затем чмокнула в лоб Деккера.

– Мы вернемся к началу ЭЭГ. Звони, если что.

Деккер сел на стул, где до него сидела мама, закинул ноги на кровать.

– Итак, два часа ночи. По телику ничего интересного, кафе закрыто. Что будем делать?

Я потерла лицо руками и простонала:

– Спать хочу…

– Можно подумать, ты первый раз не спишь ночью.

– То было ради уроков.

– Так что, займемся домашним заданием? – Деккер скорчил гримасу отвращения.

– Я пыталась, если честно. – Я прижала к груди «Уловку-22». – Нужно прочитать, а я не могу. Голова начинает болеть, – пожаловалась я и с улыбкой вручила книгу Деккеру.

Он отшатнулся, мотая головой.

– Я не читаю книги по программе. Это противоречит моим убеждениям.

Моя улыбка стала еще шире.

– Ну, ради нашей дружбы.

– Поверить не могу, что упросил родителей отпустить меня к тебе ради вот этого, – возмутился Деккер, но книгу взял. Он сел лицом ко мне, коленями уперся в краешек кровати. И начал читать.

После первой страницы посмотрел на меня.

– Чувствую себя дураком.

– Тсс, ты идеален.

Я слушала. Нет, не так: я смотрела. Смотрела, как Деккер водит глазами по строчкам, как движения губ складываются в слова, меня завораживало, как он, переворачивая страницу, проводит кончиком языка по уголкам губ, как он улыбается на забавных местах – тех же, которые вызывают улыбку и у меня, как он читает на полтона ниже, когда звучат слова персонажей.

Еще через пару страниц Деккер снова остановился.

– Эй, ты еще не уснула?

Я наблюдала за его губами, и он это заметил.

– Нет, я не сплю.

Деккер мог смотреть на меня как минимум тремя разными способами. Иногда он смотрел на внешнюю оболочку, как в тот раз, когда я впервые вошла в класс: широко раскрытыми глазами, дружелюбно. Он мог смотреть и мимо меня, как в тот день на озере: острым взглядом, в котором читалось раздражение. А мог смотреть в самую суть меня, когда хотел понять, о чем я думаю, что я чувствую. Именно так, как сейчас. Он прищурился, верхнее веко доходило до серой радужки. Мне казалось, что он роется у меня в голове, по крупицам собирает информацию.

Я махнула рукой.

– Ну читай же!

И Деккер вернулся к книге.

Доктор Логан пришел на рассвете.

– Готовься к путешествию, – сообщил он, хлопнул в ладоши и подождал, пока медсестры пересадят меня в коляску.

Я смотрела на него с недовольным лицом. Ни тебе красных глаз из-за недосыпа, ни помятой одежды. Он выспался. Он был бодр и весел. Даже кофе не пил: когда он нагнулся осмотреть швы на руке, я не почувствовала запаха.

– Прощайся со своим женихом.

– Это вы о ком? – Я на мгновение поймала взгляд Деккера и быстро отвела глаза. – Он не мой жених.

Деккер повернулся спиной и надел куртку. «Пока» я от него не дождалась.

Доктор Логан поставил на меня датчики. Голова мерзла, волосы были липкие. Я краем глаза поймала в зеркале свое отражение, затем решила рассмотреть себя повнимательнее. Да я ходячий подопытный кролик. Из головы торчат провода – точно у Медузы горгоны. Они подключены к небольшой коробочке. Когда медсестра прикрепила последний датчик, я ощутила зуд.

Я подняла ладони над головой.

– Зудит внутри.

Доктор Логан хмыкнул.

– Что ты чувствуешь? Зудит? Или просто неприятно? – уточнил он, как будто я не понимала разницы между словами.

– Это зуд, – повторила я. – Зуд внутри головы.

Где-то в глубине мозга. Как и накануне, я ощутила, что натяжение нарастает, перерождается в притяжение, обретает направление. Постепенно оно превратилось в сильное, непреодолимое влечение.

– Мне нужно идти!

Я вцепилась в проводки, подведенные к моей голове.

– Тише, тише, успокойся.

Доктор Логан взял меня за запястья, не давая оторвать датчики.

– Мне нужно…

Зуд разрастался, достиг шеи. Я запрокинула голову, попыталась спустить ноги с кровати.

– Куда ты идешь?

– Мне нужно… – повторила я, потому что притяжение стало очень сильным, зуд охватил плечи. В коридор. Направо…

Зуд спустился к рукам, достиг кончиков пальцев, превратился в жжение. Пальцы задергались, выламываясь под неестественными углами, – зуд пытался найти выход. Доктор Логан ослабил хватку и наблюдал за безумным танцем моих рук. Затем глянул на показание прибора, нахмурился.

– Это не судороги, – констатировал он и уставился на меня. Будто ждал, что дрожь прекратится сама по себе.

Я встала, потянула за собой провода, попыталась оторвать датчики. Доктор Логан нажал какую-то кнопку над кроватью и обхватил меня руками. Могло бы показаться, что он меня обнял, только вот я не могла шевельнуться. Я была почти как в смирительной рубашке. В палату кто-то вошел, я почувствовала укол в предплечье, перед глазами все поплыло. Мне стало смешно, я, наверное, даже захихикала. А потом погрузилась в темноту.

Мелинда мыла мне голову. Шампунь ужасно вонял химией. В салоне, куда ходили мы с мамой, обычно пахло кокосом и мятой. Но тут был не салон… Запах шампуня напоминал средство для мытья унитазов, а по консистенции походил на штуку, которой мама смазывала мне порезы. Я лежала на кровати на спине, ноги под подушкой, а голова свешена с краю. В висках пульсировала кровь. Хотелось верить, что положение вниз головой не усугубит состояние моего мозга.

Родители вышагивали по палате, как дикие звери по клетке. Доктор Логан стоял у дверей. Я смотрела на все это вверх тормашками, от чего начинало мутить, поэтому я просто закрыла глаза и слушала разговор, пока медсестра кончиками пальцев втирала в кожу головы шампунь.

– Мы должны забрать ее домой. Обязательно, – сказала мама. – В интернете пишут, что нет ничего хуже больницы и здесь нечего делать, если нет угрозы жизни. А так в больнице можно заболеть еще сильнее. Правда ведь?

Доктор Логан неловко молчал. Наверняка врачи ненавидят интернет. Заговорил папа:

– Я общался со страховой компанией. Если мы проведем здесь еще некоторое время, то и возвращаться ей будет некуда – придется продать дом из-за долгов.

Вот теперь я узнавала папу. Наверняка завел в «Экселе» специальную табличку, куда вносит все расходы за последние две недели. Думаю, там даже есть колонка для трат на кофе и шоколадки из аппарата. Интересно, он планирует оформить налоговый вычет?

– У нее ЭЭГ без особенностей, но меня смущает дрожь в руках. Было два эпизода, и оба раза она была очень возбуждена, – сказал доктор Логан.

Я откашлялась. Возбуждена? Так это называется? Да я полностью теряла над собой контроль. Мне давали успокоительное. Успокоительное!

– Она ведь идет на поправку. Я вижу, что ей гораздо лучше. Я буду заботиться о ней дома, – сказала мама.

А я знала, что мне не лучше. Я открыла глаза и поймала взгляд доктора Логана. Но, кажется, он не понял, что я хочу сказать. В конце концов, я висела вниз головой, а из-за силы притяжения довольно сложно изобразить на лице панику и недоверие. А может, я и преуспела, просто доктор Логан слишком мало меня знал, чтобы понять.

– Давайте выйдем и обсудим все вне палаты, – сказал он.

Шаги стихли. Мелинда смыла с моих волос шампунь, вытерла голову полотенцем. Я осталась одна.

Через десять минут решение было принято. Меня отпускают домой.

– С моей стороны претензий к твоему здоровью нет, – сообщил доктор Логан. – Конечно, остаются ребра, но это не моя специализация в любом случае. – Он подмигнул. Я прищурилась.

Еще несколько часов прошло, пока в больнице оформляли необходимые документы. Мама прочитала мне конец «Уловки-22». Я поняла, что моя реабилитация – та самая «уловка двадцать два». И еще кое-что поняла. Смерть – это конец. Только это не конец. Конец – это не смерть. Отсутствие жизни – это конец.

Доктор Логан сказал, что я должна являться на ежемесячную консультацию, что, возможно, потребуется повторить МРТ или ЭЭГ – в зависимости от симптомов. Похоже, мне удалось избежать каких-либо длительных неврологических последствий. Если не считать дрожи в руках. Но, кажется, врач полагал, что она пройдет сама по себе. Мне бы не хотелось, чтобы приступ случился в школе. У меня и так имидж ботанички. Быть ботаничкой с трясущимися руками мне совсем ни к чему.

Когда родители ушли в больничное кафе, чтобы купить еды, я добралась до телефона и набрала единственный номер, который помнила наизусть, кроме своего собственного.

– Меня отпускают домой, – медленно произнесла я в трубку.

– Слава богу! – выдохнул Деккер. То ли по телефону он не почувствовал, насколько мне страшно, то ли знал меня не так хорошо, как я думала. – Не волнуйся, – добавил он. – Я буду ждать тебя.

Я вздохнула с облегчением и повесила трубку, чтоб не сказать слова, о которых потом буду жалеть. Например: «Я очень боюсь».

Вернулся доктор Логан дозаполнить какие-то бумаги и предупредить о возможных побочных эффектах.

– Давайте не забывать, что Дилани все же перенесла травму мозга. Пусть ее нынешнее стабильное состояние не вводит вас в заблуждение. Наблюдайте: головная боль, переутомление, приступы депрессии или гнева, нарушение сна, проблемы с памятью и речью – может случиться что угодно. Но все можно корректировать лечением.

Родители кивнули, явно слушая доктора вполуха, и подписали все бумаги. Мелинда помогла мне пересесть на коляску.

– В последний раз, – сказала она, заправила мне за ухо выбившуюся прядь волос и вывезла меня в коридор.

Я попрощалась с голубой палатой, последнюю неделю служившей мне домом. В холле родители поблагодарили Мелинду за помощь.

– Я хочу сам забрать ее отсюда, – сказал отец.

Он покатил меня по длинному узкому коридору, в дальнем конце которого виднелась распахнутая двустворчатая дверь. Мама шла рядом, положив руку мне на плечо. На снегу ослепительными бликами играло дневное солнце. Тело и разум сопротивлялись. Я не хотела уходить из больницы. Я была не готова вернуться домой. Но они толкали меня вперед, к свету в конце туннеля.

Глава 4

– Роднуля, просыпайся. Мы дома. – Мамин голос выдернул меня из забытья.

– Смотри-ка, кто здесь! Сюрприз! – Это уже папа.

На ступеньках крыльца сидел Деккер, а рядом стояла лопата. Вся лужайка была покрыта свежим снегом, но на дорожке к дому не было ни снежинки. Светло-серый дом на фоне белого двора казался темным и мрачным. С карниза над крыльцом мелкими хищными зубами свисали сосульки. Дом ждал меня, чтобы поглотить.

Деккер распахнул дверцу машины и просунул внутрь руки.

– Я держу тебя, – сказал он.

Опираясь на него и стараясь не дышать, я выпрямилась. Главное было не беспокоить грудную клетку сильнее, чем это было необходимо.

Я стояла на дорожке перед домом. Кожа. Моя кожа – первое, что я ощутила. Вернее, я ее больше не ощущала: она стала обычной. Исчезло натяжение, перестало казаться, что меня разрывает на кусочки. Может, мама и права насчет больниц.

– Рон, занеси вещи, а я позабочусь о детях.

Мама одарила Деккера лучезарной улыбкой, а меня чмокнула в лоб и только потом открыла ключом дверь.

– Ну, пора возвращаться к обычной жизни, – заключила она.

Я замерла на пороге. Внутри дом выглядел безупречно, но пах как нежилой: древесина и штукатурка. Потому что на самом деле именно из этого дом и состоит. Пока меня не было, дом умер.

– Забавный запах, – констатировал Деккер, который не отличался тактичностью.

– Я сейчас испеку печенье. И сразу станет веселее, – сказала мама.

Деккер понес мои сумки наверх в комнату, а я стояла у подножия лестницы и собиралась с духом. Он вернулся и обнял меня за талию.

– Я тебя отнесу.

– Не смеши меня!

Я, конечно, была ниже Деккера, но значительно плотнее. В прошлом году я перестала расти – впрочем, рост у меня был вполне приличный, хоть для модели и не хватило бы. И с тех пор прибавляла только в объемах. В раздевалке девчонки, не очень-то скрываясь, шептались, что я разжирела. Однако и парни, тоже не очень-то скрываясь, шептались, что я стала аппетитной. Такой поворот меня устраивал.

– Ты считаешь меня слабаком?

Деккер весь состоял из мышц. Сухой, крепкий. Идеальное тело для бега. Идеальное тело, чтобы скоротать время за игрой в баскетбол, пока я заканчиваю очередной проект в библиотеке. Идеальное, ловкое тело, которое умеет держать равновесие и не плюхается в замерзшее озеро. Но все же не настолько идеальное, чтобы таскать мою задницу на второй этаж.

Я улыбнулась и погладила его щеку ладонью.

– Дело не в тебе.

И, схватившись за перила, сделав глубокий вдох, двинулась по ступенькам. Было, конечно, тяжело, но почти не больно. Когда лестница осталась позади, я широко улыбнулась Деккеру.

– Вот видишь, все восстановимо и поправимо.

Но он смотрел на меня с недоверием.

Моя комната выглядела точно так, как раньше. Нежно-лавандовый цвет стен показался мне каким-то детским. На краю стола лежала тетрадка с домашкой по английскому. Над кроватью висела подвижная модель Солнечной системы, которую мы с Деккером сделали в средней школе. Этот мобиль был нашим общим проектом, а потом я упросила Деккера отдать его мне. Он, впрочем, не сильно возражал. На белых полках стояли награды за успехи в учебе и семейные фото в рамочках. Ленточки за участие в фестивалях науки были приколоты прямо к стене. Фотка с Деккером из выпускного альбома висела над туалетным столиком, справа от зеркала.

Деккер заметил, что я рассматриваю стены.

– Все в порядке?

– Как будто я все время была здесь.

В комнату проник запах шоколада и орехов макадамия: я как раз заканчивала раскладывать по местам вещи. Деккер доставал содержимое второй сумки. Открытки с пожеланиями выздоровления он распихал по всем свободным ящикам. Конечно, потом придется все перекладывать, но мне грех жаловаться. Художественные книжки и учебники он водрузил на стол высокой, опасно покосившейся стопкой. Одно мимолетное движение – и учебник французского съедет на настольную лампу. Я принялась по одной расставлять книги на полках – каждой свое место.

– Ну сказала бы мне, что делать!

– Я сама быстрее справлюсь, – ответила я, помещая «Уловку-22» в раздел, обозначенный буквой «Х».

– Ну, чтобы расставить книжки по алфавиту, не обязательно быть нейрохирургом. Пусти меня.

С этими словами Деккер обхватил меня за талию и оттащил от полок.

– Мне не трудно. Я же пью обезболивающие. Меня уже тошнит от безделья, – протараторила я и повернулась к Деккеру лицом.

Он не выпустил меня…

– Послушай…

– Дилани! – Мама распахнула дверь. Деккер убрал руки. – К тебе гости.

У мамы за спиной стояла целая толпа.

Пришел весь мой класс. А я так устала. Нет, я была измотана. У меня вырвался вздох раздражения, которого вполне хватило бы, чтобы тот самый учебник французского рухнул на лампу. Хорошо, что я успела его убрать.

– Будь хорошей девочкой. Все волновались, – шепнул мне на ухо Деккер.

Я метнула в него красноречивый взгляд.

– Я всегда хорошая девочка.

Но, кажется, взгляд утверждал противоположное.

Карсон и Жанна уселись на мою кровать. Кевин и Джастин по очереди ударили кулак о кулак с Деккером в качестве приветствия и развалились на полу.

– Да наша девочка отлично выглядит! – заявил Карсон и похлопал ладонью по кровати рядом с собой, приглашая меня сесть.

Мне это показалось не очень уместным – сидеть на кровати рядом с Карсоном, тем более все уже наверняка были в курсе, что случилось тогда в доме у Деккера. Я вопрошающе глянула на Деккера: мол, серьезно ли он считает, что мне нужно быть хорошей девочкой, но он не смотрел на меня. Он смотрел на Карсона, и по глазам было не понять, о чем он думает. Я обреченно уселась между Карсоном и Жанной.

Карсон подался вперед и поцеловал меня: влажный, чмокающий поцелуй пришелся наполовину в щеку, наполовину в губы. Взгляд Деккера был прикован к моему рту, будто там остался след от поцелуя Карсона. Я чувствовала холодок на мокрых губах и на щеке и больше всего на свете хотела вытереться рукавом, но хорошие девочки так себя не ведут. Слюнявая отметина, впечатанная Карсоном, красовалась у меня на лице. Удушливой волной от шеи поднималась краснота.

– Боже мой, Дилани! Я ведь и правда решил, что ты умерла! – заговорил Карсон. – Но только представь, как бы мне все сочувствовали: последний парень, целовавший Дилани Максвелл. Да девчонки бы в очередь выстраивались меня утешить. – И он одарил меня одной из своих фирменных, разящих наповал улыбок.

Только Карсон мог одновременно говорить про мою смерть и других девчонок и при этом казаться очаровашкой. Я улыбнулась. Веду себя как хорошая девочка. И даже сильно стараться не приходится.

– Ну ты и поганец! – Жанна дотянулась через меня до брата и отвесила ему подзатыльник. – Дилани, если тебе нужна помощь с подготовкой к итоговым экзаменам, просто позвони мне.

Карсон тер затылок.

– Жанна, да ты заучка! Она ж только вышла из комы, а тебя волнуют ее оценки. Ну ты даешь!

Но говорил Карсон с улыбкой. Потому что, хоть они и были разными, он везде таскал сестру с собой. И обеспечивал ей прочное место в социальной иерархии. Поэтому Жанна могла позволить себе быть заучкой.

– Так что, ты придешь в этом году на мою вечеринку? В дом на озере? – спросил Джастин, откинув голову на лавандовую стену.

Он был тощий, долговязый, ничем не выделяющейся внешности, и я никогда не понимала, что в нем привлекательного. Возможно, срабатывало то, что рядом всегда были Карсон, Кевин и Деккер. Девчонки считали его классным только потому, что он был частью компании.

– Вряд ли…

– Как это вряд ли? Да ты обязана прийти! Ты же будешь главной темой всех разговоров! – возмутился Карсон.

– Ага, – подтвердил Джастин. – Ты обязана прийти. Это программа минимум.

И все оживились и стали обсуждать, кто придет, кто что принесет, кто приедет на каникулы из колледжа. И вдруг я поняла: я же их трофей, который теперь положено всем продемонстрировать. Как сказал Джастин, я им обязана.

Вдруг в комнату вплыла Тара Спано. Она тоже была на озере в тот день, но участия в моем спасении не принимала.

Она прямиком направилась к Деккеру.

– Привет, Дек! – поздоровалась она, лучезарно улыбнувшись, и коснулась его руки.

Статус Деккера явно вырос после того, как он вытащил меня из-подо льда. Не то чтобы Деккер сам по себе не был крут. Еще как был. Но это была популярность иного рода.

У него были очень темные – почти черные волосы, бледная кожа, глубоко посаженные глаза, а вечно опущенные уголки губ приподнимались, только если он улыбался. Но в старшей школе я впервые всерьез посмотрела на него как на парня. Если совсем точно, как только началась вторая неделя старшей школы.

Помню, в понедельник вечером я сказала ему «пока», когда мы вышли из школьного автобуса, а во вторник утром так и осталась стоять с открытым ртом вместо того, чтобы поздороваться. Повисла неловкая пауза. Когда из Деккера, вместе с которым мы строили снежные крепости, он превратился в Деккера, который смотрел на меня с прищуром и такой улыбкой, будто точно знал, что творится у меня в голове? Я весь день не разговаривала с ним – приходила в себя. А может, и два дня. Но к пятнице привыкла. Итак, он нравился девочкам, и я их прекрасно понимала. Только вот всегда думала, что уж Тара никогда не позарится на него.

Не успела у меня оформиться эта мысль, как Тара обратила на меня внимание.

– Ну иди же сюда! – воскликнула она, распахнув объятия.

Я попыталась поймать взгляд Деккера, чтоб понять, как быть. Я не любила обниматься в общем, а Тару я не любила в частности. Но Деккер так вытаращил глаза и кивнул в сторону Тары, что стало ясно: хорошая девочка должна это сделать. Поэтому я встала и подошла к Таре.

– Как я за тебя волновалась! – сообщила она, хотя ни разу не показалась в больнице и даже не прислала открытку.

После чего сжала меня в объятиях и начала раскачивать из стороны в сторону. Отозвались короткой, но острой болью сломанные ребра. И меня вырвало. По Тариной спине в бирюзовом свитере потекло желе из больничного буфета и непереваренный картофель фри, купленный в соседнем фастфуде. Я упала. И даже с пола заметила, что длинные темные волосы Тары все в остатках моего обеда.

– Супер! – восторженно произнес Карсон.

Жанна высунулась из комнаты.

– Миссис Максвелл, Дилани вырвало! – сообщила она в коридор.

Ко мне подскочил Деккер, подхватил меня под мышки и поднял на ноги.

– Ты как?

– В порядке…

Я посмотрела на Тару. Челюсть у нее ходила ходуном, но она понимала, что не может наехать на меня.

– Боже мой, прости меня, – извинилась я растерянно.

Тара знала, что к ней прикованы все взгляды. И она сделала именно то, что должна была сделать любая сучка в заблеванном свитере на глазах симпатичных парней. Она разделась. Под свитером у нее оказалась обтягивающая белая маечка.

– Не смертельно. Но если не возражаешь, я бы помыла у тебя голову, – сказала она с улыбкой во весь рот.

Влетела в комнату мама, осмотрела, не ушиблась ли я.

– Дилани, что случилось? Тебя тошнит? Голова болит? Ребята, давайте вниз. Я испекла печенье.

– Со мной все хорошо. Просто Тара слишком крепко меня обняла, – ответила я, еще раз подтверждая сама себе, что не зря обычно избегаю объятий.

Я нашла чистую футболку, почистила зубы, поболтала во рту ополаскиватель и только потом спустилась к остальным. Тара вытирала волосы моим полотенцем.

– Держи. – Я кинула ей серую футболку.

– Ну-у, Дилани… – протянула она, сначала улыбнувшись, потом хихикнув и смерив меня долгим взглядом. – Мы же разного размера.

Интересно, что она имеет в виду: что у нее грудь больше (истинная правда) или что талия тоньше (тоже истинная правда). Только вот если сложить наши параметры и поделить пополам, то мы наверняка носим один размер.

Тара прижалась полураздетым боком к Деккеру, который поглощал мамино шоколадно-ореховое печенье.

– Вот именно из-за него я по тебе больше всего скучал, – сообщил Деккер, демонстрируя надкушенный кругляшок печенья.

Все шутили, веселились и ели. Не по себе было только мне.

– Я плохо себя чувствую… – сказала я.

Намек поняла только Жанна.

– Да, нам пора, не вопрос. Ребята, подъем!

Она растолкала их и заставила подняться.

– До встречи. И я не шучу – звони.

Все ушли, но Деккер остался сидеть на диване и смотрел на меня, приподняв бровь.

– Ну что ты так смотришь? Я старалась быть хорошей девочкой. Хорошей до тошноты.

– Ну, с Карсоном у тебя без проблем вышло быть хорошей.

Я откусила полпеченья сразу, чтобы избежать необходимости отвечать. Я нечасто оказывалась в ситуации как с Карсоном. Вернее, никогда не оказывалась. Серьезно. Такое было впервые. Но гордиться тут было нечем. Потому что, как точно подметил Деккер, застукав нас с Карсоном целующимися у него на диване в гостиной, Карсон Левин готов зависать с любой девчонкой.

Родители обычно не отпускали меня на вечеринки, но та была в честь моего семнадцатилетия. Деккер подарил мне ее. Подарил вечеринку. Пусть небольшую: несколько ребят из школы, в том числе тех, кто был на озере, и Жанна. Но на вечеринке присутствовали алкоголь и гости, поэтому родителей идея не привела в восторг – что уже само по себе делало эту вечеринку идеальным способом отпраздновать семнадцать лет.

Я налила себе второй стакан, Карсон увлек меня в гостиную. Я лежала на диване, он сверху, руки у меня под футболкой, когда раздалось покашливание – нас прервал Деккер.

– Извини, друг, – сказал Карсон, вскочил с дивана, одарил меня лучезарной улыбкой, бросил «Увидимся» и ушел в кухню к остальным.

Я заправляла футболку, не глядя Деккеру в глаза. Он рассмеялся гортанным смехом.

– Да-а, этого было не избежать. Ты здесь единственная, кто еще не путался с Карсоном.

Я бросила на Деккера быстрый взгляд и ушла домой. Впервые мы оказались с Деккером на вечеринке вместе, но что-то мне подсказывало, что не ему делать мне замечания.

И вот теперь Деккер смотрел на меня, будто ждал объяснений. Я жевала печенье.

– Деккер, останешься с нами поужинать? – Появилась мама: в одной руке средство для чистки ковров, в другой – освежитель воздуха.

– Не сегодня, а то родители говорят, что забыли, как я выгляжу, – сказал Деккер и развернулся к выходу, даже не попрощавшись. Я куснула печенье и помахала вслед хлопнувшей двери.

Я проснулась от того, что мои внутренности кто-то пытался вытянуть наружу. От плеч к рукам спускался зуд. Рядом с кроватью стоял будильник с красной подсветкой, но цифры дрожали и сливались. Я подкатилась ближе, почти уткнулась носом в дисплей, чтобы рассмотреть время. 2:03. Вылезла из постели, подошла к окну, прижалась щекой к ледяному стеклу. Снаружи его покрывал морозный узор, а изнутри запотевало пятнышко от моего неровного дыхания. Я оперлась ладонями о стекло и начала делать глубокие вдохи, чтобы унять зуд, избавиться от чувства притяжения. Но становилось только хуже. Ощущения нарастали. Пальцы замолотили по стеклу – как мелкий дождик.

Я отдернула руки. Дом в конце квартала привлек мое внимание. Дом семьи Мерковиц. Одноэтажный, он стоял на углу улицы у подножия холма. В детстве мы с Деккером любили кататься с этого холма на санках, а останавливались ровнехонько посередине заднего двора дома Мерковиц. С каждым разом съезжать с горки было все веселее, мы кричали все громче. Наконец открывалась задняя дверь. Мы расплывались в улыбках. Мистер Мерковиц делал вид, что мы ему мешаем, – грозил нам свернутой в трубочку газетой. Показывалась миссис Мерковиц, давала мужу шутливый подзатыльник – главным образом, чтобы нас повеселить, – и вручала нам пластиковые мисочки для снега.

Мы с Деккером набирали в них чистый свежий снег и отдавали миссис Мерковиц. Ритуал повторялся из недели в неделю, из года в год. Она посыпала снег ванильным сахаром и приглашала нас на зимний пир. Я всегда старалась умять угощение до того, как снег растает, но на самом деле в рот попадала только сладенькая ванильная водичка. Миссис Мерковиц перестала звать нас на пир пять лет назад, когда ее муж умер от сердечного приступа. Да и мы с Деккером почти сразу после этого перестали кататься на санках.

Летом верным спутником миссис Мерковиц стал кислородный баллон на колесиках. Она сидела в кинотеатре, а он стоял в проходе. Она выбирала продукты, а он катался с ней в тележке. И все говорили, что ее смерть от эмфиземы – лишь вопрос времени.

Из окна мне было видно, что дорожка к дому не расчищена от снега. И даже входную дверь замело. Мне нужно было туда. Мне нужно было раскидать снег, постучать в дом и попросить миссис Мерковиц приготовить зимний пир. Даже не успев осознать происходящее, я намотала на шею шарф, вставила ноги в дутики и вышла на улицу. И вот я стояла перед домом – по колено в снегу, лишь слабо удивляясь, что я сюда явилась. Конечно, в такое время миссис Мерковиц спит. Но ноги упорно несли меня к дому.

На крыльце мелькнула тень. Человек прошел под самой стенкой, замер на мгновение на крыльце и скрылся за углом. По спине пробежал холодок, но я все равно сделала еще несколько шагов к дому. Источник притяжения был внутри. Я была уже совсем близко.

Здесь. Это здесь. Именно сюда меня тянуло. На углу лежала тень, а ведь ее не могло там быть. Ни кадки с растением, ни забытого ящика, чтобы заслонить лунный свет. Я направилась прямо к тени – не столько из любопытства, сколько потому, что не могла иначе. А тень скрылась за домом. И я погналась за ней, прямо в чем была: зимние дутики на ногах, шарф на шее и фланелевая пижама.

Я вошла на задний двор: здесь было совсем темно, потому что лунный свет не проникал из-за елей и разросшихся кустов. Звук шагов. Я пошла быстрее. Мне нужно увидеть, что там впереди. Что влечет меня к себе, притягивает. Я замерла, прислушалась, но звук колотящегося в груди сердца заглушал все остальные. И тут снег заскрипел у меня за спиной.

Я развернулась, выбросив вперед дрожащие руки, чтобы защититься.

– Дилани!

Отец. Передо мной стоял отец и кутался от холода в домашний халат.

– Там есть кто-то, – сказала я, указывая в темноту, где проявились силуэты садовой мебели на пустой террасе.

– Никого там нет.

Но я не слушала его. Забравшись на выложенную кирпичом террасу, я искала признаки присутствия человека. Притяжение не исчезало. Меня тянуло в это место.

– Зачем ты сюда пришла? – спросил отец.

– Не знаю… Я… уснуть не могла.

Он кивнул.

– Да, доктор Логан предупреждал, что такое может быть. Идем со мной.

– Ладно, – согласилась я, но ноги отказывались повиноваться.

Отец потер лицо обеими руками и шагнул ко мне. Я отвернулась и смотрела в темные окна, обыскивала взглядом пустой двор, пытаясь вновь увидеть тень. Я понимала, что зрелище странное: вот я стою посреди ночи на заснеженной траве без каких-либо очевидных причин. Но еще более странно, что и другой человек вот так, без причины, бродит по улице посреди ночи. Может, именно из-за этого я проснулась? Может, мое подсознание уловило его присутствие неподалеку от дома. Кто он? Вор? Вуайерист? Или даже хуже?

– Здесь был кто-то, – не унималась я.

На этот раз отец не ответил. Он просто сгреб меня в охапку, поднял на руки, как маленькую девочку, и понес домой. Усадил меня на диван в гостиной, но я вскочила – притяжение не унималось.

– Сварю нам шоколад, – сказал папа.

Я подошла к окну, раздернула шторы. Ночь – тихая, неподвижная. Казалось, что пространство между нашим домом и домом в конце улицы заполнено вакуумом. Я прижалась ухом к холодному стеклу в надежде услышать шаги. Тот мужчина – это был мужчина, никаких сомнений – сейчас где-то ступает по снегу. Отошел как минимум на квартал. Задержав дыхание, я вслушивалась, пока не поверила, что слышу, как скрипит снег под его подошвами. Я слышала звук, но знала, что его на самом деле нет.

Отошла от окна. Шторы опустились. Рывком я снова раздернула их. Потому что в доме на углу шевелилась ткань занавесок. Как будто кто-то метнулся к окну, выглянул и быстро задернул шторы. Старая женщина с кислородным баллоном не могла проявить такую прыть.

– Папа, там… я видела… – выдавила я, дрожа от холода.

Но он не ответил, а только начал растирать мне руки. И прекратил, только когда в кухне запищала микроволновка.

Папа вернулся с кухни с продолговатой белой таблеткой. Такие мне давали в больнице.

– Чтобы легче заснуть, – сказал он и, усадив меня на диван, вручил кружку горячего шоколада.

Я пила маленькими глотками, а кружка дрожала у меня в руках. Потом папа включил телевизор, и мы смотрели «Телемагазин» до самого рассвета, первые лучи которого окрасили комнату в красновато-бронзовый. Я начала проваливаться в сон. Горячий густой шоколад согрел меня изнутри, но хотелось холодного, пахнущего ванилью снега. От одной только мысли о нем рот наполнялся слюной. И чтобы отогнать воспоминания, я пила шоколад.

Глава 5

Когда я проснулась, мама стояла возле дивана, уперев руки в боки. «Телемагазин» сменили новости. Она смотрела на отца, который похрапывал на диване в пижамных штанах и халате. Потом перевела взгляд на меня, свернувшуюся калачиком с другой стороны дивана – в дутиках, пижаме и шарфе. Глянула на деревянный кофейный столик и две пустые кружки. Но ничего не сказала. Молча взяла кружки, ушла в кухню и разбила на сковороду яйца.

Дом ожил. Его наполнили жилые запахи, движение, звуки и тепло. Он перестал напоминать выстывший склеп, ощерившийся сосульками. В голове проскочила мысль отказаться от завтрака, но уже через мгновение я сидела за столом. В последнее время я стала набирать вес. Фигура у меня была не спортивная, на тренировки меня не тянуло, поэтому я просто старалась следить, что я ем. Вернее, я ела все подряд, а потом мучилась чувством вины.

Бросив взгляд на часы над камином, я кинула в рот очередной кусок.

– Ешь не спеша, а то снова будет тошнить, – ласково попросила мама.

– Я опаздываю.

– Куда? Моя хорошая, ты сегодня не пойдешь в школу. Еще слишком рано, – сказала мама, наклонив голову набок.

Я раздраженно бросила вилку. Она звякнула о тарелку.

– В понедельник итоговые контрольные. Я отстала на две недели. Мне надо на занятия.

– Милая, сейчас твои оценки интересуют меня меньше всего.

– А меня интересуют! Знаешь, какая у нас с Жанной теперь разница в баллах? Да никакой! Вернее, одна сотая. Поэтому я иду в школу.

– Не идешь.

– Деккер меня отвезет.

– И с Деккером ты больше никуда не пойдешь.

Как специально раздался звонок в дверь.

Мы вместе бросились открывать, но мама меня опередила – все же у нее ребра были целые. От шума проснулся папа. Мама распахнула дверь, я высунулась из-за ее плеча. На крыльце в потертых джинсах и утепленной рыжей кожанке стоял Деккер. Он втянул шею в плечи, чтобы хоть немного спрятаться от пронизывающего ветра.

– Доброе утро, Джоанна, – поздоровался он. – Привет, Дилани, – добавил с улыбкой, заметив меня на заднем плане. А когда оценил мой наряд, сделал шаг назад. – Мне мама сказала, что ты сегодня не пойдешь в школу, но я решил проверить. Не хотелось случайно уехать без тебя.

– Две минуты! – крикнула я, бросаясь к лестнице.

Но мама поймала меня за руку.

– Сегодня она никуда не пойдет. Но спасибо за заботу, Деккер!

Дверь захлопнулась. Я подошла к окну. Деккер садился в золотистый минивэн, доставшийся ему от родителей. Конечно, я постоянно подкалывала его за машину, но по крайней мере у него была машина. Он завел двигатель и бросил последний взгляд на наш дом. Я махнула ему через окно. Он улыбнулся и что-то сказал, но нас разделяли два слоя стекла и почти пятнадцать метров ледяного воздуха, а по шевелению губ было ничего не понять.

Мне пришлось уступить маминому решению. Родители поговорили за закрытыми дверями, потом папа ушел на работу. Мама готовила к обеду лазанью, что-то напевая себе под нос. Я приняла душ и сидела у себя в комнате, наблюдая, как вращаются планеты на модели Солнечной системы под потоком теплого воздуха из вентиляции в потолке. Солнце закручивалось и раскручивалось на нитке. Я медленно дышала и радовалась, что все ощущения были самыми обычными. Никакого притяжения. Никакого зуда. Никакой дрожи. Просто обычная девчонка, которая не пошла в школу, потому что приболела. Иногда я проваливалась в сон, потом просыпалась и радовалась, что лежу на своей собственной домашней кровати.

Меня разбудил хлопок входной двери. С улицы послышались голоса. Пришлось вылезти из уютной постельки и подойти к окну. На углу стояла мама и разговаривала с соседями. Они смотрели на полицейскую машину, заехавшую к дому миссис Мерковиц. А потом появилась скорая c выключенными сиренами.

Но раз сирены выключены – ничего страшного не случилось, врачи не спешат. Вот медики вытащили носилки, разложили их и покатили к дому, подняли по ступенькам.

Мама с соседками сбились в кучку, а когда врачи с носилками вышли из дому, женщины взялись за руки и опустили головы. Беcформенная груда на носилках была укрыта белой простыней с головой. Медики катили носилки медленно, очень тихо и спокойно. Потому что спасать было поздно. Она была мертва.

Я встретила маму у двери.

– Она умерла?

К горлу подступил ком. То ли от жалости, то ли от страха. Как бы там ни было, состоял он из апельсинового сока и яичницы.

– Да, конечно, умерла. Не расстраивайся.

– Когда? Когда она умерла?

– Не знаю точно. Каждое утро ей звонит сын, чтобы проверить, как дела. А когда она не ответила и на третий звонок, он обратился в полицию и попросил их заглянуть к матери.

Я вспомнила тень, которую видела накануне.

– От чего она умерла?

– От эмфиземы, естественно. И… от переохлаждения.

– От переохлаждения?

– Да, похоже, она забыла закрыть на ночь окна. Но, если честно, никто и не ожидал, что она переживет зиму. Потому сын и звонил каждое утро.

– А я никогда не видела ее сына…

А вдруг это он был во дворе ночью? Может, охотится за наследством? А шторы? Получается, никто не трогал их изнутри – это ветер шевелил их. Ветер, ледяной ветер наполнял дом и убивал ее.

– А полиция не хочет со мной поговорить?

Мама скривилась так, будто съела целый лимон.

– А с чего бы полиции с тобой говорить?

Папа не рассказал ей?

– Но ведь я видела… Ночью. В ее дворе.

– Думаю, это плохая идея, – сказала мама, посмотрев на меня так, что стало ясно: разговор окончен, и принялась тереть тряпочкой и без того сияющую столешницу.

Она нашла какое-то практически невидимое пятнышко, но от того еще более непобедимое и сконцентрировала на нем все усилия: движения стали медленнее, окружности, по которым двигалась тряпка, меньше. Она смотрела в окно, и, похоже, мысли ее были очень далеки от злосчастного пятна.

Выронив тряпку, мама повернулась ко мне. Я копалась в шкафчике.

– Дилани…

– М-м… – промычала я, потому что рот был набит соленой соломкой.

– Никому не рассказывай, что было ночью.

– Почему? – спросила я, выплюнув фонтан крошек, но мама не заметила.

– Просто не рассказывай…

Тряпка так и осталась лежать на столе, а мама уставилась в окно.

Папа вернулся домой значительно раньше ужина и вел себя непривычно. Родители шептались, хлопали дверки ящиков – а я сидела у себя в комнате и пыталась нагнать пропущенные две недели школы. Получалось так себе.

Затем раздался стук в дверь. Зашли родители. Сели на мою кровать. Я развернулась к ним на стуле.

– Дочка, мы хотим поговорить о том, что случилось ночью, – сказала мама, глядя на папу в поисках поддержки.

– Давайте.

– Что ты делала у дома миссис Мерковиц?

– Ничего. Я увидела что-то из окна и пошла посмотреть.

А еще у меня начало зудеть в голове, пальцы пустились в пляс, и я просто не могла не пойти туда…

Родители явно вели беззвучную беседу. И я даже вполне представляла себе о чем: «В два часа ночи? В пижаме?»

Мама прочистила горло.

– Папа говорит… Папа говорит, ты осматривала дом. Заглядывала в окна…

– Я? Нет…

– Ты не хочешь нам ничего рассказать, Дилани? – Отец запустил пятерню в волосы, но движение осталось незаконченным – прическа была намертво сцементирована гелем. – Не волнуйся. Мы готовы услышать что угодно. Мы не будем ругаться.

– Я что-то заметила там. Я же уже сказала. – Совершенно непонятно, что еще они хотят от меня услышать.

Мама вскинула в воздух руки.

– Скажи, это ты открыла окна?

– Что я открыла?

– Окна в доме. У нее были открыты окна. Защелки подняты во всем доме, но створки оказались распахнуты только в ее спальне. И ты была там. Это ты их открыла?

– Нет! – Я вскочила, оттолкнув стул, так что он врезался в стол у меня за спиной. – Зачем?

– Может, она не помнит… – прошептал папа.

– Я не глухая!

Он посмотрел на меня.

– Возможно, ты забыла. Такое случается. Все нормально. Ты не виновата. Просто у тебя галлюцинации.

Вмешалась мама.

– Она бы все равно умерла.

Будто бы этот факт оправдывал убийство.

– Я не делала этого, – повторила я.

– Хорошо, хорошо, малышка. Все будет хорошо. Ты в безопасности. Мы защитим тебя.

Они ушли, а я разрыдалась. От злости. От бессилия. Да как так можно! Я не делала этого. Я бы помнила, что открыла окна. Я бы помнила, что убила человека. Я бы знала… Я бы…

В памяти всплыло, как в последний раз меня пытались защитить. Тогда меня привязали за руки к кровати. Подступила тошнота. Я бросилась вниз по лестнице, схватившись за живот, и вылетела на улицу в чем была.

– Дилани! Дилани, стой! – кричал вслед отец, но я не слушала.

Я смотрела под ноги, поэтому даже не поняла, на что налетела в метре от двери.

– И я тебе рад. Эй, что случилось?

Я зажмурилась от потока ледяного воздуха, обжегшего лицо. Подняла глаза и увидела Деккера.

– Да все случилось!

Он схватил меня за руку и затащил через двор к себе домой. Планировка была такой же, только если у нас везде лежали ковры и веяло теплом, то в доме Деккера было очень мало мебели и деревянные стены оставались пустыми.

Мы стояли внутри, сразу возле входной двери. Руки Деккера были засунуты в карманы джинсов – а больше я ничего не видела, потому что до смерти боялась поднять на него глаза. Как и Деккер, я не очень-то любила показывать слезы.

– Ладно… – Деккер раскачивался на пятках. – Пусть ты взбесишься, но я все равно это сделаю, – сказал он и, подавшись вперед, раскрыл объятия и притянул меня к себе.

Он держал меня осторожно, бережно, понимая, что я не люблю обниматься, но, когда я обмякла у него в руках, он прижал меня к себе изо всех сил.

– Они думают, я сумасшедшая. Они не верят мне, – прошептала я, уткнувшись носом Деккеру в грудь.

– Просто они боятся, – ответил Деккер, и слова, произнесенные ртом, завибрировали в грудной клетке. А потом я услышала, как часто забилось у него сердце. – Даже я боялся.

Я закрыла глаза. Последняя слезинка скатилась по щеке. Я успокаивалась от объятий Деккера, от его запаха – запаха кожаной куртки и ароматного мыла, которое он не менял с двенадцати лет. А когда я не ответила, Деккер откашлялся, и спросил:

– Блевать на меня не будешь?

Я отстранилась и посмотрела на него. Наши лица разделяло пять сантиметров, не больше. Мне достаточно было встать на носочки, чтобы поцеловать его. Или я могла притянуть его голову к себе – и наши губы соприкоснулись бы. И он мог бы сделать то же самое. Он мог бы чуть нагнуться, совсем чуть-чуть, и поцеловать меня. Мог бы взять меня рукой за подбородок, приподнять его и коснуться моих губ своими. Но он не сделал этого. Поэтому я опустила голову и вывернулась из его объятий.

Через окно было видно, как подъезжает к дому машина мамы Деккера.

Я глубоко вздохнула и потянулась к дверной ручке.

– Кстати, Деккер, спасибо, что вытащил меня из озера.

Он скривился.

– Ты хочешь сказать: спасибо, что чуть не утопил меня?

– Ну, вообще, ты прав. Ты в тот день мерзко себя вел. Но ты меня не бросил, поэтому я тебя прощаю.

– Бросил… – прошептал он.

– Но вернулся.

Я шагнула на холодную улицу, а Деккер только смотрел, сжав челюсти, как я ухожу. Снова руки в карманах джинсов. Я закрыла за собой дверь.

– Привет, Дилани! – поздоровалась мама Деккера, увидев меня во дворе.

Я махнула в ответ, но не остановилась.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила она уже громче. Захлопнула машину и прислонилась к водительской двери, потуже затягивая пояс пальто.

Я повернула к ней голову, но так и не замедлила шаг.

– Спасибо, хорошо! Отлично! – крикнула я и взбежала на свое крыльцо.

Я приготовилась к очередному витку противостояния с родителями, но они вели себя так, будто ничего не случилось. Мама посыпала сыром лазанью, папа читал газету. А когда мы сели обедать, папа снова завалил нас какими-то непонятными цифрами, а мама пересказывала сплетни: у Марты Гарнер дочка в положении, а ведь она не замужем – дочка то есть, не Марта. Да и сын разорвал помолвку – тоже подкачал. Родители даже не вспоминали, как буквально полчаса назад обвинили меня в том, что тень у дома миссис Мерковиц – галлюцинация, что я в два часа ночи открыла окно в ее комнате и спровоцировала ее преждевременную (слегка преждевременную) смерть.

Я думала, что они поверили мне и изменили точку зрения. Ровно до того момента, как мама принесла мне в комнату чашку горячего шоколада. Закрыв учебник математики, я аккуратно спрятала калькулятор в ящик стола.

– Спасибо, мама.

Она поставила чашку на пробковую подставочку и положила рядом таблетку.

– Это тебе для сна, – сказала она и осталась стоять, глядя на меня. Затем, вытерев ладони о штаны цвета хаки, добавила: – И чтобы ты как следует отдохнула перед экзаменами в понедельник.

Умная мамочка, не поспоришь. Сунув таблетку в рот, я сделала глоток горячего шоколада. И улыбнулась. Улыбка не сходила с моего лица, пока мама не покинула комнату.

Она лгала. Таблетка была не для меня. Не для моего крепкого и спокойного сна. А для их сна. Для того, чтобы они уснули и не дергались: а вдруг я ночью выберусь из дома и устрою где-нибудь погром. Потому что мне, единственному ребенку четы Джоанны и Рона, чудом спасенному из-подо льда озера Фалькон, доверять нельзя.

Услышав хлопок двери в противоположном конце коридора, я выплюнула таблетку на ладонь. Пошла в ванную, почистила зубы, умылась и спустила таблетку в унитаз. Я обманула родителей. Теперь я источник их страха. Теперь мне нельзя доверять.

Засыпала я долго. Дом наполняли знакомые звуки, но они казались немного странными. Вот щелкнул котел отопления – дважды. А он всегда щелкал дважды перед тем, как в трубу выходил поток теплого воздуха? Мне казалось, раньше был один щелчок. Задребезжала оконная рама – в нижней части, – зазвенела под порывом ветра. Не помню, чтобы такое было раньше. А планеты на мобиле? Разве они всегда крутились против часовой стрелки? Скорее всего, я бы запомнила…

Казалось, что все изменилось. Все стало другим. Будто я оказалась в совершенно ином месте.

Я укрылась одеялом до самого подбородка, нащупала потрепанный уголок и вцепилась в него, подтянув к носу. И только после этого наконец уснула.

Глава 6

Всю первую половину субботы я корпела над учебниками, пытаясь уместить в свой пострадавший мозг материал за две недели учебы. Когда около полудня позвонил Деккер, я переводила текст с французского и боролась с головной болью, нараставшей в затылке.

– Идем перекусим, – предложил он.

– Не могу. Французский делаю.

– Ты шутишь? Выбираешь между едой и французским?

Деккер не учил французский – по его мнению, от испанского было больше пользы. Зажав трубку между плечом и подбородком и продолжая писать в тетрадке, я ответила:

– Позвони в понедельник после экзамена.

– Ты не можешь сделать перерыв на полчаса?

– Я отвечу тебе двумя словами, Деккер: четыре-ноль.

– Ну ладно, я отвечу тебе одним словом: реанимация. В следующий раз ищи другого дурака, чтоб делал тебе искусственное дыхание.

– Туше.

В конце концов, и от французского есть польза. Через час снова зазвонил телефон. Я уже перешла к математике.

– Дилани, привет!

Голос звучал знакомо, но я не могла понять, кто это.

– Да, я слушаю…

– Это Жанна. Я подумала, а вдруг тебе нужно… может, вместе подготовимся к экзамену?

Я взглянула на лист, где половина заданий оставалась без решения, и на карандаш со стертой от исправлений резинкой.

– Да, Жанна, с удовольствием.

– Я буду в библиотеке, присоединяйся.

– Сейчас выхожу, – ответила я, засовывая книжки с тетрадками в рюкзак.

Папа высадил меня у библиотеки – здания из одного большого зала, который иногда использовался для собрания горожан. Он дал мне денег позвонить, потому что моему мобильному повезло меньше, чем мне, – после одиннадцати минут подо льдом он не выжил.

Я сделала глубокий вдох. Хорошо. Обожаю запах книг. Вдох, еще вдох – пока не стало легко, будто я вся наполнилась знаниями из всех книг мира и во мне не осталось ни капельки пустоты. Я прошла – нет, влетела на крыльях – в дальний конец помещения.

Жанна была вся в работе. На одном из двух столов, вплотную придвинутых к стене, лежали калькулятор, тетрадка, учебник. За вторым столом, спиной к Жанне, сидел какой-то парень и постукивал тупым концом карандаша по толстому справочнику. С виду он был нашего возраста, но это вряд ли, потому что я его не знала – а я была знакома со всеми ровесниками в округе.

– Садись сюда! – окликнула меня Жанна. Чересчур громко для библиотеки.

– Спасибо, что вспомнила обо мне.

Она немного покраснела.

– Если бы я пропустила школу из-за того, что валялась в коме, ты бы тоже мне помогла.

Возможно, да… Возможно, нет… Но я все равно улыбнулась.

– Итак, я думаю, что все логарифмы прошли мимо тебя, – заключила она, указывая на открытый учебник.

Весь следующий час она учила меня. Жанна хорошо объясняла, а я схватывала на лету, так что мы значительно продвинулись. Мы закончили, я выключила калькулятор и спрятала его в рюкзак.

Парень за соседним столом отложил карандаш, закинул руки за голову и потянулся. Не похоже, чтобы он вообще прочитал хоть строчку в своих книгах. Облокотившись о спинку стула, он потянулся вправо-влево. И при этом смотрел на нас. Густая темно-каштановая челка падала на глаза ледяного голубого цвета. Очень необычное сочетание цвета глаз с темно-оливковой кожей.

– Я тебя знаю, – сказал он, указывая пальцем мне на грудь.

Он перестал потягиваться и быстро перекинул одну ногу так, что теперь сидел на стуле задом наперед. Я уставилась на него. По сравнению с сухощавым Деккером он был мощнее – такие объемные мышцы бывают у тяжелоатлетов, а Деккер нарастил мышечный корсет за счет силовых упражнений. Парень улыбнулся: зубы кривые, будто растут слишком тесно и им не хватает места, но все же улыбка приятная. Что б он ни говорил, я его не знаю. Такого не забудешь. Я все так же рассматривала его. Нет, не красавчик, как Карсон, совсем нет. Но и назвать его уродом нельзя. И я продолжала пялиться на него, потому что никак не могла определить, к какой категории он относится.

Парень кивнул сам себе и продолжил:

– Да-да, ты Дилани Максвелл.

Жанна развернулась, чтобы посмотреть на него. Ехидно улыбнулась, желая показать раздражение его вмешательством в наше общение, но у нее не вышло, потому что она тоже уставилась на него во все глаза.

– Ну и кто ты такой? – поинтересовалась она. Он покосился на нее.

– Трой. Только я не с тобой разговариваю.

Жанна одарила его удивленным взглядом. И я тоже. Никто не позволял себе так общаться с Жанной Левин. По крайней мере никто из тех, кто знал Карсона.

– Послушай, Трой, мы вообще-то заняты.

Он обвел глазами наш стол.

– Экзамены? Я тоже весь в учебе, – сообщил он и показал на свои книги. – Вечерние занятия в муниципальном колледже.

– Мы за тебя рады. Дилани, ты его знаешь?

Я отрицательно мотнула головой.

– Это временно, – сказал Трой с улыбкой. – Я всего лишь имел в виду, что знаю, кто ты такая. Читал заметку в газете на прошлой неделе. Ты же та девушка, которая провалилась под лед?

Я мусолила собачку молнии на рюкзаке. Деккер бы сказал, что я веду себя неприветливо, но что я могла ответить? Я вообще не очень люблю пустые разговоры.

– А потом ты впала в кому.

– А потом вышла из нее, – вмешалась Жанна.

На этот раз Трой не удостоил ее даже мимолетным взглядом.

– А теперь вышла. То есть ты вернулась к обычной жизни? Все нормально?

– У нее все отлично, – резанула Жанна. – Просто замечательно. Дилани, идем, найдем другое место для занятий.

Жанна пыталась меня оберегать, что само по себе было мило. Но хватит того, что мне дома шага ступить не давали.

Поэтому я отказалась:

– Ты иди, я еще здесь посижу.

Жанна собрала вещи и направилась к выходу, но предварительно успела неодобрительно покачать головой в мой адрес.

– Забавная, – резюмировал Трой. – Так что, у тебя все нормально? Все как раньше? – Он задавал эти вопросы, склонив голову набок и внимательно рассматривая меня с головы до ног.

Я скрестила руки на груди.

– Я отлично себя чувствую.

– А если вдруг не отлично, можешь поговорить со мной об этом. Я изучаю специальный курс, видишь? – Он взял в руки медицинский справочник и продемонстрировал мне. – Готовлюсь получить квалификацию.

Я прочитала название на синей обложке и посмотрела на Троя.

– Ты учишься на санитара? – спросила я с улыбкой.

Вроде нехорошо иметь предубеждения и мыслить стереотипами, но тем не менее у меня получалось именно так. Такой здоровущий парень. И собирается стать нянечкой в больнице. Смехота.

– Не совсем. Скорее я буду помощником, – ответил он, поджав губы.

– Помощником кого?

– Медсестры.

Он снова улыбнулся, но улыбка получилась вымученная, а кривые зубы напомнили оскал. Но в следующий миг напряжение с лица ушло, улыбка вновь стала искренней.

– Я работаю в доме престарелых в городе. Меня взяли на работу с условием, что вечером я получаю образование. Но, вообще, я пытаюсь тебе объяснить, что разбираюсь в этом вопросе.

– Ты разбираешься в коме?

– Да, я знаю, что такое кома, – ответил он, глядя в окно на другом конце зала. Он прищурился от света, и в уголках глаз образовались крохотные морщинки. Улыбка сошла с его лица. – Я оставлю тебе свой номер телефона. На случай, если у тебя возникнут вопросы или ты захочешь поговорить. О чем угодно.

Он взял карандаш, оторвал уголок от первой страницы учебника и, написав что-то, отдал мне. Я взяла листок с уверенностью, что даже не подумаю иметь дела с человеком, который портит библиотечные книги.

– Мистер Варга? – К столу подошла девочка-старшеклассница из нашей школы, которая, судя по виду, накрасилась вообще первый раз в жизни. В руках у нее была стопка книг. – Я нашла, что вы просили. – Посмотрев на нас по очереди, она положила книги на стол и быстро удалилась обратно за стойку.

– Она сказала «мистер Варга» – я что, настолько старо выгляжу, чтобы называть меня мистером? – шепотом спросил Трой, перегнувшись ко мне через стол.

Я покачала головой и улыбнулась. Но на самом деле немного покривила душой: надень на него костюм, зачеши назад волосы – и он спокойно сойдет за тридцатилетнего. Но сейчас, в темных джинсах и футболке с капюшоном, с растрепанными волосами, он выглядел моим ровесником.

– И сколько тебе лет? – поинтересовалась я.

– Девятнадцать. С хвостиком.

Не ровесник.

– Мне пора. Рада была познакомиться, – сказала я: ну и пусть я не умею поддерживать светскую беседу, зато в вежливости мне не откажешь.

– До встречи, Дилани Максвелл.

Из холла я позвонила папе. Затем зависла перед доской объявлений и принялась изучать рекламные листовки. Вот объявление на кислотно-розовой бумаге: девушка ищет соседку по комнате (без в/п). Вот растиражированное на старом копировальном аппарате приглашение в клуб пожилых людей на вечернюю встречу-игру. А вот плакат баптистской церкви: в среду они приглашают на чтение Библии – и, судя по рекламе, на этом мероприятии будет больше веселья, чем в клубе пожилых людей.

Я изображала заинтересованность. Щурилась, читая мелкий шрифт; отогнула заломившийся уголок объявления на розовом листке; достала карандаш и обвела буквы на рекламе вечера игр, чтобы пожилые люди смогли прочитать их. Я изображала заинтересованность, чтобы не повернуться и не увидеть Троя, который наблюдал за мной. Я не хотела показывать ему, что чувствую его взгляд.

В понедельник снова пошел снег. В школу я отправилась в пижаме: традиционный наряд на экзамены. Деккер ждал меня, прислонившись к машине. Я вышла на улицу, следом показалась мама.

– Детка, я отвезу тебя! – крикнула она с крыльца.

– Я всегда езжу в школу с Деккером.

– А теперь будешь ездить со мной.

Она быстро обвела взглядом прихожую – видимо, в поисках ключей от машины, одновременно стараясь не выпускать меня из виду.

– Мама! Ты меня просто убиваешь! Хватит того, что ты собираешь мне с собой ланч. Так теперь еще и будешь возить меня в школу. Нет!

Мама побледнела.

– Ладно, ладно. Погоди минуту. – Она скрылась в доме и почти сразу вынырнула с пузырьком обезболивающего. – На всякий случай, – пояснила она и мне, и себе. – Возьми, пожалуйста. – Я сунула лекарство в карман пальто. – А ты, – мама так вцепилась в плечо Деккеру, что он поморщился, – будь осторожнее на дороге. – После этих слов она зашла в дом, но я видела, что она стоит у окна и наблюдает из-за шторы.

Осмотрев мою фланелевую пижаму на пуговицах, Деккер расплылся в улыбке.

– Привет, миссис Клаус!

– Ты назвал меня толстухой?

Деккер, не привыкший делать как все, надел джинсы.

– Я бы не решился.

– Ребра уже лучше, – сообщила я, подвигав верхней частью туловища вперед-назад.

Деккер коротко кивнул.

– Готова множить и делить?

Вытащив из одного кармана флисовой пижамы калькулятор, а из другой карандаш, я ответила:

– Я всегда готова!

– Ну и заучка.

– Смирись! – парировала я и заскочила в минивэн Деккера, пока мама не передумала.

Ехать было недалеко, дороги уже посыпали солью и песком, но Деккер еле тянулся. Маме удалось-таки его запугать. Да и знал он ее очень хорошо – с пяти лет. Его мама вышла на работу, а моя каждый день присматривала за ним после школы. И длилось это до шестого класса, пока Деккер сам не решил, что обойдется без няньки. Но ничего не изменилось – он по-прежнему приходил к нам каждый день.

Поэтому и он, и я поняли, что мама не шутит. Когда мы приехали, все приличные места на школьной стоянке уже были заняты. Деккер искал, куда втиснуться, а я думала, где спрятать пузырек с обезболивающим. Не нести же ее с собой в школу.

В прошлом году Кевина, того, что тоже участвовал в моем спасении, отстранили от занятий, потому что он принес в школу стероиды. Руководство школы стояло на ушах: а вдруг ученики распространяют наркотики? Кевин не струсил и сделал эту историю достоянием местных СМИ, после чего все уяснили уровень глупости школьной администрации. Потому что пронес он всего лишь мазь от дерматита.

Через пять дней Кевина восстановили, но я осталась под впечатлением от ситуации. У меня были идеальные оценки по поведению и успеваемости. Только «отлично», курсы повышенной сложности, безупречная репутация. И я не собиралась отступать от поставленной цели. Кроме того, оксикодон вряд ли будет воспринят местными СМИ столь же благосклонно.

В машине в охлаждающем отсеке между передними сиденьями Деккер хранил всякие штуки на случай чрезвычайной ситуации и перекусы (тоже на случай чрезвычайной ситуации, как он сам говорил). Я засунула пузырек с таблетками между фальшфейерами и пачкой чипсов, когда Деккер наконец припарковался и вышел, чтобы открыть мне дверь.

На улице лежал настоящий снег, а не та слякотная мерзость пополам с грязью, которую некоторые тоже называют снегом. Поэтому я ступала очень осторожно: если поскользнусь – равновесие мне не удержать.

Не успела я войти в школу, как оказалась в центре всеобщего внимания. В знак приветствия меня хлопали по спине, по плечу, даже по голове. Несколько девчонок попытались меня обнять, но Деккер их оттеснил. Смертельное приключение превратило меня из девчонки, которая зависает с крутой компашкой, в самую популярную личность школы быстрее, чем я успела рот открыть. Нет, у меня и до этого были хорошие отношения с ребятами, с которыми мы посещали одни уроки, я здоровалась «привет-привет» в коридоре, но звездой никогда не была. А уж после того, как меня несколько раз попытались обнять, и не стремилась.

– После экзамена я буду ждать тебя в холле, – предупредил Деккер, прежде чем мы разошлись по разным экзаменационным классам.

Появилась Жанна.

– Идем со мной, – сказала она и взяла меня за руку, а Деккеру бросила: – Ну все, можешь от нее отлипнуть.

Когда мы отошли так, что нас никто не мог слышать, Жанна вдруг сообщила, что нам нужно поговорить.

– Давай после экзамена, – попросила я, изо всех сил стараясь удержать в голове выученную информацию, проворачивая ее снова и снова, пока она не отложится там намертво.

– Конечно, – ответила она.

В дверь класса мы втиснулись одновременно. Она села в другом конце помещения.

Как всегда, работу я сделала самая первая. Сдав учителю экзаменационные листы, вышла в холл ждать Деккера – тоже как всегда. Жанна появилась раньше него.

– Мы же подруги, правильно?

– Правильно, – согласилась я.

Но, видимо, я слишком долго колебалась с ответом или еще что-то ее смутило, потому что она добавила:

– Ты целовалась с моим братом. Мы почти родственники.

И ехидно улыбнулась. Я закрыла лицо руками.

– Давай не будем об этом.

– Согласна. – И она коротко кивнула, будто подтверждая наше решение о дружбе. – Так вот, раз ты моя подруга, я должна тебе кое-что сказать.

Очень хотелось верить, что следующее проявление дружбы со стороны Жанны меня не убьет.

– Тот парень в субботу, в библиотеке, – ты его знаешь?

– Да. То есть нет. Теперь знаю, я хочу сказать.

Жанна подошла ко мне вплотную, нарушив личное пространство, снова взяла меня за запястье. Даже через пижаму я ощутила, какие холодные у нее пальцы.

– Дилани, не было никакой статьи.

– Что?

Снег за окном превратился в град: он бил по окнам, а звук эхом разносился по всему холлу.

– Не было статьи в газете про тебя. Вообще никакой статьи. Ты же знаешь, что я стажируюсь в нашей местной газете? Так вот, я решила написать о тебе, но ничего не вышло. Твои родители не дали разрешения. А поскольку ты несовершеннолетняя, мы не имели права публиковать твое имя. Так что от идеи пришлось отказаться. А если не было материала в местной газете, то и в более крупных изданиях ничего не было.

– Понятно, – ответила я, изо всех сил стараясь переварить информацию.

– Он узнал о тебе не из газеты, – сказала Жанна.

Тут мне на плечи легли чьи-то руки, взлетели к глазам и закрыли их. Я подпрыгнула от неожиданности.

– Боже мой, Деккер! Ты меня до смерти напугал!

– Гипербола. Прибереги ее для экзамена по английскому, – сказал он, опуская руки мне на плечи.

Рядом с Жанной возник Карсон.

– Ты же придешь в пятницу?

– Постараюсь.

Деккер убрал руки.

Родители были в приподнятом настроении. Они третий день кормили меня на ночь снотворным, а я делала вид, что принимаю его. Они улыбались друг другу за обедом, расспрашивали меня об экзамене как ни в чем не бывало. Когда я говорила, они аж светились от счастья, будто в этом была их заслуга. Будто верили, что избавили меня от сумасшествия. Будто мое странное поведение ночью было болезнью, а они научились ее лечить.

В прошлом году я тоже пыталась отпроситься на вечеринку в честь каникул. Мама тогда пустилась читать нотации про алкоголь, который нельзя пить в таком возрасте, про то, как опасно после спиртного садиться за руль и ехать по замерзшей дороге. Можно подумать, живи мы во Флориде, она бы сама мне подливала за рулем – главное, не в сезон ураганов.

Я не стала тогда делать из нее дуру и клясться, что спиртного не будет или что я не стану пить. Моя успеваемость и так обеспечила мне прочное место в самом низу общественной иерархии. Так что изображать заучку, которая отказывается пить на вечеринке, куда все пришли с единственной целью – надраться, я не собиралась.

С полным ртом картофельного пюре я спросила, можно ли мне пойти на вечеринку. Я очень надеялась, что они ничего не поймут и скажут «да». В общем, надеялась на нечеткую дикцию. Но план провалился.

Улыбка сошла с маминого лица.

– Мы уже это обсуждали. Кроме того, ты в последний раз превзошла все мыслимые и немыслимые ожидания, так что…

– Можешь пойти, – сказал папа, подцепив кусочек стейка.

Мама уронила вилку.

– Выйдем на кухню! – процедила она сквозь зубы.

Нужды выходить не было – через тонкую дверь все было прекрасно слышно. Да они и не пытались говорить тихо.

– Это опасно. Очень. – Каждое мамино слово звучало как выстрел.

– Джоанна, все плохое, что могло случиться, уже случилось.

– Нет! Она чуть не умерла.

– Мы думали, что умерла, – тихо произнес папа.

Они молчали. Долго. Затем мама сказала:

– Я уже потеряла ее один раз…

– Есть масса других способов потерять ее, и ты прекрасно об этом знаешь. Ей семнадцать. Сколько тебе было, когда ты в последний раз говорила с родителями?

Мама вспоминала о родителях только в связи с какой-нибудь гадостью. От отца она унаследовала слабое зрение, от матери – плохие зубы. Она никогда не говорила, в кого у нее были орехового цвета глаза, ямочка на левой щеке, – а эти особенности внешности перешли и ко мне. Бабушка с дедушкой давно умерли, я их никогда не видела. Поразительно, что отец пустил в ход этот аргумент.

Родители вернулись на кухню, сели за стол.

– Можешь идти, – повторил папа. – Стейк просто великолепен.

Я смотрела на них во все глаза.

– Мама, почему ты перестала разговаривать с родителями?

Мама метнула на отца быстрый взгляд, отбросила салфетку, встала из-за стола, извинилась и ушла на кухню скрести кастрюльки. Папа покачал головой.

– Завести детей много ума не надо, – сказал он.

Мама яростно и шумно набивала посудомойку.

– Ну, все равно они уже умерли, – сказала я.

Отец отложил вилку, промокнул уголки рта салфеткой.

– Они не умерли, Дилани.

– Но она же говорит…

– Она говорит, что они умерли для нее.

Кусочек мяса попал не в то горло, я закашлялась и выплюнула его на салфетку – как будто подавилась услышанным.

Папа поднялся из-за стола, взял тарелку и понес на кухню, но прежде придержал меня за локоть и сказал:

– Не надо. Я уже вижу, как у тебя завертелись шестеренки. Не вмешивайся в это.

В голове царила неразбериха. Видимо, мозг искал место, чтобы принять этих новых людей. Бабушку и дедушку, которых я никогда не видела. Из чисто гипотетических персонажей, оболочек, они превратились в неясные, но вполне осязаемые образы. Вот они были мертвы – и вот уже живы. Почти как я.

Глава 7

Следующие несколько дней прошли спокойно, без неожиданностей. Я готовилась к экзаменам, приходил Деккер, руки не тряслись, ночные прогулки по улицам не приключались. Возможно, я шла на поправку. Возможно, мне просто требовалось время. Возможно, мне всего-то надо было с головой уйти в свою прежнюю жизнь и перестать думать о смерти. И о воскресших родственниках.

Поэтому, когда во вторник после очередного экзамена пришел Деккер, я была настроена решительно.

– Я придумала для нас проект.

Деккер посмотрел в окно: на улице валил густой снег.

– Что-то вроде того, когда мы, как эскимосы какие-то, классифицировали разные виды снега?

– Совсем нет. И при чем тут эскимосы? Это была моя идея. Я ее не слямзила – никто раньше такого не делал.

Тогда Деккер развернулся к книжным полкам.

– О, значит, как тогда, когда мы расставляли по алфавиту книжки, а потом перебрались к продуктам?

– Это ты сам придумал про еду.

– Ну, просто иначе я бы сдох от скуки.

– Ладно. В общем, я решила, что нам надо прочитать весь список обязательных книг на год уже сейчас.

Деккер закатил глаза.

– Стремная идея.

– Гениальная идея! Тогда на весенних каникулах у нас будет масса времени.

– Ты забыла важный пункт. Я не читаю книги из обязательного списка.

Когда нам было по десять лет, мы фотографировали все сугробы подряд, распечатывали и вклеивали в альбом. Под каждой фоткой Деккер делал описание. А я собирала в стеклянные банки образцы снега и прятала их в холодильник. На следующий день все содержимое банок выглядело абсолютно одинаково. Когда нам было по тринадцать, мы решили составить перепись родительских шкафов. Я вела запись по названию производителя: Campbell, Kellog, Kraft. А Деккер классифицировал по типу содержимого: суп с лапшой куриный; суп с овощами; суп гороховый.

Он согласится. Я точно знала, что Деккер согласится. Главное было – предложить ему выгодный обмен.

– А я буду целый месяц делать за тебя домашку.

Он вскинул брови и улыбнулся.

– Заметано!

– Дешево же ты продался, – заметила я, роясь на книжной полке.

– Один-ноль в мою пользу. Я бы все равно согласился.

Я вручила Деккеру «Отверженных» Виктора Гюго. Глаза у него полезли на лоб.

– Один-один. Ты шутишь?

Я устроилась на кровати, облокотившись на подушку. Над головой неспешно крутились планеты.

– Не затягивай.

Деккер веером пролистал книгу.

– Да тут тысяча двести страниц.

– Я и говорю: не затягивай.

Деккер водрузил ноги на кровать, упершись мне в бок. Я положила руку ему на щиколотки. И он начал читать.

Время от времени он шевелил ногами, перебрасывал их одна на другую. Вдруг сказал:

– Так что Карсон?

Я не сразу поняла, что это не из книги.

– А?

– Я не верю, что он тебе нравится. Карсон.

Я села на кровати, подтянув к себе колени, и уставилась на ногти на руках.

– Я этого никогда не говорила.

Деккер спустил ноги на пол.

– Тогда какого черта ты с ним делала у меня на диване?

Я внимательно, очень внимательно изучала ногти на руках. Мы с Деккером оба отлично умели уходить от неловких разговоров. Меня взбесило, что он вспомнил об этой ситуации спустя столько недель, – да целая жизнь с тех пор прошла. Нет, мне не нравился Карсон. Ну, по крайней мере, не нравился в том смысле, в каком думал Деккер. Но никто раньше не смотрел на меня так, как он. Никто до него не заставлял меня чувствовать, что я желанна, что меня можно добиваться. Поэтому, когда он улыбнулся мне, склонил голову набок, обнял меня чуть пониже талии и притянул к себе, я не стала сопротивляться.

Деккер был моим лучшим другом. И он был парнем. И не все я могла ему объяснить. Поэтому и сказала:

– Ты все равно не поймешь.

Он со всей силы плюхнул «Отверженных» на стол разворотом вниз – испортил переплет.

– Да все я прекрасно понимаю! – ответил Деккер, поднялся, потянулся – руки над головой – и развернулся к выходу.

– Ты отвезешь меня завтра?

– Куда?

– На вечеринку.

– Ты идешь на вечеринку? Это потому, что Карсон тебя пригласил?

– Потому, что я хочу пойти.

Деккер не ответил, но я знала, что без меня он не уедет. По правде говоря, я была абсолютно уверена, что после случая на озере он больше никогда не оставит меня одну.

Вечером папа повез меня за рождественскими покупками. Через полчаса мы приехали к ближайшему торговому центру. Папа вручил мне несколько двадцатидолларовых купюр и устроился на скамейке возле входа ждать меня.

Я влилась в толпу покупателей, и поток понес меня: магазинчики, торговые точки, рождественские украшения. Движение замедлилось возле инсталляции в середине торгового центра. Кому-то пришло в голову установить там огромную модель Северного полюса, и теперь дети и взрослые набивались внутрь, чтобы сфотографироваться с Сантой среди летающих повсюду клочков ваты, которые должны были изображать снег.

Какая нелепица! В климате, где вечное лето, идея бы себя оправдала. Наверное. Но у нас? У нас ведь настоящая зима на улице. Я нырнула в ближайший магазинчик, чтобы прийти в себя после толпы. И очень правильно сделала: мне повезло сразу же найти идеальный подарок для Деккера.

В компании первой покупки, набрав побольше воздуха в грудь, я вышла из магазина. Я старалась держаться поближе к стене, поэтому не сумела избежать всего пары столкновений, прежде чем завернула в магазин гаджетов. Там для папы я выбрала устройство, на экране которого уместили часы, калькулятор, функцию «слово дня», – абсолютно непрактичная штука, но будет классно смотреться у него на столе.

Вооружившись двумя пакетами, расставив локти, я готовилась к штурму центральной части зала. Снаружи купол облепили детишки – они прижимались носами к прозрачному пластику в надежде увидеть внутри Санта-Клауса. Меня аж передернуло, когда я подумала, сколько микробов на этом куполе, – да так, что я невольно сделала шаг назад. При этом зацепилась за оленье копыто и хлопнулась на пятую точку. Никто и не подумал протянуть мне руку. Уроды.

Поднявшись, я направилась к магазину женской одежды, про себя обзывая каждого, с кем не удалось разминуться.

Я все еще что-то бурчала себе под нос, расхаживая между полками магазина, когда услышала радостный возглас. Тара. Никаких сомнений.

– Да у кого-то совсем нет рождественского настроения! – провозгласила она. Рядом с ней стояли две одинаково наряженные девицы. – Выбираешь для меня новый свитер? – Видимо, в ответ на ее реплику у меня буквально отвалилась челюсть, потому что Тара приобняла меня за плечи и сказала: – Да шучу я, шучу. Дилани, ну ты что? Выдохни!

– Извини. Я хотела это сделать. Вернее, сейчас хочу. Просто руки пока не дошли…

– Никаких проблем. Слушай, а вы с Деккером, ну, ты понимаешь, вы вместе?

– Нет.

К чему это она клонит? Она подошла совсем близко ко мне. От нее слишком хорошо пахло – мыло, шампунь, стиральный порошок источали изумительный аромат. Он нравился даже мне, и из-за этого хотелось ее прибить. Хотя бы в теории. Да парни, наверное, влюбляются в нее за один только запах.

– Ну, тогда сегодня твой день. Считай, что мы квиты.

Я ощутила, что променяла на пустяк нечто важное, чем и близко не собиралась делиться. Поэтому я распрямила плечи и выкрутилась из-под руки Тары. Быстро перебрав стопку лимонно-зеленых свитеров прямо перед нами, я выбрала один – намеренно большего размера, чем у Тары.

– Держи, – сказала я, протянув свитер и отсчитывая нужную сумму.

Тара расхохоталась, бросила свитер обратно на полку и вернула мне деньги. Крутанулась на каблуках и вышла. Ситуация настолько вывела меня из равновесия, что я купила этот нелепый зеленый свитер для мамы и решила, что с покупками на сегодня довольно.

Чтобы успокоиться, я сделала глубокий вдох, и вдруг почувствовала – меня снова тянет в определенном направлении, как в госпитале. Тянет туда, где остался ждать папа. Закрыв глаза, я поддалась зову. Я шла, расталкивая людей. От меня отлетали их слова, запахи, удары сумок – притяжение нарастало. Я оказалась в туннеле одного ощущения. Чем ближе я подходила к тому месту, где остался папа, тем интенсивнее становилось притяжение. Оно привело, притянуло меня к той скамейке, где он сидел. Но папа был не один.

– Готово, – сказала я.

– Ты быстро.

Я пожала плечами:

– Слишком много народу, чтобы получать удовольствие от шопинга.

– Да, понимаю, – ответил папа, скользнув взглядом по старику, сидевшему рядом.

Все лицо в старческих коричневых пятнах, а дыхание такое тяжелое и шумное, что слышно даже сквозь гул толпы. Кожа висит складками – хоть еще одного человека внутрь посади. Палку старик положил на колени – так, что она залезла на отцовскую часть скамейки. Сама палка обмотана красной лентой, как рождественская конфета, а держит он ее костлявыми пальцами еле-еле.

Когда папа встал, палка соскользнула на пол. Старик потянулся поднять ее, и я в ужасе отпрянула. Но у отца было много пожилых клиентов, поэтому он их не пугался и знал, как себя вести. Он нагнулся, поднял палку и подал старику. Тот кивнул в знак благодарности и вновь задвинулся вглубь скамейки – костлявые руки и ноги согнулись в суставах.

Из-за нескольких движений у старика сбилось дыхание, и он закашлялся, даже не прикрывшись, – прямо в мою сторону полетели микробы и мокрота, даже последовал резкий лекарственный запах. Я попятилась, закрыв рот ладонью, и наткнулась на скамейку позади.

– Дилани, привет!

Я глянула влево, откуда шел голос. На скамейке сидел, вытянув ноги, Трой. Лицо наполовину скрывали каштановые волосы и серый капюшон, но голубые глаза смотрели прямо на меня. Он улыбнулся – та же кривоватая улыбка.

Подошел отец, и Трой встал. Вынул руки из карманов, откинул капюшон, пятерней убрал волосы с глаз. Так и стоял рядом, раскачиваясь вперед-назад.

– Ну, Дилани, может, познакомишь меня со своим другом?

Он не был моим другом. Вообще непонятно, кем он был. Незнакомцем? Нет. Знакомым? Но Жанна сказала, что в газете он обо мне прочитать не мог. Просто любопытным зевакой? Во всей округе не осталось ни одной живой души, кто б не слышал о моем приключении. Да какая вообще разница?

– Папа, это Трой. Трой, это мой папа.

Трой протянул руку – отец пожал ее. Крепкое рукопожатие длилось пару секунд, затем они разошлись.

И повисла тишина, беззвучный вакуум посреди гудящей толпы. Трой смотрел на меня, папа смотрел на Троя, смотрящего на меня. Я прочистила горло и выговорила:

– Нам пора.

– Ну, до встречи, – сказал Трой и опустился на скамейку.

Глазами он следил за стариком с тростью. Отец положил мне руку на спину и направил к выходу, в сторону, противоположную притяжению. Сзади донесся вопрос Троя:

– Улавливаешь его, да?

Я обернулась, не поворачиваясь полностью.

– Что улавливаю?

Но между нами с Троем уже сновали люди. Мой вопрос поглотили шуршащие пакеты с покупками, спешащие люди, топающие по полу.

В пятницу утром Деккер не появился. И днем не появился. На звонки по мобильному не отвечал. Мама уехала за продуктами, оставив мне подробные инструкции, что можно делать – сходить в душ, посмотреть телевизор, сложить белье в стирку, а что нельзя – включать плиту, выходить из дома. Я попыталась читать, но через три с половиной страницы сильно заболела голова. Когда стукнула дверь гаража, я уже готова была выть от безделья.

Мама поставила на стол бумажные пакеты с покупками и спросила с улыбкой:

– Разберешь?

– Конечно.

Мы всегда вместе разбирали покупки. Своеобразная традиция. Конечно, пустяк с виду, но в тот момент эти нехитрые действия меня успокоили, вернули в норму. Интересно, а мама помогала разбирать сумки своей маме? Были у них свои традиции? Остались у нее хорошие воспоминания?

Я вытащила хлеб и консервы, поставила их на стол. Интересно, какой была мама в моем возрасте? Почему она порвала отношения с родителями? Они кормили ее снотворным? Думали, что у нее галлюцинации? Обвинили ее в убийстве? Вряд ли.

«Нет! Все лучшее досталось мне!» Я стукнула стеклянную банку о столешницу. Разворачиваясь, задела локтем бутылку кетчупа. Она полетела со стола. Я попыталась поймать ее у самого пола, но не успела: бутылка хлопнулась на кафель – осколки по полу, красные брызги мне по лицу. Мама рухнула на пол передо мной – коленками прямо на стекла, пачкая бежевые брюки соусом, она обхватила мое лицо ладонями.

– Это просто соус, – сказала я.

Мама вытерла мне лицо рукавом блузки: кусочки помидоров, веточки орегано. Она внимательно вглядывалась в меня – нет ли порезов; ощупывала лицо кончиками пальцев. А удостоверившись, что все в порядке, оттолкнула меня, встала, обвела глазами грязный пол, испорченную одежду, обляпанное лицо.

– Черт, Дилани!

– Извини, я…

– Уйди с глаз моих! И умойся.

Мама снова опустилась на колени, только теперь дрожащими пальцами она ощупывала белую плитку – не треснула ли.

* * *

Деккер почти не взглянул на меня, когда пришел забирать на вечеринку. Он все еще злился из-за Карсона. А мама все силы направила на то, чтобы запугать его как следует.

– Даже не думай выпить и садиться за руль! Ни капли! Я понятно говорю?

Мы оба кивнули, уткнувшись глазами в пол.

– Если вдруг что, вы оба обещаете звонить. Вам ясно? Дилани? Деккер?

Мы оба буркнули в ответ «угу». Мама посмотрела на Деккера.

– Привезешь ее домой в целости и сохранности. – Затем на меня. – Не заставляй меня пожалеть, что я тебя отпускаю.

Когда мы сели в машину, Деккер, по-прежнему не глядя на меня, сказал:

– Неловкая ситуация.

– Она не шутит.

– Папа все время грозится забрать у меня машину, но твоя мама звучит внушительнее.

– Ну что, «камень, ножницы, бумага»? Кто будет пить?

– Это нечестно. Ты всегда выбираешь бумагу, – произнес он в темноту за лобовым стеклом.

– Не буду.

– Тогда тем более нечестно: я знаю, что теперь ты не выберешь бумагу. А я выберу камень, и ты проиграешь.

– У меня с головой не в порядке, ты же в курсе. И такая жестокость с твоей стороны.

Деккер не смотрел на меня, но теперь хотя бы улыбался.

Мы дали круг вокруг города, потому что на объездных дорогах было явно меньше машин, что делало их в некоторой, весьма неопределенной, степени безопаснее. Затем Деккер срезал, и мы выехали на другую сторону озера, примерно туда, куда мы направлялись в день моего падения.

Летом родители Бакстера дом сдавали. Зимой в нем никто не жил. В декабре штат Мэн туристов не интересовал. Деревья перед домом закрывали вид на озеро, что меня вполне устраивало. Мы доехали до конца грунтовой дороги и съехали на траву. Вся гравийная дорожка была уже заставлена внедорожниками, припаркованными почти впритык. Ко входу в дом вели ступеньки, выдолбленные прямо в склоне. Мы вошли.

– Обалдеть! – завопил уже довольно тепленький старшеклассник. – Вы смотрите, кто пришел!

Я присела в реверансе: хотите шоу – получайте. Кто-то вручил мне банку пива, и я невинно похлопала ресницами, глядя на Деккера.

Наша компания устроилась на двух диванах. Нас тут же позвали. Карсон ногой вытолкал Кевина на второй диван, и мне пришлось сесть рядом – на единственное свободное место. Деккер остался стоять.

Высокий пронзительный визг ознаменовал появление Тары. Она вывалилась из кухни и немедленно обняла Деккера, аж вся прижалась к нему.

– Деккер, ты сделал это!

– Ну, потише, потише. У меня почетная водительская должность, – сказал он, махнув рукой в мою сторону.

– О, привет! – поздоровалась Тара, даже не потрудившись натянуть улыбку. Она убрала длинные каштановые волосы за спину и посмотрела на Деккера.

– Когда заскучаешь – я на кухне.

Сказав это, она взглянула на меня, будто поясняя, в чьем именно обществе он скоро заскучает. И с надменным видом удалилась на кухню.

Компашка на диванах в подробностях, перебивая друг друга, обсуждала, как я утонула. Вернее, как я упала – так они говорили. Будто я оступилась и разбила коленку. А потом встала, отряхнулась и пошла себе дальше. Точно такое каждый день случается. Деккер, видимо, заскучал, потому что где-то на третьем круге той же самой истории он исчез.

– А потом Джастин с Кевином повалили и поволокли его! – сообщил Карсон.

– И ничего они его не валили. Иначе бы лед треснул, – вмешалась Жанна.

– О, прошу прощения. Они аккуратно взяли его за конечности и убедили вернуться на берег. Так пойдет?

Джастин с Кевином улыбались во весь рот. Это была их часть истории. Их звездный час. Интересно, а стала бы я помогать, окажись на их месте? Хотелось думать, что да. Но обычно, если я оказывалась перед выбором: драться или уносить ноги, я предпочитала второй вариант.

Я внимательно разглядывала их. Темные кучеряшки Кевина были пострижены коротко, под машинку, и я обследовала глазами контуры его черепа: вот бы заглянуть к нему в мозги. И узнать, какая часть мозга отвечает у него за храбрость.

Смотрела на Джастина: у него тугие, довольно длинные кудри. Интересно, а почему он трус?

К счастью или к несчастью, оба заработали себе нынешнюю репутацию еще на вечеринке в шестом классе. Бекке Лоури – она с семьей переехала от нас в прошлом году – исполнилось двенадцать, и она всех пригласила на праздник в крытый бассейн, в котором еще тренировались профессиональные пловцы. Почти всю вечеринку мы в бассейне и провели, подбивая друг друга прыгнуть с десятиметровой вышки.

Кевин оказался самым храбрым. Он прыгал бомбочкой, крутил в воздухе сальто. Он прыгал с задней стойки и делал винт. К концу вечеринки не осталось никого, кто бы не прыгнул с вышки. Кроме Джастина.

Первые десять минут он придумывал отговорки. «Вода слишком холодная, я могу заболеть» или «Фу, да Карсон туда свои дела сделал!». В конце концов он сдался. «Я боюсь высоты», – признался Джастин и ушел к бару, где подавали еду.

Я тоже очень боялась. Но когда подошла моя очередь, я попросила Деккера прыгнуть со мной – он не отказался. Бедняга Джастин. Если бы он – мальчик – попросил кого-то прыгнуть вместе с ним, это было бы все равно что попросить подержаться за ручки.

– Джастин? – Я вмешалась в разговор и, судя по лицам, очень всех удивила: чего это я взяла слово в своей собственной истории. – А зачем ты это сделал?

– Что я сделал? – спросил он, поджав губы.

– Пошел по льду за Деккером. Ведь это на тебя не похоже, – пояснила я.

– Не понял…

Теперь все уставились на меня. Я заговорила чуть тише:

– Ну, ты не сильно смелый.

Я не хотела его обидеть – просто констатировала факт. Мне было интересно, как работает мозг. А вдруг бы я тоже бросилась на помощь в такой ситуации? А вдруг мы можем превзойти самих себя?

Карсон расхохотался.

– Офигеть! Да я рад, что мы спасли ее!

– И я, – подключилась Жанна.

И все закивали – кроме Джастина. Немое напоминание, что я теперь их вечная должница.

– Ну, спасибо тебе, Дилани! Наверное, потому, что я не такой трус, как ты думала? – высказался Джастин, поднес ко рту банку пива и выпил залпом.

Очень скоро меня охватила тоска. И ради этого я умоляла маму отпустить меня? Ради того, чтобы снова и снова выслушивать про худший день в моей жизни и пить теплое пиво? Да еще и Джастин теперь смотрит на меня исподлобья. Я пошла в туалет, а когда вышла, он меня поджидал у холодильника возле двери.

Джастин ринулся ко мне, схватил меня за плечо.

– Я соврал, – сказал он, приблизив свое лицо к моему и обдавая меня алкогольными парами. – Я сделал это не потому, что я смелый, а потому, что я трус. Все как ты сказала.

Я попыталась отстраниться, но Джастин не позволил.

– Ты повел себя как герой. Извини за мои слова.

Он еще крепче вцепился мне в плечо.

– Да я обделался от страха. Просто я гораздо больше испугался за Деккера, чем за тебя.

Я уперлась руками ему в плечи и с силой оттолкнула, так, что меня отбросило к стене. Пора было уходить.

Джастин остался рыться в холодильнике, пытаясь выудить очередную банку алкоголя. Он не превзошел самого себя. Что ж, люди остаются теми, кто они есть, даже если кажется обратное.

Взяв пальто, я пошла искать Деккера. Его не было на диванах, не оказалось ни в гостиной, ни на кухне. Наверное, он во втором туалете. Я сделала несколько шагов по узкому коридору, обшитому деревянными панелями, но остановилась, услышав хихиканье Тары.

Мне была видна только ее спина. Она стояла лицом к углу, а в темноте, рядом с ванной, вырисовывался силуэт Деккера. Я улыбнулась и хотела было отправиться его спасать, но тут Тара поднялась на носочки. Так должна была сделать я – могла сделать я – у Деккера дома. А он посмотрел на нее и коснулся ее рта своим. Так просто. Как будто ничего особенного не происходило. Точно он это делал миллион раз.

А потом Деккер улыбнулся, провел пальцами по лицу Тары, запустил их ей в волосы. И Тара не стала приподниматься на носочки. Потому что Деккер обнял ее за спину, прижал к себе, наклонился и поцеловал ее. Он не пил – и он поцеловался с ней! Нет, не так: он все еще целовался с ней.

Две выпитые банки пива дали о себе знать, отрыжка поднялась к самому горлу. Я быстро прикрыла рот рукой – лишь бы сдержать рвотный позыв. Отступила, наткнулась на какой-то старинный столик, перевернула лампу, которая с горем пополам освещала коридор.

Деккер посмотрел в мою сторону. Увидел меня и остался стоять с открытым ртом. Он что-то сказал, но я ничего не слышала, потому что уже бежала по коридору. Нашла выход, распахнула дверь и выскочила на улицу.

Глава 8

Темнота и лед. Я снова вернулась сюда – к озеру. Луну скрывали облака, но оставались огни дома, где шла вечеринка. Их света хватит, чтобы спуститься между деревьями по склону холма. А если я проберусь сквозь заросли и спущусь, я выйду на тропинку. Если я выйду на тропинку, то смогу дойти до дома. И я пошла вниз по снежному склону – от дерева к дереву и так до самого низа. Ноги промокли и замерзли. Как-то я не подумала, что понадобятся сапоги.

– Дилани!

Я ускорила шаг.

– Дилани, черт тебя побери!

Я обернулась. Ко мне спускался Деккер и делал это гораздо быстрее и проворнее, чем я. Если у него в планах было меня догнать, то для него это была пустячная задача. У тропинки он остановился.

– Не злись, Дилани, – тихо сказал он. – Точно не после Карсона.

Ну почему я ничего не могу скрыть? Что я за дура? И, кажется, Деккер уловил мои эмоции. Я была расстроена. На мгновение он застыл с открытым ртом и закрытыми глазами, затем подошел ко мне.

– Дилани, – произнес он, взяв меня за запястье. Той самой рукой, которой он трогал ее волосы, гладил ее по лицу, обнимал за спину.

Я вырвалась:

– Не трогай меня!

Деккер опустил руки, сжал кулаки.

– Невероятно! Ну так расскажи мне, расскажи, как это было! С Карсоном. Так, как рассказывают все девчонки школы?

Я посмотрела на него, прищурив глаза. Отступила на два шага.

– Да, Деккер, именно так. Именно так. Именно так я представляла себе свой первый поцелуй.

У Деккера отвисла челюсть. Я нанесла ему удар – пусть и небольшой, но ощущения оказались приятнее, чем я думала. Потому что мой первый поцелуй случился не с Карсоном. И мы оба это знали.

Два года назад мы играли в снежки. На том же месте, той же компашкой – ну, может, было еще несколько человек. А так все те же лица – у нас вообще мало что меняется. Игра закончилась, и я сидела на камне, чистила от снега куртку. Деккер отделился от мальчишечьей компании и направился ко мне. Он улыбался. Протянул мне руку. Я взяла ее и встала на ноги, а он продолжал держать меня. А потом притянул к себе, нагнулся и поцеловал меня.

Три с половиной секунды – столько длился наш поцелуй. Я отвечала на него три с половиной секунды. И услышала аплодисменты.

– Вау, Деккер! Не ожидал, что ты решишься.

Подошел Карсон, положил руку Деккеру на плечо. Я вырвалась. Деккер искал моего взгляда, он хотел что-то мне сказать, но я отказывалась смотреть на него.

– Ну, заработал, – резюмировал Карсон.

Деккер заработал пятнадцать долларов за то, что решился меня поцеловать. Между нами болтались пятнадцать долларов в руке Карсона. Глядя прямо Деккеру в глаза, я поднесла руку ко рту и тщательно вытерла губы рукавом.

Деккер взял деньги. А на следующий день он как ни в чем не бывало явился ко мне и положил на стол семь помятых бумажек по доллару и две монетки по двадцать пять центов.

– Я тебе был должен, – сказал он: зеркальный ответ на то, как я вытерлась после поцелуя.

И больше он ни разу меня не целовал.

Опустив голову, Деккер сделал пару шагов в сторону.

– Идем, я обещал маме доставить тебя домой в целости и сохранности, – сказал Деккер, кладя ладонь мне на спину.

Я вывернулась из-под его руки. Руки, которая только что шарила по Таре.

– Я же сказала – не трогай!

Деккер смотрел на меня.

– Что ты хочешь от меня, Дилани?

Я хотела, чтобы меня не мутило, когда я вижу, как он целует другую девушку. Я хотела вообще этого не видеть. Хотела, чтоб меня это не волновало. Потому что меня не должно было это волновать.

– Я хочу, чтобы ты оставил меня в покое.

Деккер подошел ближе, опустил голову, так что теперь наши лица были на одном уровне, и снова спросил, но медленно, донося до меня смысл вопроса:

– Что ты хочешь от меня?

Он был так близко, что единственный запах, который я чувствовала, был ее запах: ее стиральный порошок, ее мыло, ее шампунь. Поэтому я отстранилась и сказала:

– Чтобы ты убрал свою морду от моего лица!

Деккер дернулся, будто я влепила ему пощечину. Медленно закрыл и открыл глаза. И попятился. Нет, он, конечно, и раньше слышал от меня грубости. И, конечно, тоже грубил мне – бывало. Но первый раз в моих словах была настоящая злость. И он ушел. Ушел, оставив меня стоять на краю озера. По дороге наверх он трижды стукнул кулаком по стволам, которые попадались ему на пути. Он был зол так, что отступил даже страх перед моей матерью. Зол так, что снова оставил меня. Оставил меня ради нее, чтобы шарить по ней руками бог знает где.

Я повернулась в сторону дома и пошла, вглядываясь в тропку под ногами. Вся моя жизнь распалась теперь на череду моментов.

Вот первый день в подготовительной школе. Какая-то девочка окунула мой хвостик в синюю краску. Я ужасно обиделась. И решила вообще не дружить с одноклассниками.

У соседнего пустующего дома останавливается желто-коричневый грузовик. Через двор ко мне подходит стриженный ежиком черноволосый мальчишка и говорит: «Привет, меня зовут Деккер». Но я уже решила ни с кем не дружить, поэтому стою надувшись и переплетя руки на груди. И тогда Деккер говорит: «Завтра я тебя рассмешу».

Вот я бегаю сломя голову по дому, хотя это строжайше запрещено, и сбиваю со столика хрустальную вазу. Вдребезги. А осколки впиваются мне в ногу. Я так боялась, что мама разозлится. А она не стала злиться. Она схватила меня на руки и выбежала из дома, оставив россыпь осколков на обычно безупречном полу.

Первая победа в научном конкурсе в средней школе. Первая ленточка на лавандовой стене. И лед, конечно же, лед. И вот теперь эта сцена. Куда же без нее. Я не должна была так резко отвечать Деккеру. Надо было немного остыть, выдохнуть. Но я ответила на эмоциях. И теперь этот момент тоже со мной. И я буду его ненавидеть.

Я шла вперед, огни дома оставались все дальше. Шум вечеринки терялся среди деревьев, и теперь я слышала только, как воет ветер, как со скрипом гнутся стволы, как скрипит снег под ногами. Я посмотрела вокруг: темные силуэты деревьев, темное небо, темные тени. Тропинка тоже уходит в темноту. Тело покрылось мурашками, я вздрогнула, но прогнала страх.

Ничего такого. Просто отсутствие света. Пустота. И эта пустота вселяла ужас. Я уставилась под ноги и зашагала быстрее, обхватив себя руками, а когда в следующий раз посмотрела вокруг, то была уже не на тропе. Я поднималась по склону холма, поросшего деревьями, к темной дороге. Это была не дорога к дому. Но я шла к ней, потому что чувствовала притяжение.

И чем дальше я шла – вправо, затем влево, – тем сильнее было притяжение. Оно росло и пробралось почти в самый центр мозга, загудело там, заменило злость и гнев, вытеснило обиду – осталось только желание идти вперед. Зуд спустился к шее, охватил плечи, достиг пальцев. Они задрожали.

Я стояла перед старым покосившимся домиком. Такие теснились по всей улице – как зубы во рту Троя. И будто материализовавшаяся мысль из тени вырисовался Трой: он стоял, прислонившись к голубой стене дома. Поманил меня одной рукой. И я пошла – отчасти потому, что он позвал меня, но в большей степени из-за того, что меня тянуло к дому.

Вся ситуация была неправильной. Здесь был Трой – непонятно почему. Здесь оказалась я – тоже непонятно почему. Понятным было только притяжение. И снова, как в госпитале, тряслись руки – эту связь я уловила безошибочно. Я подняла их, показывая Трою, и прошептала:

– Со мной что-то не так…

Трой приложил палец к губам и втащил меня на задний двор, который и назвать-то так было сложно: просто полоска травы, разделяющая две хибары. Он прижал меня к самому неосвещенному участку, навалился всем телом, взял мои руки в свои и прошептал прямо в ухо:

– С тобой все так.

Я втянула холодный ночной воздух, чтобы успокоиться, унять дрожь в руках, избавиться от зуда в мозгу. В воздухе чувствовалось что-то, какой-то запах…

– Дым! Пахнет дымом! – воскликнула я, забыв про шепот.

Трой закрыл мне рот рукой в перчатке. В доме сработали датчики дыма и завыла сигнализация.

Я укусила его. Не специально. Но его рука закрывала мне рот, в ушах выла сирена, поэтому в голове сработал щелчок: я лежу на больничной кровати с привязанными руками, меня пичкают снотворным и указывают, что делать. Указывают люди, которых я едва знаю. Невыносимо. Я не знала Троя. И не стерпела, когда он так повел себя. И укусила его.

Он вскрикнул от неожиданности и поднес руку в перчатке к глазам. Я поднялась на носочки, чтобы заглянуть в окно. Внутри дым волнами бился в стекло. Сбоку от окна виднелся кусок деревянного изголовья. Кровать. Спальня. Пальцы застучали по стеклу – такому теплому в холодной ночи.

Трой обхватил меня за талию и оттянул от окна.

– Надо уходить, – сказал он.

– Это же спальня. Вдруг там человек!

– Идем!

Трой оказался сильным. Я чувствовала по тому, как он меня держит. Я не вырвусь, пока он сам не захочет. Поэтому я сказала «хорошо», и он отпустил меня. Я взбежала по расхлябанным ступенькам заднего хода и потянула ручку двери. Ладонь пронзила острая, ослепляющая боль. Я с криком отдернула дрожащие пальцы от раскаленной металлической ручки. Через окошко было видно, как вырываются из камина языки пламени, перекидываются на шторы, взлетают к потолку. Трой что-то шептал мне на ухо, но я не слушала. Потому что я смотрела на обвитую красной ленточкой трость у дальней стены. Язык пламени дотянулся до нее, лента вспыхнула, а следом огнем взялась вся палка. Я пнула ногой горящую дверь.

– Он там! Там! Внутри! – кричала я.

Во дворе стало светлее из-за огня и света, загоревшегося в соседних домах. На пожар сбегались люди, вдалеке завыли сирены.

– Мы ничем не поможем! – крикнул Трой, хватая меня за плечи.

Я взглянула на ладонь, на которой появился багровый круг ожога, и ощутила боль. Только боль. Дрожь исчезла. Притяжение исчезло. Осталась только боль от ожога.

Мы с Троем были примерно одного роста, поэтому ему не пришлось наклоняться, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. В его взгляде был страх.

– Дилани! Посмотри на меня! Беги!

И я побежала. Я не остановилась, даже когда каждый вдох стал отзываться невыносимой болью в подреберье. Не знаю, зачем я побежала, не знаю – куда. Но Трой посмотрел так, что меня охватила паника. И я неслась за ним, а он петлял дворами, стараясь держаться тени и не оказываться на освещенных участках.

Он был прав. Что я скажу полиции? Что я свалила с вечеринки и бесцельно бродила по городу, а затем почувствовала запах гари? А если родители узнают, что я шаталась одна по морозу, то на любой общественной жизни можно поставить крест.

Я чуть не налетела на Троя, когда он внезапно остановился у дороги. Он распахнул пассажирскую дверь старой черной машины и скомандовал:

– Садись!

Мы ехали. Я плакала. Я рыдала в голос, громко всхлипывала, а Трой вел машину и поглядывал на меня краем глаза. Я плакала, потому что у меня очень болела рука. Я плакала, потому что в горящем доме был человек – старик, которого я видела в торговом центре, – а я не смогла его спасти. Я плакала, потому что не знала, как оказалась у этого дома. Я плакала, потому что Деккер лапал Тару Спано, а я и представить не могла, как мне из-за этого может быть больно.

Трой остановился у старого кирпичного дома – на несколько квартир. Все мои друзья жили в отдельных домах, перед которыми, как правило, был дворик, огороженный белым заборчиком. У этого здания тоже была ограда – из ржавой, местами дырявой сетки, а на месте ворот зияла пустота. Во дворике виднелись качели – грязные и ржавые.

– Где мы?

– У меня, – сказал Трой, вылезая из машины. – Не могу же я тебя привезти домой в таком виде.

Хотелось верить, что он имеет в виду ожог на руке, но, скорее всего, речь шла о моем опухшем от слез лице. Я последовала за ним в дом. Чтобы открыть дверь в подъезд, ему даже не понадобился ключ.

Мы шли по узкому, затхлому коридору. Где-то надрывался ведущий телевизионного ток-шоу. Доносился плач ребенка. Я поднималась за Троем по деревянной лестнице и крепко держалась за перила, если вдруг подо мной провалятся ветхие ступеньки.

Трой открыл ключом одну из дверей на втором этаже, сбросил ботинки на пороге и отошел в сторону – в закуток, который, видимо, служил кухней, – оперся о столешницу.

Я застыла на пороге – не внутри и не снаружи. Справа стоял коричневый диванчик, отделенный от небольшого телевизора журнальным столиком из крашеной фанеры. Слева была кухня – кусок столешницы между плитой и холодильником. А впереди, за распахнутой дверью, виднелась незастеленная кровать.

– Ты живешь здесь? Один?

– Эй… – Трой нерешительно шагнул ко мне. – Я не обижу тебя. Зайди и закрой дверь. Я обработаю ожог и отвезу тебя домой.

Я вздрогнула на слове «ожог». Ведь там, в доме, остался старик, которому досталось гораздо больше, чем мне…

– Ты можешь мне доверять, – произнес Трой, делая шаг в мою сторону.

– Я не знаю тебя.

– Узнаешь. – В другой ситуации эти слова прозвучали бы как угроза, но в моем случае – родители мне не верят, Деккер меня отверг – они показались обещанием. Я шагнула внутрь и закрыла дверь.

– Давай посмотрим, что с рукой, – сказал Трой.

Я протянула ему правую руку, раскрыла ладонь: красно-фиолетовая рана, пульсирующая болью. Трой заключил мою ладонь в свои, кончиками больших пальцев провел по краю ожога.

– Вторая степень. И то не сильно. Все будет хорошо. Тебе пришлось пройти через вещи похуже.

Он отпустил меня, подошел к раковине, открыл кран и заткнул пробкой слив. Вода набиралась.

– Опусти руку в воду и подержи немного. – Пока я выполняла его указание, он возился на кухне. – Хочешь пить? А есть?

Я помотала головой. Но он все равно достал из холодильника газировку и щелкнул крышкой. Я взяла банку здоровой рукой.

– Давай сюда пальто. Ты вся пропахла дымом.

Я помогла Трою снять с меня пальто: сначала со здоровой руки, затем с обожженной, вытащив ее ненадолго из раковины. Он обрызгал пальто освежителем воздуха и повесил на спинку стула.

Расстелив рядом кухонное полотенце, достал из воды мою руку. Положил на стол и начал промакивать рану. Она меньше дергала, но каждое прикосновение отзывалось болью. Трой посмотрел мне в глаза, подался вперед, взял прядь моих волос и поднес к лицу.

– И волосы очень пахнут дымом… – Он находился близко, совсем близко.

Я отступила.

– Я была на вечеринке, так что все в порядке.

Если родители спросят, скажу, что был фейерверк или что-нибудь в этом роде.

Трой пересек крошечное пространство и скрылся в ванной. Я слышала, как он копается в шкафчиках. Через время он появился с баночкой мази с антибиотиком.

– Думаю, это подойдет. Но на работе у меня есть очень хорошее средство.

Трой вылил немного содержимого банки себе на пальцы и осторожно смазал ожог. Затем перебинтовал мне ладонь чистой тканью и некрепко завязал. Но руки не убрал. Провел пальцами по запястью, дошел до локтя.

– Мне пора домой.

Трой выпустил меня:

– Я работаю в доме престарелых. Ты знаешь, где это?

– Нет.

– А где пиццерия «У Джонни»?

Это место знали все.

– Да.

– Отлично. Дом престарелых за углом. Завтра я весь день на работе. Приходи, и я как следует обработаю тебе рану.

– Завтра сочельник.

– Ну, по праздникам старики не перестают болеть.

Трой помог мне надеть пальто, и мы вышли на улицу. Сколько же вопросов мне хотелось задать ему по пути домой! Как мы оба оказались у того дома? Что там случилось? Почему мы сбежали? Но я не произнесла ни слова, потому что уже знала ответы, как мне казалось.

Я оказалась у того дома, потому что старик умирал. Так же меня потянуло в больнице к палате умирающего пациента. Так же я охотилась за тенью во дворе миссис Мерковиц в ночь ее смерти.

У меня перехватило дыхание.

– Ты знаешь, где я живу!

– Знаю, – согласился Трой.

Он проехал по городу без единой моей подсказки и припарковался прямо напротив моего дома.

– Я видела тебя той ночью у дома моей соседки.

Трой сжал челюсти и проговорил сквозь зубы:

– Я думал, ты меня не заметила.

– Только тень, силуэт.

Уголки его рта приподнялись, но это не была улыбка.

– Я и есть тень.

Машина Деккера уже стояла у дома. Господи, только бы он не зашел ко мне проверить, вернулась ли я. Что я тогда скажу родителям?

– Дилани, ты придешь завтра? Да?

– Приду, – ответила я и натянула пониже рукава пальто, чтобы скрыть повязку на руке.

Родители ждали меня в гостиной. Мама стояла у окна.

– Кто это был?

– Трой.

– Какой еще Трой? Первый раз о нем слышу!

Если это все, что маму интересовало, то Деккер не заходил. Ну правильно, а с какой стати ему заходить?

– Папа видел его в торговом центре.

– А-а… Не хочешь нам рассказать о Трое еще что-нибудь?

– Нет, мама, не хочу.

Я ничего не хотела рассказать им о Трое. Просто парень, который понимает, когда человек умирает. Совсем как я.

Мама пошла вслед за мной по лестнице.

– Милая, мне кажется, ты расстроена?

Да, я была расстроена. Меня потянуло к старику, которого я знать не знала: сначала в торговом центре, потом у него дома. Он умер. А я его не спасла.

– На вечеринке что-то случилось?

Я закрыла и открыла глаза. Перед глазами появился Деккер, целующий Тару.

– Изжога.

– О, я сейчас принесу тебе таблетку.

Я хотела попросить и обезболивающее, но вспомнила, что пузырек остался у Деккера в машине. Через минуту в комнату вернулась мама с лекарством от изжоги. Ей нравилось всех спасать – поэтому я дала ей такую возможность.

Глава 9

Как только мама закрыла за собой дверь, я тут же бросилась мыть голову. Подняв обожженную правую руку, чтобы не намочить повязку, левой я усердно втирала в волосы шампунь, избавляясь от запаха дыма. Впервые я оценила, насколько важно иметь две руки.

Выйдя из ванной, я обнаружила на тумбочке у кровати снотворное и стакан воды. Я сдвинула «Отверженных», водрузила на стол ноутбук и включила. Из-за головных болей читать книги с мелким шрифтом не выходило. Теперь из-за ожога нельзя было писать. Но остались и другие способы занять себя.

Увеличив стандартный шрифт в три раза, я погрузилась в статьи о том, что наука объяснить не в силах. О людях с мозгом, способным обрабатывать больше информации, чем можно представить. О животных, чувствующих приближение смерти. О цивилизациях, не развитых технологически, но улавливающих надвигающуюся опасность.

Я листала материалы о мозговых нарушениях и наткнулась на статью про синестезию – состояние, при котором все чувства взаимосвязаны. Там было написано о том, что некоторые люди видят музыкальные симфонии, ощущают слова на вкус, буква «С» кажется им ярко-красной, а буква «А» – синей, слово «счастье» для них на вкус соленое, а «небо» напоминает пережаренный стейк. Для меня вот, например, слово «смерть» имеет вкус швейцарского сыра – острого, твердого, пикантного.

Может, с моим мозгом произошло что-то подобное? Нейроны нашли новые траектории движения, перепутались, осели в необычных местах мозга. Вдруг у каждого где-то спрятана способность ощущать смерть, но люди просто не умеют ею пользоваться? А мне удалось превзойти человеческие возможности? А как это получилось у Троя?

Я ввела в строку поисковика «Трой Варга». Я шерстила социальные сети страница за страницей, но ни одной похожей на него фотки не попадалось. Я всматривалась в фоторепортажи со школьных спортивных соревнований. Я читала информацию в профилях и сопоставляла с возрастом Троя. Но все напрасно. Я сломала глаза, изучая нечеткие снимки отдаленно похожих на него парней. И даже когда у меня начала невыносимо болеть голова, я не оставила своего занятия.

В три часа ночи я нашла Троя. На фотографии команды бейсболистов. Он был загорелее. В форме в тонкую полоску. Стоял, опершись на биту. Улыбался открытой улыбкой – не такой, как сейчас. Снимок был нечеткий, черты лица нерезкие, но я разглядела ярко-голубые глаза. Это точно он. Я нашла источник фото. Три года назад, газета «Сан-Диего Газетт», заголовок – «Команда “Шелтон Оакс” становится чемпионом!».

Я закрыла глаза и представила нашу первую встречу с Троем в библиотеке. Я спросила, откуда он знает про кому. Вспомнила слова Жанны о том, что имена несовершеннолетних нельзя публиковать в прессе, поэтому изменила условия поиска. «Сан-Диего Шелтон Оакс кома».

Одна ссылка. Два года назад.

Машина с семьей сорвалась с обрыва. Я с трудом заставила себя кликнуть по ссылке.

«47-летний Джей Варга и его 46-летняя супруга обнаружены мертвыми в автомобиле на трассе Хаттон-роуд вчера днем. Их дочь Шерон скончалась в госпитале из-за обильной кровопотери. Поиски начались вчера утром, когда администрация школы Шелтон Оакс сообщила в полицию, что сын семьи Варга, старшеклассник, третий день подряд по неустановленной причине не посещает уроки, а члены семьи не выходят на связь. Юноша остается в коме».

Трясущимися руками я выдвинула ящик стола и достала клочок бумаги с номером Троя. Набрала. После четвертого гудка раздался глухой голос: «Да». Зачем я позвонила? Что я скажу? «Алло! Кто это? Дилани?» Я бросила трубку.

Все не так. Мы ничуть не лучше других. Мы поломаны. Разбиты. Мы лишены цельности. Оголи мозг, верни в примитивное состояние – и вот что получится.

Заснуть этой ночью мне так и не удалось. Я думала только о смерти. О запахе гари. О цвете огня. Об ожоге, разрывающем центр моей ладони. О трости, объятой языками пламени. Она горела как плоть живого человека.

В субботу в первой половине дня мы с Деккером не виделись. Машина стояла у дома, потом он уехал, потом вернулся. Но самого его я не видела. Он не зашел ко мне. Но ведь и я не зашла к нему.

Находиться дома стало невыносимо. Взгляд на ноутбук – и сразу все мысли только о Трое, его погибшей семье, о том, как он живет один в той ужасной квартирке. Я смотрела на наградные ленты на стене и понимала, как они бессмысленны. Как бессмысленна эта глупая книжка «Отверженные» – непрочитанная, с закладкой на странице 43. Метафора, очевидная метафора наших с Деккером отношений. Мы отвергли друг друга. А наша дружба поломана, совсем как корешок книги. Все идет не так, как надо…

Я спустилась на кухню:

– Можно мне взять твою машину?

Мама напряженно замерла над раковиной с посудой. Вода текла, наполняя чашки, переливаясь через края.

– Дороги скользкие, – сказала она раковине, не поднимая головы, – а ты долго не водила. У тебя повреждены ребра, из-за этого ограничена подвижность.

Я осторожно нагнулась вперед-назад, но мама не увидела.

– Хочешь, чтобы я на мостик встала?

Не то чтобы я была способна на такое упражнение. Если честно, то лучше всего мне было, когда я вообще не двигалась.

Мама вытерла руки о передник и сказала, глядя перед собой:

– Я хочу, чтобы ты осталась жива.

– Я и жива. Я буду осторожной, правда. Буду ехать медленно, не превышая скорость. Обещаю, что не умру.

Мама повернулась ко мне: бледная, каждая морщинка видна.

– Я не знаю, как сделать так, чтобы тебя не потерять. Что лучше: гиперопека или недоопека.

– Нет такого слова, – сказала я, потому что не знала, что еще сказать.

– Мой отец… – заговорила она, замолчала, прочистила горло и продолжила: – Мой отец чрезмерно опекал меня. Поэтому твой отец так реагирует. – Мама посмотрела в окно. – А моя мать… Моя мать не опекала меня вообще. Плевала на меня. И это было гораздо хуже. – Провела рукой по краю столешницы.

– Мам… – Я попыталась остановить ее, потому что, как выяснилось, я не хотела знать эту историю. Не хотела слушать ее.

– Папа думает, я ушла из дома из-за отца. Мой отец был ужасен, это правда. Он выходил из себя по любому поводу, из-за каждой мелочи. Потому что я не в том порядке вынула посуду из посудомойки, потому что оставила вещи висеть на спинке кровати. Из-за чего угодно… И это был ад.

Я обвела взглядом нашу кухню: идеальную, чистую – и теперь увидела не только абсолютный порядок. Вынужденная необходимость. Страх. Мама продолжала:

– Но ушла я не поэтому. Ушла из-за мамы. Она смотрела и ничего не делала – не защищала меня. Она не забрала меня и не ушла. Она была соучастником. И это еще хуже. Гораздо хуже.

Мы долго молчали. Слушали, как текла в раковину вода и уходила в сливное отверстие.

– Может, тебе нужно искать золотую середину?

– Я так и делала раньше, но ты же видишь, что произошло, – сказала мама, повернулась к раковине, выловила губку для посуды. – Возвращайся скорее, чтобы мы не опоздали в церковь.

Она произнесла эти слова спокойно, но, выходя, я услышала, как она нервно расхаживает по кухне.

Я доехала до улицы, где располагалась пиццерия, и легко нашла работу Троя. Даже не понадобилось смотреть на указатели. Потому что я поддалась притяжению. Оно провело меня мимо пиццерии, мимо кинотеатра и банка, заставило свернуть за угол и вывело к дому престарелых. Я оставила машину на парковке напротив, как раз рядом с небольшим кладбищем. Осмотрелась. Дом престарелых – кладбище, дом престарелых – кладбище. Очень удобно. Над улицей сомкнули кроны огромные деревья. Их ветви висели очень низко, тянулись ко мне, пытаясь поцарапать. Я пригнулась, хотя понимала, что до веток еще далеко.

За стойкой регистрации сидела толстая женщина и быстрым почерком заполняла сразу несколько таблиц. Один наушник болтался у нее на груди, и из него доносился джаз, головой она кивала в такт музыке, которая звучала во вставленном в ухо втором наушнике. Увидев меня, она вытащила и его.

– Чем я могу помочь?

– Я пришла к Трою Варге.

Она смерила меня взглядом:

– Ну конечно. Думаю, он уже заканчивает процедуры. Можешь подождать его в холле. Дальше по коридору.

Я пошла по коридору, оставляя за собой грязно-слякотные следы. Из-за каждой двери я чувствовала притяжение. Где-то совсем слабое – намек, где-то сильное. Заведение было заполнено умирающими. Но руки не тряслись. В голове сохранялась ясность. Прямо сейчас никто не умирал.

У последней двери притяжение оказалось самым сильным. Я собрала всю силу воли, чтобы пройти мимо, но все равно остановилась в дверном проеме. На кровати с приподнятой спинкой сидела старуха и кашляла, сплевывая мокроту в эмалированный лоток молочного цвета. Медработник в синей униформе массировал ей спину. Она скользнула по мне взглядом и снова закашлялась.

Медработник оглянулся. Казалось, ему ничуть не лучше, чем этой старухе. Он тер ей спину, пока кашель не прекратился, опустил спинку кровати в горизонтальное положение, вставил в нос тоненькую трубочку, подающую кислород.

– Я вернусь после обеда.

Старуха закрыла глаза. Трой вышел из комнаты и плотно закрыл за собой дверь.

– Идем, – сказал он вместо приветствия. Мы пересекли коридор и оказались в кладовке в полной темноте. Трой дернул шнурок где-то над нашими головами, и тускло-желтым светом загорелась лампочка.

Трой рылся на металлических стеллажах, а я стояла, вжавшись в противоположную стену, но нас все равно разделяло очень мало пространства.

– Ну, давай посмотрим…

Я подтянула спущенный аж до кончиков пальцев рукав. Трой размотал повязку, взял мою руку.

– Совсем не плохо, – заключил он, хотя рана выглядела хуже, чем вчера: волдыри, отек, краснота.

Трой мазал ожог какой-то рецептурной мазью. Я смотрела в сторону – думала, что так будет меньше болеть. Сверху он положил марлевую салфетку и зафиксировал ее пластырем, выпустив концы на внешнюю сторону кисти.

– Как ты? – спросил он.

Я заговорила шепотом, глядя прямо ему в глаза:

– Трой, а ты разговаривал об этом с врачами?

Нахмурившись, он принялся переставлять на полках одинаковые коробки.

– Зачем?

– Я думаю, это неврологическая проблема…

Трой засмеялся, но так и не посмотрел на меня.

– Вряд ли…

– Ты был в коме, я была в коме, было повреждение мозга, да?

Он резко обернулся.

– Да я смотрю, ты навела справки…

– Нет… я просто… – смутилась я.

– Дилани, я больше не имею дел с врачами. Мне хватило.

Неужели он не понимает? Неврологическую проблему можно диагностировать. Можно исследовать. Можно лечить. Она не обязательно должна мучать человека всю жизнь.

– Я читала про кота, который жил в доме престарелых. Он предсказывал, кто умрет следующим. Врачи считают, он определял по запаху мочи.

– Думаешь, мы тоже по запаху мочи определяем?

Я пропустила мимо ушей его язвительный вопрос.

– И про собаку, которая находит раковых больных.

– У человека далеко не такое тонкое обоняние.

У обычного человека – нет. Но есть же люди, которые выходят за границы нормы. – Аномалии. – Есть люди, чей мозг путает чувства, видит звуки, осязает запахи. Может, у нас после состояния комы…

Трой сжал кулаки, на лицо легла злость. Потом кулаки разжались, лицо снова стало обычным, дружелюбным.

– …после состояния комы что-то в организме восстановилось неправильно.

Он смотрел на меня исподлобья. Темная челка почти закрывала глаза.

– Вообще ничего не должно было восстановиться.

– Но восстановилось же.

– А не должно было! Разве ты не понимаешь? Мы должны были умереть. Я должен был умереть. Я хотел умереть. И это… Это вот… – Он обхватил себя руками, будто пытался таким образом объять всю Вселенную. – Это наказание!

– За что?

– За то, что я не удержал чертову машину на дороге. – Внутри у меня все сжалось. Об этом не писали в статье. – За аварию. За убийство всей своей семьи. За то, что я не сумел им помочь. И Бог не позволил мне умереть. А теперь скажи мне, что сделала ты? Почему тебе не позволили умереть?

Мне не позволил умереть Деккер, только не из ненависти. Но Трою я не стала этого говорить. Пусть упивается своим горем. Это все, что ему осталось от родных.

Он закрыл лицо руками, покачал головой:

– Прости, прости меня. Я не должен был говорить этого. Но тебе будет легче теперь, когда ты знаешь правду и не нужно самой до нее докапываться.

– Трой…

– Что?

– Ты работаешь в этом месте, с больными стариками. Ты хороший человек, ты знаешь?

– Не такой и хороший. Всего лишь пытаюсь выкупить себе право выбраться из ада.

– Ты хороший человек.

Он убрал у меня с лица прядь волос, заправил ее мне за ухо. Но руку не убрал: пальцы в волосах, большой палец касается подбородка. Его голубые глаза – почти синие в тусклом свете. Распахнулась дверь. Я зажмурилась от ярко-белого света флуоресцентных ламп. Тощая женщина с жиденькими засаленными волосами застыла у стены перед входом, переплетя руки на груди.

– Тереза надерет тебе задницу, если застукает, – сказала она, затем достала с верхней полки коробку одноразовых шприцев и вышла, будто нас больше не существовало.

Трой отошел от меня:

– У меня сейчас перерыв. Перекусим?

Я кивнула. Что угодно, лишь бы выбраться из этой кладовки, где все стало таким серьезным, таким наэлектризованным. Я ведь не хотела, чтобы он убирал руку, но и не хотела, чтобы он продолжал.

Мы шли по улице в сторону, противоположную притяжению. Владелец пиццерии даже не пытался стилизовать заведение под итальянское кафе. Никаких клетчатых скатертей – столы с кое-где облезшей пленкой на металлических ножках вместо деревянных. Никаких абажуров с приглушенным светом прямо надо столиками, как показывали в кино, – флуоресцентные светильники, встроенные в потолок. Даже официантов здесь не было. Повар, на котором все итальянское в пиццерии заканчивалось, выкрикивал номера готовых заказов прямо с кухни, и тогда можно было подходить забирать их.

Но это никого не смущало. Пиццерия «У Джонни» оставалась единственным заведением, где можно было съесть пиццу, находилась она через дорогу от кинотеатра, а цены устраивали подростков. Поэтому народу здесь всегда было битком.

Об этом нужно было подумать, прежде чем соглашаться на перекус с Троем. Мы входили – над головой звякнула подвеска с колокольчиками, а мои друзья выходили. Джастин посмотрел на меня прищурившись. Кевин потрепал меня по и без того уже растрепанным волосам. А следом показались Деккер и Тара. Тара даже не удостоила меня взглядом и продефилировала мимо, а Деккер остановился.

– Привет, – сказал он.

Трой стоял у меня за спиной, но, кажется, Деккер его еще не заметил.

– Привет.

Жалкая сцена.

– У меня есть для тебя подарок на Рождество.

– Ой, и у меня. Ну, то есть на Хануку. Но, кажется, я пропустила день.

Деккер ухмыльнулся.

– Ты всегда его пропускаешь. Ладно, что, если я завтра в обед зайду?

Я кивнула. И в этот момент Тара, кажется, сообразила, что Деккер больше не следует за ней. Она развернулась, подошла, взяла его под руку.

– Идем, а то опоздаем в кино, – сказала она, глядя мне в глаза.

Я постаралась не выдать, что на меня накатила тошнота.

Подошел Трой и обнял меня – положил ладонь прямо на бедро. При других обстоятельствах я бы сочла это слишком интимным жестом, но сейчас он был в самый раз. Я прижалась к нему.

– Твои друзья? – шепнул он мне в ухо.

Деккер смотрел то на меня, то на Троя.

– Я тебя знаю?

– Вряд ли. Трой.

– Деккер. – Ни один не подал ладонь для рукопожатия. – У тебя знакомое лицо.

Трой пожал плечами.

– Я часто сюда заглядываю в обед.

– Идем! – Тара тянула Деккера за рукав.

И он пошел за ней, не отводя глаз от Троя. Я очень хорошо знала этот его взгляд: он пытается что-то понять, близок к разгадке, но никак не может ее уловить.

Трой заплатил за еду, хотя я сопротивлялась.

– Дилани, ты работаешь? – Я промолчала. – Я так и думал. А я работаю. С меня причитается за то, что кричал на тебя. Обычно я не повышаю голос.

Мы сидели у окна и молча ели пиццу. Вдалеке завыли сирены. Я закрыла глаза, чтобы защититься от неприятных ассоциаций.

– Трой, как мы поняли, что тот старик погибнет на пожаре?

Трой вытаращил глаза, быстро посмотрел по сторонам – не слышит ли нас кто. Но другие посетители не обращали на нас внимания. Тогда он нагнулся ко мне и прошептал:

– Мы не знали этого. Он болел. Ты же сама видела в торговом центре. Болел.

– Но умер он потому, что сгорел. Я же знаю.

Я посмотрела на обожженную ладонь, к глазам подступили слезы.

– Он был тяжело болен. Он медленно умирал. Ты же почувствовала это, правда? Наверное, из-за болезни забыл выключить плиту. Может, умер и не успел ее выключить.

Я смотрела на улицу за окном, на старый кинотеатр на противоположной стороне.

– Не переживай, – сказал Трой, откусывая пиццу, – ты симпатичнее.

– Что? Кого?

– Той девицы с твоим бывшим. – Я покосилась на Троя. – Она жалко выглядит в этих обтягивающих шмотках. Так и просит: «Обратите на меня внимание».

Я невольно улыбнулась. И рассмеялась.

– Я ее терпеть не могу. А он не мой бывший.

– Тогда кто он?

Я пыталась подобрать слово, которое бы верно описало наши с Деккером отношения. То, кем мы были друг для друга.

– Он мой сосед.

Дальше мы ели молча, как будто я дала идеально логичное объяснение неловкой встрече при входе в пиццерию.

Трой не доел, но взял банку газировки. Достал из кармана таблетку, сунул на язык и запил через соломинку. Снова полез в карман, предложил и мне таблетку.

– Хочешь? Это от головы.

Я ответила, чуть склонив голову набок:

– У меня не так сильно болит голова. Только если я много читаю.

Трой прищурился.

– У тебя нет постоянного чувства, что твоя голова сжата тисками?

– С тех пор как я пришла в себя в больнице после сна без обезболивающих, такого ни разу не было. Может, тебе имеет смысл показаться врачу?

Трой отсутствующим взглядом смотрел за окно.

– Я уже говорил: с врачами не связываюсь.

Мы шли назад, к дому престарелых. Трой шел медленно, шаркая ботинками по тротуару, очень близко ко мне – так, что наши рукава соприкасались.

– Я рад, что нашел тебя, Дилани Максвелл.

Я ничего не ответила, только улыбнулась себе под ноги.

Когда я завела мамину машину, Трой постучал пальцами по стеклу. Я по очереди нажала на кнопки автоматического опускания стекол и опустила все, кроме нужного. Тогда Трой открыл дверь и засунул голову в машину.

– Приходи в понедельник, хорошо? Посмотрю, как рука заживает.

Он закрыл дверь, я справилась со стеклами и поехала домой. Маме, судя по виду, очень полегчало, когда я вернулась, – думаю, из-за того, что до похода в церковь оставался еще приличный запас времени.

Глава 10

В старую каменную церковь тянулся ручеек людей. Летом туристы любили фоткаться на ее фоне. В ней даже сохранился старинный колокол, отбивавший каждый час. Сама церковь была настолько большая, что вмещала всех прихожан нашего городка и соседних трех. Сегодня, похоже, все жители пришли в полном составе.

Я же себя в церкви чувствовала некомфортно. Ну, то есть не вообще в церкви, а именно в нашей. Мама говорила, что это здание в классическом стиле, папа вторил, что постройка имеет историческое значение, их слова значили лишь одно – церковь была старая. Мне не нравятся старые вещи. Все старое – это разрушение и увядание. Несколько лет назад Деккер был в Греции и показывал мне фотки.

– Правда поразительно? – спрашивал он, демонстрируя очередной снимок древнегреческих развалин.

– Поразительно, – соглашалась я, а у самой мороз шел по коже. Древние развалины служили лишь напоминанием о том, что перестало существовать. О том, что однажды нас всех не станет. Что и обо мне забудут.

Старость – это всегда опасно. Наш дом еще нельзя назвать старым, но он уже приближается к этому состоянию. На третьей ступеньке всегда была небольшая щелка, но со временем она стала издавать жуткий, обреченный скрип. И теперь я старалась на нее не наступать. Однажды и наш дом начнет ветшать и в итоге разрушится.

Но жизнь иронична. Меня чуть не убила молодость. Свежий, только-только взявшийся лед, разломившийся под моим весом. Как избавиться от этих мыслей? Последний раз в церкви – много месяцев назад – я почти всю службу смотрела вверх – нет, не в поисках Бога, а в поисках трухлявых потолочных балок. Я отлично знала, где находятся аварийные выходы и куда бежать, если начнут рушиться стены. А ведь это было весной. С тех пор здание могло значительно обветшать.

Старики мне тоже не особо нравились. Ничего личного, но их тела, как и всё вокруг, разрушались. Они служили мне напоминанием о том, в кого я превращусь, о том, что потом меня не станет вовсе. Может быть, знай я ближе папиных родителей, все было бы иначе, но не сложилось. Раньше каждое лето они приезжали к нам из Флориды, а мы навещали их на Рождество. Но три года назад бабушка сломала шейку бедра, поэтому поездки для нее стали невозможны. А на Рождество родители решили не ехать, потому что поездка может пойти мне во вред. Мне теперь многое может пойти во вред…

Поэтому, когда старики стали вылезать из автобусов и заполнять все вокруг, я спряталась за папину спину. Первый автобус привез обитателей дома престарелых из городка, где находилась папина контора. Папа состроил подобающее бухгалтеру лицо, поздоровался с несколькими клиентами. Я продолжала стоять у него за спиной. Изуродованные артритом руки тянулись ко мне, хлопали меня по плечу. Пытливые глазки шарили вокруг отца, но я не поднимала взгляда. Мама свои морщинки называла мимическими, появившимися из-за привычки широко улыбаться, а у этих стариков лица были испещрены глубокими бороздами. И даже когда они мне улыбались, я видела, что складки кожи скрывают только уныние.

Появилось и стало нарастать покалывание в мозгу, напоминающее мурашки, но только внутри головы. Уткнувшись глазами в землю, я повторяла «Счастливого Рождества, счастливого Рождества» в надежде, что словами смогу замаскировать неприязнь.

Вдруг раздался совсем молодой голос:

– Здравствуйте, мистер Максвелл!

Я выглянула из-за папиной спины.

– Привет, Дилани!

– Рад тебя видеть, Трой! – поздоровался в ответ отец.

Мама уставилась на Троя. Она смотрела на черные джинсы, черную кожаную куртку, черные кроссовки и явно отмечала в голове галочками, по каким пунктам его вид не соответствует случаю.

– О, Трой! Много о тебе слышала! – воскликнула мама, схватив его ладонь двумя руками.

Даже если бы я говорила ей о Трое, момент получился бы неловким, а ведь я не говорила. Я бросила на нее короткий взгляд, но мама не обратила внимания.

– А где твои родители? Познакомишь нас?

Трой сник. Я больно ущипнула маму за локоть.

– Дилани! Да ты что! – вскрикнула она, схватившись за руку.

– Потом скажу… – прошипела я. Но уверена, Трой все слышал.

– Все в порядке. Дилани пытается намекнуть, чтобы вы не спрашивали меня о родителях, потому что они умерли. Но все в порядке.

– О, извини… – только и смогла произнести мама.

– Ничего, вы же не знали.

Глазами, на которых уже успели выступить слезы, мама обвела людей у Троя за спиной.

– А с кем ты здесь?

Трой потупил взгляд.

– Один, мэм.

Мама выпрямилась, всплеснула руками.

– Тогда вечером ты ужинаешь с нами.

Все, она решила проблему.

На лестнице я нагнулась к Трою и шепотом спросила:

– Что ты здесь делаешь?

– Я? Я хожу на службу каждую неделю. А вот что ты здесь делаешь?

– М-м…

Семья Максвеллов превращалась в добропорядочную католическую семью ровно дважды в год: в сочельник и на Пасху. Ну, вот и сегодня был такой день. Обычно мы слушали детский хор, несколько рождественских историй от священника и тем ограничивались.

Мы сели в центре бокового нефа, на шестнадцатом ряду от распятия. Откуда-то с самых первых рядов исходило притяжение. Я вопросительно посмотрела на Троя. Он кивнул и, нагнувшись к самому уху, прошептал:

– Второй ряд. Женщина в голубом шарфе.

Вытянув голову, я увидела ее. Даже шея была испещрена морщинами. Голубой шарф повязан на волосах, сквозь черную шаль, накинутую на плечи, выпирают кости.

– Несильно совсем…

– Еще есть время.

– Думаешь, мы можем ей помочь?

– Посмотри на нее. Рак. В наших силах – только облегчить страдания.

Трой говорил это так, будто даже смотреть на нее ему было больно. Я придвинулась к нему. Мы ждали, пока запоет хор.

Мама подалась ко мне.

– Дилани, сними куртку. Здесь очень душно.

Я вздрогнула. Мама подобрала мне наряд без рукавов, так что скрывать повязку на руке было нечем. Трой, кажется, с одного взгляда понял, чего я опасаюсь.

– Давай помогу, – сказал он и медленно стянул с меня куртку, сразу же заключив мою больную ладонь в свои и положив ее к себе на колени.

Мама смотрела на мою руку на коленях Троя, а я чувствовала, как краска поднимается от шеи, заливает лицо. Но мама промолчала. Откашлялась и повернулась к кафедре. Запел хор. Дети спели «Тихую ночь», затем «Вести ангельской внемли» – они исполняли церковные гимны, задрав кверху головы. Музыка и тепло от рук Троя говорили мне, что он ошибается. Мы никак не можем быть в аду.

После службы я надела куртку, и мы вышли на улицу. На парковке мама положила ладонь Трою на плечо.

– А какие у тебя планы на Рождество, Трой? – спросила она.

Трой следил взглядом, как шла к автобусу женщина в голубом платке на голове. Пустые глаза в запавших глазницах, сил не хватило даже подняться в автобус – ей вышел помочь водитель. Трой повернулся к нам.

– Мы на работе празднуем в складчину.

– В складчину? – мама повторила эти слова с неописуемым отвращением, как будто ничего более ужасного на Рождество придумать было нельзя. – Приходи к нам завтра на рождественский обед. В три часа.

– Спасибо, но… Но я не могу…

Трой снова смотрел на автобус: вот закрылась дверь, загудел двигатель.

– Мы настаиваем, – сказала мама.

Трой посмотрел на всех нас.

– Спасибо за приглашение, но…

– Приходи, – сказала я.

Мы встретились взглядами, и «нет» застыло у него на губах. Он снова повернулся к автобусу. Прищурился, наблюдая, как тот выезжает со стоянки и удаляется.

– Хорошо, – прозвучал быстрый и резкий ответ. После чего Трой развернулся и направился к своей машине.

Я сидела на заднем сиденье, закрыв глаза. Я справлюсь. Трой будет рядом – и я справлюсь. С переднего пассажирского сиденья обернулась мама.

– Сколько ему лет, Дилани?

– Кому?

– Трою. Он же сказал, что работает. Только сейчас поняла. Ты знаешь, сколько ему лет?

– Девятнадцать.

Мама смотрела подозрительно.

– А с кем он живет?

– Не знаю.

Я уставилась в окно. Если мама узнает, что Трой живет один, то встречаться с ним я смогу только под ее присмотром. И должна буду отчитываться, куда я еду, если захочу взять машину. И потеряю возможность общаться с единственным человеком, который понимает, что со мной творится. Дверка клетки захлопнется. Руки привяжут к кровати, накачают меня снотворным и будут держать в плену.

– Ты не хочешь со мной ни о чем поговорить? – спросила мама низким голосом.

– О боже!

Отец вздохнул. Мама выпрямилась на сиденье.

– Ну хорошо, извините, что я озвучила то, о чем и так все подумали.

– Он снимает квартиру с кем-то, – сказала я настолько тихо, что это и ложью нельзя было считать.

* * *

Я размотала бинт и заклеила ожог широким пластырем.

– Порезалась упаковочной бумагой для подарков, – объяснила я маме, когда она заметила.

Рождественским утром мы открывали у искусственной елки подарки. Мне подарили одежду на размер больше прежнего и новый телефон вместо того, который утонул в озере. Папины родители прислали мне пятьдесят долларов, и теперь я обладала состоянием в пятьдесят три доллара. Мама надела свитер, который я выбрала, и он оказался далеко не так плох. Удивительно, но факт.

Я утащила к себе в комнату подарки и приступила к процессу распаковки. Надо было еще смириться с тем, что одежда, засунутая на дальние полки шкафа, мне больше не подходит. Я доставала вещи, из которых выросла, и бросала в кучу на пол.

Когда в дверь постучали, я как раз оценивала размеры кучи.

– Войдите.

Деккер распахнул дверь, но замер на пороге. Я стояла возле шкафа.

– Счастливого Рождества.

Он пару раз качнулся вперед-назад, осмотрел беспорядок, затем вошел, закрыл дверь. И остался стоять.

– Насчет того вечера…

– Давай не будем, – попросила я.

Ведь я могу сказать что-нибудь глупое, он ляпнет что похуже. А хотелось просто все уладить. Чтобы все было как раньше. Поэтому, опережая его возможный ответ, я заговорила:

– У меня есть кое-что для тебя. Просто идеальный подарок.

Порывшись под кроватью, я выудила сверток. Деккер сел на скомканное покрывало, взял подарок, уставился на упаковочную бумагу.

– Ты пыталась что-то нарисовать?

– Смотри, здесь уже были рождественские ели. И звезды. Как положено на Рождество. А я решила переделать звезды в еврейские звезды, как положено на Хануку.

– В звезды Давида, – заржал Деккер. – Ну, Дилани, даже не знаю, что сказать. Это было не обязательно.

Я тоже села на кровать, но дальше от Деккера, чем села бы раньше.

– Да открывай уже!

Деккер отрывал верхний слой упаковочной бумаги. Прежде чем он добрался до коробки, я выпалила:

– Там футболка. Я же знаю, как ты ненавидишь сюрпризы.

С улыбкой он развернул футболку и сказал:

– Прикольная.

Я купила ее в торговом центре в магазине – зашла в него в первый и, возможно, последний раз в жизни. Футболка была белая, на груди красовалась картинка огромного аппетитного сэндвича, а над ним синими буквами – слово «ГЕРОЙ». Деккер надел футболку прямо поверх своей с длинным рукавом.

Затем встал и полез в задний карман джинсов.

– Я не знал, как упаковать, чтобы ты их не порвала, поэтому вот. – И вручил мне билеты. – «Отверженные». Мама прочитала, что в Бангоре будет представление. А она же знает, что у нас эта книга по программе.

Мы оба посмотрели на «Отверженных» на столе – давно забытых. Деккер дарит мне билеты, потому что больше не будет мне читать. Не будет сидеть с ногами у меня на кровати и переворачивать страницу за страницей, пока я смотрю, как вращаются над головой планеты.

– Мюзикл уже завтра. Я пару дней назад спросил твоих родителей: они тебя отпускают. Если хочешь, пойдем со мной, если нет – то с кем-нибудь другим.

– У тебя есть время?

– У меня есть время, – ответил он. – В шесть заеду за тобой.

Он ушел, а я стояла посреди комнаты с улыбкой на лице. Мы сможем все поправить. Раньше же получалось – и сейчас получится.

Машина Троя шумно остановилась у дома. Чуть раньше назначенных трех часов. Трой нарядился. Зачесал назад волосы, открыв лицо. Надел темно-красную рубашку с длинным рукавом. И даже в своих обычных джинсах выглядел гораздо наряднее, чем всегда.

Я видела, как он поднялся на крыльцо. Знала, что он там стоит. Но звонка в дверь все не было. Я подождала еще несколько секунд, потом открыла дверь: Трой уходил, уже спустился с крыльца.

– Куда ты?

– Я подумал, что еще рано.

Часы показывали без четырех минут три.

– Заходи. Обед еще не готов, но зато есть креветки.

Мы глупо стояли у миски с соусом, макали креветки, отрывали хвостики и клали их на тарелочку. Зашла мама – принесла салфетки.

– О, Трой! А я не слышала, как ты пришел. Чем тебя угостить? Яблочный сидр? Газировка? Эгг-ног? Только что взбила. Дилани говорит, что это гадость, но просто она его не любит.

Трой глянул на маму, затем на блюдо с креветками.

– Точно тебе говорю: гадость. Не соглашайся ни при каких условиях, – сказала я.

Мама попыталась отвесить мне шутливый подзатыльник.

– Ну что ж, эгг-ног – великолепный выбор, – произнес Трой.

С улыбкой мама пошла наполнять ему стакан.

– Мое дело – предупредить.

Трой улыбнулся в ответ, но смотреть на него было больно. Я не стала спрашивать, что случилось. Случилось. Он отмечает Рождество с чужими людьми.

Мы ели запеченную ветчину с начинкой, банановый хлеб, картофельное пюре, зеленые бобы. Трой говорил только «пожалуйста», «спасибо», «передайте, пожалуйста, соль» – и больше ничего. Родители же старательно пытались вовлечь его в беседу.

– Ты местный, Трой? – спросил отец.

– Нет, я из Сан-Диего.

– Тогда, наверное, наша погода – для тебя настоящий стресс.

– Дилани говорит, ты живешь с друзьями. Ты из-за них сюда переехал? – спросила мама. Да она выуживала из него информацию о жилье!

Трой улыбнулся мне: учуял, что я успела соврать. Я вспыхнула, но он ответил не моргнув глазом.

– Нет, мы раньше не были знакомы – в школе подружились.

Мама что-то там прокрутила в голове и, видимо, осталась довольна ответом.

– И как тебя занесло в нашу глухомань?

– Просто после всего, что случилось, мне надо было уехать. Чтобы не ловить на себе взгляды людей. Поэтому я уехал настолько далеко, насколько можно уехать без паспорта.

Мама одарила его именно таким взглядом, который он должен был ненавидеть. Папа откашлялся и спросил:

– А где ты работаешь?

– В доме престарелых. В городе. А вечером учусь на медбрата.

– Ты молодец. Надо много сил, чтобы не забросить учебу. Мама Дилани тоже училась после работы.

– Работать в таком месте – нужен особый склад характера, – заметила мама. – Как ты решился?

Трой вилкой гонял по тарелке бобы.

– Не люблю, когда люди страдают.

Мама отложила вилку:

– Трой, у тебя есть наш телефон. Если что-то будет нужно, звони мне. По любому поводу. Хорошо?

Он внимательно посмотрел на маму. Прочитать его взгляд я не могла.

– Спасибо, мэм.

– И перестань называть меня «мэм». Меня зовут Джоанна. Все друзья Дилани так меня называют. Рон, убери со стола. Пироги почти готовы, и Мартины скоро будут.

О, Мартины… Папина секретарша с семьей. Две болтливые четырнадцатилетние девицы, как две капли воды похожие на мать, на которой всегда тонна макияжа.

Папа собрал посуду. Трой сидел, уставившись на белоснежную скатерть. Затем он вскочил, резко отодвинув стул, пересек комнату.

– Миссис… Джоанна, извините, но я должен уйти. Ребята, с которыми я снимаю квартиру, организуют обед в складчину. Помните, я говорил? И я обещал им, что вернусь.

– Конечно, – медленно произнесла мама. – Никаких проблем. Счастливого Рождества!

Она притянула его к себе и крепко обняла – что бы я там ни думала о своей матери, она иногда точно знала, как надо поступить. Сейчас был как раз такой случай.

Трой ушел, не глянув на меня. Схватил куртку и вылетел на улицу, впустив поток ледяного воздуха, который пронизал меня до костей. Через окно я смотрела, как он сидит в машине, запрокинув голову и выпуская облачка белого пара, тающие под крышей машины. Я подумала о стариках, которым он помогает, когда им так плохо. Схватила пальто, вставила ноги в сапоги.

– Дилани, пусть он идет, – сказала мама.

Я вбежала на кухню, быстро завернула в фольгу один из пирогов – горячий, пальцы обжигает – и пролетела через гостиную.

– А почему он должен страдать? Особенно сегодня? – бросила я. Мама попыталась задержать меня, но папа взял ее за руку. Они отпустили меня.

– Ну, и чего ты ждешь? – спросила я, плюхнувшись на переднее сиденье. – Пирог стынет.

Трой уставился на меня с открытым ртом. Затем расплылся в улыбке и завел мотор.

Пирог мы ели у него дома, стоя в кухне, если ее можно было так назвать. Вернее, я ела. А он смотрел на меня. Наконец я пришла в себя и остановилась.

– Съешь завтра, если сегодня не лезет. Просто разогреешь в духовке при ста восьмидесяти градусах, – проинструктировала я.

– Я умею готовить.

– О…

Схватив тряпку, висевшую на кране над мойкой, я начала вытирать воображаемые пятна на столешнице. Трой стоял прямо за мной – я чувствовала и поэтому терла еще усерднее. Интересно, мама тоже постоянно надраивает пятна, потому что не знает, что делать дальше?

– Думаю, уже достаточно чисто, – сказал Трой, накрывая мою ладонь своей.

Я медленно убрала руку и принялась теперь в другом месте.

– Еще немного, – ответила я.

Я чувствовала, что он смотрит на меня, что я вся пунцовая, что он слышит, как у меня стучит сердце. На всю квартиру. Потому что кроме нас в квартире никого не было. Только мы вдвоем.

– Не могу понять, почему ты себя так ведешь: знаешь, что я собираюсь тебя поцеловать, и нервничаешь или знаешь, что я собираюсь тебя поцеловать, и не хочешь этого.

Я нервно хихикнула, не поднимая глаз:

– Ты собираешься меня поцеловать?

– Конечно. Ты же знаешь, что нравишься мне. Знаешь, что нужна мне.

Я резко развернулась к нему и стояла, опершись на столешницу.

– Нужна тебе?

Трой был прямолинеен. Мы же с Деккером ходили вокруг да около, но никогда не говорили прямо, что нам нужно. Только теперь это не имело значения.

– Ты себя ведешь так, как будто этого не может быть.

Я покачала головой, опустила глаза.

– Я нужна тебе потому, что мы похожи, – сказала я, показывая на голову: вот в чем наше сходство.

– Отчасти да.

Он не подошел ближе, но и не отодвинулся.

– А еще потому, что ты красивая. И потому, что ты принесла мне пирог. И потому, что ты хотела спасти того старика. Но больше всего потому, что ты видишь во мне хорошее.

Мир остановился. Мозг перестал работать и рассуждать, застыла рука с тряпкой, отключилась способность решать. Тело накрыла теплая волна, а ведь он даже не прикасался ко мне.

– Так вот, не знаю, хочешь ты этого или нет…

Трой сильно отличался от Деккера. Деккер всегда давал мне время подумать и ответить. Трой же говорил без пауз, поэтому я не могла сосредоточиться и сама решить хоть что-нибудь. Но было уже поздно, потому что Трой целовал меня.

Его руки легли мне на бедра, открытые губы соприкоснулись с моими. Совсем не так обыденно и безопасно, как это было с Карсоном. Могло случиться все что угодно. Поцелуй стал началом, а что произойдет через десять секунд – непонятно. Трой запустил ладони мне под свитер, коснулся спины: теплые ладони на голой коже. Я подалась к нему, выгнув спину, и он увлек меня за собой из кухни, не отпуская ни на мгновение.

Мозг включился, и я поняла, что перспектив только две: диван или спальня. И мне стало страшно – страшно из-за того, что, пока его губы касаются моих, а ладони лежат на спине, эта идея меня вообще не пугает.

И я оттолкнула его, втянула в себя воздух.

– Рождество! Мне пора домой, – бросила я, надеясь, что такого объяснения достаточно.

– Хорошо, – ответил Трой, но не убрал руки. Так и держал меня за спину, пока я сама не отошла от него.

Всю дорогу домой я не смела поднять на него глаза. А когда мы приехали и он, глупо улыбаясь, сказал: «Пока, Дилани», я отвернулась, чтобы он не заметил такую же глупую улыбку у меня. Но перестать улыбаться я не могла. Я улыбалась, хотя Мартины еще были в гостях. Улыбка сползла с меня, только когда я увидела совершенно неподходящую для заснеженных дорог красную спортивную машину Тары возле дома Деккера.

Глава 11

Мама записала меня на прием к врачу на утро понедельника, даже не посоветовавшись. Но мы не поехали в госпиталь – доктор Логан ждал нас на частный прием в нескольких милях за городом. Мама припарковала машину на забитой стоянке, вышла, а я осталась сидеть.

– Идем, а то опоздаем, – нахмурилась она.

– Зачем мне к нему? Я отлично себя чувствую.

Но я соврала. Просто я почувствовала притяжение: сильное, уверенное, оно вело меня прямо к кабинету доктора Логана. Там были очень больные люди. Они скоро умрут. А я не хотела их видеть. Сама, без Троя, который бы шептал мне что-то на ухо, и держал меня за руку, и вел себя так, будто происходящее – часть обычной жизни.

Мама закинула сумку на плечо и направила указательный палец на здание.

– Быстро! – прошипела она, едва шевеля губами.

Я шла по коридору, уставившись в темно-красное ковровое покрытие на полу. Остановилась возле огромного аквариума у стойки регистратора. Притяжение. Но оно исходило не от одного человека – шло отовсюду, охватывая меня огромным полукругом. Едва ощутимое потягивание из углов, местами – очень сильное, почти как в госпитале. Но самое сильное исходило из самого далекого закутка.

Когда мы с мамой искали место, чтобы сесть, я внимательно осмотрела помещение. Вдоль стен на мягких кушетках ждали пациенты: старые и молодые. У всех было что-то не в порядке. Паренек, даже помладше меня, перепуганными бегающими глазами следил за призраками, которые были видны только ему, тяжело дыша через рот. Древняя старуха сложила тонкие ручки на коленях и пыталась унять непрестанную дрожь. У женщины, маминой ровесницы, не двигалась половина лица. Когда девушка-регистратор пригласила ее в кабинет, она улыбнулась половиной рта, а вторая так и осталась безжизненной.

Их ненормальность делала их непохожими на людей. И даже рыбы это понимали: попрятались в искусственные пещерки и уныло замерли там, уставившись на дно – будто поняли смысл жизни. Не хотели смотреть на людей.

Вопреки здравому смыслу я год назад выбрала в школе курс философии. Идея принадлежала Деккеру: по его мнению, ходить вместе на занятия – прикольно. Прикольно не вышло. Я была в бешенстве. Никаких точных ответов. Мысли, домыслы и споры. Я старательно вела конспект, пытаясь определить закономерности. Чертила стрелочки и выделяла маркером слова. В итоге мне поставили высший балл, потому что я запоминала, кто что сказал на уроке. Но сама почти всегда молчала.

Как-то учитель завел с учениками беседу о том, что значит быть человеком, точнее, «в чем удел человека». Рассуждали о добре и зле, о том, что человек – существо разумное, о доброй воле. Нет, нет, нет! Я не могла с этим мириться. Подняла руку и прочитала свое описание того, что есть человек: двадцать три пары хромосом, прямоходячий, с четырехкамерным сердцем.

И тогда Джастин Бакстер осклабился в улыбке и сообщил, что у его дяди – синдром Дауна и не хватает хромосомы, а он, тем не менее, человек. И Тара Спано, которая уже тогда меня недолюбливала, ехидно спросила: «А если человек потерял ногу в аварии?» И Деккер посмеялся надо мной. Я замолчала и больше рта не раскрыла до самого конца курса.

А теперь мне захотелось вновь оказаться на уроке философии и дополнить свой ответ. Человека делает человеком мозг. Неповрежденный, равномерно серый мозг с правильно работающими нейронными связями.

Я решила посмотреть, кто же сидит в самом дальнем углу и излучает сильное притяжение. Думала, что это старик, но ошиблась – паренек едва ли старше меня самой. А рядом с ним сидела медсестра в пижаме в цветочек и невидящим взглядом смотрела в пустоту. Паренек раскачивался вперед-назад и мычал на одной ноте, прерываясь, только чтобы сделать вдох. Кожа без румянца. Пустые глаза. Очевидно, что он болен.

Но парень был не просто болен. У меня в середине мозга появился легкий зуд, еле ощутимое гудение, намек на вибрацию. Пусть намек – но он был. Парень умирал. Как тот человек в госпитале, как миссис Мерковиц, как сгоревший старик, как женщина в церкви. Ему осталось немного. Совсем немного. Поэтому, когда нас пригласили в кабинет, я не была настроена говорить о себе.

– Мама сказала, у тебя снова были галлюцинации, – начал доктор Логан, усевшись на стул и подкатываясь к столу.

– Не думаю, что это галлюцинации, – ответила я, делая шаг в сторону выхода.

– Расскажите, пожалуйста, что произошло, – попросил доктор Логан маму.

Она уже было открыла рот, но, видно, до нее дошло, что если она озвучит врачу свои мысли, то фактически назовет меня убийцей. Или по крайней мере обвинит в непреднамеренном убийстве. Признает, что ее собственная дочь представляет опасность для окружающих.

– Ну, это случилось в первую ночь после больницы. Но я вот потом подумала, что, может, у нее лунатизм. А теперь она пьет снотворное, и такое больше не повторялось.

– Те люди, они очень больны, да? – спросила я.

Доктор Логан проследил за моим взглядом в сторону двери, затем опустил глаза на папку на коленях.

– Я не имею права обсуждать с тобой других пациентов.

– Там парень… Ну, мальчик, – заговорила я, указывая пальцем на коридор, – с сиделкой. Он выглядит очень, очень больным.

– Дилани, давай лучше поговорим о тебе.

– Чем он болен?

– Дилани! Это тебя не касается! – вмешалась мама. Она бросила извиняющийся взгляд на доктора Логана, но поджатые губы означали только, что она злится на меня.

Я встала, подошла к двери, стукнула по ней ладонью.

– Вы слышите? Он болен.

Я знала, как выгляжу: стою у двери, тяжело дышу, будто не в себе. Но это не имело значения. Ничего не имело значения.

Доктор Логан закрыл глаза и решился нарушить врачебную тайну:

– Его внешний вид гораздо хуже его состояния, гарантирую тебе.

Я убрала ладонь. Потный отпечаток ладони постепенно исчезал.

– Нет, осмотрите его еще раз. Помогите ему.

Зуд медленно, но устойчиво нарастал. Он пока не распространялся по телу, руки не тряслись, но это ненадолго. На лбу выступили капельки пота.

Доктор Логан посмотрел на маму:

– Думаю, зря я ее сюда пригласил. Вы говорите, дома ей лучше?

– Конечно, – ответила мама, явно гордясь собой.

– Она резко пришла в себя в госпитале. – Доктор Логан расправил складочки на рукавах халата, будто вспомнил, как я вцепилась в него тогда. – Полагаю, что нахождение в госпитале стало для нее стрессом. Да и тут ей не по себе.

Стало тяжело дышать. Снова разочарование. Они не слушают меня.

– Доктор, он умирает! Ради бога, помогите ему, сделайте что-нибудь!

Мама положила мне руки на плечи в попытке успокоить, но я сбросила их. Доктор Логан достал бланк рецепта, что-то черканул на нем, протянул маме.

– Это от стресса. Думаю, вам лучше уйти.

Мама схватила меня за руку и практически выволокла из кабинета. Опозориться на людях в нашей семье значило совершить смертный грех. Даже опоздание считалось не столь серьезным проступком. Вцепившись одной рукой в рецепт, другой – в меня, мама ломанулась через приемную к выходу. Я повернулась к кушетке, на которой ждали парень с сиделкой.

– Эй, послушайте!

Сиделка посмотрела на меня. Как, впрочем, и все остальные посетители: и больные, и внешне здоровые.

– Он умирает! Спасайте его!

Сиделка вздрогнула, схватила парнишку за запястье. Он замычал громче, выше, заглушая все остальные звуки в помещении. Медсестра-регистратор что-то говорила мне прямо в лицо, шевеля губами, но я слышала только мычание, видела только глаза парнишки, смотревшие на меня в упор и ничего не выражавшие. Я чувствовала только зуд в голове: чем выше мычание, тем сильнее зуд. Как будто сам парень виноват в том, что чувствую я.

Я закрыла уши руками.

– Хватит! Хватит! – кричала я, но мычание оглушало. И тогда я тоже замычала, зажимая уши. Я мычала, пока не перестала слышать его. Но зуд остался. А потом два санитара и какой-то человек в костюме потащили меня на улицу, помогли маме усадить в машину, пристегнуть ремень, а она захлопнула дверь, но прежде успела нажать кнопку блокировки. С визгом машина сорвалась с места. Санитары и мужчина в костюме остались стоять на тротуаре. Я перестала мычать. Их лица испугали меня. Но еще хуже было мамино лицо. Она вцепилась в руль дрожащими руками. Она хватала воздух ртом, будто ее душат рыдания, но слез я не видела.

Мама оставила меня дома, категорически запретив выходить на улицу (даже выходить из комнаты, если точнее), а сама бросилась в аптеку за таблетками, которые я тоже буду спускать в унитаз. И я не посмела ее ослушаться, потому что помнила, как она заблокировала дверь машины. Не посмела ослушаться, потому что боялась ее реакции.

Так и сидела в комнате, пока не зарычал мотор на улице и следом не раздался звонок в дверь. Я знала, что это Трой. Он сможет меня понять. Поэтому я на цыпочках спустилась, открыла дверь, втянула его внутрь и прошептала:

– Ко мне нельзя…

Но при этом вцепилась в него обеими руками.

– Почему? Что случилось?

Я подалась к нему, и он обнял меня за талию. Я почувствовала его запах, и все остальное утратило смысл.

– Я попыталась спасти человека.

Трой напрягся и отстранился от меня.

– Что? Что ты сделала? – выдавил он сквозь зубы.

– Сказала врачу, что человек умирает.

Трой схватил меня чуть выше локтя. Затряс.

– Зачем? Ты что, без мозгов?

Я вздрогнула. Внезапно вспомнила, как мало я знаю Троя, как мало он знает меня.

– С мозгами, – ответила я, глядя на пальцы, вцепившиеся мне в плечо.

Трой медленно ослабил хватку.

– Черт, прости. Я другое имел в виду. Но, Дилани, это бессмысленно. Сделать ничего нельзя. Люди решат, что ты съехала с катушек или что ты замешана.

Я кивнула, растирая руку. Даже родители заподозрили меня в гибели миссис Мерковиц.

– Я пытался объяснить тебе. Подумал, что так будет легче. Их нельзя спасти. В этом и ад.

Он говорил, широко раскрыв глаза, сжав челюсти, и слишком часто посаженные зубы больше не выглядели мило. Они выглядели опасно. Я посмотрела в окно.

– Что ты здесь делаешь, Трой?

– Ты обещала зайти в понедельник и показать руку. Я подумал, а вдруг ты меня избегаешь. Поэтому в обед решил заехать.

Избегаю? Да, именно так. Из-за того, что случилось вчера. Неужели только вчера?

– У меня была запись к врачу, о которой меня не предупредили. Извини.

Трой провел ладонями по лицу, будто пытаясь стереть напряжение.

– Хорошо, хорошо. И ты извини. Давай вечером прогуляемся. И поговорим.

– У меня планы. Правда.

– С кем ты будешь?

Он обнажил зубы, но не улыбался.

– С Деккером. С парнем, которого мы встретили в пиццерии.

– Твой сосед? У вас свидание?

Я заметила, что у одного из передних зубов сколот уголок. Интересно, в аварии, в драке? Как я не заметила этого, когда целовалась с ним?

– Нет, не свидание. Мы идем в театр. По школьной программе.

– Ты нагло врешь, Дилани. – Трой шагнул ко мне, нагнулся. – Он совсем не знает тебя.

– Думаю, тебе пора.

– Вчера вечером я тебе не мешал, насколько я помню.

Трой был прав, и это настораживало. Я не заметила сколотый зуб, а ведь он был буквально у меня перед глазами. А если я не заметила такой явный дефект, что еще укрылось от меня? Рядом с ним я теряла способность думать. Головокружение. Пике.

Я услышала, как открылся гараж, и испытала облегчение.

– Это мама. Мне не разрешают принимать гостей, когда родителей нет дома.

Трой облизал нижнюю губу и поднял руки: мол, я не при делах. И попятился на улицу, не отрывая от меня взгляда. А когда я захлопывала дверь у него перед носом, бросил с ухмылкой:

– Хорошего вечера.

Только я успела закрыть за Троем дверь, как вошла мама.

– Я не знала, что он придет. Клянусь, – протараторила я.

Мама улыбнулась. По-настоящему.

– Хорошо, малышка.

Кинула пальто на спинку стула, раскрыла бумажный пакет из аптеки.

– Ты не злишься, что он приходил?

– Нет, Дилани. Но будет неплохо, если в следующий раз он предварительно позвонит.

Я схватилась за спинку стула. Неужели все случившееся у врача мне просто привиделось? Как у мамы могло так быстро смениться настроение? То она обращается со мной как с психопаткой, то вдруг снова все хорошо?

И тут я поняла. Я вела себя нормально. Ко мне заглянул парень. Я выгнала его из дома до прихода родителей. Да что ж еще лучше покажет, что подросток совершенно нормален? Поэтому маму и отпустило.

Она протянула мне ладонь с таблеткой.

– Принимают во время еды. Дать тебе печенье? Или кусочек пирога?

– Я не могу сейчас ее принять. Мы же с Деккером идем вечером на «Отверженных». Не хочу там сидеть как сонная муха.

– Ты не будешь как сонная муха. Ты почувствуешь себя лучше. И, честно говоря, не думаю, что вечером тебе надо куда-то идти.

– Это же мой подарок на Рождество. И ты сама отпустила меня с Деккером. Спектакль нужен по программе. Я вернусь домой и приму эту чертову таблетку.

Мама поджала губы, запрокинула подбородок:

– Я пущу тебя, только если ты примешь таблетку.

Я попыталась скопировать ее выражение лица: сжала челюсти, вскинула голову, но, судя по ее взгляду, не преуспела. Поэтому, понурившись, сказала:

– Давай печенье.

Когда мама шагнула в сторону кухни, я впервые осознала, насколько она решительный человек. Взять и вот так уйти из дома, построить свою собственную жизнь заново. Моя мать вытащила сама себя из персонального ада. У нее получилось. И у Троя может получиться.

Съев шоколадное печенье, я положила на язык таблетку и быстро спрятала за щеку. И ушла, сказав, что буду собираться.

Таблетку я смыла в унитаз. Как же все объяснить Трою? Ад – не обязательно навечно. Выход есть. Что сделала мама? Она уехала. Трой тоже уехал. Что еще делала мама? Сколько времени ей понадобилось? Я не в силах изменить его прошлое, не в силах изменить настоящее, но я могу дать ему надежду.

На цыпочках я спустилась в кухню. Мама сидела за столом, читала инструкцию по применению моих новых таблеток. Зря она так озаботилась этим вопросом – таблетка давно растворилась в канализации.

– Мам! – позвала я, но она не реагировала, будто не слышала. – Мама!

Теперь она подняла голову.

– Не сейчас, Дилани.

– Я хотела поговорить… о твоих родителях.

– Не сейчас! Я же сказала! – крикнула она. По лицу было видно: она плакала.

– Что-то случилось?

Она рассмеялась, тоскливо, зловеще.

– Ты! Ты случилась!

Я отшатнулась, ударилась о дверной косяк. И впервые поняла, что имели в виду на физике, когда рассказывали про энергию звуковых волн. Потому что ее слова ударили меня прямо под дых.

Я выскочила из кухни, взлетела по лестнице, вбежала в комнату, захлопнула дверь. Прислонившись к двери, я пыталась отдышаться. А может, ад – это вовсе не место. Может, это болезнь. Заразная болезнь. Которая расползается по дому, карабкается по ступенькам, просачивается сквозь щель под дверью. А внутри обретает форму: отросли рога, полился из пасти огонь, донесся запах серы. Болезнь, которая вот-вот запустит внутрь меня щупальца, прорастет, окрасит мир вокруг в серые цвета, а мою искреннюю улыбку превратит в гримасу ехидства. Собираясь на спектакль, я время от времени плевала через левое плечо и прикасалась руками к животу, потому что чувствовала, клянусь, как зараза проникает в меня, пытается завладеть моим телом.

Глава 12

Деккер явился вовремя и очень нарядный.

Раньше я бы стала подшучивать над ним из-за классического джемпера и брюк цвета хаки: «Ты что, собрался разменять партейку в гольф? А, нет, ты, наверное, сегодня участвуешь в политических дебатах». Но мы ехали практически молча. Каждая реплика давалась путем невероятных усилий. Ничего не говорить оказалось легче.

От нашего городка до города, где шел спектакль, вела пустынная дорога, над которой нависали голые ветви деревьев. На заднем фоне зеленели еловые лапы.

– О чем хоть этот мюзикл? – наконец произнес Деккер после двадцати минут молчания.

Я прочитала аннотацию на программке:

– История о бывшем каторжнике, который становится мэром и забирает ребенка проститутки, погибшей во время какого-то французского восстания. А еще тут про полицейского, который пытается их поймать, а затем совершает самоубийство.

Деккер почти улыбался.

– Серьезно? По описанию – блокбастер. Дождаться не могу!

Я пропустила его сарказм мимо ушей. Потому что на самом деле очень хотела посмотреть. Бывший каторжник, который сумел стать тем, кем ему было не суждено стать. Он обманул судьбу. Он спас людей.

Места нам Деккер взял на балконе. Он плюхнулся в кресло, вытянул ноги в проход, развалился, устроив голову на подлокотнике. Я сидела, сложив руки на коленях. В кино мы обычно таскали попкорн из общего ведерка и пили газировку через одну соломинку, время от времени сталкивая локти друг друга с общего подлокотника. Теперь же мы изо всех сил старались не коснуться друг друга даже случайно.

Поэтому почти три часа мы вжимались в кресла, лишь бы не шевельнуться и не сдвинуться к центру. Я сосредоточенно смотрела на сцену. Настолько сосредоточенно, что даже не наблюдала за Деккером. Обратила внимание на него только в конце, когда за душой бывшего каторжника явился призрак проститутки, а у смертного одра стояла дочь и они запели:

Руку мою возьми – к спасенью меня отведи.

Любовь мою возьми, ведь вечна любовь.

И помни истину всегда, что сказана была:

Кто любит, тот Богу смотрит в глаза.

В горле образовался ком – так бывает, когда неожиданно сталкиваешься с чем-то удивительным, с чем-то абсолютно прекрасным. И все вдруг обретает смысл, предстает в совершенно ином свете. Я отвернулась от Деккера и промокнула глаза рукавом. Почувствовала, как Деккер коснулся моего плеча, как запустил пальцы мне в волосы. Но тут все зааплодировали, и он убрал руку. Момент был потерян.

Каким-то образом спектакль стал началом восстановления наших отношений. В машине Деккер снова болтал как раньше. Как будто исчезло то невысказанное, гнетущее, что разделило нас.

– Теперь понятно, почему книга такая толстая. Там же его целая офигенская жизнь описана.

– Ну, вообще, два десятка офигенских жизней.

– Мне понравилось, Ди. Хорошо, что мы сходили. И я даже рад, что ты заставила меня начать читать эту книжку.

– Вау! Деккер, да неужели ты теперь возьмешься за список обязательного чтения?

– О нет! С чего бы?

Я открыла рот, чтобы ответить, но не успела – колеса попали на обледеневший участок дороги и нас занесло. Одна рука на приборной панели, вторая – на стекле, по кругу несутся огни фонарей. Деккер выругался, завизжали тормоза, машина выровнялась, поймала сцепление с дорогой – мы съехали на гравий. И остановились. В ушах пульсировала кровь, рядом тяжело дышал Деккер, прерывисто гудел остывающий двигатель. Такой же барабанной дробью у меня в голове колотилось сердце, когда я пришла в себя в больнице. Я тогда не чувствовала ничего, затем вдруг ощутила все и сразу: я рыдала и не могла остановиться, потому что это все оказалось болью. Заполняющей все на свете болью. Нужно выбраться. Я распахнула дверцу машины и вывалилась в ночь.

– Садись назад, – дрожащим голосом попросил Деккер.

– Мне нужен воздух.

– Тогда стой на месте.

Он завел двигатель и задним ходом вывел машину из грязи, на асфальтированную обочину.

Я осталась в темноте. Из-под снега торчат комья мерзлой земли. Голые деревья. Кое-где зеленые хвойные. Стволы окутывает белесый туман.

Деккер развернулся посреди дороги – теперь машина снова смотрела в сторону дома. Я пошла к лесу, положила ладони на грубую кору ближайшего дерева. Прислонилась лбом к стволу, глубоко вдохнула ледяной воздух.

Хлопнула дверца машины, подбежал Деккер.

– Дилани! Какого черта! Я же сказал тебе стоять на месте!

Я приподняла голову и посмотрела на него.

– Я здесь.

– Я вижу, что ты здесь. Но я же просил тебя оставаться там!

Он положил руки мне на плечи и с силой вдавил в ствол.

– Да что с тобой? – спросила я и вдруг ощутила, как трясутся у него руки. Зрачки расширены. Рот открыт. Он был напуган. Поэтому я произнесла уже гораздо тише: – С нами все в порядке, все хорошо.

И без какого-либо предупреждения губы Деккера коснулись моих – решительно, отчаянно. Я хотела было оттолкнуть его, но руки сами обвили его шею, я притянула его к себе – ближе, ближе. Пальцы Деккера вцепились в мое пальто, будто он боялся, что, если не будет держать меня, я ускользну. Он целовал меня так, будто пытался найти что-то – ответ на вопрос, который ему никак не давался. А у меня был только один ответ: пока он целует меня, никто другой не имеет значения. Ни Трой, ни Тара – никто.

Но Деккер прервал поцелуй. Фары осветили пригорок, выхватили нас из темноты, и мы отшатнулись друг от друга. И как только Деккер перестал целовать меня, все остальные вновь обрели значение. Мы поплелись к машине.

– Ты же с Тарой, зачем ты это делаешь?

Он рывком защелкнул ремень безопасности, крутанул ключ зажигания так, что взревел мотор – на максимуме возможностей для мотора минивэна. Когда мы выехали с обочины на дорогу, он сказал:

– Это было ошибкой.

Но я же видела, как он целовал ее. Как будто уже делал это миллион раз. Я видела ее дурацкую красную машину у его дома.

– Не прикидывайся, что это было только один раз. Я видела, что она вчера приезжала к тебе.

Деккер сжал челюсти, вцепился в руль, костяшки пальцев побелели. Он не стал отрицать. Не сказал, что она пришла без предупреждения, что он просил ее уйти, что ему жаль. Даже не попытался оправдаться. Я открыла было рот, чтобы попросить его объясниться. Но не произнесла ни слова. Потому что вдруг поняла: ошибкой он назвал не Тару – меня.

Выруливая к моему дому, Деккер откашлялся и спросил:

– Ты встречаешься с тем парнем, с которым я видел тебя на днях?

Я пожала плечами. А как на самом деле?

– Он меня знает и понимает.

Произнеся эти слова, я осознала, что они принадлежат не мне, а Трою.

– Это я тебя знаю.

– Он тоже был в коме. Он понимает, каково это.

– Если бы ты мне рассказала, я бы тоже понял. Ну понятно: ответ «да». У вас что-то закрутилось.

Так вот как оно обычно закручивается: знакомишься с парнем, с которым есть кое-что общее, целуешься с ним в Рождество… Или все закрутилось раньше, тринадцать лет назад, с мальчишкой, который пообещал меня рассмешить и с тех пор каждый день выполняет свое обещание? Какая теперь разница? Ничего не вернуть. И впереди у нас ничего нет. Мы увязли в болоте.

Я накинула сумку на плечо и выпрыгнула из машины.

– Думаю, это не твое дело.

– Согласен, – ответил Деккер. Я захлопнула дверцу. Но он опустил стекло. – Я просто хотел понять, откуда ты его знаешь. Потому что я прекрасно помню, где видел его. Вот и все. – Я замерла, упершись рукой в бедро, вскинув брови: типа, а какое мне дело. Но раз я стояла, то дело было. – В больнице. Я видел его в больнице.

Деккер поднял стекло и уехал. Я заставила себя ступить на крыльцо только после того, как он зарулил к своему дому. Внутри все сжалось после его слов, но я старалась не думать о причине, пока не поднялась к себе в комнату.

Переодеваясь, я заметила, что над локтем остались синяки. Я растянула кожу, пытаясь рассмотреть отпечатки пальцев Троя. Что он за человек? Разговор с Деккером поставил меня перед необходимостью решить простейшую логическую задачу. Как Трой узнал, что мы похожи, еще до знакомства со мной? Откуда он вообще про меня узнал? Сначала я думала, что он прочитал обо мне в газете. Это оказалось ложью. Затем я думала, что он заметил меня у дома миссис Мерковиц. И это не так. Теперь выяснилось, что он знал меня по больнице. Может, он ходил к врачу на консультацию по поводу головных болей? В конце концов, если он так легко врал моим родителям, то что ему мешает врать мне?

Пока я решала эту задачку, в голове возникла еще одна. Человек начинает умирать, и нас к нему тянет. Человек начинает умирать, и мы появляемся рядом. А если наоборот? Мы появляемся, и человек начинает умирать. Впервые я поняла, как важен порядок частей предложения. Если меня притягивает смерть, то это странно и, скажем так, дерьмово. Но если это я притягиваю смерть, то все гораздо, гораздо хуже.

Я сползла по стене на пол, обхватила голову руками, впилась пальцами в макушку. Что-то в моей голове не так. И любое из определений: счастливая случайность, аномалия и тем более чудо – сюда не подойдет.

Происходящее там – мерзость. И только с Троем я могу об этом поговорить.

Я хотела попросить у мамы машину, но кухня оказалась пуста, когда я спустилась утром к завтраку. Мама не готовила, не натирала шкафчики и столы, не мыла посуду. Ее нигде не было. Я проверила кладовку, гараж, прачечную. Мамы не было. Тогда я вернулась на второй этаж и заглянула в приоткрытую дверь спальни.

В комнате с плотно задернутыми шторами, скрючившись на полу, сидела мама, а вокруг лежали фотоальбомы. Я сначала подумала, что она смотрит свои детские снимки, но потом узнала обложки. Эти альбомы делала сама мама, украшая каждый лист, подбирая фото и картинки, ленточки и вырезки. По одному альбому на каждый год моей жизни – до самой начальной школы. А там уже каждый год стал похож на другой.

Она водила пальцем по снимку, как будто пыталась вспомнить девочку, запечатленную на нем. Как будто та девочка – настоящая, а я – только призрак прошлого. Как будто девочка со снимка – умерла. Нет, не так. Умерла для нее. Как ее родители когда-то. По спине пробежал холодок. Я тихонько ушла. И взяла машину.

Трой, видимо, не ждал меня так рано. А может, после того как я прогнала его вчера днем, не ждал вовсе. Он напугал меня тогда. Тем, что может быть таким властным, таким злым.

За стойкой регистрации сидела все та же женщина. Она помахала мне, когда я проходила мимо, и указала пальцем, где искать Троя. Как и в прошлый раз, смерть звала меня отовсюду. Из-за некоторых дверей шло слабое притяжение, из-за некоторых – более интенсивное. Но самое ощутимое было в конце коридора. И Троя я снова нашла там. Прислонившись к дверному косяку, я смотрела, как он заботится о больной старухе. Куском влажной ткани он обтер ей лицо и оставил ткань на лбу, пока собирал с подноса остатки еды.

Зря я так плохо думала о нем. Не имела права. Я бы не смогла ухаживать за старым, больным, находящимся при смерти человеком. Я неправильно поняла его поведение. Конечно, он имел право злиться – я тоже иногда злилась. Плохое настроение я привыкла выливать на Деккера. А сейчас даже родители боялись того, что со мной происходит. Они отказали мне в кредите доверия, и боль от этого была сильнее, чем от ожога на ладони. А Трой заслужил, чтобы в него поверили, даже сильнее, чем я. Ведь человек, в котором столько сострадания, может творить только добро?

Я уже поднесла руку к приоткрытой двери, чтобы постучаться и войти, но замерла на полужесте. Трой вытряхнул содержимое стаканчика с лекарствами на поднос, перебрал таблетки пальцами: синяя, розовая, белая, желтая. Три из них собрал в кулак, оставив только желтую. Не особо хорошо я его и знаю, оказывается. Может, именно так он добывает себе обезболивающие. Или сидит на сильных препаратах. Или продает их на сторону, чтобы оплатить квартиру. Но, конечно, все можно оправдать, исходя из его ситуации. Он не идеален. Он сломлен. Он жертва обстоятельств.

Трой подошел к раковине и смыл туда таблетки. Пока таблетки уплывали в канализацию, он набрал в бумажный стаканчик воды. Подошел к старухе, положил ей в открытый рот желтую таблетку и дал запить парой глотков. Я бесшумно шагнула в комнату: конечно, его поведение меня поразило, но ведь он не приторговывает сильнодействующими препаратами – и это вызывает облегчение.

А затем Трой нагнулся к старухе и прошептал ей в самое ухо:

– Мучиться осталось недолго. Потерпи, еще немного потерпи.

Его слова эхом отозвались у меня в голове, разбудили смутные воспоминания. Я быстро отступила, подошва скрипнула по линолеуму, и Трой резко обернулся на звук.

– Привет, ты только пришла?

Вместо ответа я попятилась. Трой выругался себе под нос. Я побежала к выходу.

– Стой! – прозвучало вслед.

Трой нагнал меня до того, как я успела выбежать в главный холл, и быстро затащил в пустую палату. Закрыл дверь и прислонился к ней спиной, заблокировав для меня любую возможность выйти.

– Это не то, о чем ты подумала.

– А что я подумала? Что ты забрал ее таблетки или что ты…

Я опустила глаза на рукав, под которым скрывался длинный тонкий шрам. Острый металл, боль, крики…

– Ты…

– Это не то, о чем ты подумала, – повторил он, поднимая одну руку, будто пытался показать, что ему нечего скрывать. Но другой рукой он крепко держал дверь. – Клянусь тебе, я все могу объяснить, но только не здесь. Не сейчас.

Шов отозвался свербением, и я почесала его через рукав.

– Это ведь ты сделал? – спросила я, указывая на Троя пальцем. Кожа на шве неестественно натянулась. Затем я махнула рукой в сторону комнаты, где осталась умирающая старуха.

– А что ты делаешь с ней?

– Помогаю ей. Облегчаю ее страдания.

Спуская таблетки в канализацию. Рассекая мне бритвой вены. Я проглотила образовавшийся в горле ком. Закрыла глаза.

– И как именно ты облегчаешь страдания?

Трой медленно покачал головой, шагнул в мою сторону.

– Единственно возможным способом.

Я сама не ожидала, что оттолкну его с такой силой. Распахнув дверь, я выбежала в холл, пробежала мимо регистраторши и выскочила на морозный воздух. В машину я села, дрожа не только от холода.

Я не могу вернуться к Трою. Не могу пойти к Деккеру. И домой пойти не могу. Поэтому я ехала куда глаза глядят. Сворачивая на случайных перекрестках, прокладывая маршрут из ниоткуда в никуда. Может, именно так выглядит ад? Девушка, оставшаяся совсем одна, которой некуда пойти.

Глава 13

Я проехала жилые кварталы, оставила позади озеро. Теперь я оказалась на той же дороге, по которой вчера меня возил Деккер. На ней не было даже нормальной асфальтированной обочины, но и полоски грунта по краям полотна тоже постепенно исчезали, уступая место плотно растущим высоким деревьям. Люди попытались проложить путь через самое сердце природы и оставить свой след. Только через сколько лет природа опять поглотит его? Через сколько лет корни прорастут наружу, разрушив асфальт? Через сколько лет от цивилизации не останется и следа?

А потом я развернулась и поехала назад в город. Потому что и в конце этой лесной дороги меня никто не ждал. Но направлялась я не домой. Я проезжала по улочкам городка: я здесь никогда не была, но они все равно казались знакомыми. Неизбежное сходство. Как моя жизнь, только перенесенная в другие декорации. Все это время в голове звучал шепот Троя. Я видела очертания его лица, склонившегося надо мной в темноте палаты. Он спрашивал, мучаюсь ли я. Обещал, что все скоро закончится. Тысячу раз эти фразы всплывали у меня в мозгу. Но я никак не могла понять, о чем он говорил: о жизни или о смерти.

Я вела машину и иногда чувствовала притяжение. Еле ощутимое справа. Позади. Впереди. Никуда не спрятаться от него. Смерть повсюду. Она пробирается в мой мир, ищет меня. Точно знает, что я сбежала от нее, и пытается вернуть.

Ощутив сильное притяжение, я поддалась ему. Съехала с узкой витиеватой дороги, огибавшей городок, и вывернула на равнину, поросшую кустами. Скоро заросли закончились, и я оказалась на бетонной дороге. Передо мной раскинулась линия жилых домов и витрин магазинов. А затем их снова скрыли деревья.

Я медленно ехала через жилые кварталы, пока не оказалась у ранчо цвета растопленного сливочного масла. Широкая веранда, два белых кресла-качалки, поскрипывающих под порывами ветра. А может, их раскачивают призраки. Я заглушила двигатель и стала наблюдать.

В этом доме кто-то болеет. В этом доме кто-то скоро умрет. Притяжение было сильным, но руки не дрожали. Мозг вел себя, как и полагается нормальному мозгу. Но смерть ходила рядом. Внутри приоткрылись белые кружевные шторы. Узенькое женское личико смотрело прямо на меня. Белая ночная рубашка сливалась со шторами, поэтому казалось, что тела нет, а лицо парит в воздухе.

Безжизненное, бесцветное лицо призрака. Я опустила лоб на руль и тяжело вздохнула. Трой был прав: для нее все позади. Эта женщина стара, одной ногой стоит в могиле. Как я могу ее спасти? Никак. Лицо продолжало смотреть на меня. Будто понимало, что я само воплощение смерти. Предупреждение. Бесполезное, кошмарное предупреждение. Я потрясла головой, завела машину, надавила на газ и уехала.

Я чуть не проехала мимо собственного дома, потому что увидела рядом машину Троя. Сначала хотела проскочить мимо, но мама стояла у окна и успела заметить меня. Через стекло она тоже казалась безжизненной, бесцветной. Когда она стала такой? Я упустила момент. Озеро Фалькон поглотило меня почти месяц назад. Может, оно поглотило и ее?

Я припарковалась на подъездной дорожке, поднялась на крыльцо, вошла. В гостиной мама была одна, но я знала, что Трой где-то рядом.

– Где он? – потребовала я ответа, обшаривая глазами дом.

– Я чуть с ума не сошла! Как ты могла так поступить? Просто взять и уехать, ничего мне не сказав!

– Что? – Утро всплыло перед глазами. Как давно это было. – Ты была занята.

– Я? Занята? Так занята, что ты не могла отпроситься? Боже мой, Дилани, да в кого ты превратилась!

Удар. Быстрый, резкий удар острейшей бритвой. Вот что я ощутила. Слова режут плоть, как режет лезвие. Прежняя Дилани обязательно бы спросила, может ли уехать. Прежняя Дилани, у которой мозг на снимке окрашен в равномерный серый цвет. А я – не она, я – кто-то другой.

Металлический скрип по бетону. Я быстро пересекла кухню, прачечную, распахнула заднюю дверь. Она стукнулась о стену, задребезжали стекла. Следом прибежала мама.

– Ты что здесь делаешь? – крикнула я.

Трой набрал полную лопату снега и выкинул на газон. Затем снова набрал снег – металл противно заскрежетал по бетону дорожки.

– Он помогает мне, – сказала мама. Голос показался мне очень, очень далеким.

Я смотрела на Троя. Он перестал чистить снег, поставил лопату вертикально, оперся на древко, тяжело дыша. По тому, как он махал тяжелой лопатой, по пустоте во взгляде, по напряженному рту я видела, что он не помогает – он дает выход ярости. Дает выход ярости, счищая снег с нашей дорожки.

Мама продолжила:

– У тебя же не хватило воспитания вовремя явиться на собственное свидание.

– Думаю, мы еще успеем в кино, – сказал Трой, глядя на меня, но изо всех сил стараясь делать вид, что не смотрит.

Я бросила взгляд на маму, затем на Троя. Он еле сдерживает злость, она – даже не пытается.

– Идем, Дилани, – произнес Трой, беря меня под локоть.

Он протащил меня за собой через дом, а я позволила это сделать, потому что в тот момент не знала, кого бояться сильнее. То ли незнакомца, который оказался совсем не тем, за кого себя выдавал, то ли женщины, рядом с которой выросла, но которая слишком быстро превращается в чужого человека.

Трой поехал в сторону, противоположную кинотеатру.

– Куда ты везешь меня?

– К себе.

– Нет. Я поеду только в кино.

Он бросил на меня короткий взгляд и улыбнулся.

– Я тебя недооценивал.

– А я тебя переоценивала.

– Зря ты так, – сказал он, но все же свернул, выехал к кинотеатру и припарковался с другой стороны здания.

Я выскочила из машины, прежде чем он заглушил двигатель. Ни за что я не собиралась сидеть с ним в машине наедине, пусть даже при свете дня. Потому что помнила, как он смотрел на меня, расчищая лопатой снег. Помнила, какой след остался от его пальцев у меня над локтем, а ведь тогда он даже не прикладывал усилий. А шрам с четырнадцатью поперечными стежками уже сам по себе служил достаточным предостережением.

Трой купил билеты, будто у нас и правда было свидание. Он взял меня под локоть, протащил мимо стойки с попкорном в кинозал, в дальний угол последнего ряда. И хотя в зале было еще несколько парочек, все равно мы оказались практически наедине. Никто не знал, что мы пошли сюда. Хотя если я заору – все услышат.

Так я думала ровно до начала фильма: на экране шел свежий боевик, состоящий из сплошных взрывов и стрельбы. Я вжалась в дальний угол кресла, спиной к стене. Трой нагнулся ко мне и говорил прямо в ухо. Только так можно было хоть что-то услышать сквозь грохот спецэффектов.

– Ты сбежала и не дала мне объяснить.

Я приблизилась к его уху, вздрогнула с омерзением из-за того, что наши щеки соприкоснулись.

– Ты мне врал с самого начала. О том, зачем работаешь там.

– Не врал. Я ненавижу страдания.

– И что же ты делаешь с таблетками?

– Я дал ей обезболивающее. А те, другие, только растягивают ее мучения, заставляя жить дольше, чем ей того хочется.

– Ты убиваешь ее!

– Она все равно умрет. Единственное, чем я могу помочь, – это ускорить смерть.

Он коснулся губами моего уха – я отпрянула.

– Ты не вправе брать на себя этот выбор.

– Это не выбор. Это мое обязательство. Моя цель.

Отодвинувшись, насколько это было возможно, я уставилась на Троя во все глаза: он серьезно? Или это такая нездоровая шутка?

Он схватил меня за плечо и снова притянул к себе.

– Не тебе меня судить! Ты не была тогда в машине с моей семьей. Родители умерли сразу. Та сторона машины, где они сидели, превратилась в месиво. А сестра сидела за мной. Знаешь, сколько она умирала? Три дня. Три проклятых дня. Она умоляла помочь ей. Она истекала кровью, она была вся переломана, она впадала в забытье. Она не просила спасти ее жизнь. Она просила избавить ее от мучений.

Трой развернулся к экрану и сделал вид, что смотрит фильм. На его лице играли кроваво-огненные блики. Он продолжил говорить, и мне пришлось придвинуться к нему.

– А я не мог. Я застрял и не мог выбраться. Ночью она замолчала. И после я ничего не помню. Я пришел в себя в больнице, у кровати никого не было. Мне не позволили умереть. И я даже не сумел прекратить ее страдания.

– Так почему не говорить им правду? Не говорить, что они умирают? Чтобы они сами сделали выбор.

– У них не хватает смелости сделать это самим. Они хотят, но не могут.

– Нет! Ты не прав. Я бы выбрала жизнь. Я бы боролась.

– Даже через страдания? А я – нет. Я бы выбрал быстрый вариант.

Закружилась голова, я уставилась на экран, пытаясь поймать ориентир в пространстве. Но снова появилось ощущение падения. Закрыла глаза – не помогло. Я стремительно летела вниз.

– Моя соседка. Открытые окна. Это ты сделал. А родители подумали, что я.

Я не пыталась говорить ему на ухо, поэтому не знала, слышит он или нет.

– И пожар. Ты больной! Разве это не страдания?

На руке еще виднелся след от его пальцев. Трой перегнулся ко мне и прошипел в ухо:

– Он выпил успокоительное. Он ничего не понял, гарантирую тебе. Ничего не почувствовал, поверь.

– Ты явился ко мне в больницу, а я хотела жить. Подумай об этом, Трой.

Я вспомнила, как пришла в себя, как кричала.

– Ты заставил меня страдать!

Он вздрогнул.

– Ты не понимаешь! Зачем они поддерживали твою жизнь? Ты же не видела себя: аппараты дышали за тебя, кормили тебя, держали тебя в клетке. Если бы врачи оставили тебя в покое, ты бы не страдала. Я пытался помочь тебе. Я приходил каждый день. А когда уходили родители и медсестры, и вся толпа тупых врачей, которые типа тебя спасали, я все равно не мог ничего сделать, потому что у тебя торчал твой придурок-сосед.

– Деккер?

– Без понятия, как его зовут. Сидел весь такой грустный. Просто сидел и ждал, пока ты придешь в себя. Наблюдал за твоими страданиями. Не пытался избавить тебя от них. Да не будь ему наплевать на тебя, он бы помог тебе умереть.

– Я хотела жить, – произнесла я снова, но уже тише.

– Ты не понимала, чего хотела.

– Но я же жила! Ничего не было известно. Это был не конец. Всегда остается один шанс из тысячи, миллиона.

Трой посмотрел на меня.

– И ты считаешь, что живешь?

Я плотно сжала кулак, вонзив ногти в ладонь, только чтобы убедиться: жива.

– Я не умерла.

– Но это не значит, что ты жива.

Я вскочила и, замерев над Троем, бросила:

– Не приближайся больше ко мне!

Он схватил меня за руку – за ту же, где уже оставил синяк.

– Не будь дурой, Дилани!

И, не отпуская руки, повел меня к выходу из зала.

В холле не было людей – только какой-то пацаненок задумчиво наблюдал, как кружится в аппарате попкорн.

– Я все расскажу! Вот увидишь! Расскажу о себе, о тебе. Расскажу им, что ты наделал!

– А что я наделал? Ну-ка расскажи. Я в нетерпении. Знал, что твоя соседка болеет, поэтому пооткрывал у нее в доме окна? Ты серьезно? – Он внимательно смотрел на меня. – Думаешь, родители тебе поверят?

– А пожар? Ведь были свидетели. Наверняка тебя кто-нибудь видел.

Трой растянул рот в улыбке, но видела я только сколотый зуб, черноту и пустоту за ним.

– И как ты думаешь, кого могли заметить свидетели? Меня в черной одежде или тебя в ярко-красной куртке? – Он замолчал, давая мне время на обдумывание. – И как ты думаешь, что покажет расследование? Ты, случаем, ничего не касалась? Я был в перчатках. Интересно, а не обнаружится ли, что ты связана с местом преступления? – Он сжал мою ладонь так, что я вскрикнула от боли. Скучающий пацан глянул в нашу сторону, но сразу же вернулся к созерцанию попкорна. – Ну и как ты думаешь, Дилани, что тогда тебе грозит?

Перед глазами замелькали картинки. Таблетки. Руки привязаны к кровати. Больница. Или даже хуже… Я толкнула свободной рукой распашные двери и вышла на улицу. Ослепительно-яркое солнце ударило по глазам. Трой инстинктивно заслонился ладонью от внезапного света и выпустил мою руку. И в этот момент я побежала.

Я перебежала дорогу – грузовик пронесся прямо у меня за спиной. Оглянулась на кинотеатр: Трой стоял на том же месте, руки опущены, прищурил глаза, смотрит на меня. Затем он спокойно шагнул на дорогу и пошел в моем направлении. Я пробежала почти весь квартал, оставив позади пиццерию. Я бежала домой. Еще шесть кварталов. Шесть кварталов по покрытому снегом асфальту, до озера, там налево, и еще один квартал. Мне не под силу такое расстояние. Если Трой решил меня поймать, у него получится. Тогда я развернулась к пиццерии, но Трой уже был там – стоял ровнехонько под зеленым навесом у входа.

Я рванула через парковку, поскользнулась, чуть не упала и, лавируя между машинами и опираясь о капоты, наконец проскочила за магазины. Я держалась за кирпичную стену, чтобы снова не свалиться. Между мусорными баками и стеной места было совсем мало, пришлось протискиваться, обдирая куртку. Я чуть не застряла. Даже подумала, а не остаться ли здесь, потому что Трой больше меня и точно не пролезет в эту щель? Да нет, что у меня вообще в голове? Я собираюсь вечно сидеть за мусорным баком? Поэтому я протиснулась дальше и дернула дверь заднего хода пиццерии.

Заперто. Послышались шаги Троя. Больше того – я почувствовала его приближение. Почувствовала его ярость. Его уверенность в своих силах. И побежала. Задняя дверь обувного: заперто. Задний вход банка: заперто. Ну кто бы сомневался. Впереди вырос огромный деревянный забор, калитка в котором была закрыта на навесной замок с цепью. Он отрезал путь к задним дворам домов соседнего квартала.

– Дилани!

Я не видела Троя, потому что мусорные баки загораживали обзор, но по голосу было ясно, что он совсем близко. Я дернула последнюю дверь и – о чудо! – она открылась. Только радость длилась недолго: я оказалась в малюсеньком грязном чулане, в котором была еще одна дверь, толстая, закрытая на замок. Я развернулась к выходу, закрылась изнутри на засов и сползла на пол.

В комнатушке не было батареи, я сидела на голом полу, который явно не убирали две сотни лет. Хоть убей, я не могла вспомнить, какой же магазин находился следом за банком. В памяти всплывал только зеленый навес, такой же как над всеми остальными магазинами. Стеклянная входная дверь – как и у других. Но ни одного слова вывески я не помнила. Полоска света, проникающего с улицы, исчезла.

Будь я смелее, я бы выскочила из своего убежища, зарядила обидчику коленом в пах и убежала со зловещим смехом, пока бы он корчился на земле от боли. Но надо смотреть правде в глаза. Я слабая. Я медленно бегаю. На открытой местности я не хищник – я добыча. Но все же я оказалась достаточно умна, чтобы убежать и спрятаться. И не вылезать из укрытия.

Заскрипел снег под массивными ботинками. Задребезжала дверная ручка, а сама дверь заходила ходуном под весом навалившегося на нее Троя. Дверь скрипела, но пока выдерживала.

– Дилани, ты здесь? Мы не закончили разговор.

Я прикрыла рот рукой, будто убеждая саму себя, что надо молчать.

– Тебе не кажется, что ты ведешь себя глупо? Как ребенок. Не собираешься же ты всю ночь просидеть запертой в похоронном бюро?

Похоронное бюро. Я вздрогнула. Достала из кармана новенький телефончик, включила на беззвучный режим. Затем нажала единичку – номер быстрого набора. Уменьшила громкость до минимума. «Ответь, ответь, ответь. Ну пожалуйста».

– Можно я перезвоню? – пробормотал Деккер в трубку. Я молчала. На заднем фоне слышались голоса и музыка, и клянусь, если бы я прислушалась, то разобрала бы голос Тары. Да и прислушиваться не пришлось бы.

– Дилани? Ты здесь? Сейчас… – Музыка уходила на задний план. – Я слышу, как ты дышишь. Чего ты молчишь? – Дверь сотряс очередной удар. – Дилани, ответь! Что-то случилось?

Как можно тише, почти беззвучно, я выдохнула:

– Да.

Голос Деккера зазвучал громче, будто он прижал телефон к самому лицу.

– Где ты?

– В городе. В похоронном бюро, – прошептала я.

– Да какого черта ты там делаешь? – Я промолчала. – Еду! Жди!

И пока Деккер не повесил трубку, я успела сказать:

– С заднего хода.

– Не вешай трубку, – сказал Деккер, и я послушалась.

Снова задребезжала дверная ручка, затряслась дверь, глухо зазвенел засов. Скорее всего, Деккер тоже слышал, как Трой прорычал:

– Дилани, я знаю, что ты здесь!

Деккер не произнес ни слова – только дышал в трубку, дышал быстро, тяжело. Потом он переключился на громкую связь, окружающие его звуки стали очень громкими, и я нажала отбой.

Трой рассмеялся:

– Я слышу тебя, Дилани! Кому ты звонила? Твой дружок едет сюда?

Спустя несколько минут заскрипел снег под подошвами, заверещали колеса, хлопнула дверца машины. Я отодвинула засов, распахнула дверь, на мгновение ослепла от яркого дневного света и не могла понять, то ли это Трой помчался за Деккером, то ли приехал Деккер и прогнал Троя. Когда глаза привыкли к свету, я увидела только машину Деккера и, вздохнув с невыносимым облегчением, побежала к ней быстрее, чем я вообще могла бегать.

Я села в машину, дрожащей рукой хлопнула по кнопке блокировки дверей, а Деккер молча, не произнеся ни слова, нажал на газ.

Я неотрывно глядела в зеркало заднего вида: не появится ли следом черная обшарпанная машина. Деккер ехал очень быстро и время от времени тоже смотрел в зеркало. Въехав на нашу улицу, он сбросил скорость.

– Не останавливайся, – попросила я. Голос сбивался, руки дрожали.

Деккер послушался. Он доехал до озера Фалькон и остановил машину среди пустующих зимой летних домиков. Отстегнулся, но не стал глушить двигатель. Повернулся ко мне.

– Что случилось?

Я закрыла глаза и опустила голову. Подступали слезы. Если я открою глаза, то разрыдаюсь.

– Дилани, ты же позвонила мне. Что случилось, скажи.

Я надавила на веки большими пальцами, не желая выпускать наружу слезы.

– Просто… держись подальше от Троя, пообещай мне. Он совсем не такой, как кажется.

Забавно, как человек может в одно мгновение стать другим. Одно биение сердца – и вот рядом с тобой не человек, полный сострадания, а безжалостный злодей. Только Трой не стал другим. Он всегда был им. Просто я не замечала. Так же и Джастин проявил себя на вечеринке. Люди всегда те, кто они есть.

Я открыла глаза, полные слез. И первым делом увидела кулаки Деккера. Затем разглядела его лицо: он очень внимательно смотрел на меня.

– Он что… – отведя глаза в сторону, низким голосом заговорил Деккер, – …он что, применял к тебе силу?

Синяк на руке… Но я тут же отогнала эту мысль. Деккер склонен к излишнему героизму – нерациональному героизму, а он в два раза тоньше Троя, не такой мускулистый. У Троя же в два раза меньше совести и сдержанности. Поэтому я ответила:

– Нет. Он просто очень меня напугал. Это все.

– Ты пряталась в кладовке похоронного бюро. Да ты была ни жива ни мертва от ужаса. – Взгляд на мои руки. – Тебе до сих пор страшно. – Он потянулся ко мне, взял мою ладонь в свою и откинулся на сиденье.

В этот миг мы снова стали прежними Деккером и Дилани, когда держаться за руки означало просто держаться за руки и ничего другого. Я смотрела вперед, на озеро, открывающееся за деревьями. Покрытое льдом, неподвижное. Сплошной ледяной массив.

Солнце садилось. Свободной рукой Деккер включил фары.

– Обратись в полицию.

– Нет! – Я выдернула руку.

Деккер посмотрел на меня.

– Ничего не произошло. Возможно, я слишком эмоционально среагировала. Не рассказывай никому, Деккер. Прошу тебя.

Он вздохнул.

– Жаль, что ты не хочешь рассказать мне.

– Извини, что я сорвала тебя с места.

– Не извиняйся. Я рад, что ты позвонила именно мне. Ты как?

– Со мной все будет хорошо.

Какая ложь!

Деккер вернулся на трассу и поехал по направлению к дому. Мы снова ускользали друг от друга. Как только я открою дверцу и выйду, прежние мы исчезнем в вечернем полумраке. Поэтому я отстегнула ремень, потянулась к Деккеру, обняла его и уткнулась носом ему в шею.

Он напрягся от неожиданности, а затем погладил меня по волосам, по спине. Сделал глубокий вдох. И я знала, что с ним происходит. Он пытался навсегда запомнить это мгновение. Я знала, потому что сама делала ровно то же. Не глядя на Деккера, я открыла дверцу. Холодный обжигающий воздух. Пошла к дому. Одна.

Мама готовила. Хороший знак. Но она не смотрела на меня. Папа упорно что-то рассказывал, будто не замечал, что все идет не так. Хотя наверняка замечал, потому что ни на мгновение не замолкал.

Поужинав, я сказала родителям, что хочу лечь спать пораньше. Мама подставила табуреточку, достала из шкафчика над холодильником мои лекарства. Потому что мне не только не доверяли зажигать плиту, оставаться дома одной или гулять без сопровождения, но и доступ к аптечке тоже перекрыли. Конечно, необходимость влезть на табуреточку, чтобы достать лекарства, обязательно бы меня сдержала.

Мама вручила мне таблетки, я запила их и бодро зашагала к себе, чтобы выплюнуть поскорее.

– Подожди, Дилани.

Я обернулась, не убирая ладонь с перил, и вопросительно помычала в ответ. Таблетки медленно растворялись под языком, всасывались в кровь, и от осознания этого у меня участился пульс.

– Открой рот.

– То есть?

Мама подошла ко мне, папа зашуршал газетой, демонстративно не обращая внимания на происходящее.

– Зачем?

Я очень старалась поменьше шевелить языком, но надо было еще и говорить так, чтобы это не стало очевидно. Поэтому я выбирала ответы покороче.

– Затем, что я хочу проверить.

Мама подошла вплотную, чтобы заглянуть мне в рот.

– Ты не доверяешь мне! – возмутилась я, надеясь отвлечь ее. Но на последнем слове она схватила меня одной рукой за подбородок, сдавила его пальцами и прямо так подвела меня к мойке на кухне.

– Так я и знала! Поняла по твоему ненормальному поведению!

Она смотрела на меня так, будто где-то внутри пряталась прежняя Дилани, покорная, тихая. А чтоб снова вернуть ее к жизни, достаточно было просто дать мне таблетку или две. И проблема будет решена.

– Я не стану их пить, – сказала я и выплюнула таблетки в мойку.

Мне показалось, что я могу прочитать мысли в ее голове. Вот она разжимает мне рот, зажимает нос, засовывает в рот таблетки и заставляет проглотить. Но у нее был план получше.

– Пока не начнешь принимать таблетки – из комнаты не выйдешь. Даже в школу не пойдешь. Я оформлю тебе освобождение по справке.

Я сделала глубокий вдох и уставилась на маму. Затем протянула раскрытую ладонь за новой дозой, положила таблетки в рот и проглотила, не запивая. Почувствовала, как они прошли по горлу. Сначала мне показалось, что я задыхаюсь, затем они застряли комом где-то в груди.

– Сейчас ты меня ненавидишь. Ну и ненавидь. Ненавидь сколько угодно, лишь бы с тобой все было в порядке. Когда-нибудь ты меня поймешь.

Но у меня в голове была одна-единственная мысль: впервые я стала жертвой насилия. Все, что было до этого, – когда Деккер поцеловал меня на спор, когда Трой схватил за руку до синяков, когда я дрожала от страха в кладовке похоронного бюро – все отступило на второй план. Источником насилия стала она – моя мать. Которой я по умолчанию доверяла. Что может быть хуже?

В ванной меня вырвало. Я не стала сопротивляться. Я просто стояла под струями воды и смывала с себя этот длинный день: вот Трой выбрасывает таблетки больной старухи, вот пожилая леди за кружевной занавеской, вот наша стычка в кинотеатре, вот я прячусь и боюсь дышать в кладовке похоронного бюро, вот Деккер увозит меня домой, а вот мама заставляет меня проглотить таблетки – и в какой-то момент оказалось невозможным держать все это в себе.

Так что лекарство в итоге я так и не выпила. Но, видимо, какая-то его часть успела всосаться в кровь, потому что меня стало жутко клонить в сон. Веки отяжелели, я, шатаясь, вышла в комнату. Но я не хотела засыпать. Из-за Троя. Я чувствовала, что он где-то неподалеку. Знала, что он наблюдает за мной. Спрятался за каким-то из домов или за деревом на противоположной стороне улицы. Или просто стоит посреди тротуара и смотрит. Я проверила защелку на окне, плотно задернула шторы, положила под подушку ножницы. Проехала машина, а мне казалось, что это машина Троя. Чуть дребезжало под порывом ветра окно, и мне казалось, что ко мне в комнату лезет Трой.

Я уснула, вцепившись в ножницы, и утром проснулась в той же позе. Просто удивительно, что ночью не поранилась. Мама зашла в комнату без стука, широко улыбаясь, будто вчера ничего не произошло.

– Тебе звонят.

– Скажи ему, я перезвоню.

Ведь это или Трой, которому я не стану перезванивать, или Деккер, которому я перезвоню после того, как придумаю, что сказать.

– Это не он.

Я потянулась к трубке.

– Дилани, ну куда ты пропала?!

– Привет, Жанна, – поздоровалась я и потерла слипающиеся глаза. – Что случилось?

– Звоню спросить, как ты сдала тесты.

– А ты уже знаешь оценки?

– Да, вчера разослали результаты. Ты не смотрела?

– Сейчас перезвоню тебе.

Я бегом бросилась вниз по лестнице, натянула на лицо фальшивую улыбку не хуже маминой и спросила:

– Оценки пришли?

Мама гладила и смотрела новости по телику.

– Да, дорогая, – ответила она, не глядя на меня. Плохой знак.

– И?

– Все пятерки, одна четверка.

– Что? Четверка? Покажи мне!

Мама быстро вышла из кухни, так же быстро вернулась, как будто все было в порядке. Может, у нее ухудшилось зрение? Или она пошутила. Но нет, в колонке из одних пятерок красовалась четверка.

– Поверить не могу… – Я опустилась на краешек дивана, не отрывая глаз от листа с оценками. – Просто не могу поверить. Долбаная четверка. – Мама пропустила мое ругательство мимо ушей.

Я вернулась к себе с листом в руках. Меньше всего хотелось перезванивать Жанне, но, если я этого не сделаю, она и сама поймет, что с оценками беда.

– У меня одна четверка, – сообщила я.

– Это хорошо, – произнесла она после паузы.

– Особенно для тебя, – выдавила я из себя смешок.

– Нет, Дилани, для тебя. Ты почти умерла. Ты провалялась в коме. И ты получила только одну четверку.

– Угу.

– Ты обиделась?

– Да нет, нет. Ну при чем тут ты? Просто я надеялась, что напишу на отлично. И кстати, спасибо, что помогала мне готовиться. Думаю, без тебя результат был бы еще хуже.

Что же произошло? Мой мозг разучился понимать, когда чего-то не знает? Это случилось из-за пострадавших участков? Где, интересно, на снимке участок, отвечающий за способность к самоанализу?

– Слушай, мы с Карсоном идем в пиццерию в обед. Давай с нами. Я по тебе соскучилась. Договорились?

– Договорились, до встречи.

Мне надо выбраться из дома. А подруга – отличный предлог.

Жанна обошла меня, так что теперь не я – лучшая ученица в классе. Я схватилась за телефон, чтобы позвонить Деккеру, пожаловаться, услышать, как он сострит по этому поводу, скажет, что это пустяки, или придумает еще что-нибудь, чтобы мне полегчало. Но я не стала звонить. Часть наших отношений исчезла: легкость общения, дружба, непринужденность. В какой-то момент у меня появились от него секреты. И я знала, что у него от меня – тоже.

Я попросила у мамы машину. Остановилась на парковке, через которую еще вчера убегала от Троя, и через стекло смотрела на пиццерию. Как я и ожидала, от дома престарелых исходило притяжение. Но его значительно превосходило притяжение из другого источника – от магазинов, расположенных прямо передо мной. Как будто там поджидала смерть. Как будто она все еще наматывает вокруг меня круги, но никак не может меня найти, ведь я – так сказал Трой – больше не принадлежу миру живых.

У нас маленький городок, и я с большой вероятностью знаю умирающего. Не обязательно лично, потому что я стараюсь избегать пожилых людей, но я вполне могу быть знакома с его или ее внуками или каким-нибудь внучатым племянником. Максимум два рукопожатия. И вот я понимаю, что у нашего учителя математики онкология, или что Жанна скоро лишится дедушки, или что у Тары умрет соседка. И пусть я ненавижу Тару, я не хочу, чтобы она потеряла близкого человека или даже просто соседку.

Я сидела в машине и не могла пошевелиться. Домой нельзя. К Деккеру нельзя. Никуда нельзя. И страшно, очень страшно идти в пиццерию. Так, не быть тряпкой! Я сейчас зайду внутрь и просто не стану смотреть на источник притяжения. Я пересекла заснеженную парковку, открыла дверь и оказалась в битком набитом ресторанчике. Густой запах сыра и колбасы должен отвлечь меня. Опустив голову, я прислушалась. Легко различила голос Карсона. Он говорил громко, эмоционально, перебивая смехом сам себя. На этот звук я и пошла – к кабинке у стены справа.

Чувствовала я себя дерьмово. И, судя по взглядам Жанны и Карсона, выглядела примерно так же. Посреди зала я застыла на месте. Вокруг сновали люди: несли заказы к столикам, счищали объедки в мусор, подставляли стулья к большим компаниям. А я не могла пошевелиться. Потому что притяжение исходило от Жанны и Карсона. От семнадцатилетней девушки и ее восемнадцатилетнего брата. От девушки, которая держала меня в госпитале за руку, и парня, с которым я впервые по-настоящему поцеловалась. От моих друзей.

Кто-то из них скоро умрет.

Глава 14

– Привет, Дилани! Ты чего? – крикнула Жанна, удивленно склонив голову.

А я не могла сделать ни шага. Взгляды посетителей были обращены на меня. Карсон что-то сказал сестре. Жанна встала, эффектно тряхнула головой, поправила прядь волос, которая тут же прыгнула на место. Подошла ко мне, обняла меня за талию.

– Дилани, вернись с небес на землю, а то люди смотрят.

Я расслабилась у нее под рукой – это не она. Это не девушка, которая сама назвалась моей подругой. И тут же внутри все сжалось, ноги стали ватными. Потому что если это не она, то это Карсон. Карсон, который поцеловал меня на диване на вечеринке. Карсон, который разбил чужое окно и нашел веревку, чтобы спасти меня. Карсон, который улыбался мне так, будто у нас была общая тайна.

– Тебе явно надо перекусить, – сказала Жанна.

Я прошла с ней к столику, села рядом на скамейку. Взяла треугольник пиццы, откусила и принялась жевать, не ощущая вкуса. Корочка хрустела, сыр был горячий и тягучий, только обычного удовольствия от еды я не получала – наоборот, внутри поднималась тошнота. Я не сводила глаз с Карсона, который вообще не выглядел больным. Он уплетал уже третий кусок пиццы с чесноком.

– Что, Ди? Слишком воняет чесноком? Портит мой светлый образ? – захохотал он, откинувшись назад.

– Только и думает, как он выглядит! – парировала Жанна, промокнув сложенной салфеткой лишний жир со своего кусочка.

– А ты не прикидывайся, что не думаешь о своей внешности, Жанна, – сказал Карсон и, повернувшись ко мне с набитым ртом, сообщил: – Она после пиццы идет в салон – хочет выпрямить волосы.

Жанна прижала волосы ладошками.

– Не выпрямить, а разгладить. Это же разные вещи.

– Дилани, ты как думаешь? Мне надо подстричься? А то слишком мальчишеская прическа. В колледже надо выглядеть более мужественно.

Карсон провел рукой по кудрям, которые доходили ему почти до подбородка. Я попыталась улыбнуться, представив себе Карсона в колледже. Он должен дожить до этого. Я спасу его. Только бы знать, что с ним не так.

– Ты заболел? – спросила я без лишних предисловий.

– А?

– Плохо себя чувствуешь. Ну, знаешь, так бывает. Может, из-за погоды. Ты сам на себя не похож, – старательно врала я.

Карсон взял стальную подставку для салфеток и уставился в нее, как в зеркало.

– Нет, я хорошо себя чувствую. Жанна, я что, слишком бледный? Это все дурацкая зима. К черту штат Мэн. Поеду учиться на юг. Во Флориду или на Гавайи. Да, на Гавайи. А вы будете приезжать ко мне в гости. Буду учить вас на серфе кататься или еще чему-то такому.

Жанна рассмеялась с закрытым ртом.

– Тогда тебе придется повысить успеваемость, лентяй.

Успеваемость. Колледж. Стрижка. Все это не имеет теперь значения. Я смотрела на Карсона. Отложила пиццу – а то еще вырвет.

– А вот ты, Дилани, и правда выглядишь неважно.

– День тяжелый.

– Это всего лишь оценка «хорошо», четверка. Не переживай так. – Жанна погладила меня по спине. – Да Карсон бы душу дьяволу продал, чтоб хоть одну четверку получить.

– Это не просто четверка.

Жанна смотрела на меня, явно что-то решая в уме.

– Слушай, у меня мысль. Я заберу машину – поеду в салон. Может, отвезешь Карсона домой, побудешь там с ним, а я присоединюсь к вам, когда закончу с волосами. Как идейка?

Идеальный план. Лучше не придумаешь. Жанна взглянула на брата.

– И посмей ее хоть пальцем тронуть! – добавила она.

– Кто? Я?

Карсон расплылся в широченной улыбке. Жанна состроила злобную гримасу:

– Ты тот еще козлина. Дилани, держись от него подальше, поняла?

– Поняла.

– Да ради бога. Она вообще заразная, мне кажется.

– Мой брат – натуральный осел! Почему это вижу только я?

Жанна сгребла наши бумажные тарелки на поднос и отнесла его в мусорку. Я направилась к выходу и вдруг уловила что-то краем глаза – мимолетное движение, быстрая ассоциация. Обернулась – Трой. Трой сидел в дальнем углу зала. Видно, я ощутила его присутствие на подсознательном уровне.

– Черт! Карсон, подожди у машины. Заскочу в туалет.

Я развернулась и пошла к столику, за которым сидел Трой со стаканом газировки и делал вид, что меня не замечает. Сняв со стакана крышку, он гонял трубочкой лед. Я села напротив, покашляла, чтобы привлечь внимание.

– Чем обязан такой компании?

Опершись о стол ладонями, я подалась к нему:

– Держись от него подальше, Трой!

– От кого? А-а, ты имеешь в виду парня, который скоро двинет кони?

– Нет! С ним все будет хорошо!

Трой накрыл мои руки своей ладонью. Я отдернула их. Тогда он покачал головой и прошептал:

– Ты не можешь ее остановить.

– Наблюдай, – бросила я и встала.

Трой поднялся следом и пошел за мной к выходу. Я огляделась, чтобы убедиться, что мы не одни.

– Я не обижу тебя. Вчера я просто хотел объяснить, но ты сбежала…

– Оставь нас в покое.

– Оставлю. Но не потому, что ты права. А потому, что ты сама должна убедиться. И тогда ты все поймешь. И вернешься ко мне. Нам суждено быть вместе. И ты знаешь это.

– Ничего не суждено. Судьбы вообще нет!

Есть поступки: совершённые и несовершённые. Есть слова: сказанные и несказанные. Мной не руководит провидение. Никакого предназначения не существует. Я сама выбираю путь. И я направилась к Карсону. Я должна его спасти.

Вслед за Карсоном по узкой деревянной лесенке я спустилась в подвальный этаж. Они еще не закончили его обустраивать: одну часть с неоштукатуренными стенами из пенобетона занимали спортивные тренажеры, а в другой – стены уже зашили панелями, постелили ковры, поставили пару диванов и навесили огромный телик.

– Так, раз мне нельзя к тебе прикасаться, посидеть на диване не предлагаю, – выдал Карсон и рассмеялся, запрокинув голову. Ткнул меня в бок. – Да ладно, я шучу. Расслабься и улыбнись.

Я попыталась выдавить улыбку.

– Ты уверена, что хорошо себя чувствуешь?

– Карсон, можно я задам вопрос? Помнишь, в детстве у тебя были судороги?

Он отвернулся, подошел к скамье для жима лежа.

– И ты это помнишь?

– Да, один приступ. На игровой площадке.

– Черт, они страшно изматывали. – Он лег, пододвинулся под штангу, нагруженную с обеих сторон. – Подстрахуй меня.

Я растерянно замерла. Тогда он взял мои запястья и положил их на гриф.

– На случай, если я уроню.

Он просил меня спасти его! Я вытерла потные ладони о брюки и снова вцепилась в гриф.

– Не переживай так, не уроню.

– Так, и что это было? – спросила я.

– О чем ты?

Досчитав до десяти, Карсон опустил штангу. Я держала гриф. Каждый раз, выжимая штангу, он делал мощный, громкий выдох. А я морщилась каждый раз, думая, что зря он так бездумно расходует возможность дышать.

– О судорогах.

Карсон сел, потянул руки назад, затем вперед. Остался сидеть спиной ко мне.

– Они начались, когда мне было три года. В десять лет получилось взять их под контроль. Вот и вся история. Семь лет мне подбирали лекарство: раз в несколько месяцев врачи назначали новые таблетки и наконец нашли подходящий вариант. – Он помолчал. – Работают практически безотказно.

– Ты боялся?

Карсон посмотрел на меня тяжелым взглядом, открыл было рот, но передумал и снова лег на скамью.

– А чего их бояться? – выговорил он и взялся за штангу. – От судорог, как правило, не умирают. Главное, чтобы они не начались в воде. Ну, можно еще упасть и раскроить себе череп.

Карсон попытался засмеяться, но смех вышел неестественным. Я страховала еще один подход.

– И ты должен всегда пить эти лекарства.

– Ну, один препарат я перестал принимать месяц назад – он очень влияет на концентрацию. А вдруг я на самом деле такой же умник, как Жанна? – добавил он с улыбкой.

– А ты врачу сказал, что перестал принимать лекарство?

– Да. По его мнению, я смог перерасти судороги. Такое случается.

– Почему он так решил?

– Все просто. Я отменил препарат, а судорог нет.

Не очень-то научные аргументы. Сколько времени назад его состояние начало ухудшаться? И ведь этого никто не замечает! Я последний раз видела Карсона на вечеринке у Джастина. Были ли тогда признаки? Когда появилось притяжение? И как, в конце концов, мне заставить его сходить к врачу?

Пока я обдумывала варианты, у Карсона зазвонил телефон. Прикинуться больной и попросить его отвезти меня в больницу? Там убедить доктора Логана обследовать Карсона – подумаешь, пара-тройка анализов по тысяче долларов каждый. Но Карсон говорит: от судорог не умирают. Может, причина в другом? А что, если это сердце, а от физической нагрузки ему сейчас станет хуже?

Карсон щелчком захлопнул телефон и сказал:

– Идем!

– Куда?

– К Кевину.

– Жанна сказала ждать здесь.

– Мало ли что сказала Жанна! Она моя младшая сестра. Младшая. И если бы я ее слушал, то давно бы от скуки съехал крышей. Идем. А она подъедет туда.

Я встала на лестнице, перегородив выход:

– А почему мы просто не можем подождать ее здесь?

Карсон протиснулся мимо меня:

– А смысл? Джастин уже там. Деккер с Тарой в пути.

Так, проблема решилась сама собой.

– Я не хочу туда идти.

– Да как вообще Деккеру удается заставить тебя сделать хоть что-нибудь? Я пошел. Ты, если хочешь, сиди здесь и жди Жанну. Или пойдем вместе.

Карсон почти поднялся по лестнице. Я не могла отпустить его.

– Ладно, но я за рулем.

Всю дорогу я была на грани, потому что постоянно ощущала от Карсона притяжение. Сколько я еще вытерплю? Кевин жил в единственном богатом районе нашего городка. Хотя даже район – слишком громкое слово. Так, улочка. Я вывернула на круто уходящую вверх извилистую дорогу, которая шла мимо роскошных особняков, примостившихся на склоне холма. С дороги, конечно, не понять, но из окон домов наверняка открывался великолепный вид на озеро Фалькон.

Дом Кевина был последним на улице. Дорога покрыта снегом, кое-где обледенела, повороты крутые – так что карабкаться еще минимум минут десять.

Время от времени я поглядывала на Карсона, но все же старалась не отвлекаться от дороги. Позади была четверть пути, когда вдруг что-то изменилось. Легкое притяжение, только предостерегающее об опасности, резко превратилось в назойливый зуд в самом центре мозга. Я ударила по тормозам и повернулась к Карсону.

Он дернулся вперед от резкого торможения – его бросило на ремень.

– Эй, ты чего? Сесть за руль?

Карсон улыбался, будто все было как обычно, но он прищурился и несколько раз бросил взгляд за окно.

– Что случилось?

– Ничего… А чего свет такой яркий стал?

Мы стояли посреди узкой дороги, по обеим сторонам закрытой деревьями, сквозь которые едва пробивалось солнце.

– Карсон, скажи мне: ты плохо себя чувствуешь? Тебе не кажется, что сейчас начнется судорожный припадок?

– Я же объяснил: судороги давно прекратились.

Его слова прозвучали неуверенно. И тогда я приняла решение. Выбрала, как быть и что делать. Опасно развернувшись посреди обледеневшей дороги с ограниченной видимостью, я поехала назад в город.

– Ты куда? – спросил Карсон.

А я считала в уме. Три минуты, чтобы спуститься с горы. Три минуты ехать до трассы. Десять минут до доктора Логана. Я успею. Зуд только появился. Мы справимся.

– Я везу тебя к своему врачу. Ты плохо выглядишь.

– Смешно, – сказал Карсон, но в его голосе не было возражения. Наверняка он чувствовал что-то, что заставило его согласиться и позволить спасти себя.

– Позвони Жанне. Или родителям.

Но он не слышал меня. Он вертел головой, щурился, выбросил вперед ладонь, заслонив глаза от света.

– Что с тобой?

– Я вижу ауру, – прошептал он.

– Что это?

Я убрала ногу с тормоза, машина катилась с горы, набирая скорость. Навстречу поднимался черный автомобиль – на долю секунды мы встретились взглядами с его водителем. Я вцепилась в руль еще крепче и надавила на газ.

– Знак. Предупреждение, – произнес Карсон, рассматривая против света ладонь.

Наконец спуск кончился. Еще три минуты до трассы.

– Все будет хорошо, Карсон, – сказала я, а на самом деле меня уже охватывала паника. Притяжение стало сильным. Зуд в мозгу нарастал, достиг шеи и плеч, спустился к рукам. Слишком быстро. Сделав глубокий вдох, я придавила педаль газа.

– Карсон?

– Дилани, что-то не так.

– Я знаю. Я еду максимально быстро. Просто держись.

– Не со мной, с тобой.

Он направил указательный палец на руль: мои руки, вцепившиеся в обод рулевого колеса, дрожали. Я еле удерживала его. Машину бросало из стороны в сторону. Тогда я заставила себя разжать пальцы и стала контролировать руль раскрытыми ладонями. Безумная пляска пальцев предсказывала будущее. На мгновение я зажмурилась, потрясла головой, пытаясь избавиться от зуда, сосредоточиться на дороге.

– Черт! – Я крутнула руль, затормозила. Протянула дрожащую руку к Карсону. – Достань телефон и позвони!

Он странно посмотрел на меня, но все же достал телефон.

– Кому звонить?

– Девять-один-один.

Карсон набрал номер, приложил телефон к уху, но внезапно выронил его. Из лежащего под ногами аппарата донесся голос оператора. Отстегнув ремень безопасности, я потянулась за телефоном. И ощутила, как все тело Карсона напряглось.

– Карсон!

У него закатились глаза, дернулись руки и ноги. Я дотянулась до телефона, схватила его. Женщина на линии продолжала спрашивать:

– Ответьте, ответьте! Что у вас случилось?

Пока я выпрямлялась, у Карсона дернулось колено, и удар пришелся ровно мне по подбородку. Карсон забился в судорогах.

– Блин! Блин! Блин! – только и повторяла я сама себе и в трубку: пристегнутый ремнем Карсон весь дергался, а его руки и ноги хаотично били по дверце, полу, потолку – звуки получались странные, неестественные.

– Мисс, что происходит?

Дрожащим голосом я ответила:

– Здесь Карсон Левин. У него судороги.

Я потянулась и попыталась отстегнуть ремень безопасности, потому что тело Карсона билось с такой силой, от которой могли остаться страшные синяки.

– Я поняла, мисс. Просто не трогайте его. С ним все будет в порядке.

– Он у меня в машине. Пристегнут ремнем…

– Не трогайте его. Приступ пройдет. Ждите.

– Что мне делать?

– Ничего. Вы ничего не можете сейчас сделать. Я направляю к вам помощь. Где вы находитесь?

Голова Карсона упала на грудь, а руки и ноги продолжали безумно дергаться. Его вырвало прямо на сиденье. Я прикрыла рот ладонью и распахнула дверь со своей стороны, потому что в машине завоняло как на заправке в туалете.

– Его вырвало, – тихо сказала я в трубку.

– Рвота вышла наружу?

А как еще бывает?

– Да.

Я вылезла из машины, обежала ее, открыла пассажирскую дверь. И в этот момент позади нас припарковалась машина Троя.

– С ним все будет в порядке, если не перекрыты дыхательные пути. Где вы находитесь?

– На трассе.

– На какой трассе?

– Не знаю! Рядом с Андервиллем. Приступ не прекращается!

– Первые четыре минуты приступ не опасен. Жизни могут угрожать несколько приступов подряд. А его приступ пока длится только минуту. На какой вы трассе?

Только минуту?

Трой вышел из машины, лениво прислонился к капоту.

– Убирайся! – крикнула я.

– Это ты кому?

Я не ответила. Лишь нервно рассмеялась:

– Приступ кончился!

Голова Карсона безвольно свесилась, но он дышал: грудная клетка ходила вверх-вниз, вверх-вниз. Я считала вдохи-выдохи. С ним все хорошо. Он дышит. Он жив.

Не переставая смеяться, я захлопнула телефон. Хлынули слезы, но даже сквозь туман я видела Троя у машины. Улыбка сползла с моего лица, и я кинула на него мрачный взгляд. Отстегнув Карсона, я поволокла его на улицу – в машине слишком пахло болезнью, а помощь вот-вот подоспеет. Я не справилась с ношей, и тяжестью обмякшего тела меня прижало к земле. Но мне не было больно. Впервые в жизни я так радовалась, что упала. Выкарабкавшись из-под Карсона, я повернула его набок – Жанна всегда так делала во время давних приступов.

Карсон пару раз моргнул, открыл глаза, поймал мой взгляд.

– Ты ангел? – шепнул он.

– Только сегодня, – ответила я, гладя его по голове, перебирая пальцами кудри. И замерла.

Пальцы. Мои дрожащие пальцы. Я поднесла руку к лицу, вгляделась. И повернулась к Трою. А он все так же стоял у капота своей машины и медленно-медленно качал головой.

У Карсона закатились глаза. Я отпрянула, упала на спину в снег.

Приступ.

Глава 15

– Помоги мне! – заорала я Трою.

Он подбежал, и по лицу я поняла, что он готов помочь. Он хочет быть тем, кто сумеет помочь. Сумеет спасти Карсона.

– Чем тебе помочь, Дилани?

– Не мне! Ему!

Я указала на Карсона, бьющегося в страшных конвульсиях. Он дергался, метался, от этого все глубже зарывался в снег. Вот уже голые руки, голая шея оказались под снегом. Ему холодно. Он замерзнет. Нужны перчатки. И шапка. Одежда промокнет. Он же в джинсах. Нет ничего хуже мокрых джинсов. Он будет злиться, что я вытащила его из теплой машины.

Трой поднял меня и крепко обхватил руками.

– Мы ничего не можем для него сделать. И ты это знаешь.

Он был прав. И оператор из службы спасения сказала то же самое. Нужно оставить его в покое – и все образуется. Если не будет второго приступа. А второй приступ начался. И как мне быть? Сам Карсон говорил, что от судорог не умирают. Да, именно так и сказал. От судорог не умирают.

Второй приступ длился явно больше минуты. Молния куртки Троя впечаталась мне в плечо. Останется след. Две минуты. Трой еще сильнее сжал меня и попытался развернуть так, чтобы я не видела происходящего с Карсоном. Но я продолжала смотреть. Три минуты. И вдруг Карсон замер. Замер, весь вымазанный грязью, слякотью, мерзостью…

– Вот и все… – шепнул Трой.

Я вырвалась из его рук и бросилась к Карсону, рухнула рядом на колени. Он лежал неподвижно. Слишком неподвижно. С протяжным стоном я перевернула его на спину. Боже мой, куда, куда ставить руки? Я водила ладонями по груди, пытаясь вспомнить, на какое именно место грудной клетки нас учили давить на занятиях по медицине. Да какая разница! Поставив ладони куда-то в центр грудной клетки, я надавила. И еще раз надавила. Беззвучно отсчитывала надавливания.

– Дилани, остановись! Он мертв.

Я замотала головой, закрыла глаза и теперь считала вслух. Трой ошибся. От судорог не умирают.

– Дилани! Дилани! Сосредоточься. Ощути это. Ты уже все поняла!

Нет! Не поняла! Не ощутила! Потому что от судорог не умирают.

Я запрокинула голову Карсона на сорок пять градусов и приложила свои губы к его. Я с силой вдыхала воздух ему в рот, смотрела, как поднимается и опускается грудная клетка. Представляла, как кислород заполняет его легкие, как мои руки прокачивают его кровь к органам, поддерживая в нем жизнь.

– Дилани, идем со мной.

Я совсем не думала о его губах, о том, как еще недавно они – теплые, живые – касались моих. Теперь же они были неподвижные, холодные.

– Дилани, он умер.

Но от судорог не умирают. Я наполняла его легкие воздухом. Я качала его кровь вместо сердца. Зажмурившись, я поднимала голову к небу и молила о чуде. О простом чуде.

– Пожалуйста, ну пожалуйста! – кричала я сквозь слезы, но ничего не происходило.

Донесся вой сирен, сначала далеко, потом ближе.

– Идем! Нам пора. Я ухожу!

А я давила на грудную клетку. Я вдыхала в Карсона воздух. Зарычала машина – Трой уехал. Спасатели появились, когда я сделала ровно пятьдесят три вдоха. Они оттащили меня. Укладывая опустевшее тело Карсона на носилки и вставляя желтый пакет туда, где только что были мои губы, они выкрикивали вопросы:

– Что произошло? Кто он? Сколько времени прошло? Где родственники?

Но я смогла произнести только два слова:

– Карсон Левин.

А мысль была одна: как жестоко, расчетливо они пристраивают к его рту эту желтую бездушную подушку. Теперь в него вдувают холодный, стерильный кислород. Теперь у него прервалась связь с жизнью.

У меня спросили, хорошо ли я себя чувствую, чтобы доехать домой. Видимо, я ответила, что хорошо, хотя на самом деле это было не так. Но я в итоге осталась одна: машина на обочине, двигатель работает, обе дверцы распахнуты, пассажирское сиденье в рвоте. Я упала на колени и смотрела на пустоту, оставшуюся после Карсона. Смотрела на то место, где его тело само себе выкопало в снегу яму. Слушала, как затухает вой сирен. Представляла, как в машине реанимации борются за его жизнь медики. Потому что от судорог не умирают.

Только Карсон сказал не так. Он сказал: как правило, от судорог не умирают. Да, как правило, и после одиннадцати минут под водой не выживают. Как правило, я получаю только оценки «отлично». Я согнулась пополам от боли, не понимая, что именно во мне болит. Боль охватила меня целиком, лишила сил. А что чувствовал Карсон? Последнее биение жизни в его теле было моим. Последним живым существом в этом мире, которого касались его губы, была я.

Я царапала пальцами снег на том месте, где лежал Карсон, – спрессованный тяжестью его тела снег. А потом я распласталась рядом – на спине, как будто собиралась делать снежного ангела. Только я не двигала руками, чтобы получились крылья. Я просто лежала, а из глаз текли слезы и замерзали. На одежде таял снег, таял в волосах, в ушах. В голове, где раньше был зуд, теперь осталась только боль. Боль, которая должна была заглушить память. Боль. Холод. Сырость.

Боль распространялась, пока не достигла кончиков пальцев. Рядом загудела машина. Я не открывала глаза. Зачем мне смотреть на него? Но его фигура закрыла солнце, и на лицо сразу легла холодная тень. Тогда я посмотрела и увидела силуэт Троя, загородивший солнце.

Он нагнулся и протянул мне руку – я взяла ее. Он притянул меня к себе – и я не сопротивлялась. Трой говорил мне шепотом какие-то слова – я слушала его.

– Мне жаль, очень жаль твоего друга…

Шершавой подушечкой большого пальца он вытирал мне со щек слезы – я прижималась лицом к его ладони. Он отряхивал снег у меня со спины, с рук, с волос. Он не выпускал меня, пока я не перестала дрожать. А потом шепнул: «Идем», и я пошла с ним.

Я сделала за Троем несколько шагов. Он наступил на спрессованный снег, где лежал Карсон. Где был живой Карсон. Где умер Карсон. Где Трой смотрел, как Карсон умирает.

На границе отпечатка я застыла:

– Нет, я не пойду с тобой.

Трой обернулся, тяжело вздохнул:

– И как ты вернешься?

Он показал на мамину машину. Но на самом деле он имел в виду меня – дрожащую, не способную сесть за руль. Взяв из машины мою сумку, Трой заглушил двигатель и захлопнул двери. Чтобы дойти до его машины, я сделала круг – обошла два силуэта на снегу. Человек без крыльев. Человек без жизни. Мой последний долг смерти.

Скользнув на пассажирское сиденье, я поставила между нами с Троем сумку и прислонилась к дверце, подальше от него. Машина была старая, дверца еле держалась, и опираться на нее явно было опасно. Но меня это не волновало. Может, я выпаду, ударюсь головой об асфальт, меня умчит машина неотложной помощи, я проваляюсь в больнице без сознания несколько дней – ни живая ни мертвая, а когда приду в себя, никто не вспомнит, что я не сумела спасти Карсона. Врачи сделают мне МРТ, увидят, что повреждения мозга несовместимы с жизнью, накачают меня лекарствами, отправив в состояние небытия, где нейронные связи отказываются работать, а воспоминаний не существует. А у моей постели будет сидеть Деккер, держать меня за руку, иногда целовать в лоб, думая, что я сплю. И все станет не важно: отличница я, чудо или просто безжизненная оболочка.

Я смотрела в окно: деревья проносились мимо, не успевая обретать резкость. Все выглядело иначе. Как будто сместились привычные измерения. Как будто раньше я существовала в плоском двухмерном мире, а теперь к длине и ширине добавилась глубина. Предметы оказывались слишком близко – и тут же слишком далеко, из гигантских становились крошечными. Ничто не изменилось, но все вызывало полную потерю ориентации в пространстве.

Всю жизнь я прожила в этом городке: те же деревья, те же люди, тот же белый снежный покров. А я ведь прежде не замечала, что под снегом все мертво. Мы влетели в рытвину на дороге – и мир опрокинулся вправо. Завертелись деревья. Лицо Карсона. Его рот. Холодные губы со вкусом…

– Тормози!

Я распахнула пассажирскую дверь и вывалилась из машины: прямо на колени, прямо в глубокий снег. Чтобы унять тошноту, я глубоко дышала, но это не помогало. Тогда я попыталась встать, держась за машину. Подошел Трой, и жестом я показала ему не приближаться.

– Меня тошнит…

И тут же меня вывернуло. Я исторгла все содержимое желудка в канаву на краю безымянной дороги посреди пустоты, штат Мэн.

Трой прав. Это ад.

Я стояла, согнувшись, на трясущихся ногах, а Трой тер мне поясницу. Я повернула голову и посмотрела на него через свисающие волосы: взгляд Троя был обращен к лесу. По-прежнему не глядя мне в глаза, он взял меня за плечи, выпрямил, обхватил за запястья, большими пальцами надавил на вены. Тошнота отступила.

– У меня сестру всегда укачивало в машине, – пояснил он. Но я отдернула руки, хотя мне и стало легче. – Я не сумел помочь ей, но могу помочь тебе.

У меня вырвался смех. Зачем мне его помощь? Такая помощь мне не нужна. Трой резко развернулся и пошел к машине. До дома я просидела с закрытыми глазами. Не плакала. Хотя я умирала от желания зарыдать в голос. Но было нельзя. Нельзя при Трое. Нельзя снова открыться.

Поэтому я сдержала слезы. Я не проронила ни слезинки до того момента, как машина остановилась напротив моего дома, как в домашних тапках выбежала на улицу мама. Она уже все знала. Я стала реветь, не успев дойти до нее. Мама протянула ко мне руки, приняла меня в свои объятия. И все остальное утратило значение. Таблетки, обидные слова, недоверие.

Мы поднялись на крыльцо, Трой что-то говорил маме, но я ничего не слышала из-за громких всхлипов. Потом он ушел, а мама усадила меня на диван и обняла.

– Он умер, да? Совсем умер? По-настоящему?

Заплаканная мама смотрела в окно и укачивала меня в своих объятиях, словно ребенка.

– Тише, тише. Все хорошо.

– С Карсоном хорошо?

Она замерла, поймала мой взгляд.

– Нет, моя маленькая.

И снова стала укачивать меня.

– Мам, со мной что-то не так…

Она еще крепче прижала меня к себе, и я не сопротивлялась: мне хотелось ощутить мягкость и тепло, а я чувствовала только кости: торчащие ключицы, острое плечо, тонкие, слабые руки. Она исчезает. Смерть повсюду. И я медленно убиваю маму. С каждым разом забираю у нее все больше и больше жизни.

Вечером, когда мама принесла мне снотворное и антидепрессант, я охотно взяла таблетки из ее рук, даже не вставая с дивана.

Я проснулась и ощутила радость от момента пробуждения. Флисовый плед укрывал меня до самой шеи, я лежала в мягких подушках, мне было тепло и хорошо. Сквозь шторы проникали лучи утреннего солнца, с кухни доносился аромат свежих вафель. Мгновение счастья, которое тут же сменилось осознанием случившегося. Аромат вафель заставил почувствовать вину. От воспоминаний желудок сжался в комок.

Я бросилась в ванную. Во вчерашней одежде – холодной, высохшей прямо на мне. Я почувствовала его запах. Его вкус на губах. Нагнувшись над унитазом, я оперлась лбом о белый ободок. Но из меня ничего не вышло. Потому что внутри ничего не осталось. Кроме пустоты.

Пока я спала, мир не остановился. Мамина машина стояла у дома. Салон был вычищен. Я села на место, где сидел Карсон. Пристегнула ремень, который прижал меня к сиденью так, как прижимал Карсона. Я смотрела за окно и щурилась, как Карсон, чтобы увидеть то, что видел он. Я подалась вперед, чтобы ощутить то, что ощущал он. Но Карсон умер. То, что от него оставалось, папа вычистил из машины – теперь салон наполняли едкие запахи пятновыводителя и соснового освежителя воздуха.

На парковке у офиса доктора Логана я вновь почувствовала притяжение. Зайдя внутрь, я не стала опускать голову – я рассматривала людей. На меня тайком поглядывала регистраторша, делая вид, что печатает. Что ей про меня известно? Что я чудо? Что у меня повреждение мозга? Что я сумасшедшая? Что я недотягиваю до нормального человека?

Доктор Логан сам выглянул из кабинета в приемную, сделал нам жест не заходить.

– Миссис Логан, вы не возражаете, если я поговорю с Дилани наедине? – Он старательно не пускал нас внутрь; мама бросила на меня вопросительный взгляд. – Если Дилани так будет спокойнее, мы пригласим медсестру присутствовать при разговоре.

Я кивнула и маме, и доктору Логану в знак согласия.

– Я здесь, если понадоблюсь, – сказала мне мама, глядя на нас с доктором Логаном. Дверь захлопнулась прямо у нее перед носом.

Я шла по коридору за доктором Логаном. Он чуть притормозил и сделал шаг в сторону, чтобы пропустить идущую навстречу медсестру. Она улыбнулась ему и тут же налетела на меня. От столкновения меня отбросило к стене. Медсестра выставила вперед ладонь, быстро обернулась и как ни в чем не бывало продолжила путь – будто вообще меня не увидела. Будто меня вовсе не было. Я прикусила себя за внутреннюю сторону губы – пока не почувствовала во рту вкус крови.

Так за спиной доктора Логана я преодолела весь коридор, а в офисе сразу села на стул. Он даже не позвал меня в смотровой кабинет. Наверное, знал, что на самом деле не в его силах мне помочь.

– Со мной что-то не так. Серьезно не так, – заговорила я, опережая его вопросы. – Я ненормальная. Я умерла. Я чертов труп. Я не человек.

Доктор Логан выдвинул стул из-за стола и сел прямо напротив меня. Взял меня за плечи.

– Так, Дилани, сбавь обороты. Что у тебя произошло? Мама сказала, ты потеряла знакомого?

Я ухмыльнулась. «Знакомого». Ну да, разминулась с Карсоном, потеряла его по дороге в школу, не смогла найти в торговом центре.

– Он умер, – уточнила я. – У него начались судороги. Я пыталась его спасти, но он умер. Я пыталась, – прошептала я. – Я не должна жить, а он должен. А я нет. Так нечестно.

Доктор Логан откинулся на спинку стула, громко вздохнул.

– Конечно, так нечестно, Дилани.

Я расхохоталась.

– Что ж, даже мой собственный врач считает, что так нечестно. Даже вы думаете, что я не должна была выжить.

– Я этого не говорил. Просто понятие «честно, нечестно» нельзя применить к этой ситуации. Послушай, люди часто чувствуют то, что чувствуешь сейчас ты. У выжившего образуется комплекс вины. Представь, что разбивается самолет, а выживает только один человек. Все думают, что случилось чудо, но этот человек не может жить нормальной жизнью. Он только и думает: «А почему я? Что во мне особенного?»

Я сделала глубокий вдох и закивала головой. Доктор Логан снова положил руки мне на плечи.

– К сожалению, я не знаю, как помочь тебе. Просто помни: ты не одна.

Нет, я одна. Карсон умер. Мама исчезает. Трой безумен. Деккер даже не звонит мне. Да мне вообще никто не звонит.

– Ты принимаешь препараты, которые я назначил?

– Нет. Я пытаюсь вам объяснить. У меня нет стресса. Просто меня самой больше нет.

Я была девочкой, которая умерла и чудом вернулась к жизни. Только я еще и девочка, которая не верит в чудеса. «Уловка двадцать два».

– Я больше не человек, – продолжила я. – И даже не знаю, зачем я здесь.

Доктор Логан взял мою руку, пощупал:

– Вполне себе человек. Плоть и кости.

– У трупа тоже плоть и кости.

– Ты говоришь как человек.

Я запрокинула голову. Ответ на школьный вопрос с урока философии я пересмотрела: мозг – вот что делает человека человеком. Здоровый полноценный мозг. Возможно, доктор Логан сможет объяснить это более научным языком.

– И что же тогда делает меня человеком?

Доктор Логан пожал плечами, будто смысл человеческой жизни вообще не относился к важным вопросам.

– Мы единственный вид, осознающий собственную смерть. Мы единственные хотим разобраться, зачем мы живем и почему умираем. – Он помолчал, подвигал челюстью, будто вел внутренний диалог. – А еще: тебе не все равно. Ты пыталась помочь.

Только вот мои попытки оказались бессмысленны. Я пыталась, а люди все равно умирали. Трой, по крайней мере, придумал, как сделать так, чтобы его попытки имели результат. Он менял ситуацию. И не важно, считаю я его сумасшедшим или нет.

А потом доктор Логан ошибся. Утопающему обычно бросают спасательный круг. Откашлявшись, доктор заговорил:

– Тот юноша… Помнишь, в твой предыдущий визит? Ты спасла его. Мне нельзя говорить тебе об этом, но знай: ты спасла его.

Я вспомнила подростка, который мычал в углу приемной.

– Что? Вы послушали меня?

– Я – нет. Но его сиделка очень испугалась. Она настояла, чтобы его отвезли в больницу и обследовали. Мы так и сделали.

Сердце заколотилось у меня в груди.

– И?

– У него случился удар. Но мы были готовы. И сумели его спасти. – Доктор Логан взял мои ладони, лежавшие на коленях, в свои и пожал. – Ты веришь в высшие силы? В то, что случайностей не бывает? Что ты выжила, потому что должна была спасти его?

Да. Нет. Не потому. Но я бы хотела этого. Это бы спасло меня. И я вцепилась в слова доктора Логана. Я спасла того мальчика. Спасла. Я спасла.

Пожав в ответ руки врача, я попросила:

– Можно мне его увидеть?

Доктор Логан замер, затем убрал руки.

– Боюсь, нет. – Встал, обвел взглядом кабинет, будто что-то искал. – Давай поговорим с твоей мамой.

Я осталась сидеть, подалась вперед.

– Он еще в больнице?

Мне нужно увидеть его! Поговорить с ним. Показать Трою, что я сделала! Ведь шанс есть всегда.

– Нет, его перевели. Я не могу обсуждать его с тобой, Дилани. Этика запрещает мне говорить с тобой о его состоянии.

Я стукнула кулаком по столу. Рамка с фото упала плашмя, и я увидела двух улыбающихся конопатых детей.

– Куда перевели?

Доктор Логан сосредоточенно копался в бумагах. Он пытался отобрать у меня спасательный круг, но я вцепилась в него мертвой хваткой. Больше мне было не за что держаться.

– В стационар длительного пребывания. Все же у него случился удар. Мы бы не смогли предотвратить такое развитие, даже если бы знали заранее. Но он выжил только благодаря тебе.

Я отвалилась на спинку стула.

– Он без сознания?

– Послушай, Дилани, я и так уже нарушил врачебную тайну…

Таким образом доктор Логан подтвердил мою догадку.

– Он поправится?

– Не мне знать ответ на этот вопрос. Я не верил, что ты поправишься, а смотри: с тобой все в порядке. – Он улыбнулся, а я сидела с каменным лицом. – Надежда всегда остается.

Все впустую. Я не спасла того мальчика. Он остался жив – да, но я не спасла его. Он превратился в овощ. И меня ждала та же участь. Плен. Я помогла запереть его в аду. Доктор Логан бросил мне не спасательный круг. Он бросил мне камень, который тянул меня на дно. Я тонула и больше не могла сопротивляться.

В комнате ожидания доктор Логан переговорил с мамой:

– Ей нужна не моя помощь. Возьмите визитку.

Таблетки. Руки, привязанные к больничной койке. Ловушка. «Нет! Нет! Нет!» – пульсировало у меня в голове совсем как в тот раз, когда я уходила под лед.

Глава 16

Когда мы вернулись домой, мама совсем съежилась. Она остановилась на пороге своей безупречной кухни – руки в боки. Затем кивнула сама себе, подошла к шкафчику, взяла тряпку, средство для уборки и принялась тереть все подряд. Она терла с остервенением, вцепившись одной рукой в тряпку, а другой – в край стола. А потом она стала надраивать то место, за которое только что держалась и где оставила несуществующий отпечаток ладони.

– Я схожу к Деккеру, – предупредила я; мама терла стол.

Машина Деккера стояла у дома, но дверь мне не открыли. Прислонившись спиной к двери, я осмотрелась. Затем обошла дом, разгребла снег под самой высокой елкой, откопала черно-серый камень и из слежавшейся замерзшей земли отскребла запасной ключ.

Открыв дверь, я вошла в дом.

– Деккер?

Мой голос отразился от деревянных полов и пустых стен. Комната Деккера располагалась в доме там же, где и моя: второй этаж, вторая дверь налево по коридору. Я постучала, но он не отозвался. Тогда я толкнула дверь, и она, скрипнув, открылась. Я засунула лицо в комнату и снова позвала:

– Деккер…

Тишина. Я распахнула дверь – она стукнулась о выкрашенную в голубой цвет стену. Снова эхо завибрировало в пустом доме. Деккера в комнате не было. Шторы раздернуты. Постель застелена. А ведь Деккер никогда не застилал постель. Объяснение только одно: он встал раньше, чем его мама ушла на работу, – а это из области фантастики. Значит, он просто не ночевал дома.

Я подошла к столу, посмотрела на бумаги. Распечатка с оценками: сплошь «хорошо» – похоже, это его лучший семестр по успеваемости. А он мне не сказал. Расписание на следующий семестр. Интересно, а мое уже прислали? Я ведь даже не поинтересовалась. Я выдвинула верхний ящик стола – в нем Деккер хранил всякие памятные вещи, вроде старых билетов на концерт, вырезок из газет, где упоминались его победы на соревнованиях. Все они по-прежнему лежали там. А сверху лежала моя фотография. Не просто фотография, на которой была я, а моя фотография – она висела у меня над столом, а на снимке были мы с Деккером.

Он взял ее у меня – само по себе очень мило. Только вот после этого он запихнул ее в ящик, набитый прошлым. Не поставил на стол. Снимок хранился с предметами, которые он изредка вытаскивал, чтобы вспомнить приятные моменты прошлого. Я сунула фотографию в задний карман джинсов, но, немного подумав, вернула ее в ящик с воспоминаниями.

К дому подъехала красная машина. Открылась пассажирская дверь, выпустив ритмичную музыку и Деккера. Дверь захлопнулась, и Тара Спано унеслась прочь в своем отчаянно-вызывающем авто. Я хотела было выйти из комнаты, но быть обнаруженной в любой другой комнате дома было бы еще более странно. Поэтому я осталась на месте: встала у окна и слушала, как Деккер открывает ключом входную дверь, как тяжело ступает ботинками по полу, как поднимается по лестнице.

Вот он появился в дверном проеме: вывернул из-за угла, голова опущена, волосы на глазах. Он замер на пороге, посмотрел на меня, глянул на окно за моей спиной, прислонился головой к стене.

– Зашла тебя проведать, – сказала я. Все ли я оставила в ящике, как было?

– Я думал тебе позвонить. Я очень хотел тебе позвонить, но мама сказала, что ты вернулась с ним… – Последние слова Деккер произнес упавшим голосом и с закрытыми глазами.

– Я пыталась помочь.

Я до крови прикусила нижнюю губу. У Деккера был совершенно потерянный вид. Захотелось обнять его и укачивать, как меня недавно укачивала мама, шептать ему на ухо утешающие слова и обещать, что все будет хорошо. Но я сдержалась. Наверное, точно так же Деккер хотел позвонить мне, но не стал. Да и наверняка его уже утешили. Я выглянула в окно, вновь посмотрела на Деккера. Он не отводил от меня глаз.

– Я был у Кевина. Всю ночь. Мы все были.

Наверное, он пытался сказать мне, что не провел эту ночь наедине с Тарой, но я восприняла только последнюю фразу: «Мы все». Они были там все, вместе переживали горе. Все, кроме меня. Он был с другими друзьями – нашими друзьями, – а меня не позвали.

– Какая мне разница.

– Да, никакой, – согласился Деккер, подходя к окну. Ко мне. – Я должен сказать тебе кое-что.

У меня не осталось сил слушать еще откровения. А с другой стороны, хуже вряд ли станет.

– Понимаешь, из-за Карсона мне не по себе.

Я бросила на него уничтожающий взгляд. Можно подумать, мне было по себе. Деккер понял меня.

– Хорошо, просто представь меня. Представь, каково было мне. С тобой.

Он снова смотрел за окно, смотрел туда, где было озеро. Деккер не дышал, а я вспомнила, как он плакал у моей кровати в больнице, вспомнила его пальцы со сломанными ногтями, его пустые глаза.

– Я тогда подумал, что ты умерла.

А я умерла.

– И я выпал из реальности. Спал в больнице. Вернее, совсем не спал. Не ел. Я просто ждал. И предлагал Богу любую сделку. Пусть забирает кого угодно вместо тебя. Вообще кого угодно. – Он перешел на шепот. – Любого человека в мире, только не тебя.

В голове сложился пазл.

– Ты считаешь, что Карсон… из-за этого? Из-за тебя?

Он растерянно пожал плечами.

– Не знаю. Но сделка сработала. И да, я ужасный человек, но я бы заключил ее снова.

От осознания смысла его слов мне стало нехорошо.

– Лучше никому это не озвучивай.

Он улыбнулся, но как-то вымученно.

– Я назвал себя ужасным человеком, но я хочу быть с тобой честен. Поэтому говорю тебе, что чувствую.

Деккера мучило чувство вины, но зря. С Карсоном была я. Я была рядом – и не сумела его спасти.

Или Деккер пытался объяснить свои чувства ко мне? Только вот красный автомобильчик мне явно не привиделся.

– И что ты чувствуешь по отношению к Таре?

– А, это…

Внутри все сжалось, захотелось убежать, спрятаться. Заткнуть уши. Может, начать декламировать про себя Декларацию независимости? Лишь бы не слышать, что скажет Деккер. Он вздохнул:

– Родители не могли меня заставить уйти из больницы. Я просидел там шесть дней. Пропустил всю неделю школы, сама понимаешь. Даже твои родители убеждали меня пойти домой. Наверное, им было невыносимо меня видеть. И я плакал, все время плакал. Странная ситуация. И вот появилась Тара…

Наверное, у меня в буквальном смысле слова отвалилась челюсть, потому что на лице Деккера появилась странная ухмылка.

– Видишь, не такая она и ужасная.

Я вскинула бровь. Деккер перестал улыбаться.

– В общем, она пришла проведать тебя, а нельзя, чтобы в палате находилось сразу много посетителей. Поэтому медсестры меня выставили. Потом Тара вышла, посмотрела на меня и сказала, что я иду с ней. Я ответил «нет», потому что не хотел уходить. Но медсестры собирались тебя купать, вот-вот должен был начаться обход, и я ушел.

Но мы даже не уехали с парковки. Я просто сидел у нее в машине и плакал. Мне казалось, что, если я тебя оставлю, ты умрешь. Но это же Тара, ты ее знаешь. Она перегнулась через сиденье, обняла меня – и я поцеловал ее. Я думал о тебе, а целовал ее. Не знаю зачем. Вот где я был, когда ты пришла в себя. Невозможно поверить… Я оставил тебя на мгновение, всего один раз. А я должен был быть рядом, когда ты пришла в себя. А не там, с ней. Мне нельзя было уходить.

Он оставил меня, чтобы быть с ней! Прямо в больнице оставил меня ради нее. И на вечеринке бросил меня ради нее. И вчера вечером не пришел ко мне, а снова выбрал ее.

– И ты по-прежнему с ней…

– Я не с ней, нет. Она просто… рядом.

– И это оправдание? Ты серьезно?

– Но был же Карсон…

– Ничего не было. Вернее, ничего серьезного.

– А тот парень? Трой.

– Он…

Нет, я не буду врать Деккеру.

– По правде говоря, я не знаю… Просто не знаю, что со мной происходит. Зачем я это делаю, – продолжил Деккер. Худшая попытка оправдаться из всех попыток мира. – Я больше не понимаю, где верх, а где низ. Мне кажется, что я… – Он замолчал и заморгал.

– …тону, – закончила я. – Тебе кажется, что ты тонешь.

Он кивнул. Скольких же я утянула с собой, когда провалилась под лед? Сколько еще человек утонуло? Я думала, что оказалась в водной пучине сама по себе, но, может, я ошиблась?

– Это я во всем виноват. – Деккер развел руками.

Я стала его ошибкой. Со мной все не так: я изуродована, а он видит все отметины на моем теле.

– Я люблю тебя, и я так поступил с тобой.

Мне хотелось сказать, что он спас меня, но уверенность в этом куда-то пропала. Подумав, что я не услышала его, Деккер повторил:

– Я люблю тебя.

Будто эти три слова стирали все, что случилось до. Он протянул ко мне руку, но я отшатнулась, шагнула к двери. И ушла.

– Дилани, – позвал он. И посмотрел с мольбой. А я отвела взгляд.

И развела руками, пока он не сказал еще что-нибудь. Это все было слишком. Карсон умер. Мама исчезала. Трой убивал. Я бесполезна. А Деккер признается в любви, будто это имеет какой-то смысл теперь.

– Я слышала тебя. Слишком поздно.

Разве Деккер сам этого не видит? Я больше не жива. Он открыл рот, чтобы сказать еще что-то, но я пресекла его.

– Да какой это имеет смысл, Деккер? Никакого долбаного смысла в этом больше нет.

И я ушла.

Я направилась прямо к озеру Фалькон, как будто хотела поговорить с ним. Но, отойдя совсем недалеко от дороги, остановилась. Зачем я здесь? Озеро казалось больше по размеру, чем обычно, – точно дальний берег стал еще дальше.

Я сделала шаг назад, зажмурилась. Отмотать пленку. Вернуться в момент «до». Попросить Деккера пойти в обход, а не по льду. Нет, еще раньше: уговорить его остаться у нас дома, в тепле, только он и я. Я бы сказала ему важные слова, и они бы имели смысл. Случись это все до – оно бы имело смысл.

Еще шаг назад. Визг тормозов, громкий гудок. Я резко открыла глаза: по загоревшимся стоп-сигналам я поняла, что автомобиль успел затормозить и обогнуть меня.

Я вернулась домой: сердце колотится, грудная клетка скована болью. Мамы снова не было. Но машина стояла в гараже, пальто висело на привычном месте. Так что она в доме, наверное, закрылась в комнате, пытается воскресить прежнюю Дилани. Без мамы дом застывал. Не мое отсутствие делало его безжизненным – мамино. Она была его душой, и она исчезала.

Я достала упаковку замороженных печений, которые мама всегда хранила на случай непредвиденного визита гостей, разложила их на противне, поставила в духовку. Хотя мне и было запрещено прикасаться к плите в целях безопасности. Но я рассудила, что, даже если и натворю что-то с духовкой, все прочие достижения этой недели мне не переплюнуть.

Сидя на деревянном кухонном стуле с прямой спинкой, я вдыхала аромат тающего шоколада. Когда-то я прочитала, что запахи – самое лучшее средство для пробуждения воспоминаний. И я попыталась. Я сделала глубокий вдох, затем еще и еще, чтобы перенестись в то время, когда мама пекла печенье, я за столом делала уроки, а Деккер кружил у плиты и таскал неостывшие печенюшки прямо с противня.

И на мгновение у меня получилось. Запищал таймер духовки, я надела мамины красные рукавицы-прихватки и вытащила печенье. Позвонили в дверь. Не снимая рукавиц, я оперлась на дверь и припала к глазку. Снаружи стоял Трой, точно так же прижавшийся ладонями к двери, как будто в зеркале отражая мою позу.

– Что тебе нужно? – спросила я через дверь.

– Хочу видеть тебя. Хочу убедиться, что ты в порядке.

– Да я лучше всех!

Дверь я открыла, но осталась стоять на том же месте. У Троя были сжаты кулаки.

– Могу войти?

Вместо ответа я выскользнула наружу, закрыв за собой дверь. Скрестив руки на груди, чтобы не мерзнуть, ждала.

– А где твоя мама?

– В доме, – ответила я тоном, не вызывающим сомнений: она может выйти в любую минуту. Хотя, конечно, она не выйдет.

Трой посмотрел на мои руки:

– А что ты делаешь?

Я вытерла их о домашние штаны – маминым жестом, улыбнулась и сказала:

– Пеку печенье.

Трой наградил меня хмурым взглядом:

– Что случилось?

Я расхохоталась:

– Что случилось? Ты спрашиваешь, что случилось? Да ты издеваешься! Все на свете случилось!

В голове у меня образовалась пустота, точно я смотрела за этой сценой со стороны. Но видела я только Троя. Остальное не имело значения.

Трой обхватил голову руками, помассировал пальцами виски. И заговорил, уставившись под ноги:

– Дилани, ты должна собраться. – Посмотрел на меня. Но в его глазах не было прежней самоуверенности: ее сменили паника и растерянность. – Я переживаю за тебя.

Уперев руки в боки, я покачнулась на пятках:

– Очень мило с твоей стороны, Трой. Очень мило. Когда я была в больнице, ты ведь тоже переживал. И когда поджигал дом, тоже переживал за старика. – Трой быстро оглянулся – нет ли рядом случайных слушателей. – И за Карсона переживал, так переживал, что просто стоял рядом и наблюдал, как он умирает. Да если бы ты хоть за одного человека переживал по-настоящему, за меня в том числе, ты бы хоть что-то сделал. Ты бы попытался мне помочь.

Трой сделал несколько быстрых шагов по крыльцу:

– Я на самом деле хочу тебе помочь.

Подошел ко мне. Я отклонилась, пришлось вжаться спиной в дверь. Трой навис надо мной, расставив руки так, что я оказалась между ними.

Его лицо было в паре сантиметров, я чувствовала его дыхание. Кажется, он ждал чего-то. Но ничего не последовало, и тогда он сам прижал свои губы к моим, а когда я не ответила, он просунул ладонь мне под затылок и прижал меня к себе. Закрыв глаза, он двигал губами, а я просто стояла с открытыми глазами и не шевелилась. Наконец он остановился, убрал руку, отстранился и открыл глаза.

– Ты умираешь, – прошептал он.

Я вцепилась в дверную ручку. Я заболела? И он чувствует это?

– Внутри…

Облегчения не последовало. Он прав. Он видит то, что не видит Деккер. Отпустив дверь, я оттолкнула Троя двумя руками – прямо в рукавицах-прихватках. Потеряв равновесие, он отшатнулся назад, спустился на несколько ступенек.

– Трой… – Он остановился: одна нога на крыльце, одна уже на дорожке. – Думаю, тогда мне надо держаться от тебя подальше.

Я ждала, что он возразит мне, – но продолжения разговора не последовало. Судя по всему, мои слова не обидели Троя, не задели, не разозлили. Он выглядел задумчивым.

Я развернулась и заскочила в дом, громко захлопнув дверь. Попыталась запереть ее, но мешали рукавицы. Сбросив их на пол, я наконец повернула замок и припала к дверному глазку. Трой по-прежнему стоял у крыльца, уставившись на входную дверь. Он стоял так целых три минуты. За это время исчезли все ощущения в кончиках пальцев.

Вернувшись на кухню, я первым делом выключила духовку. Затем соскребла с противня печенье прямо в мусорку. Плотно завязала мусорный пакет и вынесла в гараж. Потому что Трой уничтожил воспоминания. Теперь, почувствовав аромат тающего шоколада, я буду вспоминать о нем.

Я принялась тереть столы, мыть полы, надраивать кран – до боли в руках. Потом взяла чашку, на которой красовалась надпись «ЛУЧШИЙ БУХГАЛТЕР», подтащила к холодильнику стул. От меня прятали не только лекарства, но и алкоголь – он хранился в шкафчике над холодильником. Достав бутылку водки, я наполнила кружку. Из аптечки достала лекарства: голубая таблетка, длинная белая таблетка. Обе под язык – и запила.

Рот, горло, все внутренности обожгло огнем. Пустяк по сравнению с тем, что я чувствовала. Прежде чем подняться к себе в комнату, я налила еще одну кружку. В комнате было слишком много света, поэтому я задернула шторы и устроилась в уголке на полу. Так и сидела, потягивая водку.

Я заснула посреди дня в доме, превратившемся в склеп.

Проснулась в полной темноте. Из-за стены доносились голоса. Папа кричал – а он никогда не кричал. Мама орала в ответ. Голова раскалывалась, пол под ногами ходил ходуном. Шатаясь и ударяясь о стены коридора, я добрела до родительской спальни и без стука распахнула дверь.

Мама в пижаме, зубы сжаты, лицо осунулось. Папа лохматый, волосы не уложены гелем – и тоже в пижаме. Ну что серьезного может случиться, если люди в пижамах? Поэтому я захихикала.

Они оба уставились на меня. И папа схватил маму за руку. Я проследила взглядом, как они переплели пальцы. Да они не ругаются друг с другом – они орут из-за меня.

– Я разберусь с этим, – сказал папа и подошел ко мне. – Идем, детка, я тебя уложу.

«Это»… Я не я, а какое-то невнятное, безликое «это».

Папа помог мне лечь на кровать, укрыл, посмотрел на кружку на полу, поднял ее, бросил на меня суровый взгляд, но ничего не сказал. А должен был. Будь я Дилани, а он моим папой, сказал бы. А он взял и чмокнул меня в лоб, подоткнул одеяло и вышел, прикрыв за собой дверь.

Я лежала на спине, вытянув руки вдоль тела. Совсем как тогда в больнице, когда оказалась пленницей собственного тела, наблюдающей за миром изнутри. Я подумала о мальчике – пациенте доктора Логана. Он навечно останется в такой позе. Из-за меня. И будет лежать так, пока болезнь или очередной удар не избавят его от страданий. А может, смерть не самое худшее, что может произойти с человеком? А что я пыталась сделать? От чего я пыталась его спасти?

Заснуть не получалось. Над головой бешено вращались планеты. Отчасти из-за потоков воздуха, которые поднимались от радиаторов, отчасти потому, что алкоголь и таблетки заставили мой мозг окончательно утратить ориентацию в пространстве. Заскрипел снег под колесами автомобиля. Донесся шум шагов. Трой, я знала. Знала, будто чувствовала его присутствие. Будто слышала, как он шепчет мне на ухо: «Дилани, Дилани…» – точно Сирена, влекущая моряков к гибели.

Глава 17

Черные брюки я не нашла, поэтому надела темно-серые. Мама носилась по кухне в персиковой блузке, будто сегодняшний день – 30 декабря – был самым обычным, а вовсе не днем похорон Карсона Левина. Я потянулась за добавкой завтрака, и мама на мгновение замерла. Вновь ожила, уселась на противоположном краю стола, раскрыла газету. Заговорила, не глядя на меня:

– Я не знала, что ты собираешься на похороны. У меня сегодня дела, а папа будет на работе – у него важная встреча.

– И ты не можешь пойти?

Мама не мигая смотрела куда-то в центр газетной страницы, но не читала.

– У меня планы.

– А их нельзя отменить?

Вообще-то, не каждый день умирают подростки. Честно говоря, я в первый раз столкнулась с таким. Ну ладно, во второй, если считать меня саму.

– К сожалению, нет. У меня встреча с папой и его клиентами у него в офисе. Если ты не пойдешь, будет не страшно. Никто не обидится на тебя.

– Невероятно! – не сдержалась я, но мама не оторвалась от газеты.

Я поднялась к себе и собралась с духом для неприятного разговора.

– Деккер, ты бы не мог меня подвезти? – спросила я без лишних предисловий, как только Деккер взял трубку.

Он помолчал.

– Куда подвезти?

– На похороны.

Снова молчание.

– Я не знал, что ты тоже там будешь.

– А почему мне там не быть?

Конечно, я предполагала, что разговор с Деккером выйдет натянутым, но была уверена, что он не откажет.

– А мама не может тебя подвезти?

Я громко вздохнула:

– Она едет к папе на работу. Видно, у нее нашлись более важные дела.

– Мои родители решили ехать, хотя сегодня собирались отбыть в Бостон – у тетки вечеринка в честь Нового года.

– Ну, твои не такие эгоисты, – буркнула я.

– Дилани, если ты не пойдешь, никто не обвинит тебя в эгоизме. Все понимают, что ты многое пережила. Ну и… ну, ты понимаешь, ты видела, как он…

Умирал. Умер. Они что, решили, у меня не хватит духу вынести похороны?

– Я все равно поеду.

– Ладно, – согласился Деккер после паузы. – Мы… я, скорее всего, пойду к Кевину после всего. Ты можешь вернуться домой с моими родителями, если захочешь.

На самом деле Деккер не спрашивал, как я хочу, – он говорил мне, что делать.

* * *

Мы приехали с запасом времени, но парковка была забита. Ребята из школы сбились на ступеньках в группки по три-четыре человека. Тихо переговаривались учителя, знавшие Карсона с самого детства. В сторонке стояли парами родители, держась за руки, не сводя глаз со своих детей.

Родители Деккера заняли парковочное место рядом с нами. Мама, выйдя из машины, обняла его, от чего тому явно стало неловко. Он, конечно, обнял ее в ответ, но руки все равно остались сжаты в кулаки. Мама отступила, поправила прическу, со слезами на глазах посмотрела на меня.

– Ди, ты уверена, что хочешь там быть? Давай я отвезу тебя домой?

– Уверена.

Они с Деккером обменялись долгими взглядами. Вместе мы вошли в теплое здание Дома скорби, в вестибюле они оставили нас, направившись в похоронный зал. Я сняла красную куртку, цвет которой совершенно не соответствовал мероприятию, и, заприметив свободный шкафчик, сказала Деккеру, что сейчас вернусь.

Деккер пошел к нашим друзьям. На другом конце вестибюля на лавочке сидели Кевин и Джастин и смотрели так, будто не верили в происходящее. Даже издалека по их лицам казалось, что они не спали с самой смерти Карсона. Повесив куртку, я пошла к Деккеру. Джастин сидел, свесив кисти с колен, опустив голову. Когда Деккер опустился рядом, он приподнял голову и похлопал его по спине. Затем он заметил меня – и замер.

Следом голову поднял Кевин. Теперь они оба таращились на меня: глаза прищурены, губы поджаты, челюсти сцеплены. Деккер перевел взгляд с них на меня, пригладил пятерней волосы. Встал, собрался заговорить, но в этот момент из похоронного зала в вестибюль вышла Жанна.

Длинное платье колыхалось волнами при каждом шаге, волосы были собраны в тугой узел. Продуманный в каждой детали образ. Первой к ней подошла Тара, повторив то же движение, что и со мной когда-то: заключила ее в свои объятия и закачала из стороны в сторону. Только Жанну не стошнило. Она обняла Тару в ответ. Затем Жанна выпустила ее и схватилась за рукав Джастина. Пока Джастин поддерживал Жанну, Тара громко всхлипнула, и Деккер обнял ее за плечи.

С появлением Жанны я должна была перестать привлекать всеобщее внимание. Да, я не сумела провести реанимацию. Да, я не сумела его откачать. Но я же пыталась. Единственная – пыталась. Я коснулась руки Жанны, и она посмотрела на меня – наши взгляды встретились.

Она вся превратилась в натянутую струну – точно как Джастин пару минут назад. Я отпрянула в удивлении. Жанна ткнула указательным пальцем мне в лицо.

– Ты-ы-ы! Как ты посмела! – зашипела она. – Посмела явиться сюда, притворяться несчастной! – Джастин взял ее вторую руку, но не оттащил от меня. – Ты! Ты торчала в чертовой воде долбаных одиннадцать минут, а теперь явилась хоронить моего брата живая и здоровая. – Она вытерла слезы тыльной стороной ладони. – Как ты посмела явиться сюда вся такая хорошая, как будто ничего не было, когда вы… – Она испустила громкий стон. – Куда ты его потащила? Я же сказала! Сказала тебе не трогать его! Сказала!

Я перестала дышать. Поле зрения сузилось от нехватки кислорода. Помню, как Деккер держал меня за предплечья, как повторял Жанне: «Ну ладно, ладно…» – как он вел меня на улицу. Помню, что все смотрели на меня. Помню, как Деккер схватил мою ярко-красную куртку и накинул мне на плечи, а все смотрели, а я спускалась по ступенькам – пятно свежей крови на грязном снегу.

Открыв пассажирскую дверь, Деккер усадил меня в машину.

– Так вот почему ты не хотел, чтобы я шла? – спросила я, как только смогла говорить. – Ты знал?

Они все вместе спасли мою жизнь, а я не сумела спасти его. Деккер решил, что это условия сделки. Сделки, на которую больше никто не согласился бы.

– Прости…

Он потянулся через меня, чтобы повернуть ключ в зажигании и включить печку. Как хотелось коснуться его. Попросить остаться со мной. Он стоял у открытой пассажирской дверцы, опершись одной рукой о крышу машины, и смотрел то на меня, то на Дом скорби. Вздохнул, захлопнул дверцу.

Пока все скорбели в похоронном зале, я думала о тех вещах, которые должна была сделать, но не сделала. Я должна была сказать Карсону правду. Вызвать помощь до того, как мы сели в машину. Должна была доехать до Кевина, чтобы там все они получили шанс помочь ему. Чтобы они все разделили вину. Было бы тогда все иначе?

Так вот почему не пришли родители. Выдумали дела. Прикинулись эгоистами. Они тоже знали. Это им полагалось горевать. Это им полагалось принимать соболезнования. Это им полагалось стоять у гроба собственного ребенка.

Я открыла кулер между сиденьями, в котором Деккер хранил припасы «на случай чрезвычайной ситуации», – такой случай как раз наступил. Повыбрасывала на сиденья пакеты со снеками, шоколадки, банку газировки швырнула в багажник. Видно, там было что-то острое, потому что от удара тонкий алюминий прокололся и с шипением стал выходить воздух. Под фальшфейерами наконец я нашла свой давно забытый пузырек с обезболивающим. Я проглотила таблетку, не запивая, и чувствовала, как она медленно спускается в желудок.

Я ждала, пока таблетка подействует, но эффекта не было. И не могло быть. Это же не треснутое ребро, не головная боль, не ожог на ладони.

Трой оказался прав. Я не могу никого спасти. Я могу только облегчить страдания. Перебравшись через холодильник, я села на водительское место, настроила кресло и вылетела с парковки.

Оставив позади город, я выехала на ту равнину, где чувствовала притяжение. По узенькой улочке я приблизилась к дому с белыми тюлевыми занавесками, из-за которых еще недавно смотрела женщина. Я остановила машину и вышла. Я была готова избавить ее от страданий.

На улице пахло свежим асфальтом. По старым деревянным ступенькам я поднялась на широкое ветхое крыльцо – каждый шаг отзывался гулким эхом. Кресла-качалки стояли неподвижно, хотя дул легкий ветерок. Будто сидевшие в них призраки насторожились и выжидали, что я буду делать дальше.

Белые занавески были плотно сдвинуты. Бесплотное лицо не наблюдало за мной. Что-то изменилось. Притяжения не было. Я приложила ладони к коричневой двери. Затем потянулась к звонку, нажала и, слушая, как разносится по пустому дому звон, уже знала, что мне никто не ответит.

Закрыла глаза. Кто-то поднимался по ступенькам. И я прекрасно знала кто.

– Они забрали ее полчаса назад, – сказал Трой.

Я развернулась – кулаки сжаты – и спросила сквозь зубы:

– Что ты сделал?

Трой пожал плечами, и я ощутила, как по крыльцу пронесся поток ледяного воздуха.

– Какая разница? – произнес он и, склонив голову набок, поинтересовался: – А что здесь делаешь ты, Дилани? Что ты задумала?

Глаза Троя казались слишком яркими, слишком голубыми, будто он видел что-то невидимое. Хотелось верить, что только будто. И вдруг я поняла, что он желает только одного: я должна стать как он. А я не знала, как объяснить, что я собиралась сделать, на что надеялась…

– Я задумала остановить тебя! – почти крикнула я и бросилась мимо него по ветхим ступенькам, подбежала к машине, села и уехала. Но не домой. Обогнув квартал, я припарковалась с тыльной стороны дома и стала наблюдать. Что-то по-прежнему влекло меня. Сидя в машине, я всматривалась в дом, но ничего не происходило. Наконец я ощутила пустоту. Все здесь было мертво.

Я вернулась к дому Деккера на закате солнца. Заехала на место, где он всегда оставляет машину, постаралась вернуть водительское кресло в прежнее положение. Затем перебралась на заднее сиденье и начала убирать бардак, который там устроила. Газировка растеклась по полу кузова, заляпала заднее стекло. Я оттирала липкий пол, когда Деккер открыл боковую дверцу. Я так и застыла: в одной руке шоколадный батончик, в другой – пробитая банка из-под сладкой газировки.

– Ты угнала мою машину.

Я сунула шоколадку и пустую банку в карманы куртки. Говорить о похоронах не хотелось.

– Ну какая же это машина. Минивэн. Не отрицай очевидного.

Деккер пытался сдержать улыбку, но не сумел.

– А ты превратила его в мусорку.

– Да что ты такое говоришь? Ты когда сам в последний раз этот хлев убирал?

И мы замолчали, не зная, что говорить дальше и стоит ли вообще говорить.

– Ну, тащи бумажные полотенца, средство для стекол и помоги мне уже, наконец, – выдала я. А Деккер, то ли с облегчением, то ли расстроенный, что разговор не вязался, послушался меня.

Он пшикал средством на окна, я терла их полотенцами. И даже смеялся, когда я швыряла в него скомканной бумагой.

– Послушай. То, что я вчера сказала…

– Ты не обязана…

Нет, я была обязана. Как, как мне исправить все? Вернуть назад? Объяснить, что я чувствую? Пока я искала ответы на эти вопросы, Деккер сказал:

– Со мной все хорошо, Дилани.

Да, с ним было все хорошо. Ему было хорошо рядом с Тарой. И от такого варианта наших с ним отношений – тоже хорошо. И без меня ему будет хорошо.

– Рада за тебя, – бросила я, открыв дверцу, и вышла.

Стоя на неосвещенном крыльце, я наблюдала, как Деккер домывает салон под тусклой потолочной лампочкой. Я вглядывалась в темноту. Трой был где-то рядом. И ждал меня. Я была уверена.

Зайдя в дом, я закрыла дверь на замок. И даже на всякий случай заперла изнутри дверь спальни. И пока Деккер не домыл машину, смотрела за ним из окна. На всякий случай.

Глава 18

спала как типичный подросток, с той лишь разницей, что я не была типичным подростком и никогда прежде не просыпалась так поздно. Обычно аромат маминого завтрака с кухни будил меня гораздо раньше. Когда я спустилась, на кухне хозяйничал папа, пытаясь что-нибудь состряпать, – мама явно еще не спускалась.

– Я тут один совсем заскучал. Съел на завтрак овсянку, а теперь подумываю, что на второй завтрак надо сообразить тосты.

– Давай я сделаю. Что ты будешь? – спросила я, открывая шкафчик.

Папа смотрел на меня внимательно, а я пыталась засунуть голову поглубже в буфет, чтобы скрыть красные глаза и опухшее от слез лицо.

– Как похороны, Дилани?

– Плохо! – огрызнулась я. – А как еще бывает на похоронах?

Я задышала быстро и тяжело. Папа отложил хлеб, который только что взял в руки.

– Знаешь, пойдем-ка где-нибудь перекусим, – предложил он.

– А мама где?

– Еще спит, – сказал он, бросив взгляд на стол, где стоял пузырек с моими таблетками – его даже не убрали в верхний шкафчик. Не дожидаясь моего ответа, папа предложил: – Сэндвичи. Я хочу вкусный сэндвич. Как тебе идея?

– Я за.

И мы поехали в соседний городок, на улицу, где у папы был офис, в кафешку, где его все знали.

Женщина за стойкой улыбнулась.

– А я тебя помню. Хотя, конечно, ты была еще такой крошкой. – И она сделала движение рукой где-то на уровне талии.

Я улыбнулась в ответ, чтобы не показаться невежливой, и пошла следом за папой к выбранной им кабинке. Я ела сэндвич с индейкой и чувствовала, что женщина за мной наблюдает. То ли потому, что я сильно изменилась, то ли потому, что я умерла и воскресла. Но из-за ее пристального взгляда кусок в рот не лез.

Тогда я уставилась в ответ на эту тетку за стойкой. Только я ошиблась: смотрела она не на меня, а на папу. А чего она так на него смотрела? Вроде он выглядел как всегда. Волосы надежно уложены гелем – даже торнадо не испортит ему прическу. И одет он был в привычную одежду – костюм для офиса. И когда говорил о деньгах, все так же оживлялся. Да и засыпал вроде без снотворного. А вот когда он откусывал сэндвич, я впервые заметила темные круги у него под глазами – пусть не сильные, но все же…

Папа прочистил горло и попросил:

– Пойди закажи для мамы что-нибудь.

Я покачала головой:

– Только ты мне скажи что. Я не знаю.

– Ты не знаешь? – Он отряхнул над подносом крошки с рук, откинулся на спинку дивана и продолжил: – Да, ты ведь действительно не знаешь.

Я ощутила, как нарастает спазм: желудок, грудная клетка, горло. Папа говорил, будто перед ним была не я, а другой человек.

– А я думаю, тебе нужно знать. Однажды твоя мама, когда ей лет было даже меньше, чем тебе, ушла из дома и больше не вернулась. Просто вышла, закрыла за собой дверь и больше не пришла домой. Никогда. Наверное, она считает – вернее, она так считала, – что ее настигла карма. С ее собственной дочерью. Конечно, ситуации совсем не похожи. Но это самый большой страх твоей мамы…

– Она просто взяла и ушла?

– Слово «просто» тут не очень подходит. Есть разные типы насилия в семье. Одни заметны, другие – не очень. Ее отец – твой дед – вел себя дома очень властно, и с твоей мамой тоже. Он наказывал ее – морально. Мог выбросить ее одежду, если она забыла постирать. Лишить обеда, если на ковре попадалась соринка. А однажды, когда она была чуть младше тебя, она опоздала домой к обещанному времени. И он запер ее в подвале и не разрешал выходить. Она просидела там всю ночь и весь следующий день, а когда он вечером отпер дверь, вышла не сразу. Она просто ждала. Думаю, именно тогда она решила, что с нее довольно. Потом она вышла, прошла через гостиную, мимо отца, сидевшего на диване, и ушла совсем. Так и жила то у одной подружки, то у другой, все больше удаляясь от дома. И никогда не вернулась. Думаю, эта история поможет тебе лучше понять ее.

Я уставилась на меню, висевшее за спиной официантки, потому что не знала, куда еще смотреть.

– Ты не знала этой истории, но ты же знаешь свою маму. – Отец похлопал меня по руке, чтобы я уловила его логику. А если он верит, что я знаю маму, то, значит, я для него – прежняя Дилани. – Ты ее знаешь, – повторил он.

Я пошла к стойке оформить заказ и, пока ждала, поняла кое-что еще. Об этом мама ему не рассказывала: она ушла не из-за отца, она ушла из-за матери. Вот что она пыталась мне объяснить. Из-за матери, которая ничего не сделала, пока ее дочь была заперта в подвале.

Кто еще сидел на диване в гостиной, мимо которого она прошла, навсегда покидая дом? Ее мать? Просто сидела и ничего не делала. Как и мне, маме пришлось понять, что «ничего» иногда хуже любого поступка. «Ничего» – это беспросветный мрак. «Ничего» – самая пугающая вещь в мире.

Когда мы подъезжали к дому, на крыльце кто-то был. Это мама, взявшись за цепь одной рукой, с развевающимися на ветру волосами, качалась на качелях. Папа вздохнул и свернул к гаражу.

– Иди скажи маме, что мы привезли ей ланч.

Медленно я вышла из машины, прошла по дорожке, по лужайке перед домом, покрытой снегом, который громко скрипел у меня под ногами. Чем ближе я подходила, тем слабее мама держалась за цепь. Я села рядом. Качели чуть покосились.

– Где ты была? – спросила мама, даже не пытаясь скрыть, как нервничает.

– Мы привезли тебе ланч.

Я показала белый бумажный пакет, на дне которого уже проступил майонез.

Мама взяла его у меня, даже не глянув, и поставила рядом с собой на качели. Пусть бы она достала сэндвич. Пусть бы сказала хоть слово. Пусть бы заметила, что я рядом.

– Мам… – позвала я.

Она чуть заметно шевельнула головой, ответив коротким мычанием. И тогда я задала ей вопрос, который хотела задать той женщине в доме с тюлевыми занавесками. Пока не появился Трой.

– Мам, а если бы тебе осталось жить один-единственный день, что бы ты сделала?

Она отшатнулась, яростно затрясла головой, чтобы вернуть голос.

– Не смей даже говорить такого!

Я взяла ее за руку, чтобы она понимала, что я никуда не денусь, и снова спросила:

– Что бы ты сделала?

У мамы задвигались глаза, будто показывая, как она перебирает ответы. И она тихо произнесла:

– Многое, очень многое. Например, не пустила бы тебя гулять на озеро.

Я сжала ее руку:

– Этого уже не изменить. Я имею в виду сейчас. Что бы ты сделала прямо сегодня?

Мне хотелось знать, что бы сделала та женщина, дай я ей шанс. А что бы я сделала иначе, перед тем как провалиться под лед? Что бы я сказала?

Мамин взгляд был прикован к небу, а когда я проследила его, то увидела просто облачко. Самое обычное облачко. Но мама открыла рот, вздохнула и, не отрывая глаз от неба, сказала:

– Это.

Облачко унес ветер, а мама по-прежнему смотрела в небо. Я чуть наклонила голову, прищурилась, чтобы лучше видеть. Чистое голубое небо. Ничего, кроме неба.

– Мам? – позвала я, чтобы она объяснила.

Но в ответ получила молчание. Мама раскачивалась на качелях: спину назад – носочки вытянуты, корпус вперед – колени поджаты. Будто и не слышала меня. Я повернулась к ней. Закрыв глаза, она запрокинула голову на спинку качелей. Ни грусти, ни злости, ни растерянности. Ею владело совсем иное чувство. Она была здесь и не здесь одновременно. Подставила лицо солнцу и впитывала его, точно стоял жаркий летний день.

А когда она протянула руку, чтобы взять мою ладонь, я крепко схватила ее. Потому что осознала значение этого жеста и значение слова «это». Она говорила обо мне.

Мы вместе раскачивались на качелях. Мама закрыла глаза, а я смотрела на небо – может, оно и мне скажет что-нибудь. Чуть откашлявшись, чтобы появился голос, я спросила:

– А можно, когда ты поешь, мы съездим за покупками к школе на следующий семестр?

– Конечно, можно, Дилани.

Обычный подросток. Вот кем я была сегодня. Я спала допоздна. Съездила с папой в кафешку позавтракать. С мамой съездила в магазин. Если подтяну математику, вполне могу стать второй в рейтинге выпускников. А если нет, то все равно войду в пять процентов лучших выпускников. Конечно, мне не доверят благодарственную речь на выпускном. Ну и пусть. Но к моменту поступления в колледж я получу неплохой результат. Мне вполне будет по силам поступить в хороший колледж, обеспечить себе достойное будущее.

Но когда мы с мамой выходили из магазина канцтоваров, появилось притяжение – напоминание, что я вовсе не обычный подросток. Мы вышли на улицу, сели в машину, тронулись, а зов стал сильнее. На светофоре я посмотрела направо, куда меня влекло, и увидела на заправке, в самом дальнем углу, машину Троя. Тогда я потянулась к заднему сиденью и зарылась в пакеты с покупками.

– Мы забыли батарейки для калькулятора!

– Наверняка дома найдутся, – сказала мама с широкой улыбкой. Она обрадовалась, что я переживаю о школьных делах, что я снова похожа на прежнюю Дилани Максвелл. Она не ощущала подлога.

– Давай заскочим купим парочку, на всякий случай.

Зов был сильным, меня влекло к магазинчику, устроенному в гараже. Да, тянуло сильно, но пульсация в мозгу не начиналась, пальцы не дрожали – пока еще смерть не была неминуема. По правде говоря, с неминуемостью смерти вообще было все сложно. С Карсоном все случилось быстрее, чем я ожидала. Со старухой в доме престарелых – медленнее: не так давно я наводила справки, и она была жива. Моя смерть длилась одиннадцать минут. Смерть Троя – три дня. По крайней мере, предполагалось, что столько времени мы мертвы.

Но в этом магазинчике находился больной человек. Серьезно больной. Смертельно больной.

Мама припарковала машину прямо напротив входа. Мы зашли, и я направилась к прилавку. Батарейки были вывешены за кассой, где обычно продают сигареты. Наверное, они представляли собой более ценный товар. Я постучала пальцами по витрине, оставив отпечатки на пыльной поверхности.

Продавца не было видно. Скорее всего, он или она находились в туалетной комнате в углу магазинчика. Притяжение исходило оттуда. А рядом с туалетом на складном стульчике, прикрывшись газетой и попивая кофе из бумажного стаканчика, сидел человек.

– Привет, Трой! – позвала я.

Он опустил газету. И, кажется, совсем не удивился, увидев меня. Скорее, его лицо выражало любопытство. И тут ко мне подошла мама. Вот она явно не ожидала его здесь встретить.

– Трой, а я тебя и не заметила! Что же ты здесь делаешь?

Я ехидно улыбнулась ему, будто спрашивая: «Да-да, что именно ты здесь забыл?»

Трой встряхнул газету.

– Да вот, читаю, греюсь. У меня в машине печка сломалась.

На мамином лице отразилось недоумение. На моем, видимо, тоже. Я-то точно знала, что печка у него прекрасно работает.

Открылась дверь туалета, и оттуда вышел грузный мужчина: клетчатая рубашка на пуговицах заправлена в мешковатые джинсы, редеющие каштановые волосы подернуты сединой. А еще у него были проблемы с нижней челюстью. Нет, не в том смысле, что рот открыт или что-то еще, – нижней челюсти просто не было. Подволакивая ногу, он направился к прилавку. Одной рукой он держался за бедро, помогая себе передвигать по полу ногу. Но ботинок все равно жалобно шаркал при каждом шаге.

Чем ближе мужчина подходил к прилавку, тем сильнее я ощущала от него притяжение смерти, как будто безжизненная нога оставляла за собой мертвые ошметки. И весь магазинчик наполнился смертью. Удушливой. Лишающей ориентации в пространстве. Мне хотелось уйти, убежать, но я не могла оставить Троя с этим человеком один на один.

Кроме того, я знала продавца. То есть знакома с ним лично не была, но видела его. Он был рыбаком. Родственником Джеймса Мак-Говерна, окошко в чей сарай разбил Карсон, чтобы достать веревку и спасти меня. Родной брат? Двоюродный? Сейчас не вспомнить. Вот такая цепочка: от меня к Карсону, от Карсона к Джеймсу Мак-Говерну, от Джеймса Мак-Говерна – к умирающему владельцу магазинчика. Через три рукопожатия.

Мама, знавшая его явно лучше, чем я, заговорила:

– Здравствуйте, Лерой. Как здоровье?

– Держусь, – ответил он месивом звуков, потому что языку не обо что было опереться во рту, кроме нёба.

Я, глядя мимо него и стараясь казаться смелее, чем была на самом деле, обратилась к нему, как к старому знакомому:

– Лерой, вы знакомы с Троем? – Показала в угол, где сидел с газетой Трой. – Знакомьтесь, это Трой Варга. Трой, это Лерой.

Трой бросил на меня быстрый взгляд и улыбнулся Лерою. Тот махнул ему рукой в знак приветствия. Сделав глубокий вдох, я продолжила:

– В рифму, да? Легко запомнить оба имени сразу.

Мама улыбалась. Трой смотрел волком. Он прекрасно понимал, зачем я так себя веду. И не мог помешать мне.

Теперь Трой не причинит Лерою вреда, ведь они связаны. Случись что, их имена будут упоминать рядом. Как он убегал тогда от объятого огнем дома… Как прятался от меня на заднем дворе моей умирающей соседки… Как исчез, когда завыли сирены машин, примчавшихся спасать Карсона… Он избегал любых ассоциаций с теми, кто умер. Вот поэтому старушка из дома престарелых до сих пор была жива. Он не хотел вызывать подозрений.

Пока я стояла рядом с Троем, мама выбрала батарейки, потом подошла и спросила:

– У вас какие-то планы на вечер?

Я ответила:

– Я планирую встретить Новый год дома, с тобой и папой. Как всегда. Может, приготовишь сливочную помадку?

– С удовольствием. Трой, приходи, если хочешь.

Трой одарил меня угрюмой улыбкой. Интересно, сумела ли я спасти Лероя от Троя? Или я просто поставила под угрозу безопасность моей семьи?

– Я в машине, Дилани, – сказала мама, расплатившись за батарейки, и направляясь к выходу.

Трой выглядел несколько растерянным. Подавшись вперед, он прошипел:

– Ну ты и…

По тому, как он сжимал и разжимал кулаки, смысл фразы был легко понятен. Я стала той, кто увидел его, хотя он был призраком. Я стала той, кто спрятался от него в похоронном бюро. Я стала той, которая выжила в ледяной воде. Только он меня не понял. Не понял, что я не дурочка. Я оказалась умнее. И стала действовать осмысленно, поставив цель.

– Ты не помогаешь ему.

– Но я и не убиваю его, – шепотом ответила я.

Теперь мне стало абсолютно понятно, что мне не по силам. Мне не по силам спасти их от смерти. Жизнь так или иначе конечна. Но я осознала, что в моих силах. Трой ошибался. В чем бы ни крылась причина – в пострадавшем мозге, в знании, в предчувствии или, как считал Трой, в цели, – в моих силах было помочь. И я собиралась помогать.

Медленно и спокойно я подошла к прилавку.

– Лерой, у нас с Троем вышел спор. Серьезный спор. Можете нам помочь? Если бы вам осталось жить один-единственный день, что бы вы сделали?

Трой позеленел. Лерой улыбнулся.

– Вроде высказать наконец начальнику, что он дурак, или купить мотоцикл, к которому давно лежит душа?

– Да что угодно! Что бы вы сделали, останься у вас в запасе один-единственный поступок?

Лерой тяжело опустился на пластиковый стул, стоявший возле прилавка, пригладил поредевшие волосы.

– Я бы взял своего пса, – сказал он, указывая на шерстяной комок, свернувшийся в ногах, – и вместе с ним поехал на побережье, чтобы любоваться волнами.

– Вы серьезно? – спросил Трой, вставая и подходя к нам.

– Да, вполне, – подтвердил Лерой. Его язык двигался там, где должна была быть нижняя челюсть.

Покачав головой, Трой ушел. Я перегнулась через прилавок. Лерой гладил пса.

– Лерой, отправляйтесь к морю, – тихо сказала я.

Когда мы отъезжали от магазинчика, в горле у меня стоял ком. За стеклом давно не мытой витрины сидел Лерой и смотрел куда-то вдаль. Достаточно ли я сделала? Правильно ли поступила? Мне необходимо было убедиться, что смерть – это не конец. А вдруг есть еще небеса? Или что-то похожее на небеса.

Хотелось верить, что он возьмет собаку и поедет к океану. Хотелось верить, что у него еще достаточно времени. Воображение рисовало, как он сидит на серой скале, а у ног разбиваются белой пеной волны. Может, в рокоте океана он услышит что-то важное, ощутит неуемную силу. И поверит, что есть нечто большее. И поймет важные вещи. Что его небеса – на берегу океана, когда у ног, положив голову на колени, сидит пес, когда до самого горизонта – только безграничная морская пучина.

– Ты плачешь, Дилани? – тихонько спросила мама.

Я коснулась ладонью мокрой щеки, вытерла слезы.

– Не знаю…

Как я и просила, мама приготовила вечером сливочную помадку. Семейное гнездо Максвеллов отлично справлялось с имитацией счастья. Папа, как всегда, выиграл в «Скраббл», потому что мы с мамой согласились не засчитывать слова, значения которых мы не знали, хотя сами слова знали. Зато папа порадовался. А еще мама приготовила сливочную помадку, да. А я ее ела. Хотя шоколадный соус напоминал мне о Трое, а больше всего на свете я хотела подняться к себе в комнату и уснуть. Но прежняя Дилани Максвелл ни за что не отказалась бы от сливочной помадки. И от игры в слова с папой. А мама выглядела такой довольной.

Когда за пару часов до полуночи позвонили в дверь, я вздрогнула, сжав фишку с буквой, которую собиралась поставить на доску, с такой силой, что та готова была разломиться под пальцами. Где-то неподалеку бродил Трой. Я ощущала его присутствие. Я знала, что он рядом, как знала по затянутому тучами небу, что пойдет дождь.

Пока папа шел открывать, я не дышала. Выставив руку за дверь, в темноту, он втащил в дом Деккера и с улыбкой похлопал его по спине.

– Ну и где же ты был раньше? Джоанна, накорми парня! – приказал папа, подводя Деккера к дивану.

Широко улыбаясь, я протянула Деккеру тарелку с помадкой.

– Да его не прокормишь, папа! Так что не напрягайся.

Деккер в шутку пнул меня и уселся между мной и мамой на диване.

– И что ты здесь делаешь? – поинтересовалась я, наклонившись к нему.

Засунув в рот основательную порцию помадки, он ответил:

– Ровно то же, что каждый год.

Но все было не так просто, и мы оба знали это. Между прошлым годом и этим образовалась пропасть из сказанных слов, из несказанных слов – ни вернуться, ни двинуться вперед.

Но мы притворились, что все как обычно. Играли в настольную викторину: Деккер побеждал меня в категории «Спорт», а я легко обходила его на вопросах по искусству и литературе. Мы делали вид, что он не признавался мне в любви. Мы делали вид, что я не пренебрегала его признанием. Мы делали вид, что можем вернуться в прошлое и стать теми, кем были раньше.

А когда на двенадцатом ударе часов Деккер сжал мою руку, я сделала вид, что не хочу взять его за руку в ответ и просидеть так вечно.

Я вообще оказалась отличной притворщицей. Я высвободила ладонь, сказала «С Новым годом», встала и собралась уйти спать.

Деккер тоже встал.

– Ты куда? – спросила мама.

Деккер растерянно замер, будто не понял, кому мама задала этот вопрос: мне или ему.

– Я? Домой.

– Ну нет. Даже если ты считаешь себя взрослым, это не значит, что ты можешь нарушать традиции, мальчик мой. Твои родители привыкли, что в новогоднюю ночь ты остаешься под моим присмотром. А я серьезно отношусь ко взятым на себя обязательствам. Рон, принеси чистое белье, пожалуйста.

Мама разложила диван, папа застелил спальное место, а Деккер при этом лыбился так, будто ситуация на самом деле была смешной. Но, честно говоря, я испытала облегчение: где-то в темноте бродил Трой. А мне так хотелось – нет, было необходимо, – чтобы все дорогие мне люди были рядом. Было необходимо знать, что они в безопасности.

Скоро все разошлись спать. На улице поднялся жуткий ветер. Он выл в узком проходе между домами, а стены потрескивали и стонали в ответ. Вдруг, после краткого шипения, во всем доме погас свет. Отключилось отопление. Перестал гудеть холодильник. Погас циферблат электронных часов. Я оказалась в полной темноте.

Даже луна скрылась за тучами. На улице погасли фонари. Осталась только беснующаяся темнота. Мир теней. Мир пустоты. Мир, лишенный света.

И Трой.

Глава 19

Я закрыла глаза. Темнота в доме не мешала мне. Я двигалась по памяти. Пять шагов до двери. Дверная ручка. Движение ладонью по стене до выключателя. На всякий случай. Нет, бесполезно. Еще шаг до лестницы. Ладонь на перила. Медленно спуститься. Третья ступенька снизу скрипнула под ногами. Ветер. Скрип. Дыхание.

– Деккер…

Он не ответил, но сквозь завывание ветра на улице я слышала его размеренное дыхание. Выставив вперед вытянутые руки, я шла в полной темноте, пытаясь вспомнить расстояние от лестницы до дивана. Я врезалась бедром в спинку дивана. Деккер перестал дышать. Но и не отозвался.

Не отрывая рук от дивана, я обошла его и присела на краешек. Старые пружины послушно прогнулись. Я забралась на диван, доползла до середины и села рядом с Деккером, скрестив ноги. Он обнял меня за ноги. И мы просто остались так сидеть. Я смотрела туда, где, мне казалось, он лежит, хотя ничего не видела. Думала, что сказать, что сделать. Думала слишком долго. Поэтому промолчала.

Дом начал остывать. Тепло уходило сквозь щель под входной дверью, через тонкие стекла окон, отопление не работало, и холод поглощал дом. Ничего ужасного, если подумать. Просто отсутствие тепла. Но его нехватка ощущалась очень сильно. Поэтому я скользнула под покрывало и свернулась калачиком рядом с Деккером, пытаясь согреться. Мы по-прежнему молчали.

Самым большим преимуществом темноты было то, что я не знала, открыты или закрыты у него глаза, а он не мог понять, о чем я думаю, поэтому я могла и дальше притворяться, что он не знает о моем присутствии, а он мог и дальше думать, что я просто напугалась темноты и спустилась в поисках компании. Моя голова лежала в ямке между его подбородком и плечом, рука – на груди, я слышала и чувствовала, как стучит его сердце.

В темноте он провел пальцами по контуру моего лица, спустился к шее. Это был рай. А меня мучали видения ада. Вот я смотрю из-под оболочки бесполезного тела, привязанного к больничной кровати, а надо мной склонился с мерзкой улыбкой Трой. Одной рукой он слушает мой пульс, а другой гладит меня по щеке. Я хочу оттолкнуть его. Но у меня нет сил. Он касается пальцами моего рта, обводит контур губ, сильно зажимает мне рот ладонью. А второй рукой зажимает нос. А я не в состоянии сопротивляться, царапаться или как-то иначе спасти себя. Я лежу, смотрю на него – и наступает темнота.

Я проснулась, хватая ртом воздух. Глубокий вдох, еще один, еще, писк микроволновки, щелчок включившегося котла, гул заработавшего холодильника. Сквозь шторы просачивается утренний свет. Крепко и спокойно спящий Деккер по-прежнему обнимает меня одной рукой.

Я выбралась из-под покрывала, пока родители не обнаружили нас в такой компрометирующей ситуации и не сделали наши отношения еще хуже, заставив говорить о них. Мы и с Деккером-то были не в состоянии обсудить их, а уж с родителями…

Выглянув из-за шторы, я увидела на углу улицы черный автомобиль Троя. Но самого его внутри не было. Хотя с такого расстояния было не разглядеть.

Но я знала точно. Знала безошибочно, где он. Потому что чувствовала его. Я его чувствовала – именно так.

Отойдя от окна, я отпустила шторы – они медленно заняли прежнее положение. Я знала, где Трой. Всегда чувствовала, когда он рядом. Знала до этого момента, знала сейчас. Но старательно гнала от себя эту мысль.

В горле собрался ком. Дрожащими руками я натянула ботинки, кое-как застегнула ярко-красную куртку, напялив ее прямо поверх фланелевой пижамы, схватила с кухонного стола сотовый и вышла на улицу. Ветер будто застыл на мгновение, пока я держала дверь, затем вырвал ее у меня из рук и с силой захлопнул – да так, что задребезжали стекла во всем доме.

Я смотрела на машину Троя, оставленную по диагонали от дома миссис Мерковиц. Может, он прячется в ее доме? Закрыла глаза, сосредоточилась. Развернулась в противоположную сторону и вышла на середину дороги. Снег здесь растаял, и ветер гнал рябь по грязной жиже. Я пошла вниз по улице, до конца квартала, к озеру.

На перекрестке остановилась. Куда идти, было ясно, оставалось только выбрать маршрут. Я достала телефон и позвонила в «911».

– Служба спасения слушает. Что у вас произошло?

Голос ответил другой, не тот, что я слышала, когда умирал Карсон. Мужчина, усталый, равнодушный. Как будто он говорил, а голова его в это время лежала на столе.

– Пожалуйста, направьте помощь к озеру Фалькон.

– Что у вас…

Я сбросила звонок и направилась к вершине холма. Сверху открывался вид на берег озера. Кто-то воткнул там самодельный знак «ОПАСНО! ТОНКИЙ ЛЕД!» – красной краской на доске. А рядом стоял мужчина – он положил ладонь в перчатке на знак и наблюдал, как над ледовым пространством всходит солнце.

– Что ты делаешь, Трой?

Он повернулся ко мне, что-то сказал, но из-за шума ветра я ничего не услышала. Поэтому я медленно спустилась на берег озера и стала с противоположной стороны знака. Руки спрятала в карманы.

– Зачем ты пришел сюда?

– Думал о тебе. Почему ты не умерла. Никак не могу понять.

– Я расскажу тебе об этом, только пойдем со мной. Пойдем назад.

– Пойдем? Ты вернулась ко мне? А я думал, ты провела эту ночь на диване со своим соседом.

Он ехидно улыбнулся. Волосы у меня на затылке зашевелились – он действительно был рядом сегодня ночью. И я не зря боялась. Но времени не оставалось.

– Идем со мной.

– Ты хочешь помочь мне, Дилани?

– Да.

– Тогда помоги мне понять.

Отражавшийся от ледяной поверхности свет слепил глаза, поэтому я прищурилась. Показала на середину озера.

– Вот там я провалилась под лед. Не могла ни за что уцепиться. А потом Карсон нашел веревку и…

– Покажи.

– Показать?

– Да, где это было. – Он посмотрел на табличку. – Лед уже достаточно толстый. Правда ведь? – Он был прав. Не провались я, мы бы уже давно катались на коньках. Слова на табличке не соответствовали действительности. В это время года лед успевал набрать толщину, но вряд ли бы нашлись смельчаки, чтобы выйти на него. Одно чудо озеро нам подарило – и хватит.

Я взглянула на холм – может, кто-то наблюдает за нами. Найдет ли нас служба спасения? Дома и дорога отсюда были не видны. Мы оказались в котловане. Такое вот совпадение. Мой персональный ад. Котлован. Котлован озера, которое лишило меня стольких вещей. Дружбы с Деккером. Человеческой сущности. Чуть не забрало мою жизнь. И как же я была на него зла. Нет, страха не осталось – осталась только злость.

Трой, который никогда не давал мне времени на принятие решения, схватил меня за руку и потащил на лед.

Он двигался по льду, как Деккер, уверенно ступая. Идти было скользко из-за того, что снег сверху подтаял. Для января стояла нетипично высокая температура. То есть было холодно, но не так холодно, как обычно. В какой-то момент я испугалась, что лед растаял, но вспомнила, что вода не сразу принимает температуру воздуха – для этого нужно время. Поэтому даже в июне вода в озере Фалькон обжигала холодом, а осенью ледок появлялся значительно позже заморозков.

Каждый шаг, когда под ногой хлюпал растаявший снег, ввергал меня в панику, а потом я чувствовала твердый лед и успокаивалась. Смотреть под ноги не получалось. Солнечные лучи отражались от поверхности, преломлялись в тонком слое воды так, что ничего было не разглядеть.

Я налетела на внезапно остановившегося Троя.

– Здесь? – спросил он.

Мы стояли посреди озера, в точке невозврата, откуда до земли было дальше всего. Взглянув на противоположный берег озера, я вспомнила, как там ждали меня Деккер с Карсоном, – до них было чуток ближе.

– Еще немного вперед, – ответила я. Будет безопаснее, если берег окажется не так далеко. Прикрыв глаза ладонью наподобие козырька и прищурившись, я всматривалась в противоположный берег, где стоял домик мистера Мак-Говерна. – Вот здесь.

Я смотрела вниз, сквозь толщу льда. В глубины, где был ад. Кажется, подо льдом я разглядела движение: вода плескалась, билась изнутри.

Я отступила.

– Слишком тонкий лед.

Трой схватил меня за плечо.

– Нормально. Если не падать, он выдержит.

Жуткая идея. Здесь взялась молодая корочка. То место, где я нарушила целостность ледового покрова, провалившись, еще не восстановилось. Я посмотрела на точку на берегу, от которой мы двинулись сюда, посмотрела в сторону дома и попыталась мягко освободиться от хватки Троя.

– Расскажи мне, как все случилось.

– Я шла слишком быстро. И упала. Минуту ничего не происходило – я лежала неподвижно, не пыталась подняться. А затем подо мной все стало рассыпаться на куски.

– Говорят, смерть в воде – очень умиротворяющая смерть.

Я смотрела на берег и думала только об одном: когда же прибудет помощь? А вдруг они уже приехали, ничего не увидели и уехали? Вдруг приняли мой звонок за розыгрыш? Смерть в воде не умиротворяет. Мной овладел ужас. Меня сковал холод. Я была бессильна. Но я не стала ничего говорить Трою. Я вообще больше не хотела говорить с ним о смерти.

– Но ты не умерла. Почему?

– Я уже рассказывала: Карсон принес веревку. Деккер спас меня.

– Если бы не Деккер, ты бы умерла. Вот, значит, как. – Он разжал пальцы у меня на плече. Картинным жестом указал на меня. – Так вот это все случайность. Ошибка.

– Видимо.

Чудо, аномалия, счастливый случай. Впервые мою жизнь назвали ошибкой.

– Выходит, – медленно, явно обдумывая что-то, произнес Трой, – выходит, ты не умерла только благодаря Деккеру.

– Не знаю…

Меня мог спасти кто-то другой. Маловероятно, но возможно.

Трой, прищурившись, смотрел, как всходит солнце.

– Трой, идем со мной, пожалуйста.

– Забавно, да? Кажется, что поднимается солнце, а на самом деле это мы движемся.

– Трой…

– Хотя мы вообще не ощущаем движения.

– Я прошу, ответь мне.

Не отводя взгляда от солнца, он глубоко вздохнул и покачал головой. Потом повернулся ко мне.

– Просите, и дано вам будет, – с ухмылкой ответил он.

Прочистив горло, я задала вопрос:

– Если бы тебе осталось жить один-единственный день, что бы ты сделал?

– Я не стану играть в твою дурацкую игру, Дилани!

Резким жестом он рассек воздух между нами.

– Это не игра.

Я вынула руки из карманов, вытянула перед ним. Пальцы дрожали – так, в физической форме, находил выход зуд, нарастающий в моей голове.

Трой удивленно открыл рот, криво усмехнулся – на мгновение.

– Да, что-то такое я предполагал.

– Я думаю… думаю, умирающим всегда был ты, – произнесла я.

Я помнила это ощущение, ощущение падения, где оставался только он, а все остальные чувства отступали.

Трой коснулся лба:

– Головные боли. Наверное, последствия аварии. Может, гематома, кровоизлияние или что-то в этом духе. – Он говорил ровным, обыденным голосом. – Но я не был уверен, что это на самом деле. Не мог поверить, что наконец мне позволят умереть.

Раз он знает, в чем проблема, может, еще есть время? Может, спасатели успеют? Надежда. И еще надежда.

– Может, есть шанс? – шепотом спросила я.

Трой схватил меня за руку. Сильный ветер заглушал все звуки, но я все же разобрала его слова:

– Думаю, я должен забрать тебя с собой.

– Что?

Он решительно кивнул.

– Избавить тебя от страданий.

– Я не страдаю. Я жива.

– Ты ошибка. Все наоборот. Ты умираешь. От тебя разит смертью. – Я затрясла головой, попыталась вырвать руку. – Ты больна.

– Я поправляюсь.

– Здесь ад. Зачем ты хочешь остаться в нем?

Дернув рукой, я развернулась: с холма бегом спускался к озеру Деккер.

– Нет!

Я выставила вперед свободную руку в жесте, призывающем его остановиться, в надежде, что он поймет меня.

– Стой там! – крикнула я, хотя из-за ветра Деккер не мог меня слышать.

Но он понял. Он не бросился на лед, а метался по берегу, пытаясь разобраться, что происходит. Обернувшись к Трою, я отрицательно покачала головой. Здесь был не ад. Ад был не везде. Вдалеке завыли сирены. Трой усилил хватку. Притянул меня к себе – чтобы заглянуть ему в глаза, мне нужно было отстраниться, запрокинуть голову.

– Ты что удумала, дура?! – выплюнул мне в лицо обвинение.

– Вызвала помощь.

– Какого черта? Ты сама сказала: я умираю. И этого не изменить.

– Всегда есть надежда.

Он отпустил меня, оттолкнул. Я поскользнулась, но удержала равновесие.

– Дура! Ну ты и дура! Надежда убивает тебя.

Он расставил руки – как Иисус на распятии. Я отступила. Сомнений не оставалось. Трой медленно покачал головой.

– Я же делаю тебе одолжение.

Я медленно шагнула назад. Шаг. Еще шаг. Трой запрокинул голову и отдался силе тяжести. Он упал на спину, плашмя. И лед треснул, разбежался тысячами, миллионами трещин. Трещины достигли моих ног, проникли под меня, окружили.

– Беги! – донеслось с берега.

Под ногами трескался лед. Он разошелся под лежащим Троем, и вода поглотила его. Я рывком развернулась. И побежала. Забыв об осторожности. Я неслась к берегу, а лед трещал под ногами. Я работала руками, чтобы побороть дувший в лицо ветер. И каждый мой шаг отдавался треском. Лед ломался, трещина готова была поглотить меня.

Я не смотрела под ноги. Я смотрела вперед. На Деккера, который ждал меня на берегу.

– Беги! – снова заорал он.

Теперь я была ближе к нему. Настолько близко, что видела выражение лица. Паника. Такое лицо было у него, когда мы возвращались после «Отверженных» и нас занесло. Настолько близко, что видела его протянутую руку.

Руку мою возьми – к спасенью меня отведи.

Настолько близко, что видела мольбу на его лице: беги быстрее. Ту же мольбу, что была на его лице, когда он признавался мне в любви.

Любовь мою возьми, ведь вечна любовь.

И я побежала еще быстрее. Когда я отрывала ногу ото льда, он трескался. Я бежала прочь от Троя, погружавшегося в ад.

И помни истину всегда, что сказана была…

Трой был прав. Здесь мог быть ад. Но мог быть и рай. Сегодня ночью мы с Деккером слышали одни и те же слова.

Кто любит, тот Богу смотрит в глаза.

Трещина настигла меня. Я упала. С широко открытыми глазами.

Глава 20

Снова. Сначала пришла боль. Тысячи игл вонзились в кожу, внутренности скрутились в узел, сжались спазмом все мышцы сразу, лишь бы не впустить холод. Затем хлынул шум. Вода накатывалась и откатывалась, вдавливала льдом барабанные перепонки.

Но ворвались новые ощущения. Гравий под ногами. Странный голос откуда-то сверху. Я успела добежать почти до берега, здесь было достаточно мелко, чтобы я выпрямила ноги, достала до дна, встала. Пробив головой корочку льда, я вдохнула холодный воздух. Разломила плечами лед и локтями стала прокладывать себе путь к берегу.

На следующем вдохе я закашлялась и… рассмеялась. Запрокинув голову, я улыбалась, будто надо мной взошло самое яркое, самое жаркое летнее солнце.

Деккер, счастливо улыбаясь, упал на берегу на четвереньки и протянул мне руку. Я схватилась за нее, и он вытащил меня.

Медленно, очень медленно мы отходили от озера. Оба тряслись. Я от холода. Деккер от страха – скорее всего. Добравшись до деревьев, мы услышали, как сверху кто-то откашлялся.

– Ребятки, вы что, запретительного знака не видели?

Это спрашивал полицейский, поджидавший нас. Руки в боки. Мы направились к нему. Но он ждал не один. За пригорком стояла пожарная машина, за ней полицейская и еще скорая. Похоже, в службе спасения решили предусмотреть все сразу, потому что я в звонке не сказала, что именно случилось.

– Помощь не мне, – ответила я, показывая пальцем вдоль линии разлома льда, которая заканчивалась зияющей черной полыньей посреди озера. – Мой друг провалился. – Я икнула и подавила в себе волну ужаса от произнесенных слов.

Полицейский перевел взгляд на Деккера:

– Он вроде в порядке.

Я медленно покачала головой и прошептала:

– Не он…

У офицера расширились глаза. Он развернулся и криком передал мои слова пожарным и медикам. Те сорвались с мест. Они побежали к озеру с тросами, шестами, ручными рациями. Побежали со спасательным кругом, одеялами, оборудованием. Деккер взял мои руки в свои и согревал дыханием мои посиневшие пальцы. И пальцы понемногу перестали трястись.

Больше ничего нельзя было сделать. Трой умер.

На обочине сразу за скорой остановилась машина. Водитель вышел посмотреть, что случилось, уставился на нас с Деккером. Еще чуть-чуть – и начнут собираться зеваки. Поэтому мы с Деккером пошли к нему домой. Если родители увидят меня в таком состоянии, они сойдут с ума.

Когда мы проскользнули в дом через заднюю дверь, у меня снова руки ходили ходуном. Но на этот раз от холода, от ледяного ветра, проморозившего меня сквозь мокрую одежду. Зубы так стучали, что я не могла говорить. Я пыталась объяснить Деккеру, что мне нужен горячий душ, а слова не складывались. Но это не имело значения: он отвел меня в ванную, включил горячую воду, стащил задубевшую верхнюю одежду.

Деккер вышел, только когда ванную заполнил горячий пар, но по щели под дверью было видно, что он ждет меня снаружи, расхаживает туда-сюда. Я стояла под горячими струями, пока синие пальцы не порозовели, пока не ощутила, что кровь вновь побежала по жилам. Казалось, что костям еще холодно, и я изо всех сил гнала от себя это ощущение. По-настоящему такого быть не может, убеждала я себя. Это просто нехватка тепла. Отсутствие тепла. Темнота – лишь отсутствие света. Смерть – лишь отсутствие жизни. А может, ад – лишь отсутствие чего-то еще. Пустота, которую требуется заполнить.

Я вышла из душа, завернулась в тонкое бежевое полотенце. Деккер, наверное, приоткрывал дверь, пока я грелась под душем, потому что у двери лежали вещи. Я надела его огромную пижамную кофту, слишком длинные штаны, серые шерстяные носки и мысленно поблагодарила Деккера за любовь к мешковатой одежде.

Прошла по коридору до открытой двери в его комнату. Он сидел на кровати, уставившись на пустую стену над столом. Я села рядом, тогда он встал и отошел к окну. Вытянул шею, вглядываясь в улицу, в озеро. Но мы оба прекрасно знали, что отсюда ничего не рассмотреть – слишком далеко.

– Что ты там делала? – спросил он, не поворачиваясь.

Я во все глаза смотрела на Деккера. Хотела было замять этот вопрос, соврать, сказав «не знаю». Но Деккер не заслуживал лжи. Поэтому я сказала ему правду, по крайней мере, ее часть.

– Он пытался спасти меня. Вернее, думал так.

Деккер вскинул в воздух руки.

– Серьезно? И это твой ответ? – Он постучал указательным пальцем по стеклу. – Они придут к нам. И спросят, что мы там делали. Лучше бы тебе придумать другую версию.

– Деккер…

От отмахнулся от меня.

– Слушай, я рад, что ты в порядке. Нет, не просто рад. Но я больше не в состоянии слушать твое вранье.

А поверит ли он мне? Поверит, в кого я превратилась и продолжаю превращаться? Поймет ли, что было в моих силах, а что нет? И вдруг осознала, что мои страхи – пустое. Деккер не раз верил в самое невероятное: что я жива, когда я умерла, что в августе может пойти снег, что любить меня – достаточно.

– Я не стану тебе врать, – пообещала я и ему, и себе.

– Зачем ты обещаешь это сейчас? Так еще хуже.

Он прав. Я не сказала ему, что люблю. А сейчас, наверное, стало поздно.

– Он был болен, – прошептала я.

– Я догадался.

– Нет, физически болен. Он бы скоро умер. Мы оба знали это. И он решил… решил, что я тоже должна умереть. Что так он окажет мне услугу. Что ты помешал мне погибнуть, а я теперь несчастна.

Деккер несколько раз закрыл и открыл глаза. Он был поражен.

– Ты правда несчастна?

Я встала, подошла к окну. Мы вместе смотрели вдаль, пытаясь увидеть то, что увидеть нельзя. Троя в центре озера, зияющую трещину. Карсона, умирающего на обочине. Деккера, целующего меня у дерева.

Как нам с Деккером вернуть нас? Как забыть о Трое, о Карсоне, о Таре? Как мне отмотать время назад и забрать все произнесенные слова? Как сказать все то, что я не сумела, но должна была? Осталось ли нам что спасать? Будет ли смысл это спасать?

Я прислонилась лбом к стеклу. От теплого дыхания образовалось запотевшее пятно, и ничего не было видно.

– Деккер…

Я выпрямилась и посмотрела на Деккера, потому что наконец поняла: сейчас важен только он.

– Деккер, – позвала я снова. Он оторвался от окна и смотрел мне в глаза.

– Если бы тебе оставалось жить один-единственный день, что бы ты сделал?

Не отрывая от меня взгляда, он прислонился к стене.

– Бессмысленный вопрос…

Но я повторила – медленнее, увереннее:

– Если бы тебе оставалось жить один-единственный день, что бы ты сделал?

Деккер склонил голову набок:

– К чему эти предположения? К чему эти игры?

Но это не была игра. И даже не вопрос. Деккер не знал, какой день станет для него последним. Карсон не знал. Трой не знал. И я – я тоже не знала. Этот день может случиться сегодня. Поэтому я попросила:

– Просто сделай.

И он не стал мешкать. Притянул меня к себе за пижаму – его же пижаму – и поцеловал. Безупречное решение, потому что я бы сделала ровно то же самое. Сейчас он целовал меня совсем не так, как тогда у дерева ночью, – тогда это был вопрос. Теперь это был ответ.

А поцеловав, Деккер не выпустил меня. Все вокруг было таким ярким и ясным, что я забыла о темноте, о холоде, о пустоте. Я видела только лицо Деккера и ослепительные рассветные лучи. Я чувствовала только тепло, исходящее от него и от меня.

Это был не ад – это была его полная противоположность.

Как же забавно все может измениться за одно мгновение. Смерть стать жизнью. Пустота – заполненностью. Темнота – светом.

А может, я не так смотрела? И не знала, что свет можно чувствовать, что звуки имеют цвет, что поцелуй бывает ответом на вопрос. Что небеса могут быть океаном, или человеком, или мгновением, или еще чем-то совсем неожиданным.

Но сегодня небеса были здесь – в комнате с деревянным полом, голубыми стенами и заваленным хламом столом, в комнате, где Деккер не выпускал меня из объятий. Где Деккер продолжал держать меня.

Меня – чудо, аномалию, недоразумение. Меня – и все то, чем и кем я могу стать. Меня, Дилани Максвелл, живую.

Слова признательности

Я благодарю тех людей, которые помогли довести эту книгу от идеи до публикации: Эмили Истон, Мэри-Кейт Кастеллани и весь коллектив издательства «Walker». Эмму Мэттьюсон, Сару Одедину и команду издательства «Bloomsbury» по ту сторону Атлантики. Мне очень повезло работать с преданными своему делу и отзывчивыми профессионалами.

Я благодарю Сару Дэвис, которую язык не поворачивается назвать просто агентом – она гораздо больше: она поверила в «Девушку, которая ушла под лед» еще на этапе задумки и помогла воплотить ее. Без ее помощи и советов книга не стала бы такой, какая есть.

Я говорю спасибо двум моим первым читательницам: Табите, которая почти на каждой странице оставила стикер с пометками, и маме, которая знает меня настолько хорошо, всегда замечает, если у меня не получилось выразить задуманное. Спасибо, что в булочной по соседству всегда готовы были покритиковать меня, но еще более искреннее спасибо – за чудесную выпечку. Моя особая благодарность – Джилл Хэтуэй, которая была со мной до момента выхода книги.

Я благодарю членов моей семьи, которые всегда были моими друзьями, и друзей, которые для меня как семья, за их всестороннюю поддержку.

И спасибо Луису, который просто сказал мне: «Пиши!»

Примечания

1

«Уловка-22» – роман американского писателя Джозефа Хеллера. Сюжет романа разворачивается вокруг парадоксальной ситуации, которая приводит к трагедии.

Content

Меган Миранда
Девушка, которая ушла под лед

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Слова признательности

Примечания