Тим Пауэрс

Последние дни. Том 2

Tim Powers

Earthquake weather

Copyright © 1997 by Tim Powers

© А. Гришин, перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Книга вторая

Различные напитки

О господи, когда б могли прочесть

Мы Книгу судеб, увидать, как время

В своем круговращенье сносит горы,

Как, твердостью наскучив, материк

В пучине растворится, иль увидеть,

Как пояс берегов широким станет

Для чресл Нептуновых; как все течет

И как судьба различные напитки

Вливает в чашу перемен! Ах, если б

Счастливый юноша увидеть мог

Всю жизнь свою – какие ждут его

Опасности, какие будут скорби, —

Закрыл бы книгу он и тут же умер.

Уильям Шекспир. «Генрих IV». Часть II [1]

Глава 15

Враг был притом какой-то вездесущий и непоследовательный, потому что, с одной стороны, заполнял собой ночную темноту за его спиной, так что, во избежание темных закоулков, мальчик выбирал самую середину дороги, а с другой стороны, боялся, что вот сейчас гроб выскочит откуда-нибудь сбоку и заковыляет перед ним наподобие бумажного змея, только без хвоста и без крыльев. Гроб прятался и в темных подъездах, почесывая свои страшные плечи о дверные косяки, поднимая их к самым ушам и смеясь над мальчиком; залезал во все тени, ложившиеся поперек дороги, и, лукаво лежа на спине, поджидал, пока подойдут ближе.

Чарльз Диккенс. «Повесть о двух городах»

Уже пять дней над растрепанными холмами и дымными равнинами Сан-Франциско развевались тяжелые юбки грозовых туч. В северо-восточном углу полуострова то и дело срывавшиеся ливни насыщали водой обрывистый восточный склон Телеграфного холма, отчего пласты глины сползали на мостовую Сансом-стрит, где до сих пор сохранились старые деревянные коттеджи, выстроенные до землетрясения 1906 года, спасенные от пожара, последовавшего за землетрясением, стараниями пожарных-итальянцев, которые залили разгоравшееся пламя сотнями галлонов домашнего красного вина; дождь переполнил озеро Стоу в парке «Золотые Ворота», превратив в болото игровую площадку в южной части парка и полностью скрыв под водой странные древние камни, которые окаймляли обычные границы озера; в юго-восточной части города дождь часто прогонял покупателей с фермерского рынка под открытым небом на бульваре Алемани и мешал мексиканским детям играть на улицах Мишен-дистрикт к востоку от Долорес. В кварталах разрушенного послевоенного жилья в Хантерс-Пойнт, восточнее 101-го шоссе, гораздо чаще, чем обычно, стреляли из проезжающих машин.

Вообще-то, в течение пяти дней после того, как утром двенадцатого января подле ресторана «Клифф-хаус», расположенного на северо-западном берегу, раздались выстрелы из полуавтоматического оружия, спонтанная стрельба участилась по всему городу. Из менее тревожных событий можно было отметить, что дикие обезьяны, обитавшие на больших платанах, растущих на Русском холме, взяли новую привычку ужасно вопить каждый вечер на закате, а в бессолнечные восходы тучи ворон бесшумно кружили над старыми зданиями в южной части Эмбаркадеро, упиравшейся в Чайна-Бейсин. «Кроникл» опубликовала небольшую интересную статью о стихийных уличных танцах, которые начались на улицах районов к югу от Маркет-стрит и в переулках вокруг французского ресторана, название которого переводится как «Я голоден». Вымокших до нитки танцоров описывали как молодых необитников и новое поколение старых хиппи; их танец, по мнению журналиста, должен был играть роль старинной французской карманьолы, а излюбленной музыкой для танца оказалась песня Мелани 1970 года «Свечи на ветру».

Газета отметила, что у плясунов карманьолы было странное обыкновение бросать себе под ноги во время яростного танца связки петард, но Архимедесу Мавраносу, стоявшему сейчас на балконе расположенной на втором этаже квартиры, которую он снял на Лапу-Лапу-стрит, поблизости от вознесенной на опоры автострады Бэй-Бридж-фривей, стаккато фейерверков больше напоминало пулеметные очереди.

– Не нравится мне это, – бросил он через плечо, постукивая очередной банкой с «Курз» по мокрым железным перилам балкона.

– Угу, – отозвался Кути из комнаты.

Мавранос еще несколько секунд рассматривал блестящие крыши автомобилей, проносившихся по мокрому асфальту, а потом улыбнулся и повернулся к двери в комнату.

– Полагаю, я ясно выразился, что мне это не нравится, – продолжил он. – Но, черт возьми, ведь именно в этот день случилось землетрясение в Лос-Анджелесе. Сегодня как раз годовщина.

Кути сидел напротив двери пустой, совсем без мебели, комнаты, прижимая к боку усеянное красными пятнами полотенце, а Пит и Анжелика стояли перед старым черно-белым телевизором, который привезли с собой из «Солвилля». Они поставили его на другой телевизор, поновее, но совсем не работающий, найденный на улице.

– Мы тоже через день или два поехали в Нортридж, чтобы посмотреть на разрушения, – сказал Пит, не отводя глаз от изображений на действующем экране, который сейчас показывал современную рекламу автомобиля «Форд». – Кути настоял.

– Конечно, семнадцатое января – день, которого следует бояться, – сказал Кути Мавраносу. – Я видел, что сделалось с Лос-Анджелесом. Но именно поэтому французы, о которых вы нам рассказывали, придают ему такое значение. Разве может день смерти Диониса в середине зимы не быть страшным? – Он несчастливо улыбнулся. – Дионис ведь любит забавляться землетрясениями, да?

– Наш маятник тоже застрял на тридцать первом, – сказала Анжелика устало, потому что уже много раз на это указывала, – на дне Тет.

– Наш маятник, – с отвращением сказал Мавранос, допив пиво, и прошагал через комнату на кухню, где, к счастью, оказался действующий холодильник. – Наша научная аппаратура, – ехидно добавил он, взяв новую банку с полки на дверце холодильника.

Анжелика взяла с собой несколько кувшинчиков с пенни, чтобы трясти ими перед телевизором, и за последние пять дней ей несколько раз удавалось вызвать на экран чернокожую старушку, хотя здесь, в Сан-Франциско, экран во время ее появлений страшно рябил из-за какой-то невообразимой густоты статических разрядов. Она еще и говорила, хотя ее вступительные слова всякий раз оказывались просто идиотским повторением последних фраз, сказанных на реальном канале, перед тем как изображение вытесняло обычную трансляцию.

В первый раз старуха сказала, что они должны «отыскать мой дом» и «поесть семян моих деревьев», чтобы один из их группы смог стать «обитаемым», что, несомненно, означало впустить в себя призрак старухи. Бестелесный образ в телевизоре настаивал, что лишь таким образом она сможет действительно помочь спутникам мертвого короля.

Анжелика настрого запретила это. «У нас нет носителей, готовых пойти на такой риск, – сказала она. – Она всего лишь жаждет воплощения, мечтает снова обрести тело, к которому, скорее всего, постарается крепко прицепиться. Она вполне может выполнить свою посредническую миссию, давая нам советы с телеэкрана».

А у чернокожей старушки было много чего сказать, даже через динамики старенького телевизора. Она лепетала – бесполезно, как думал Мавранос, – о том, что теперь она пребывает в покаянном служении Дионису, чью часовню, судя по всему, осквернила при жизни; она сказала, что им следует воззвать к богу рядом с неукрощенной водой, и неуверенно рассказала о своем друге, банкире, который утопился «возле пристани „Мэг“». Пит пошел в библиотеку и установил, что она имела в виду Уильяма Ралстона, основателя Банка Калифорнии, утопившегося возле пристани «Мэйггс» в 1874 году, после того как его банк обанкротился. Она сказала также, что календарь нужно будет сверять с «отвесом», чтобы определить удачную дату.

Анжелика обратилась к своим ведьминским навыкам и сделала маятник на нитке, сплетенной из волос из бороды Скотта Крейна, а в качестве груза приспособила золотую зажигалку «Данхилл», которую Крейн когда-то получил в подарок от охотившегося на него профессионального убийцы; Мавраноса послали купить календарь, и Кути установил самодельный маятник над январской страницей.

Если откинуть крышку, блестящая зажигалка в форме параллелепипеда походила на дозатор для конфет «Пец» (правда, работы Фаберже), а Анжелике пришлось открыть крышку, чтобы закрепить нитку, – и зажигалка явно тяготела к тому квадратику, где стояла цифра «семнадцать», как будто ее подталкивала туда магическая сила, даже после того, как Кути рукой отвел ее на дюйм в сторону. И, как заметила Анжелика, качающаяся зажигалка указывала также на тридцать первое – вьетнамский праздник Тет и китайский Новый год. Год собаки подходил к концу, и первого февраля должен был начаться год свиньи – эта же дата была первым днем Рамадана – священного месяца мусульман.

Мавранос выпил пиво на кухне в три глотка и, тут же открыв следующую банку, вернулся с ней в гостиную.

– Тридцать первое, пожалуй, подойдет, – бесстрастно произнес он. – Я согласен с тобой – этот день лучше. Во-первых, будет возможность побольше узнать от этой мертвой леди (якобы нашего посредника), что делать. Но до тридцать первого еще две недели. А семнадцатое – завтра. Мы торчим в Сан-Франциско уже пять дней. Тело Скотта все так же лежит в машине, и рано или поздно мы дождемся, что наступят теплые дни. Раз уж, как отметил Кути, мы собираемся просить Диониса о милости, резонно было бы обратиться к нему в день, который и для него оказался ужасным…

Он посмотрел в окно на серые бетонные опоры поднятой над землей автострады и вспомнил газетные фотографии двухъярусной эстакады 880-го шоссе в Окленде, обрушившейся во время большого землетрясения в октябре восемьдесят девятого года, и расплющенные автомобили, которые они со Скоттом Крейном своими глазами видели в Лос-Анджелесе год назад.

– Тьфу ты, – мягко произнес он. – Думаю, нам стоит попытаться сделать это завтра, с посредником или без. А ты подбери для всех нас футбольные шлемы и твое скелетное вино.

– И какие-нибудь маски для Хеллоуина, – чуть слышно добавил Кути, мрачно взглянув на Мавраноса. – По две-три штуки каждому.

Мавранос ответил ему таким же взглядом. «Ты ведь все время знал, как пойдут дела, верно, малыш? – подумал он. – И все равно поехал, чтобы спасти своих родителей». А вслух сказал:

– Да, в это время года они, вероятно, очень дешевы.

Анжелика, в это время наблюдавшая за Кути, перевела подозрительный взгляд на Мавраноса.

– Лучше бы этой Пламтри не отказываться от намерения участвовать в этой истории, – сказала она. – Кокрен говорил что-нибудь о том, что она делала эти четыре дня? Сомневаюсь, что сегодня он возьмет ее с собой.

– Ни в коем случае, – согласился Мавранос. – Точно так же, как, скажем, я не беру с собой тело Скотта, когда отправляюсь в бар на встречу с Кокреном. Они… И они, и мы не доверяем друг другу; он думает, что я попытаюсь пристрелить Пламтри, а я считаю, что папаша Пламтри обязательно попытается покончить с телом Крейна. – Он отхлебнул пива и облизал пену с седеющих усов. – Готов поручиться, что Кокрен добирается к себе таким же кружным путем, как и я – сюда.

– К себе… – повторила Анжелика. – Она живет там же, где и он?

– Вроде бы, – начал Мавранос, – он дает понять, что да… – Тут он резко выдохнул и уселся, скрестив ноги, на деревянный пол. – Но я думаю, что, на самом деле, она сбежала от него, – продолжил он ровным голосом, – а он не хочет в этом признаваться. Я думаю, что Кокрен понятия не имеет, где она сейчас находится. Увы. Вероятнее всего, ее отец как-нибудь явился и просто удрал вместе с ее телом…

В последние две встречи в баре «Ли Бо» Кокрен был явно пьян и слишком уж истово уверял, что Пламтри по-прежнему полна решимости вернуть к жизни убитого короля, и у Мавраноса сложилось тревожное убеждение, что Кокрен надеялся услышать от Мавраноса хоть что-нибудь насчет того, где она может обретаться.

Кути, поморщившись, поднялся на ноги.

– Учитывая флеботомию… – сказал он

– Был он когда-то красив и строен, как ты, – добавил Мавранос, автоматически переиначив строчку из «Бесплодной земли» Т. С. Элиота, в которой говорилось об утонувшем моряке-финикийце Флебе.

Анжелика внезапно побледнела и резко повернула голову к Кути.

– Я категорически запрещаю, – сказала она, зловеще понизив голос. – У нас есть деньги – мы уезжаем домой. Или куда-нибудь еще. И черт с ним, с этим королем.

Пит Салливан тревожно воззрился на жену и сына. Определенно ни один из них не уловил ни самой игры слов, ни того, что Мавранос имел в виду.

– Что? – спросил Пит. – Лоботомия? Кому же?

– Фле-бо-то-ми-я, – произнесла по слогам Анжелика, продолжая хмуро разглядывать приемного сына. – Венесекция, кровопускание; полагаю, из тела Крейна в винный бокал. Кути, просто недопустимо, чтобы этот мертвец, с которым мы даже не знакомы, занял твою голову! Нельзя позволить ему распоряжаться твоим телом! Пит, скажи ему, что мы…

– Мама, – холодно сказал Кути. – Анжелика. Мы все знаем, хоть и не говорили об этом, но знали с самого начала (подожди!), что королю, скорее всего, придется занять мое тело, а не этой женщины. – Его глаза блестели, но он, похоже, сердился даже сильнее, чем Анжелика. – Посуди сама: я, во-первых, мужского пола. Я не девственник в психическом плане, но девственник в физическом, что маловероятно в отношении Пламтри, к тому же я получил королевскую подготовку – рыба, вино, ритуалы и видения! Называйте меня сраным Витамином, извините за выражение! Меня просто следует… предоставить ему. – Он ссутулил плечи и потер лицо полотенцем, оставив на щеке мазок свежей крови. – И, кто знает, ведь может получиться именно так, как говорила эта Пламтри: он использует мое тело, чтобы сделать свои магические штучки, с помощью которых можно будет вернуться в свое.

– Свое?! – взревел Пит. – Его телу уже за пятьдесят! И оно мертво две недели! Ты все это планировал заранее? Твоя мать права. Даже если бы король-рыбак и хотел этого, он, скорее всего, просто не сможет перейти из юного тела обратно в старое! Как вода не потечет в гору! Как это «кровопускание»…

– Даже если бы?… – резко перебил его Мавранос, а потом глубоко вздохнул и начал с начала. – «Даже если бы он хотел»? Ты… Черт тебя возьми, ты представления не имеешь, что это за человек, наверное, поэтому не стоит считать твои слова намеренным оскорблением. Но меня ты знаешь, и я говорю тебе, что он ни за что не согласится спасти свою жизнь ценой чьей-то еще. – Он взглянул на экран телевизора. – Эй, включи-ка – там снова наша приятельница.

Анжелика озадаченно взглянула на экран и повернула регулятор громкости.

Женщина на покрытом мелкой рябью черно-белом экране на этот раз стояла возле своего кресла и смотрела прямо на зрителей.

– «Изгонит жуков из вашего дома», – пропела она странным тремоло, видимо, повторяя заключительные слова какой-то рекламы инсектицида, которую прервала своим появлением. Мавраносу оставалось лишь надеяться, что на сей раз попугайское повторение не растянется на несколько минут.

– Но я… я даже монетки не трясла, – растерянно пробормотала Анжелика.

Тут что-то затрещало в испорченном телевизоре, который они использовали в качестве подставки для работающего.

– Жуки, которые грызут в шести футах под ногами, – напряженным голосом сказал Кути.

Мавранос не смог понять, отвечал ли тот на слова старухи, или чувствовал что-то поблизости, или строил догадки о причинах звуков в напрочь испорченном телевизоре, но заметил, что его сердце забилось чаще.

– Слишком поздно, – сказала чернокожая старуха. – Этот кон выиграли жуки. Бежать должны вы.

«Это вовсе не реклама инсектицида», – подумал Мавранос.

Из-под задней стенки нижнего телевизора повалил черный дым, но его динамики вдруг ожили и гулко заговорили в унисон с динамиками верхнего телевизора, когда старуха на экране закричала:

– Мальчик-король, ведьма, фокусник, вассал семейства, я обращаюсь ко всем вам! Бегите! Они уже идут по лестнице – ненавистники калифорнийских вин! Спускайтесь из окна! Я задержу пришельцев разговором и трудными вопросами.

Не успела она договорить, а Мавранос уже бросил банку с недопитым пивом, шагнул вперед, схватил Кути и Анжелику за плечи и потащил их к балконной двери. Пит Салливан нырнул в черный дым, схватил ключи от автомобиля, лежавшие на телевизоре, и поспешил за женой и сыном.

– Справа пожарная лестница, – сказал Мавранос, пытаясь не вдыхать резко пахнущий дым. Он приостановился, чтобы взять свою кожаную куртку и сумку Анжелики, в которой лежали их пистолеты, но в следующий миг уже оказался на балконе рядом с Анжеликой и Питом, жадно глотнул свежего воздуха и, протянув одной рукой сумку Анжелике, сунул другую в рукав куртки. – У тебя патрон дослан? – спросил он, отдуваясь.

Она кивнула и нахмурилась.

– Не стреляй не целясь, – сказал он, перекидывая Кути через перила.

Позади заколотили во входную дверь. И, как будто пробужденная этим стуком, пожарная сигнализация в квартире наконец-то разразилась резким надсадным воем.

– Кто там? – строго спросил женский голос, громко прозвучавший из двух пар динамиков. – Будь я проклята, если впущу в свой дом всякую шпану!

Кути уже спустился до середины железной лестницы, а вот Анжелика едва успела перекинуть ногу через перила; Пит стоял рядом с ней, беспомощно сгибая и разгибая руки.

У Мавраноса вдруг пересохло во рту, и он понял, что, по правде говоря, очень боится встречи с теми, кто ломился в комнату и кого старуха назвала «жуками».

– Пит, – угрюмо сказал он, – этаж-то всего-навсего второй.

Пит Салливан нервно ухмыльнулся.

– А внизу мокрый газон.

Мужчины перевалились через перила балкона и повисли на руках, держась за прутья ограждения. «Словно, – подумал Мавранос, – пластмассовые обезьянки на ободе стакана с „Май-тай“». Потом они почти синхронно разжали руки и полетели вниз.

После мига свободного падения ноги Мавраноса ткнулись в грязь, и он тяжело сел в лужу, но тут же вскочил и затопал к тротуару, оглядываясь на балкон и стискивая в кармане рукоять револьвера.

– Уводи их в сторону, – крикнул он Питу, который тоже благополучно поднялся на ноги.

Сквозь приглушенный расстоянием вой сирены пожарной сигнализации Мавранос слышал громкий, размеренно звучавший голос старухи – она то ли читала стихи, то ли молилась.

Кути спустился на клочок мокрой травы, и, как только он побежал к проезжей части, Анжелика спрыгнула с середины лестницы, ловко приземлилась на ноги и лишь кончиками пальцев прикоснулась к земле. Выпрямившись, она побежала вслед за Кути, на ходу запустив руку в сумку.

Пит поспешно увел их за высокий раскидистый кипарис и ближнюю кирпичную стену; Мавранос последовал за ними, но остановился, чтобы посмотреть сквозь ветки.

Из открытой балконной двери стекали на вытоптанный газон и плыли над его головой клубы черного дыма, развеваемые ветром вместе с дождевыми брызгами, но людей он там не видел и уже собрался было поспешить за своими спутниками, но тут на балкон выскочили сразу трое и принялись осматривать улицу Лапу-Лапу с высоты второго этажа. Средняя фигура, седовласый мужчина в деловом костюме, явно держал оружие под пиджаком, а вот при виде пары его сопровождающих у Мавраноса похолодело в животе.

Поджарые угловатые фигуры, облаченные в одинаковые лаймово-зеленые костюмы, синхронно крутили головами с невыразительными лицами – и хотя вроде бы ничего не говорили, их театрально воздетые руки не двигались, чтобы прикоснуться к стоявшему посередине седому мужчине; Мавранос не сомневался, что эта парочка каким-то образом учуяла его, и в то же время он был уверен, что это неодушевленные манекены.

Мавранос повернулся и побежал; к тому времени, когда он нагнал Пита, Анжелику и Кути, ему удалось справиться с нахлынувшей паникой и вернуть на лицо обычные иронические прищур и ухмылку. Старый красный пикап, где за задними сиденьями лежало укрытое брезентом тело Скотта Крейна, стоял у тротуара, и совершенно ни к чему было сразу пугать этих людей – но все же скоро придется рассказать им о том, что он видел.

Но не сейчас, хотя бы через несколько минут, несколько миль. Что бы ни представляла собой эта компания – несомненно, именно ее Нарди видела в Лейкадии на минувшей неделе.

– Похоже, сегодня на встречу с Кокреном придется отправиться нам всем, – пропыхтел он, протягивая Питу руку за ключами. – И надеюсь, – добавил он, заставив себя говорить спокойно, – в «Ли Бо» этих «жуков» не окажется.

Сид Кокрен сидел на кровати в комнате второго этажа мотеля «Стар» в районе Марина и осторожно подталкивал чистую стеклянную пепельницу по обороту желтой эмалированной металлической таблички Национальной ассоциации дилеров автомобилей, которую выудил два дня назад из помойного бака АЗС на перекрестке Ломбард-стрит и Октавия-стрит.

Табличка лежала на покрывале лицом вниз, но он знал – надпись можно прочитать как «НАДА», что по-испански значит «ничто», и от этого у него странным образом делалось легче на душе. А на пустой стороне он крупно написал по дуге, соединенной прямой линией, как на спиритической доске-уидже (насколько он ее помнил) двадцать шесть букв алфавита и цифры от 0 до 9. Ближе к подушке, рядом с другой пепельницей, полной окурков, лежала кучка листков бумаги, исписанная рядами букв, которые он неуверенно разделил на слова вертикальными черточками.

Он уже некоторое время пытался наладить внятное общение с призраком своей жены.

Вот пепельница вроде бы перестала двигаться, и он выпрямился, записал последнюю букву из тех, на которые она указала, и озабоченно уставился на самый последний ответ, который получил: «CETAITLEROIETPUISSONFILSSCOTTETAITLEROI».

В четверг Кокрен и Пламтри, уехав от развалин Купален Сатро в своей старенькой «Гранаде» и попетляв по кварталам района Марина, пока не решили, что сбили со следа возможное наблюдение, остановились в этом мотеле на Ломбард-стрит. Коди воспользовалась картой Visa Нины и написала на бланке регистрации «Нина Кокрен».

Пламтри пробыла там ночь и утро пятницы; она смотрела телевизор, включив звук так тихо, что Кокрен смог по крайней мере попытаться поспать; в это время по Пламтри Кокрен мог догадываться, какая личность присутствует в тот или иной момент, лишь по выбору программ. В полдень Кокрен, так и не выспавшись, отправился на встречу с Мавраносом, а когда вернулся в мотель около двух, Пламтри там не было. Кокрен проспал почти до полуночи, но она не вернулась.

И не вернулась до сих пор. В субботу телефон дважды звонил, но, снимая трубку, он слышал лишь сдавленные вздохи.

Оба дня, прошедшие после ее исчезновения, он встречался в китайском баре с Арки, два-три раза в день выбирался в кулинарный магазин на Гоф-стрит за кофе, сэндвичами, бурбоном и пивом, но в основном проводил время за изучением французского молитвенника, который нашел в Нининой комнате для шитья, когда они с Пламтри в четверг утром заехали к нему домой.

На одной из пустых страниц томика определенно было изображено фамильное древо. Кокрен узнал, что Нина не первой в своей семье эмигрировала в Соединенные Штаты – ее двоюродный дед, некий Жорж Леон, переехал в Нью-Йорк еще в 1929 году, в 1938 году переселился в Лос-Анджелес, а в 1943 году у него родился сын. Старина Жорж, по-видимому, был паршивой овцой в семействе Леонов: n’avait pas respecté le vin[2], равно как и к своим собственным французским корням. Кто-то мелким убористым почерком сообщил, что, поскольку с 1901 по 1919 годы вина бордо были никудышными, теперь все истинные сыны père Dionysius Français должны проявить истинную верность и не перебегать к les dieux étrangers – чуждым богам.

В общем-то, почти все записи в молитвеннике относились к виноградарству или виноделию. На странице «dates importantes»[3] 1970 год был отмечен, потому что Роберт Мондави, хозяин «Калифорнийской винодельни Роберта Мондави», встретился с бароном Филиппом де Ротшильдом де Бордо – и для встречи они не нашли более подходящего места, чем Гонолулу. В 1973 году важнейшим событием оказалось присвоение наконец-то баронскому кларету «Шато Мутон-Ротшильд» статуса «первого крю»[4]; родственники Нины, судя по всему, не обрадовались случившемуся из-за связи барона с калифорнийцем Робертом Мондави. В одной из пометок на полях эти двое были названы «прислужниками гнусного калифорнийского Диониса».

Среди записей попадались и совершенно загадочные и непонятные ему. За весь 1978 год имелась лишь одна надпись, переводившаяся как «Мондави посетил Медок – провал». Итог следующего года подводила фраза: «Молитвы услышаны! Новая филлоксера».

К 1984 году относились всего два слова: «Опус первый», но тут-то ему как профессионалу все было ясно.

«Опусом первым» называлось калифорнийское вино урожая 1979 года, выпущенное Мондави и Филиппом де Ротшильдом в 1984-м как совместный продукт их основных калифорнийской и французской виноделен. Оно было изготовлено из каберне-совиньон с небольшой добавкой каберне-фран и мерло для смягчения резкости, порожденной жарой, стоявшей в Напе в мае 1979 года, десять дней бродившее с мезгой и выдержанное два года в бочках из неверского дуба в Мутоне – в Медоке. Кокрен помнил, что «Опус первый» представлял собой тонкое и элегантное каберне, но автор записей в молитвеннике не нашла для него добрых слов: «le sang jaillissant du dieu kidnappé», написала она – «искристая кровь похищенного бога».

На следующей странице помещалась запись уже за 1989 год: «J’ai recontré Androcles, et c’est le mien» – «Я встретила Андрокла, и он мой».

На эту страницу была вложена фотография Сида Кокрена.

И сейчас, сидя в номере мотеля «Стар», пьяный Кокрен испытывал некоторое удовольствие от того, что Нина любовно сохранила его фотокарточку… пока до него не дошло, что он позировал, опершись подбородком на кулак правой руки, и что в фокусе снимка находится не его лицо, а отметина в форме листа плюща на тыльной стороне ладони.

И вот тогда он соорудил из подручных материалов доску-уиджу.

Используя стеклянную пепельницу вместо планшетки, он набрал по буквам обращение к призраку Нины, а потом произносил вслух вопрос и позволял пепельнице двигаться по собственной «воле» от буквы к букве.

Когда оказалось, что устройство вроде бы работает, он перепугался до тошноты. Он кропотливо записывал на бумаге, позаимствованной в мотеле, буквы, на которые указывала пепельница, и из них складывались французские слова.

Из самых первых слов он понял, что действительно был тем самым Андроклом, упомянутым в записи на страничке молитвенника, а первоначальное подозрение, что он сам – втайне от самого себя – подыгрывал, двигая планшетку, заставляя ее излагать то, что он хотел прочитать, оказалось опровергнуто с появлением следующей фразы: «TU TEXPOSES AU DANGER POUR SAUVER LE DIEU DANGEREUX» – «ты подверг себя опасности, чтобы спасти опасного бога». Он не видел смысла в этих словах.

Дважды он говорил призраку жены – вслух, запинаясь от стеснения, – что любил ее, и оба раза медленно возникавшие буквы советовали ему обратить все чувства, которые он испытывал к ней, на бога, умершего за всех. Оба раза послания совпадали до буквы, что напомнило ему о повторяющихся ответах, которые он получал от Валори, когда Пламтри становилась ею.

Несмотря на это, он тщательно упаковал кассету из автоответчика в чистый носок и положил в ящик тумбочки рядом с гидеоновской библией – и был вынужден торчать в мотеле, набирая долг по кредитной карточке Нины, в надежде, что Пламтри вернется сюда и опять возьмется за свои фокусы с переменами сознания. Он также позвонил на винодельню и выпросил себе отпуск на неопределенный срок.

Накануне утром он долго расспрашивал уиджу по поводу одной из записей, поставившей его в тупик, а потом, охваченный тревожным предчувствием ужаса, решил считать полученный ответ бредом, горячечной галлюцинацией, возникшей в невообразимом сне смерти.

У него не было выбора, ибо на вопрос о не имевшем пояснения «провале», связанном с визитом Мондави в Медок в 1978 году, планшетка выдала ему буквы: «JAI ESSAYE MAIS JAI MANQUE A TUER LHOMME DE CALIFORNIA», которые после расшифровки и перевода с французского недвусмысленно говорили: «Я пыталась убить американца, но это мне не удалось».

Получив этот ответ воскресным утром, Кокрен в этот день больше не прикасался к планшету – большую часть серого дневного времени он быстрым возбужденным шагом прогуливался вдоль неуместно мирных зеленых газонов близлежащего Форт-Мейсона. В 1978 году Нине было всего четырнадцать лет – и он убеждал себя в том, что утверждение уиджи не могло быть не чем иным, как только удручающе болезненной фантазией.

Но тем не менее на следующее утро он безнадежно поймал себя на том, что снова взялся за табличку и пепельницу и несколько минут назад совершенно случайно задал вопрос о ее презираемом в семье двоюродном дедушке Жорже Леоне.

Строчку букв ответа, который он так же тщательно записал, оказалось очень легко понять: «Он был королем запада, а потом королем запада стал его сын Скотт».

И тут-то он вспомнил, как Пит Салливан в прачечной «Солвилля» набирал на старом дисковом телефоне номер, соответствовавший полному имени Скотта Крейна, – уже тогда Кокрен отметил, что среди имен короля было Леон.

Вряд ли это могло быть совпадением – по всему выходило, что мертвый король, которого Мавранос возил в своем грузовичке, был дальним родственником покойной жены Кокрена.

Тут в дверь номера резко и сильно застучали. Кокрен вскочил, сбросив с кровати обе пепельницы, метнулся к шкафу и схватил свой револьвер; руки его при этом так тряслись, что он чуть не выстрелил в потолок.

– Кто там? – визгливо спросил он. Он надеялся, что это наконец вернулась Пламтри, или даже Мавранос его отыскал – но не полиция, не Арментроут с парой дюжих санитаров и шприцом и не те неведомые люди, которые на прошлой неделе обстреляли машину Мавраноса возле развалин Сатро.

– Сид, это ты? – спросил из-за двери хриплый женский голос.

Не выпуская из руки револьвер, Кокрен поспешил к двери и посмотрел в глазок. Перед ним оказалось разрумянившееся лицо Пламтри; невзирая на слишком сильный для этого времени года загар и пряди белокурых волос, падавшие на лицо, он узнал Коди. И даже сквозь линзы глазка разглядел кровавые царапины у нее под челюстью и в углу рта.

Он поспешно снял цепочку и распахнул дверь.

– Коди, я так рад… – начал было он, но не договорил, поперхнувшись угрызениями совести за свои недавние мысли.

Она прошла, прихрамывая, мимо него и тяжело опустилась на кровать. На ней была одежда, которую Кокрен не видел прежде – шорты цвета хаки и мужская клетчатая фланелевая рубашка, но от нее пахло застарелым потом, и ее голые ноги, покрытые красновато-коричневым загаром, были исцарапаны и заляпаны грязью. Закрыв дверь и снова набросив цепочку, Кокрен уныло вспомнил, что за всю неделю солнце ни разу не проглянуло сквозь облака.

Пламтри мотнула головой, тряхнув спутанными волосами, и пробормотала, обращаясь, похоже, к себе:

– Как мне держаться, как не поддаваться ему? Я чувствую себя так, будто меня растянули на дыбе! Даже Валори способна лишь придержать его, да и то изредка. – Она посмотрела на пистолет в руке Кокрена, а потом встретилась с ним взглядом налитых кровью глаз. – Пожалуй, пристрелить меня было бы наилучшим выходом, этот Мавранос не дурак. Но сейчас лучше скажи: найдется ли у тебя что-нибудь выпить? – Она потянула воздух носом и скривила грязные губы. – Фу, как здесь воняет! Тебе в школе разве не рассказывали о гигиене?

– Я… – Кокрен вновь осекся, без дальнейших слов бросил револьвер на кровать и взял с подоконника пинтовую бутылку «Вайлд теки». И лишь после того, как она взяла у него бутылку, нерешительно взял револьвер и сунул его за ремень.

Пламтри запрокинула бутылку и сделала несколько жадных глотков, морщась при этом (видимо, виски щипало ей ободранный уголок рта), но одновременно кивая ему, а когда наконец опустила бутылку и осторожно вытерла рот, то хрипло выговорила, дыша на него бурбоном:

– Ты не стесняйся, всади пулю мне в задницу, как только обстоятельства позволят. Если я превращусь в моего папашу, так ты хотя бы остановишь меня! – Когда Кокрен дал ей бутылку, в ней было не меньше половины, а теперь осталось от силы на дюйм. – Сколько времени меня не было? – спросила она. – Похоже, что не слишком долго, раз ты все еще здесь. Я боялась не застать тебя… Ощущение было такое, будто все это случилось год назад и король уже безвозвратно умер.

– Сегодня понедельник, шестнадцатое, – ответил он, – все того же января. Ты отсутствовала полных двое суток… – Он подумал было, не стоит ли обтереть горлышко бутылки, но не стал этого делать, а просто отхлебнул.

– Где ты была? – спросил он, проглотив отдающую дымком едкую жидкость.

– Сид, ты настоящий джентльмен. Где была я? Я… – Она резко вздохнула и вдруг громко всхлипнула, подняла взгляд на него, и ее глаза широко раскрылись. – Костыль! Ты нашел меня! – Она вцепилась в покрывало, как будто комната качалась, словно лодка на волнах, а в следующий миг схватила его за руку, заставила опуститься на кровать рядом с собой и уткнулась лицом в его рубашку. – Боже, я как избитая… зубы болят так, будто кто-то пытался их вырвать… И я ничего не соображаю, – проговорила она сквозь тихие рыдания. – Только ты все равно меня не прогоняй. И не позволяй мне снова убегать! Прицепи меня наручниками к трубе в ванной или как-нибудь еще. – Он обнял ее обеими руками и почувствовал, что ее трясет. – Но не надо… делать ему плохо, если он появится.

Он погладил ее по грязным волосам и поцеловал в макушку. «Надо было просто выбросить эту кассету, что я вынул из автоответчика, – думал он. – Даже если она могла бы послужить мощной приманкой, как я мог вообще подумать о том, чтобы выкинуть эту женщину из ее собственной головы, чтобы вернуть Нину?… Или даже просто усугубить проблемы Дженис, добавив еще одного призрака в ее скорбный зверинец? А Нина мертва, она способна быть лишь тем, что Кути назвал диском долговременной памяти, как Валори. Клянусь, я не пойду на это!»

Бутылку он держал в правой руке, у нее за спиной, и очень хотел поднести ее ко рту.

– Где ты была, Дженис? – ласковым тоном спросил он.

– Где?… – Она содрогнулась всем телом и оттолкнула его. – Эй, снова жмешься ко мне? Дженис не стала вскрываться на этом прикупе? Или тут побывала Тиффани, и поэтому ты оказался на кровати? Сколько времени прошло сейчас?

Кокрен поднялся.

– Здесь была Дженис, – устало сказал он, – и оставалась всего несколько секунд. Коди, я хотел бы… впрочем, не важно. Так где вы все были?

– Я была… так вот, я была за городом, на холмах. Я должна, что ли, была это запомнить? В лесу, среди людей в плащах с капюшонами, которые убивали коз. – По ее щекам побежали слезы, она вытирала их, размазывая грязь, но когда вновь заговорила после непродолжительной паузы, ее голос звучал бодро, вернее, с деланым весельем. – Одну из козьих голов подняли на… на шесте, и я на пару ударов сердца вылезла вперед, когда она говорила с нами (думаю, на греческом). Козья голова говорила на человеческом языке. У коз горизонтальные зрачки, потому что они в основном смотрят из стороны в сторону, а у кошек вертикальные зрачки, потому что они всегда смотрят вверх и вниз. Мои зрачки… торчат на месте, как наказанные ученики после уроков. Я не знаю, что это за люди в капюшонах. – Она подтолкнула бедром табличку «НАДА». – Что это у тебя, уиджа? Спроси у доски, кто они такие. – Она улыбнулась ему. Из носа у нее пошла кровь. – Люди в капюшонах.

Кокрен взглянул на часы-радиоприемник, стоявшие на тумбочке. До встречи с Мавраносом оставалось еще полтора часа. За эти два дня он пристрастился к одному маршруту: на Русский холм шел пешком по Ломбард-стрит до Ван-Несс-авеню, оттуда на канатном трамвае спускался на Калифорния-стрит, пересаживался на другой и доезжал до Чайна-тауна, но сегодня придется поехать на машине и надеяться, что удастся припарковаться. Можно будет даже попросить Коди высадить его на углу где-нибудь между Вашингтон-сквер и Грант-авеню. «Нет, она уже сейчас слишком пьяна; может быть, удастся усадить за руль Дженис…»

– Ладно, – сказал он, шагнул в ванную, снял с вешалки лицевое полотенце, бросил ей и опустился на четвереньки, чтобы поднять чистую пепельницу. – Коди, у тебя кровь из носа идет, – сказал он, поставив пепельницу на табличку-уиджу. – Прижми тряпку. – Он сел на кровать и прикоснулся пальцами к круглому краю прозрачной стекляшки. – Где… с кем была мисс Пламтри за последние несколько дней? – спросил он уиджу.

Еще не договорив, он сообразил, что Коди следовало бы тоже прикоснуться к пепельнице, а значит, нужно вывести из игры призрак Нины, но пепельница уже задергалась.

– Записывай буквы, как только обозначатся, – нервно сказал он Пламтри.

– Я запомню, – ответила она приглушенным голосом сквозь полотенце.

– Будь добра… ну, вот. – Пепельница задержалась у буквы L и переползла в сторону к Е.

– Леттерман, – буркнула Пламтри. – Так я и знала. Я, значит, была с Давидом Леттерманом.

Когда пепельница-планшетка последовательно показала буквы L-E-V-R, Пламтри резко выдохнула, поднялась, дошла до тумбочки, где стояла бутылка виски, и отхлебнула, снова поморщившись.

– Чертов «Левер Бланк», – пропыхтела она; струйка крови стекла ей на подбородок, – этого-то я и боялась. Проклятый старый монстр не хочет развязаться с этими язычниками-хиппи, даже несмотря на то, что именно они сбросили его с крыши, тогда, в Соме.

– Никакой это не левер, будь он неладен! – громко перебил ее Кокрен, не отрывавший взгляда от таблички. – Сделай милость, запиши все-таки буквы! L-E-V-R без второй Е. Теперь I, а вот теперь Е… Да возьми же ты карандаш! – Он быстро взглянул на девушку. – Ты уже всю комнату залила кровью.

– Ладно, ладно, извини. Просто руки плохо слушаются, будто у меня артрит. – Алкоголь ощутимо подействовал на нее. Возвращаясь к кровати, она раскачивалась, как корабль в бурном море. – Так, что? – спросила она, взяв бумагу и карандаш.

– L-E-V-R-I-E-R-B, – проговорил он по буквам. – И еще L… и A.

Она уставилась на доску, выпучив глаза.

– N… и C… – приговаривала она, старательно выводя буквы на бумаге.

Прошло еще несколько напряженных секунд, и Кокрен оторвал пальцы от пепельницы.

– Вот и все. Что получилось? Levrierble?…

– Levrierblanc. – Она вытянула руку с листом, который уже успела испачкать кровью, и дерзко, превозмогая страх, взглянула на Кокрена. – Я бы сказала, что это тот же «Левер Бланк», только в профиль. То бишь, по-французски. – Она снова прижала к носу полотенце.

– Моя жена – француженка, – сказал он и покачал головой, так как, еще не закончив фразу, понял, что объяснение не слишком толковое. – Была.

– Я знаю. Очень жаль, ужасное несчастье. – Она чиркнула грязным ногтем по бумаге, уронив на нее еще несколько капель крови. – Здесь два слова. Blanc – второе, как в имени Мел Бланк.

Кокрен кивнул. Она, несомненно, была права, а он подозревал, что, не будь их оператором сейчас Нина, они получили бы этот самый «Левер Бланк» на самом что ни на есть простом английском языке.

– Козья голова, – протянул он, – говорящая по-гречески. – В памяти у него сразу возник Лонг-Джон Бич, распевавший дурацкие стихи насчет «живет у моря в Икарии, и там резвится-веселится в туманах Аттики родимой». – Знаешь, хорошо бы записать все, что тебе удастся вспомнить о народе из этого самого «Левер Бланк». – Он снова взглянул на будильник. – Но не сейчас. Мне меньше чем через час нужно встретиться с Мавраносом. Пусть Дженис высадит меня около того места, она… – «Она не пьяна в лоскуты», – мысленно добавил он, – …У нее кровь не хлещет из носу. А потом ты вернешься сюда и…

– Пустить Дженис за руль? Ну уж нет, в жопу ее! Я сама поведу и встречусь с этим Мавром… как его там… Мавраносом вместе с тобой. Мы это провернем! Не желаю иметь на руках кровь отца этого малыша ни на час дольше, чем необходимо. – По ее запястью стекала ее собственная кровь. – Он ведь чего хочет, папаша мой, – он хочет стать королем сейчас, раз уж это не удалось ему в его собственном теле. Ему позарез нужно мужское тело. Думаю, что, если нам удастся прочно вернуть Крейна к жизни, у папаши больше не будет смысла болтаться тут, и он просто вернется в свою летаргию, как вирус герпеса в период ремиссии. У тебя ведь нет герпеса, да?

Кокрен удивленно взглянул на нее.

– Нет.

– А у Тиффани есть, так что учти это. Я даже не пью из посуды, которой она пользовалась. Далеко отсюда до места, где будет ждать этот Марви-Арви?

– О, минут двадцать, не больше, если на машине. Конечно, если нам удастся найти место, где припарковаться; не знаю, сколько времени на это потребуется. Хотя я считаю, что тебе не стоит идти туда – опасно. Коди, если Мавранос до тебя доберется, то вполне может сделать что-нибудь вроде…

– Ничего, я возражать не буду. Заслужила. Из-за меня убили его друга. – Она не без труда поднялась на ноги, все так же прижимая окровавленное полотенце к носу. – У тебя есть кофе? Отлично. Сделай мне и влей туда остатки виски. Я хочу, – добавила она со вздохом, как будто предвидела суровое испытание, – принять душ.

– Можно мне поговорить обо всем этом с Дженис?

– Нет. А с чего ты взял, что у нее кровь не хлещет из носу? Это ведь и ее нос, между прочим.

Кокрен открыл было рот, чтобы указать на некоторую непоследовательность сказанного ею, но неожиданно для самого себя расхохотался так, что не смог говорить; из глаз брызнули слезы, а в груди заболело.

– Я, – с трудом выговорил он, – приготовлю кофе к тому времени, когда ты… выйдешь из душа.

Она скривила губы и сказала не без ехидства:

– Посмейся, посмейся, весельчак, – скользнула в ванную, с грохотом захлопнула дверь и крикнула изнутри: – И не вздумай подглядывать: Тиффани не появится, даже не надейся!

Все еще хихикая, Кокрен выдвинул ящик тумбочки, достал кассету и посмотрел на нее.

Чиркнуть спичкой, и через две секунды с записью будет безвозвратно покончено.

«Это ведь и ее нос, между прочим…» И получается, что еще и его. Ее ужасного отца. «Похоже, до того как мы выберемся из Сан-Франциско, придется еще побегать, пометаться и много чего лишиться».

Он осторожно положил кассету в карман рубашки.

Глава 16

Секретные агенты вообще бывают пугливы, а тут у него на руках было такое собрание карт пиковой масти, что было от чего смертельно побледнеть игроку, разбиравшему эти карты.

Чарльз Диккенс. «Повесть о двух городах»

Доктор Арментроут сознавал: ему исключительно повезло, что он смог выбраться из задымленной квартиры и вернуться на улицу, к автомобилю и Лонг-Джону Бичу до столкновения с этой весьма непостоянной женщиной…

День начался вполне благоприятно, а вот последние полчаса вылились в безоговорочное поражение.

Поздно вечером в минувший четверг его «БМВ» цвета морской волны наконец-то свернул с 280-го шоссе на Джуниперо-Серра-бульвар и по Седьмой добрался до «Парнассуса», медицинского центра Калифорнийского университета, где попросил пару знакомых замолвить за него словечко по телефону; в результате ему разрешили «присмотреть» за находившимся неподалеку, в Твин Пикс, домом некоего невролога, который проводил творческий отпуск в Европе.

Оказавшись в пустой вилле, он прежде всего перенастроил на свое имя автоответчик. Затем также поспешно изготовил ксерокопию чистого бланка находившегося поблизости тюремно-психиатрического учреждения общего режима «Пасифика», изменил на нем номера телефонов и факсов на домашние номера отсутствующего невролога, напечатал на нем запрос на перевод туда Лонг-Джона Бича и отправил по факсу в больницу «Роузкранс»; для правдоподобности он затребовал историю болезни Бича со всеми приложениями: записями ежедневного наблюдения, психосоциальной характеристикой, планом лечения, финансовые данные, правовое обоснование. Он только надеялся, что в домашнем факс-принтере невролога хватит бумаги. Лонг-Джон Бич проходил по параграфу «53–58» и находился на полной опеке, но «опекун» старика с самого начала был фиктивным, поэтому можно было, ничего не опасаясь, вписать туда выдуманное имя, которое доктор отлично помнил.

Затем Арментроут позвонил в больницу «Роузкранс» и сообщил, что с данного момента пребывает в отпуске. Он объяснил, что временно будет консультировать в медцентре университета в Сан-Франциско, и напомнил, что никогда не брал полагающиеся ему шесть недель ежегодного отпуска. Исполнять свои обязанности он назначил другого врача, пожилого фрейдиста. Никто не спорил с ним (впрочем, он был уверен, что так и будет, ведь главный психиатр может позволить себе поступать как сочтет нужным).

К собственному изумлению, он понял, что смущен тем, как обманывает доверие коллег, нарушает правила – и не только потому, что рискует карьерой и, если попадется, возможно, пойдет под суд и получит суровый приговор. Он и психиатром-то стал прежде всего из благодарности за то, что такие же люди когда-то избавили его от чувств вины и стыда, и сейчас он сожалел о необходимости обмана гораздо больше, чем когда-либо сожалел об убийстве пациента.

Чтобы не тратить попусту время в ожидании звонка от Омара Салвоя, составлявшего часть личности Пламтри и обещавшего звонить на сотовый, Арментроут отпечатал листовку и разослал копии во множество баров, магазинов пляжных принадлежностей и парков по всему городу: «ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ ЗА ИНФОРМАЦИЮ» – гласила шапка листовки, а ниже располагались фотографии Кута Хуми Парганаса (старый школьный снимок, тот самый, который был размещен на рекламных щитах в Лос-Анджелесе в девяносто втором году, когда мальчик неожиданно исчез) и Анжелики Антем Элизелд, того же года, взятая из газеты (к сожалению, на ней Анжелика была запечатлена с открытым ртом и зажмуренными глазами). Далее он напечатал номер телефона отпускника-невролога и предоставил остальную работу автоответчику.

Указывать номер своего сотового телефона не было никакого смысла – он звонил почти непрерывно: очевидно, все выжившие из ума призраки, имевшиеся в стране, горели желанием поговорить с ним – они угрожали, или рыдали, или просили у него денег, или требовали, чтобы он отвез их в Мексику. Однако ему приходилось отвечать на каждый звонок, потому что по этой линии звонил Салвой, а в последние пару дней, устав от безумной болтовни Лонг-Джона Бича, Арментроут время от времени даже не обрывал связь и вступал в бестолковые разговоры с дебильными «эфемеридами», как их называли старые писатели. Они, безусловно, были в большей степени чем-то несущественным, нежели сущностями.

А женщина, на которую он сейчас смотрел, была, безусловно, сущностью.

Этим утром телефон невролога зазвонил, и Арментроут, сняв трубку, выслушал несколько фраз. Некий старик звонил из телефона-автомата в конференц-центре «Москон» и настойчиво требовал обещанных денег. Арментроут приехал на место, заплатил ему пятьдесят долларов, после чего старик сказал, что женщина и мальчик, изображенные на листовке, а также еще двое мужчин живут в квартире на улице Лапу-Лапу, в квартале оттуда.

И похоже, старый доносчик не обманул. Когда Арментроут, экипировавшись в свои неуклюжие доспехи из двух манекенов, ворвался в названную квартиру, люди, по-видимому, только что сбежали в окно. Посреди комнаты стояли один на другом два дымящихся телевизора, выкрикивавшие ему какие-то безумные предостережения, как неопалимая купина – Моисею. Перед тем как покинуть комнату, он прошел мимо телевизоров на балкон, но, хотя манекены, с которыми он был сопряжен, похоже, спонтанно дергались, пока он стоял там на ветру и измороси, он так и не увидел никого на улице внизу.

И поэтому он побрел обратно вниз по лестнице и вышел к машине. Лонг-Джон Бич устал ждать на заднем сиденье и вышел, чтобы помочиться на бампер – к счастью, потому что, как только Арментроут открыл рот, чтобы заорать на однорукого старика, он понял, что всего в ярде от Лонг-Джона Бича и него самого кто-то стоит.

Арментроут подскочил от испуга и изумления, привязанные к плечам манекены синхронно дернулись, потому что мгновением раньше на этом месте никого не было. Неведомо откуда взявшимся пришельцем оказалась поджарая темнокожая женщина в потрепанном платье пепельного цвета, и заговорила она на французском, которого он совсем не понимал. В свете серого дня ее лицо менялось, как в эпизодах на киноэкране: оно было молодым, с яркими глазами, а в следующий миг делалось пожеванным старостью. Арментроут сразу сообразил, что в глаза ей смотреть не следует.

– No habla Français[5], – хрипло выговорил он. «Это призрак, – сказал он себе. – Настоящий призрак, стоящий возле моей машины на тротуаре улицы в Сан-Франциско». Его рубашка вдруг сделалась липкой от пота, а головы и руки манекенов беспорядочно болтались, потому что его собственные руки, лежавшие на рычагах под их зелеными пиджаками, отчаянно тряслись.

– No habla Français, – эхом откликнулся Лонг-Джон Бич, шагнув вперед и ткнувшись все еще распухшим носом в наружное ухо манекена, находившегося по правую руку от Арментроута, – сегодня. Без бабулиных пирогов, как сказал один малыш. Мадам забыла, что мы с ней договорились сегодня вечером играть в паре.

Мерцающая женщина пялилась на четыре головы перед собой – в ее приоткрытом рту то появлялись, то исчезали зубы – и определенно не могла толком понять, кому какая из них принадлежит. Арментроут старательно смотрел в сторону, чтобы не встретиться с ней глазами, но когда ее взгляд мельком скользнул по нему, он почувствовал, как направление его внимания пошатнулось под тяжестью ее необузданной чувственности, и содрогнулся, осознав, что в этот момент был очень близок к смерти: однажды во время сеанса групповой терапии он увидел, как пациент встретился глазами с призрачной фигурой, которая слонялась по лужайке уже несколько дней после случившегося в больнице самоубийства, и призрак исчез в то самое мгновение, когда пациент рухнул со стула замертво.

Теперь же Лонг-Джон Бич поднял обрубок левой руки, и пенопластовые головы оживленно закивали. Арментроут этого не делал – он чувствовал, как рычаг управления самопроизвольно покачивается в его ослабевшей правой руке.

– Если вдруг она завоет, тут же отпусти ее, – скандировал Лонг-Джон Бич, и головы качались в такт его словам, – мать велела выбрать эту, кто не выбран… вышел… вон.

Он чихнул на женщину, и ее лицо взорвалось; уже лишившись облика, она взвыла:

– Ричи-и-и! Ричи! – И облаком черного дыма осела на тротуар.

– О… отличная работа, Джон, – пробормотал, заикаясь, Арментроут, брызгая слюной. Последний возглас призрак издал голосом матери Арментроута (не стало ли причиной этого слово «мать», произнесенное Лонг-Джоном Бичем?), и он боялся, не намочил ли штаны; впрочем, если даже и так, он сможет поменяться штанами с одним из манекенов, и люди будут думать, что это пластмассовый парень обмочился. Это пройдет. Но в таком случае ему, Арментроуту, придется носить желтовато-зеленые брюки с серым твидовым пиджаком.

Он поспешил уверить себя, что его страх совершенно неоправдан. Каким образом призрак матери мог оказаться здесь? Тридцать три года назад он оставил свою любящую матушку в ванной в Уичито пьяной, мертвецки пьяной, а потом интенсивный наркогипноз и несколько серий ЭСТ эффективно избавили его от призрака совести, еще в Канзасе.

– Джон, что ты скажешь…

– Лучше нам мотать отсюда, – перебил его однорукий. – Там была толпа девчонок в одном корсете. Я вычихнул на них призрака, чтобы отогнать, но они скоро вернутся и приведут с собой еще и этого призрака.

– Конечно, конечно. О Иисусе! – затараторил Арментроут, смаргивая слезы с глаз. – Помоги мне расстегнуться, ладно?

Непослушными пальцами единственной руки – или, возможно, как сейчас пришло в голову Арментроуту, с помощью своей призрачной руки – Лонг-Джон Бич расстегнул пряжки ремней спаренного манекена, Арментроут стряхнул его со спины, сунул на заднее сиденье, поспешно сел за руль и включил мотор. Старик вернулся к бамперу, закончил мочиться точно на то же место, а потом забрался на пассажирское кресло, и Арментроут направил машину в густую тень под эстакадой 80-й фривей.

– Дай-ка я расскажу притчу, – сказал Лонг-Джон Бич, покачиваясь на сиденье. – В дверь к одному человеку постучали. Он открыл, увидел на пороге улитку, поднял ее и зашвырнул как можно дальше. Прошло полгода, в дверь снова постучали, он открыл, и та же улитка посмотрела на него и спросила: «И что все это значило?»

Арментроут все еще тяжело дышал и пытался сосредоточиться на дорожном движении.

– Джон, хотя бы ты не заводи со мной двусмысленных разговоров, – недовольно бросил он.

Он ехал на север по Серд-стрит и, моргая, рассматривал через ритмично елозившие по стеклу дворники светящиеся окна офисов в башнях за Маркет-стрит. Лонг-Джон Бич рядом с ним мерзко икал и рыгал.

– Прекрати, – потребовал наконец Арментроут, сделав левый поворот и устремившись, прибавив скорости, по мокрому асфальту на юго-восток, в сторону Твин Пикс и к вилле невролога. – Если тебя тошнит, открой окно.

Лонг-Джон Бич заговорил ровным бесполым голосом:

– Я стала бы подснежника бледней от непрестанных вздохов, пьющих кровь, чтоб только ожил мой король великий.

Арментроут тревожно повернулся к соседу. В этой форме транслированные через старого безумца призраки были безвредны, но их появление нарушало работу мотора (по дороге сюда машина то и дело глохла), и он опасался, что духи подслушают его разговоры и растреплют о них в том дурацком баре, где, по всей видимости, ошиваются, – в старину писатели называли это буйное, хоть и несуществующее физически, место Индией. А этот конкретный призрак, бесполый дух, постоянно цитировавший Шекспира, в последнее время частенько являлся через Лонг-Джона Бича, и началось это с их визита на заре четверга на пляж перед имением Скотта Крейна в Лейкадии.

Однако в речениях этого призрака было нечто пророческое, и Арментроут неожиданно для себя прорыдал:

– Последний крик того призрака, на тротуаре… Это могла быть моя мать.

– Кузен опасный мой, – прозвучал изо рта Лонг-Джона Бича все тот же бесстрастный голос, – впустите мать. За ваше преступленье она пришла вымаливать прощенье.

– Мое преступленье? – Арментроута снова затрясло, но он сумел язвительно засмеяться. – Я тебе не кузен, эфемерида. И не трудись занимать мне место в вашей… грязной забегаловке.

– Жестокой грусти Валори уступит место.

– Заткнись! – рявкнул Арментроут, не сумев, правда, скрыть раздражения и испуга. – Джон, вернись! – Но однорукий молчал и просто смотрел на отражения фар и неоновых вывесок на сверкающем тротуаре впереди; поэтому Арментроут взял мобильный телефон и включил его, намереваясь набрать какой-нибудь несуществующий номер и поговорить с любым призраком, который мог бы взять трубку на другом конце линии.

Однако он не успел даже начать набирать номер – очевидно, Арментроут включил телефон за мгновение до того, как он должен был зазвонить.

– Что, док, на мамашу теперь времени нет? – раздался в наушнике отрывистый шепот. – Она вернулась сюда, пьет, плачет и жалуется, что ты начихал на нее. Позвать ее к телефону?

Сотовый, прижатый к щеке Арментроута, мгновенно сделался скользким от пота.

– Нет, пожалуйста, – ответил он, тоже шепотом. Он сразу понял, что с ним говорит Омар Салвой, отец Пламтри, вросший в ее личность, а у Арментроута не было эффективных средств обороны против этого могущественного духа. Магнитофонную запись, которую он сделал в минувшую среду, Салвой размагнитил (не спасла даже клетка Фарадея, вмонтированная в стол!), а пробирка с кровью Пламтри открылась в его портфеле и вылилась на завернутый в кальку сэндвич, который он припас для ланча, и теперь он не мог даже представить, каким образом использовать окровавленный черствый кусок хлеба против такой личности, как Салвой. – Вам понадобится моя клиника, – осторожно произнес он. – Только я могу найти управу на мальчишку, провести ЭСТ и содержать его на искусственном жизнеобеспечении.

– Этот черный пес мне совершенно не нужен, – прошептали в трубке. – Когда он принимается брехать, весь наш Индия-бар начинает сходить с катушек. Это твой пес?

Лонг-Джон Бич запрокинул грязно-седую голову на подлокотник и принялся, дергаясь, скулить в потолок в жутковатой имитации собачьего воя.

– Прекрати! – заорал на него Арментроут и непроизвольно швырнул «БМВ» в другой ряд, на что соседняя машина отреагировала возмущенным гудком.

– Потише, потише, папаша, – сказал Салвой по телефону. – У меня всего минута, ее парень ушел в душ, и к тому же я… не на том месте – так сказать, кручу баранку с заднего сиденья, а до педалей не достаю. Валори может в любой момент прогнать меня. Это же не тот пес, что с карты Дурак, верно? Отстань! Послушай, моя девчонка сегодня нагло удрала от меня, и это плохо, потому что завтра день смерти Диониса, и для них это самый подходящий день, чтобы провернуть эту дурацкую затею с воскрешением Скотта Крейна. И моя девочка Дженис рассказала мне, что на той неделе они, на берегу залива, говорили с призраком одной чернокожей леди, которая уверяла, что умерла в 1903 году; это мог быть только призрак старой королевы вудуистки, ее называли Мамаша Плезант, которая по-чумовому вштырилась влезать в телепередачи, как только появилось телевидение и стало куда влезать. Если Парганас и его шайка все еще завязаны на нее, то у них будут сведения прямо из конской пасти. Это куда хлеще, чем башка сраной козы. В любом случае, это случится возле самой воды, на рассвете… Вот черт, оставайся на связи.

В трубке щелкнуло, и связь прервалась. И в тот же миг из наушника раздался очень громкий, по сравнению с шепотом Салвоя, молодой женский голос, говорящий явно в нос:

– Доктор, я ем битое стекло и окурки! Это нормально? Ем, пока внутри не начинает звенеть, но все равно не могу наполниться! Вы не…

Арментроут резко захлопнул крышку телефона и сунул его в зажим. Вторым собеседником, несомненно, была та самая девушка, страдавшая ожирением и биполярным расстройством, которая покончила с собой на той неделе, но кто был (или, вернее, была) обладателем невыразительного голоса, вещавшим через Лонг-Джона, цитировавшим Шекспира и, по-видимому, именовавшим себя Валори? Могла ли это быть та Валори, что являлась частью личности Пламтри, обретшая столь значительный астральный размер и шпионящая за ним? Помилуй бог, он ведь говорил с ней о своей матери!

А голос особы, подошедшей к нему на тротуаре, определенно принадлежал его матери… Салвой сказал, она сидит в баре и жалуется, что кто-то чихнул ей в лицо.

Арментроут глубоко вздохнул, почти смирившись с тем, что ему придется сегодня провести спиритический сеанс, а заодно и экзорцизм.

Лонг-Джон Бич склонился к «торпеде» и к чему-то принюхивался, резко и коротко втягивая носом воздух и с силой выдыхая.

Его поведение было настолько убедительным, что Арментроут чуть не ощутил запах сырой собачьей шерсти. Последние несколько дней Лонг-Джон периодически возвращался к подобному поведению (нюхал, скулил и грыз кожаную кушетку невролога), неужели в сумасшедшем обитал и ее призрак, и призрак собаки?

«Это же не тот пес, что с карты Дурак, верно?»

Арментроут вспомнил, что в большинстве колод Таро Дурак изображался молодым человеком в пестрых отрепьях, танцующим на краю обрыва, а рядом с ним собака, норовящая укусить его за пятку; и определенно безумные речи Лонг-Джона – его «словесный салат», как психиатры называют такое невразумительное бормотание, – содержали некую долю глубокой, заведомо контррациональной мудрости.

Старик, несомненно, никак не мог быть связан с одним из исконных архетипов Таро! А с этим – в особенности! Дурак предполагает хаотическое влияние, резко враждебное тому типу длительного неестественного застоя, который Арментроут должен был обеспечить, для того чтобы посадить мальчишку Парганаса на искусственное жизнеобеспечение.

Способен ли старик ретранслировать кого-то… или что-то, столь большое?

День смерти Диониса.

Перед Арментроутом воочию предстала злополучная вечеринка с мороженым, которую на той неделе устроили для больных в Медицинском центре «Роузкранс». В тот вечер Лонг-Джон Бич, похоже, транслировал истинный дух древнегреческого бога Диониса – вернее, оказался одержим им. Арментроуту никак не удавалось отогнать от себя мысль о том, что именно Дионис устроил то землетрясение, во время которого Пламтри и Кокрен сумели сбежать из больницы.

Арментроут думал, что теперь знает, почему смерть короля-рыбака уничтожила всех призраков в Южной Калифорнии. Лишенный жизни глубокой зимой, убитый король-рыбак стал совершенно идентичным Дионису, богу растительности, чьи зимние мистерии знаменовали его убийство и жертвоприношение от рук титанов и последующее возвращение из царства мертвых. Будучи сезонным божеством смерти и потустороннего мира – и воплотившись этой зимой в убитом короле – бог забрал с собой всех местных призраков в качестве, пожалуй, незапланированной свиты, так же, как смерть лета лишает растения жизненных сил, оставляя лишь пожухлую солому. Что касается призраков, то они сохраняют за собой воспоминания и силы, но лишаются смертоносных, мстительных ощущений.

«Тому, кто любит мертвые листья, – рассуждал сам с собой Арментроут, – очень понравится перспектива завладеть мертвым королем-рыбаком, а я люблю мертвые листья. Этими драгоценными мертвыми листьями я поддерживаю себя спиритически».

«Но в конце концов, – рассуждал он, – если природа следует своей циклической сущности, то Дионис возвращается из потустороннего мира, и король-рыбак снова является миру, и растения начинают возрождаться к жизни, а призраки (похоже, очень быстро!) возвращаются к состоянию прочных опасных сущностей. Бог хочет убрать мертвые листья, он хочет собрать себе не только призраков, но и все накопленные ими воспоминания, силы и любовь… А я не хочу отдавать ему эти объедки. Он хочет, чтобы мы в переносном или буквальном смысле выпили его pagadebiti zinfandel и отпустили на волю всех наших возлюбленных мертвецов, полностью отдали их ему… Чего не хочу делать я».

Когда в минувший четверг Арментроут и Лонг-Джон Бич наконец свернули с 280-го шоссе, безумный старик внезапно принялся громогласно требовать, чтобы они свернули направо, на Джуниперо-Серра-бульвар, и проехали пять кварталов до тихой старой пригородной улицы, которая, как оказалось, называется Урбано; посреди перекрестка на клумбе, которую по кругу объезжали машины, были устроены гигантские окрашенные в белый цвет деревянные солнечные часы; по ободу их широкого плоского диска выстроились римские цифры от I до XII. Уговорив Арментроута остановить машину, Лонг-Джон Бич вышел, прошкандыбал через улицу и несколько раз прошелся взад-вперед по циферблату, хмурясь и глядя под ноги, как будто пытаясь прочитать на нем время, но в тот пасмурный день высокий наклонный гномон, разумеется, совсем не отбрасывал тени. Для этих непостижимых солнечных часов время остановилось.

Если Арментроуту удастся устроить так, что новый король-рыбак будет неподвижно (с мертвым мозгом и на искусственном жизнеобеспечении) находиться в его клинике, часы Диониса остановятся – замрут в определенной точке цикла, и это позволит ему, Арментроуту, безнаказанно потреблять призраков – не страшась последствий и не нуждаясь в маске.

Арментроут быстро миновал перекресток Севентин-стрит; сдвоенный манекен съехал в сторону и брякнул; шины автомобиля шипели на мокром асфальте. Маркет-стрит изгибалась вправо, поднимаясь к сдвоенной вершине – темным холмам, которые испанские поселенцы называли Лос-Печос-де-ла-Чола, грудью индейской девы.

– Время там еще оставалось, – произнес Лонг-Джон Бич собственным голосом.

– На что? – рассеянно спросил Арментроут, рассматривая видневшиеся на мокром асфальте отражения красных стоп-сигналов и поворотников. – Ты хотел купить что-то поесть? Дома есть ростбиф и хлеб, но я покормлю тебя во дворе, потому что ты разбрасываешь еду по сторонам. – Он обогнал еле тащившийся «Фольксваген» и прибавил скорости, желая поскорее увеличить расстояние между собой и переменчивым призраком матери с Лапу-Лапу-стрит. – Я дам тебе «Альпо»[6].

– Я имел в виду, что там все равно существовало время, хоть я и не видел его. Оно не останавливается из-за того, что ты чем-то загораживаешь свет. Если бы мы видели инфракраску, – странное слово «инфракраска» он произнес очень напыщенно, – то и тень была бы, не сумлевайся. – «БМВ» вдруг резко сбросила скорость, потому что Арментроут убрал ногу с педали газа, но старик продолжал: – Этой же инфракраской в столовых сохраняют горячими сэндвичи с сыром, когда официантки не успевают подать их сразу, как приготовят.

– Держись… – сказал Арментроут, понизив голос до обычного разговорного тона из-за внезапно навалившегося страха, потом глубоко вздохнул и не без труда заставил себя закончить фразу, – подальше… от… моей… головы. Будь ты проклят. – А про себя громко и быстро, опережая сердцебиение, думал: «Мое сознание ты читать не можешь! Ты не способен транслировать меня! Я не мертвый!»

Лонг-Джон Бич невозмутимо пожал плечами.

– Ну, ты ходишь, оставив дверь открытой…

На заднем сиденье что-то пискнуло; это могло быть только соприкосновение одной пенопластовой головы с другой, когда автомобиль дернулся после резкого нажима на акселератор, но Арментроуту показалось, что это был сдержанный смешок.

Высокие кипарисы скрывали задний дворик виллы невропатолога на Аквависта-вей от всех соседей, а прямо за кустами пираканты, обрамлявшими газон, начинался зеленый склон северного холма Твин Пикс. Поставив машину в гараж, Арментроут заставил Лонг-Джона Бича вынести манекенов во двор, приготовил пару сэндвичей для однорукого старика, а потом принялся осторожно искать принадлежности для сеанса призывания и последующего экзорцизма, которые решил провести на том же дворе.

Жилище невролога оказалось небогатым по части того, что требовалось Арментроуту, – он отыскал несколько декоративных свечей в подсвечниках со стеклянными абажурами, пыльный медный электромармит, к которому, несомненно, никто не прикасался года этак с 1962-го, и бутылку «Хеннесси XO», который был, пожалуй, слишком хорош для использования в качестве горючего. Для его матери куда лучше подошла бы водка «Попов»…

Обходя бетонированный крытый дворик, зажигая дрожащими руками свечи и устанавливая их в шестифутовый круг, Арментроут сделал несколько хороших глотков коньяка прямо из горлышка. Потом взял жаровню, прошел по кругу, сплошной линией высыпая на бетон оставшуюся там золу (закончив, он швырнул жаровню на газон, где она разбилась, как стекло), а потом еще раз, поправляя ногой золу, чтобы в линии не было разрывов. Мармит он поставил на стул в кругу и налил на дно примерно с дюйм бренди, причем бутылку ему пришлось держать двумя руками.

Потом он несколько минут просто стоял и смотрел на мелкую медную посудину, ощущая утренний ветерок, срывавшийся с горы и остужавший его мокрое от пота лицо. «Я способен встретиться с ней, – твердо сказал он себе, – тем более что это в последний раз, тем более что она запечатана под безумной маской-раковиной разрушенного сознания Лонг-Джона Бича, тем более что я вооружен картой Солнце из ужасной нулевой ломбардской колоды Таро, – и еще у меня есть бренди, чтобы подманить ее, а потом сжечь».

Из его горла вырвался странный звук, который с равным успехом мог быть и всхлипом и хихиканьем.

«Означает ли это, что я дважды убью свою мать?»

Он поежился на холодном ветру и еще раз как следует хлебнул бренди, чтобы отогнать от себя видение старого лица, покрытого водой, открывающиеся и закрывающиеся губы с яркой помадой и впечатавшееся в память ощущение мурашек, бегущих по рукам семнадцатилетнего парня.

Посмотрел в серое небо, еще раз хлебнул из горлышка, проглотил и мысленно несколько раз проговорил алфавит, медленно, с начала и до конца.

В конце концов он сумел-таки собраться с духом, вошел в дом и достал из-под кровати две пурпурные бархатные шкатулки.

– Доедай сэндвич и иди сюда, – велел он Лонг-Джону Бичу, проходя со шкатулками через кухню к открытой двери во двор. – Нам нужно будет позвонить…

Когда Лонг-Джон Бич, волоча ноги, вышел из дома, рассеянно размазывая горчицу по волосам и облизывая пальцы, Арментроуту пришлось несколько раз повторить, чтобы он вошел в круг и остановился там, прежде чем старик соизволил обратить на него внимание.

– И обязательно перешагни линию из золы, не касайся ее ногами, – добавил он.

В конце концов старик остановился в кругу, подслеповато моргая и глупо ухмыляясь. Арментроут заставил себя говорить ровным тоном:

– Ну, Джон, сейчас мы с тобой проделаем наш старый фокус, тот, где ты слушаешь телефонные звонки, ладно? Только на этот раз ты будешь не подслушивать, а сам станешь телефоном. Идет?

Лонг-Джон Бич кивнул и провозгласил громким фальцетом:

– Динь-динь!

Арментроут недоверчиво уставился на него. Мог ли это уже быть входящий звонок? Но ведь связь не могла состояться, пока он не поджег бренди!

– Э-э… Кто это? – спросил он, стараясь говорить строго, чтобы старик не начал смеяться над ним, если окажется, что это не настоящий звонок, а всего лишь неуклюжая шутка безумца.

– Дерни, – сказал Лонг-Джон Бич.

Арментроут попытался припомнить хоть какого-то пациента с таким именем.

– Дерни? – повторил он. – Прошу прощения, какой еще Дерни?

– Дерни за цепочку, я «буль-буль»!..

У Арментроута захватило дух, он отшатнулся. Голос не принадлежал его матери, но фраза определенно была позаимствована у ее призрака.

– Д-Джон, – сказал он громче, чем нужно, роясь в карманах в поисках спичек или зажигалки. – Я хочу, чтобы ты поджег бренди – жидкость вон в той кастрюле.

Он наконец отыскал спички, бросил коробок в круг и опустился на колени, прямо на мокрую траву, возле одной из бархатных шкатулок. «Если застрелить его, – думал он, – она никуда не денется, ведь она всего лишь говорит через голову Лонг-Джона, а потом найдет что-нибудь другое».

Он рывком откинул крышку второй шкатулки, высыпал необычно крупные карты на траву и, скривив губы, принялся перебирать их, пока не отыскал карту Солнце.

Когда же он поднял голову, Лонг-Джон Бич держал мармит единственной рукой и принюхивался к его содержимому. И теперь из уст старика действительно прозвучал голос матери Арментроута:

– О, жаль, что я не могу сложиться, как телескоп!

– Поставь на место! – взвыл Арментроут.

Посудина поднялась ко рту старика.

– М-м… – Арментроут подавился словом «мама», и пришлось обойтись междометием. – Не пей это! Джон! Выкинь призрак этой женщины из головы хоть на минуту и послушай меня!

Вдруг из-за ворот гаража прозвучал мужской голос:

– Доктор Арментроут!

– Убирайтесь! – крикнул он в ответ поспешно, хоть и не без труда, поднимаясь на ноги. – Это частное владение!

Но ворота щелкнули и распахнулись, и на газон во дворе вошел не кто иной, как юный интерн Медицинского центра «Роузкранс» Филип Мьюр. На нем не было белого халата, зато он нес с собой белую рубашку с длинным рукавом и вязки.

– Джон! – воскликнул он, увидев однорукого старика в кругу из рассыпанной золы посреди двора. Лонг-Джон Бич теперь шумно хлебал бренди, которое обильно текло по заросшим седой щетиной щекам и шее. Мьюр повернулся к Арментроуту. – Он же должен находиться в «Пасифике».

– Я… я устроил ему выходной, – сообщил, отдуваясь, Арментроут. – И это не ваше…

– Ричи! – прозвучал из горла Лонг-Джона Бича голос матери Арментроута, как только старик в последний раз хлюпнул остатками спиртного. – Ты хоть слышишь меня сквозь воду? У меня выросла борода! Неужели мне давали гормоны?… Дорогой, вытащи пробку, чтобы я могла дышать! И где бы взять еще немного этого бухла?

Мьюр настороженно принюхался.

– Вы еще и виски ему даете? Доктор, я…

– Это не виски, – пробормотал Арментроут, – это бренди, только она разницы не знает.

Мьюр еще сильнее нахмурился и тряхнул головой.

– Она? Что с вами произошло? Неужели вы привезли сюда еще и Пламтри с Кокреном? Я знаю, что Кокрен где-то в этих местах, он звонил на винодельню.

– Подожди немного, я налью тебе еще! – выкрикнул Арментроут, перебив молодого коллегу. – Только… побудь на месте!

Но Лонг-Джон Бич посмотрел на него и сплюнул.

– Никогда спиртным не увлекался, – сказал он. – Я всего лишь ел дымки.

Арментроут глубоко вздохнул и, скрестив ноги, опустился на траву рядом с бархатными шкатулками. Хотя бы мать его исчезла, пусть и временно. Но Мьюр определенно настроен доложить обо всем этом, расследовать перевод Бича и, в общем, загубить карьеру Арментроута.

– Подойдите сюда, Филип, – сипло проговорил он, приподняв крышку шкатулки, в которой лежал «Дерринджер». – Думаю, то, что я вам покажу, многое объяснит.

– Объяснять вам придется, но не мне. Зачем вам понадобилось назначать Пламтри ЭСТ? Что за чертовщина приключилась во время вечеринки с мороженым, которую устроили для больных в минувшую среду? Мистер Региши проглотил язык!

Арментроут снова устало поднялся на ноги, левой рукой держа открытую шкатулку под донышко, а правой стискивая рукоять спрятанного в ней «Дерринджера».

– Филип, только посмотрите на это, и вы все поймете.

Мьюр с негодующим выражением на лице шагнул на траву.

– Даже представить себе не могу, что это может быть.

– Полагаю, все зависит от того, как это истолковать.

Сплошной ряд кипарисов и склон холма приглушили сухой короткий грохот патрона 410-го калибра.

Глава 17

Троил: Но что тебя волнует?

Крессида: Я, я сама!

Троил: От самое себя

Не убежать.

Крессида: Но я хоть попытаюсь.

Уильям Шекспир. «Троил и Крессида»[7]

– Кокрен говорил мне, что добирается до Чайна-тауна сначала пешком, а потом трамваем, – сказал Архимедес Мавранос. – Может быть, он сегодня в трамвай не влез и ему пришлось всю дорогу идти пешком?

По красной пластиковой крышке стола пробегали тени от лопастей неспешно вращавшегося потолочного вентилятора.

– Он вполне мог продать нас, – предположил Кути, – и с минуты на минуту сюда ворвутся плохие парни. – Он попросил соломинку к коке и сейчас оглянулся на бармена; тот сидел, уставившись в висевший над стойкой телевизор, так что Кути сунул свою соломинку в бокал шардоне, стоявший перед Анжеликой, и отпил оттуда. – Это обряд, – объяснил он хмуро взглянувшей на него приемной матери. – Король обязан сделать глоток в полдень, особенно если поблизости могут оказаться плохие парни.

– Я совершенно не хочу, чтобы в моем вине появилась кока, – отозвалась Анжелика.

– Если плохие парни пожелают вскрыться в такой безлимитной игре, – сказал Мавранос, вложив в тон намного больше уверенности, чем испытывал, похлопал себя по борту куртки и выразительно взглянул на сумку Анжелики, – то ставки могут совершенно неожиданно для них повыситься.

Пит Салливан сидел рядом с Анжеликой за столом, возле лестницы, ведущей к уборным, и правой рукой рассеянно играл с сигаретой – то перекидывал ее через тыльную сторону ладони, то прятал; начал игру он с незажженной сигаретой, только что вытряхнутой из пачки, но когда он подбросил ее в воздух мизинцем и поймал губами, она сама собой задымилась в полете.

– Ого! – воскликнул Мавранос.

– Ну да, ого! – раздраженно отозвался Пит, выдохнув струйку дыма. – Волшебные фокусы. Но если я попытаюсь взяться за оружие, от этих рук не будет никакого толку. Я даже ножницы выроню, если подумаю, что ими можно пырнуть кого-нибудь. – Он пошевелил пальцами. – Гудини позаботился о том, чтобы его маска не могла причинить никому вреда.

Кути печально улыбнулся.

– Он даже не может играть в видеоигры, – сказал он Мавраносу. – Руки считают, что он действительно пытается сбить вражеский самолет.

Мавранос открыл было рот, чтобы что-то ответить, но перевел взгляд на дверь бара и сказал:

– Выше головы!

С улицы в помещение ввалился Сид Кокрен, и Мавранос почувствовал, что его губы растянулись в улыбке, когда увидел позади него белокурые волосы Пламтри.

Он отодвинул стул и поднялся.

– Я уже опасался, что мы больше не увидим вас, мэм, – сказал он Пламтри.

Волосы девушки были влажными, и, когда она плюхнулась на стул рядом с Кути, Мавранос подумал, что вид у нее такой, будто она переживает героиновую ломку. Ниже подбородка и в углу рта у нее были отчетливо видны царапины, и лицо казалось отекшим, словно от побоев.

– Завязывай, чувак, – хрипло сказала она. – Сегодня я соучастница убийства. Больше всего на свете я хочу не быть ею. Бог даст, скоро.

– Сегодняшнего убийства? – удивился Кути.

Пламтри закрыла глаза.

– Нет, сегодня я все еще соучастница убийства Скотта Крейна. Именно это я имела в виду. Но надеюсь уже завтра ею не быть.

– Завтра можете и не быть ею, – согласился Мавранос.

– Она настояла на том, чтобы прийти, – нервно сказал Кокрен, усевшись напротив нее, рядом с Питом Салливаном. – Мы вскрываем свои карты, но хотим увидеть и ваши. Мы видели вашу машину на стоянке на Портсмут-сквер, и видели в ней брезентовый сверток, который мог быть только вашим… вашим мертвецом. Если бы мы хотели помешать вам, то нам ничего не стоило бы прямо там всадить пулю ему в голову.

Теперь Пламтри, моргая, рассматривала золотые китайские барельефы на стенах под потолком и щурилась, глядя на расписной китайский бумажный фонарь в добрый ярд шириной, подвешенный на шнурке над стойкой бара. Под фонарем болталась старая картонка от инсектицидной клейкой полоски.

– В этом притоне только опиум курят или можно и выпить чего-нибудь? – спросила она. – И вообще, что это за хаза такая? Вход – натуральная пещера.

Мавранос даже через стол улавливал исходивший от нее запах бурбона.

– Бар назвали в честь знаменитого китайского поэта восьмого века, – сказал он. – На фонаре нарисованы различные сценки из его жизни.

– Что мы должны сделать, чтобы заслужить полосочку от мошкары? – спросила она. – И не закажет ли кто-нибудь мне «Бад»?

«Пожалуй, ей вовсе не обязательно быть трезвой», – подумал Мавранос и, наклонившись, взял со стола свою собственную опустевшую кружку.

– Я возьму «Сингапур слинг», – сказал Кокрен и посмотрел на Пламтри. – Здесь смешивают отличный «Сингапур слинг».

– Сказал «Цветочек из Коннектикута», – рассеянно бросила Пламтри. – А что, его мухи сожрали? – обратилась она к Мавраносу. – Вашего восьмого поэта. Я имею в виду, эта желтая пластмасска – она для того, чтобы мух морить, если вы не знаете.

– Las moscas, – вставил Кокрен, и Мавранос понял, что и он не очень-то трезв. – Так мух называют на винодельнях. Они могут забраться в мезгу, если отжимом занимаются после восхода. Мексиканские сборщики винограда считают, что мухи заносят в сусло мелких призраков, которые потом, когда вино пьют, заставляют голову кружиться и навевают приятные сны. А если в вине будет много этих призраков, то, я думаю, можно и умереть.

– Не сомневаюсь, что каждый из нас может рассказать что-нибудь интересное о мухах, – терпеливо сказал Мавранос, – но сейчас перед нами стоят более важные и неотложные проблемы… – Он повернулся к стойке, но тут же остановился и взглянул на Пламтри. – Поэт вроде бы утонул; есть легенда, что он ночью упал с лодки, пьяный, пытаясь дотянуться до отражения луны в воде.

– Ха-ха-ха, – сказала Пламтри.

Как только Мавранос вернулся к столу с тремя стаканами и сел, Пламтри жадно сцапала свой, отпила половину одним длинным глотком и поморщилась.

– Надо было попросить тебя принести сразу два, – чуть слышно выдохнула она, со стуком опустив стакан на стол. – Не найдется ли у вас, ребята, наручников? Отец три дня назад захватил мое тело, я только сегодня утром сумела освободиться, и у меня такое ощущение, будто все это время я каталась на лавинах. Но он ведь может вернуться в любое время. – Она открыла рот и щелкнула зубами, как обезьяна.

Мавранос уставился на нее. «Надо бросить здесь этих неудачников, – подумал он. – Вернуться в машину и свалить как можно скорее».

– Нет, Арки, – резко сказала Анжелика, в упор взглянув на него. – Именно она собирается позволить Крейну воспользоваться своим телом.

Пламтри обвела их взглядом.

– Ну, да. А что вы… – Ее налитые кровью глаза широко раскрылись от осознания всей картины. – Мой бог, вы собирались позволить сделать это ребенку?! Да чтоб вас! Вы, ребята, хоть понимаете вер-хо… вероятность того, что Крейн не сможет потом вернуться в свое прежнее тело? Что ему придется остаться в том, какое он получит вроде как временно?

– Мы это понимаем, – сказал Кути. – Я это понимаю. Но если этого не сделать, нас всех непременно убьют. Наш телевизор сегодня сгорел, и… Ну, это следовало бы видеть. И еще, – добавил он, бросив испуганный взгляд на Мавраноса, – я полагаюсь на заверения Арки, что Крейн не оставит себе мое тело, если у него вообще что-нибудь получится.

– Ну, такого шанса у него не будет, – сказала ему Пламтри, улыбнувшись через силу, но, кажется, с добродушным смущением. – Этим займусь я.

– Чертовски верное решение, – бросила Анжелика.

– Кути был прав, – сказал Мавранос, – когда говорил, что нам нужно разрулить эту ситуацию, остановить эту волну вероятности, пустить дневной свет в коробку с шелудивой кошкой Шредингера. Пока настоящий король не возьмется за дело, мы все открыты (черт возьми, освещены прожекторами!) и практически беззащитны. Вы остановились в мотеле или какой-то другой ночлежке?

– Д… да, – осторожно ответил Кокрен.

– Ну так я вас поздравляю: у вас поселятся четыре гостя. Надеюсь, что персонал закроет на это глаза. Судя по всему, делом – возвращением к жизни – мы займемся завтра рано утром, так что нам и смысла нет селиться в разных комнатах того же мотеля. Из того места, где мы остановились, нас несколько часов назад выгнали какие-то ходячие магазинные манекены, и…

Кокрен поперхнулся «Сингапур слингом».

– А они, – осторожно спросил он, размазав рукавом по губам красную жидкость, – двигались синхронно, как куклы на одной веревочке?

– Именно так, – уверенно подтвердил Мавранос. – И мне вдруг резко разонравилось, что тело Скотта лежит в машине, знаете ли… Давайте-ка выберемся отсюда и поедем к вам в мотель. Втроем – я, ты и Пит – мы легко перенесем Скотта в комнату. А там займемся приготовлениями.

Кути кивнул, и Анжелика мрачно посмотрела на него.

– Допейте все до капельки, – потребовала Пламтри с жутковатой вымученной веселостью, – в Китае у бедняков нет денег на выпивку.

До китайского Нового года оставалось две недели, но когда все шестеро вышли из бара и двинулись на юг по Грант-стрит под выступающими, как у пагод, крышами домов, выкрашенных красной и золотой краской, мальчишки азиатской внешности на велосипедах, густо обвешанных разноцветными ленточками, бросали им под ноги гирлянды петард, так что у них в ушах звенело от стаккато взрывов, носы их обжигал запах пороха, напоминавший о жареной курятине, и Кути шагал по измятым клочьям красной бумаги, темневшим на мокром асфальте, как опавшие лепестки роз, и когда они вступили на мокрые газоны Портсмут-сквер, бродяги и пьяницы уступали дорогу и вроде бы кланялись им, или, по крайней мере, кивали.

Когда они расселись по двум машинам – Пламтри ехала на переднем сиденье рядом с Мавраносом, а Пит в «Гранаде» с Кокреном, как для обоюдного контроля, так и для того, чтобы никто не заплутал в поисках мотеля «Стар», – вороны и пересмешники вились над машинами, катившими по Ван-Несс-авеню, и похоже, дрались в сером небе.

На перекрестке с Ломбард-стрит, на вершине Русского холма, где правый поворот привел бы на украшенную роскошными клумбами и вымощенную брусчаткой «самую извилистую улицу в мире», они свернули налево, проехали по прямой дороге между барами, авторемонтными мастерскими, винными магазинами и мотелями и через три квартала друг за дружкой свернули еще раз налево, на дорожку, ведущую к стоянке мотеля «Стар».

Когда они припарковались и вылезли из машин, Анжелика и Пламтри встали бок о бок у кормы красного грузовичка Мавраноса, покрытого въевшейся пылью, чтобы посторонние не видели, как Пит, Кокрен и Мавранос вынули тело Скотта Крейна из-под брезента. Покойник был теперь одет в джинсы и белую рубашку, и Кокрен старательно отводил глаза, чтобы не смотреть на пропитанную кровью повязку, стягивавшую бедро прямо поверх джинсов.

Тело не окоченело, а оставалось расслабленным, и они, общими усилиями держа Крейна вертикально, миновали автоматы со льдом и кокой и поднялись по лестнице в комнату Кокрена; Пламтри с ключом поспешила обогнать их и распахнула дверь как раз к тому моменту, когда мужчины внесли мертвого короля на площадку.

Там Скотта Крейна уложили на ту кровать, где не было самодельной уиджи, Мавранос распрямил руки и ноги убитого и распутал седоватую бороду, сбившуюся вокруг отпиленного обрубка гарпуна, вертикально торчавшего из горла. В комнате было все еще сыро, после того как Пламтри и Кокрен принимали душ с утра, и пахло прогоркшей салями и несвежей одеждой.

– Прямо как Чарлтон Хестон в «Сиде», – с напускной бравадой воскликнул Кути. – Умер, но все еще ведет войско.

– Он совершенно холодный, – пропыхтел Кокрен, отступая назад и растирая напряженные почти до судорог руки. Сердце его колотилось так, словно напрягаться пришлось не две-три минуты, а куда дольше, и его бил озноб из-за иррационального ужаса, что снова пришлось прикоснуться к мертвому телу.

– Как вам только… в головы пришло, что он… – Его голос сорвался, он повернулся к телевизору и с трудом перевел дух.

– Эту комнату неплохо бы проветрить, – сказала Анжелика, ловко отвлекая всех от кратковременной утраты контроля над ходом событий. – Кути, посмотри, нельзя ли открыть окна, а я пока спущусь к машине за колдовскими принадлежностями.

– Я к этому свинарнику не имею отношения, – сказала Пламтри. – Меня тут вообще не было.

– Колдовские принадлежности… – произнес Кокрен, самым равнодушным тоном, на какой был способен, и бросил обиженный взгляд на Пламтри, отчетливо ощутив магнитофонную кассету в кармане рубашки и французский молитвенник в ящике тумбочки.

Мавранос сунул руки в карманы куртки и в упор посмотрел на Кокрена.

– Вынужден попросить тебя отдать мне твою пушку, – сказал он. – Мне почти стыдно говорить об этом, раз уж мы все сейчас на одной стороне и моя толпа вторглась в ваше жилище на эту ночь, но ведь мисс Пламтри сама сказала, что три дня назад ею завладел ее отец и она только сегодня утром сумела вернуться в себя, а ты, как выяснилось… предан ей. Я не могу положиться…

– Конечно, – сказал Кокрен, стараясь говорить ровно, чтобы сдержать рефлекторный гнев. Он медленно сунул руку за спину и отстегнул кобуру от ремня. А потом бросил пистолет в замшевом чехле на тумбочку у двери в ванную.

Мавранос подался вперед и взял оружие левой рукой, не вынимая правую из кармана куртки.

– Спасибо, – буркнул он. – Если влипнем в неприятности, я верну его тебе.

Кокрен лишь кивнул. «Я отлично его понимаю, – говорил он себе, – и на его месте сделал бы то же самое».

Тяжело топая по ступенькам, в комнату поднялась Анжелика с зеленым рюкзаком, и Кокрену пришлось убрать табличку «НАДА» и бумаги со своей кровати, потому что Анжелика сразу принялась выгружать на нее содержимое рюкзака.

Она вынула оттуда несколько связанных резинкой гибких веточек, от которых слабо пахло эвкалиптом.

– Мирт, – пояснила она. – Читала, что это священное дерево Диониса. И бутылка вина, чтобы мы все выпили в его честь.

Кокрен дрожащими руками взял бутылку, которую она достала из рюкзака. Это было каберне совиньон 1975 года, производства Кенвудской винодельни; на этикетке, повыше надписи, красовалось стилизованное изображение скелета, прислонившегося к травянистому склону.

У Кокрена в ушах зазвенело от воя, зазвучавшего в голове так резко, что он испугался: он держит это вино наяву! На мгновение он забыл и о мертвом короле, и о конфискованном оружии.

– Его… его никогда не было в продаже, – сказал он, заставив себя говорить медленно и внятно. – В смысле: с такой картинкой на этикетке. Но я слышал о ней. Сначала Девид Гойнс поместил на нее обнаженную женщину на склоне холма, но БАТФ[8] не пропустило ее, решив, что картинка нескромная; тогда он изобразил ту же женщину в виде скелета, но ее тоже завернули из-за плодного алкогольного синдрома или чего-то такого. В конце концов Гойнс ограничился одним склоном, и это, наконец, прошло, и Кенвуд напечатал этикетку. – Он взглянул на Анжелику, встретился с ее сосредоточенным взглядом и немного успокоился. – Но эту этикетку никогда не печатали, и вина с нею в продаже не было. Где вы умудрились раздобыть эту бутылку? И почему взяли именно ее? Это же двадцатилетнее каберне! Можно было найти куда дешевле.

Анжелика открыла рот, потом закрыла и сказала после паузы:

– Не помню, сколько оно стоило. Но тогда нам дали с двадцатки сдачу, на которую мы купили льда и зеленой фасоли в банках. В той лавчонке под названием «Винный рай» в Соме (Арки, ты ведь возил нас туда и ждал в машине, помнишь?) это было единственное приличное с виду вино; кроме него там была только косорыловка под названием «Мокрая псина», или что-то в этом духе.

Мавранос все это время не сводил глаз с Пламтри и Кокрена, но тут медленно повернулся к Анжелике.

– «Кусачий пес»? – спросил он.

Кокрен тяжело опустился на кровать, прямо на миртовые веточки Анжелики, и вспомнил фигуру Мондара, которая явилась ему на прошлой неделе в видении в «Солвилле».

– Так оно читается в отражении, – неуверенно сказал он. – Вы, наверно, побывали в Зазеркалье. На самом деле, оно совсем не похоже. Что-то с пагодой и кредитом-дебетом…

– Слезь со святых дров, – потребовала Пламтри.

– Незачем, – возразил Мавранос. – Сиди, где сидишь. Очень может быть, что Дионису они как раз больше нравятся помятыми, вроде как кошкам – мятая кошачья мята. Мисс Пламтри, сядьте рядом с ним. Анжелика, твоя máquina при тебе?

Анжелика хлопнула себя по поле не заправленной в джинсы блузки и вздохнула:

– Да, Арки.

– Стой здесь, не своди с них глаз и держи пушку в руке. Мы с Питом спустимся к машине, чтобы забрать кое-что из научной аппаратуры и высокотехнологичных оборонительных средств.

Кути принюхался к воздуху и закрыл дверь за Арки и своим приемным отцом. Он ощущал присутствие по меньшей мере пары обломков сущностей, бестолково мотавшихся по комнате.

– Тело короля притягивает призраков, – сообщил он своей приемной матери. – Парочка просочилась сюда, когда Арки только что открыл дверь. – Он снова принюхался. – Всего-навсего шальные осколки, вероятно, оболочки даже остались в живых после того, как кто-то их сбросил.

Кути было известно, что некоторые люди, в частности, подверженные сильной нервозности, сущности которых вращаются по широким и неустойчивым орбитам, в моменты сильных, до стресса, эмоциональных всплесков частенько отбрасывают свои призрачные оболочки. Кути чувствовал устойчивый однотонный резонанс такой частицы; его руки дрожали, и он не мог глубоко вздохнуть.

Он поймал себя на том, что пялится на свободную блузку и обтягивающие джинсы Дженис Пламтри, фыркнул и тряхнул головой, чтобы отогнать наведенное половое возбуждение. «Нетрудно догадаться, – подумал он, – что испытывал неведомый источник, когда сбросил эту психическую змеиную шкуру! А сам, несомненно, утратил весь свой настрой и остался после в полной растерянности».

Вибрации осколков призрака имели сильно выраженный мужской оттенок; Кути задумался о том, как мог бы отреагировать, если бы человек-источник был женщиной… Оказалось бы, что он рассматривает Кокрена?… Или вообще не ощутил бы их присутствия?

– Со мной все в порядке, – сказал он Анжелике, которая все же оторвала взгляд от Кокрена и Пламтри и вопросительно посмотрела на него. – Надеюсь, Арки принесет аэрозоли Святого Михаила и Высокого Джона-Завоевателя.

– Я уложила их, – ответила она.

Кути, против собственной воли, снова смотрел на Пламтри. Ту определенно охватило нервическое возбуждение – она вынула из кармана маленький блокнотик, из тех, какими пользуются официантки, и листала страницы, кивая своим мыслям и бормоча что-то себе под нос.

Она подняла голову, перехватила его взгляд и неожиданно улыбнулась, заставив его сердце пропустить удар.

– Завтра, – сказала она, не размыкая зубы, – чего бы мне это ни стоило, я перестану быть убийцей!

Ее спутника эта мысль, похоже, не вдохновляла – Кокрен с мрачным видом вытряхнул сигарету из пачки и открыл книжечку картонных спичек. «Скорее всего, – подумал Кути, – он боится, что завтра все получится именно так, как предполагает его подружка, и в ее теле внезапно поселится пятидесятидвухлетний мужик».

Вот и говори тут об утраченном настроении!

Кути больше не ощущал присутствия обломков призраков – возможно, вспышка сексуального желания притупила его латентное качество короля-рыбака их ощущать. «Как будто я долго принюхивался к запаху редкого гамбургера, поджаренного на чугунной сковородке, – уныло размышлял он, – или провел день на вершине одного из новых небоскребов, далеко от земли, или хватил виски в Великую пятницу».

Кокрен чиркнул спичкой – и книжечка неожиданно полыхнула; бросил ее и поспешно затоптал на ковре.

– Вот же гадство! – в унисон воскликнули Кокрен и Пламтри, и девушка тут же добавила: – Ах ты урод неуклюжий!

Но Кути уловил в сырой, застоявшейся атмосфере комнаты новый запах – подгорелого бекона.

– Я думаю, мистер Кокрен, – сказал он, – что вы сожгли призраков. Бросьте мне спички, будьте добры.

Кокрен наклонился, поднял с ковра опаленную вспышкой книжечку и бросил ее Кути. Тот покрутил ее в пальцах.

Огонь не успел уничтожить буквы, нанесенные на каждую спичку. Кути внимательно прочитал слова и перевел взгляд на Кокрена.

– На спичке, которую вы зажгли, было написано «tenebis», верно?

Кокрен снова наклонился, пошарил ладонью по ковру и нащупал спичку, которую зажег. Потом выпрямился и рассмотрел находку.

– «Tenebis», – прочитал он вслух и посмотрел на Кути. – Ты уже видел эти надписи? Они на латыни, да?

– Думаю, что на латыни, – согласился Кути. – Нет, я никогда их не видел, но легко догадался, каким должно быть пропущенное слово, потому что это палиндром. Видите? – Он кинул пачку спичек обратно Кокрену. – Все читается задом наперед точно так же, как и в обычном порядке.

– На спичках, – сказала Анжелика с кривой усмешкой. – Где только не попадаются такие глупости, вроде «Л. А. мы дым ал» или «Л. А. уж редко рукою окурок держу – ал» – над каминами, на жаровнях… или на дульном срезе оружия, – добавила она, прикоснувшись к рукояти пистолета, торчавшей из-за пояса. – Палиндромы привлекают призраков, а огонь сжигает их, развеивает по воздуху, в отличие от огонька сигареты, через который обгорелые куски призраков попадают прямо в легкие и порождают нездоровое хищное возбуждение. Зато через палиндромы рядом с открытым огнем они благополучно исчезают, минуя Индию.

Эти слова, похоже, вызвали раздражение у Кокрена.

– Черт возьми, о какой такой «Индии» вы все время говорите? – резко спросил он.

В коридоре послышались мерные шаги, и Кути услышал, как Арки Мавранос что-то нетерпеливо выкрикнул.

– Не открывай, пока не посмотришь, – посоветовала Анжелика, когда Кути шагнул к двери.

– Конечно, ма. – Кути прильнул к глазку, сказал: – Да, это они. – И, отодвинув засов, распахнул дверь.

Первым вошел Мавранос, волоча двумя руками запасной аккумулятор из автомобиля; за ним – Пит Салливан, который нес стопку коробок, раскачивавшихся поверх ящика со льдом. Из одной коробки свисала электрическая вилка.

– На стол у окна, – командовал Мавранос. – И сразу подцепи зарядник в быстром режиме, на десять ампер, если, конечно, аккумулятор не сдох окончательно (тогда нужно будет сбегать за другими и зарядить какой-нибудь из них).

– Что такое Индия?

– Э-э… обитель призраков, – ответила Анжелика, хмуро рассматривавшая коробки, которые Пит аккуратно выгружал на стол. Потом перевела взгляд на Кокрена и, несомненно, отметила его сердитый прищур. – В шекспировские времена словом «Индия», на жаргоне мистиков и магов, обозначали некое накладывающееся извне место, страну на полпути между земным миром и Небесами, или Адом. Преддверие владений Диониса; считалось, что бог пришел в Фивы по пути из Фригии, находившейся на севере Индии (это примерно где сейчас Пакистан).

– Паки-Насмешник не пришел, – пропела Пламтри на мотив «Пыхни, сказочный дракон».

Мавранос дважды отрывисто хохотнул, вытирая руки от черной пыли.

– Я хо… – начал было он.

– В таком случае, что же это значит? – срывающимся голосом перебил его Кокрен. – «Ей Индия и ложе, и отчизна, жемчужина бесценная она»?

Анжелика смотрела на него хмуро, но Кути увидел за ее выражением нечто вроде растерянного сочувствия.

– Это строка из «Троила и Крессиды», – сказала Анжелика. – В ней говорится, что «она» – призрак, ассоциированный с живой персоной, или наоборот, пребывает в этом самом пространстве Индии. Этакое наложение… Упоминание жемчужины, по всей видимости, подразумевает, что она приращивается материей из другой категории – физической плотности, если она призрак, и призрачной, если живой человек. В елизаветинскую эпоху призраков иногда называли эфемеридами, что созвучно астрономическому термину, необходимому для определения координат, скажем, берегов…

– Как раз здешний берег я хочу проверить, – сказал Мавранос, – северный берег от Форт-Пойнта, у моста, до того места, где пришвартованы старинные суда – Гайд-стрит-пирс; это как раз та область, где росла дикая мята, от которой пошло первоначальное название города – Йерба-Буэна. Я приготовил piedra iman и…

– Magnet? – вскинулась Анжелика, повернувшись к нему. – Арки, но ведь он годится лишь для того, чтобы подманивать призраков. Ты что же, собираешься призрак Крейна?…

– Почему бы не посмотреть к западу от моста? – вмешалась Пламтри. – На той неделе мы видели его голый призрак в Купальнях Сатро, а они как раз западнее. Я думаю, что…

– Но его призрак тебе не нужен, – продолжала Анжелика. А Кути подхватил:

– Нужно посмотреть, что скажет чернокожая старушка…

Арки запустил руку в одну из коробок, которые они с Питом только что принесли, извлек траченную временем плюшевую свинку и всунул в отсек у нее под хвостом свежую батарейку. Свинья тут же принялась издавать свои рыгающие звуки, и обе женщины с Кути умолкли.

Выждав три секунды, Мавранос вынул батарейку, и свинья затихла.

– Я не собираюсь ни искать его призрак, – внятно проговорил он, – ни шарить там, где мы его видели. Прежде всего я хочу обшарить тот район, где в 1875 году утонул приятель вашей старушки, а это как раз возле Гайд-пирса. И магнит я собираюсь использовать с магнитным компасом – я прикинул, что, если в какой-то момент стрелка будет игнорировать и магнит, и магнитный полюс Земли, – мы нашли место, в котором сможем выдернуть Скотта с дальней стороны Индии сюда. Где бы такое место ни оказалось, оно должно быть классической черной дырой для нормальных призраков, и они обязательно внесут свой вклад в упреждающий магнитный импульс, особенно сейчас, в канун Дня Диониса. – Он осклабился в усмешке. – Идет?

– Я только спросила, – сказала Анжелика.

– Даже не представляю, сколько времени это может занять, – продолжал Мавранос. – Поброжу там, а вам, ребята, оставлю машину. Если ничего не получится, я вернусь засветло, и будем проводить все наше воскрешение там, где банкир прыгнул в воду. – Он перевел непроницаемый взгляд с Кути на Анжелику, а потом Пламтри. – Давайте теперь разберемся с тактикой. Никуда не выходите – закажите доставку пиццы, а если захотите пива или чего-нибудь еще, отправьте Пита. Анжелика, – добавил он, выразительно кивнув в сторону сидевших на кровати Кокрена и Пламтри, – если они хоть что-нибудь затеют…

– Я знаю, – сказала Анжелика. – Пристрелить обоих гостей.

– Точно, – кивнул Мавранос. Он хлопнул себя по карману куртки и кивнул, ощутив угловатую тяжесть револьвера. А потом вышел за дверь, и частый топот его башмаков удалялся, затихая, по лестнице.

– Что будет, – вяло спросила Пламтри, – если снять повязку с ноги Крейна?

– Он истечет кровью, – ответила Анжелика. – Сердце у него не бьется, но из раны течет свежая кровь.

– Не постоянно, – возразила Пламтри. – Когда мы пырнули его… кровотечение из горла через некоторое время остановилось, верно? Вряд ли кто-то наложил ему жгут на горло. – Она испустила неровный вздох и разодрала пальцами спутавшиеся волосы. Уголки ее губ опустились. – Нужно поймать несколько капель его крови в эту пустую бутылку из-под виски. Завтра я, наверно… – Ее глаза раскрылись в неподдельном изумлении, и лицо побледнело. – Костыль, почему я?…

Пламтри поднялась с места и неуверенно прошла в ванную, оставив дверь полуприкрытой; в следующий миг Кути услышал, что ее там жестоко рвет.

– Кто за то, чтобы заказать пиццу? – бодро спросил он.

– Тс-с, – чуть слышно прошипела Анжелика. Она открыла рот, будто хотела что-то сказать, но лишь повторила: – Тс-с…

На закате совершенно бестелесный дух Скотта Крейна стоял на скале над морем, и ему было уже невозможно игнорировать грех недосмотра. Призыв от одного упущенного из поля зрения архетипа Таро больше нельзя было заглушить жизненной суетой. Три зимы он манил Крейна к себе – шепотом, с глубины в шесть футов под землей, где копошились филлоксеровые клещи, портившие виноградники, хрипами в воспаленных легких маленьких детей Крейна в зимние месяцы и бычьим ревом в разорванном грунте под Нортриджем год без одного дня тому назад. А на Новый год в этом году лично пришел к нему домой.

Он носил много лиц – лицо первой жены Крейна, и лицо его приемного отца, и сотни других, но сегодня на нем было лицо толстяка, которого он расстрелял в пустыне под Лас-Вегасом в 1990 году. Тогда была заключена сделка, цену которой он до сих пор не до конца выплатил.

Глава 18

– Боится?

– Ясное дело. И даже очень понятно, почему боится. Воспоминание само по себе ужасное. К тому же через это самое он и себя потерял. Он ведь не знает, как случилось, что он себя потерял, и как потом опять нашел, а потому никогда не может быть уверен, что опять не случится того же. Я полагаю, одного этого достаточно, чтобы отвадить его от разговоров насчет такого предмета.

Чарльз Диккенс. «Повесть о двух городах»

Небо за зашторенным окном уже несколько часов как потемнело, и часы на тумбочке показывали пол-одиннадцатого вечера, когда в дверь постучали принятым в «Солвилле» образом – тук-тук-тук, тук – в ритме роллинг-стоуновской песни «У меня под каблуком».

Анжелика, сидевшая на ковре перед телевизором, поставила на пол горшочек с пенни.

– Все равно посмотри в глазок, – сказала она Кути и, распрямив сначала ноги, встала. Она испытала немалое облегчение, получив возможность отвести взгляд от гротескных, раздражающих образов на экране.

Кути поспешил к двери и глянул в глазок.

– Это он, – сообщил Кути, снимая цепочку. – Один, – и распахнул дверь.

Мавранос принес с собой запах смятой травы и холодных свай причала, и Анжелике даже померещилось, будто она видит, как клубится за его спиной разорванный застоявшийся воздух, когда он стремительно подошел к переносному холодильнику и нагнулся, чтобы вынуть мгновенно запотевшую банку «Курз».

– Я нашел нужное место, – коротко сказал Мавранос, открыв банку и сделав большой глоток. – Тут и пешком недалеко. Я нашел его на закате, но потом пришлось долго петлять, чтобы удостовериться, что нет слежки. Там полно местных хиппи, одетых друидами (или друидов, одетых как хиппи?), и я видел их и после того, как ушел оттуда.

Он допил пиво и наклонился, чтобы взять еще одну.

– Я видел их на крышах и в проезжающих автобусах, но готов поклясться, что каждый из них смотрел на меня из-под капюшона и без всякого выражения на лице. В конце концов я смог оторваться от них, купив (ха-ха!) в Чайна-тауне резиновую маску Сверчка Джимини, в которой около часа катался по кругу – «в темноту» – на трамваях от Вашингтон через Мейсон, через Джексон и до Гайд-стрит. – Он посмотрел на Анжелику. – «В темноту» – так говорили, когда еще не придумали часов со стрелками. Это значит навстречу солнцу, против часовой стрелки. Такое движение помогает избежать магического преследования.

– Я знаю, для чего используется движение contra las manecillas, – ответила Анжелика. – И где же это место? Там, где утопился банкир?

– Нет, оно… Завтра сама увидишь. Оно находится в самом конце полуострова, там, где яхтенная гавань, на территории какого-то яхт-клуба; мне пришлось переступить через цепь, на которой висела табличка «ВЪЕЗД ВОСПРЕЩЕН». Здание похоже на полуразрушенный древнегреческий или римский храм – очевидно, городские власти обзавелись громадным запасом мраморных надгробных памятников, когда в тридцатые годы устранили все кладбища в округе Ричмонд и перенесли покойников в Колму (тогда еще кто-то стащил все эти… плиты, и колонны, и скамейки, и резные цоколи), туда, в конец полуострова. Очень холодно и ветер сильный… И стрелка компаса ни разу не указала ни на мой магнит, ни на северный полюс. Клянусь, я чувствовал, как компас дергался у меня в руке, чтобы стрелка могла указать вертикально вниз.

Его взгляд перескочил от Анжелики к телу, лежащему на кровати, и когда он беззвучно глотнул воздуха и поспешно перевел взгляд на Пламтри, Анжелика поняла, что он увидел свежую кровь на джинсах Скотта Крейна.

– Она все-таки попыталась что-то сотворить с ним? В смысле, ее папаша?

Анжелика взяла его за руку.

– Нет, Арки. Мы сцедили чуть-чуть крови Крейна в бутылку. Мы решили, что ей понадобится…

– Кровопускание, – вставил Кути.

– Совершенно верно, – нервно согласилась Анжелика. – Такое впечатление, что ей нужно будет выпить немного крови Крейна, чтобы завтра призвать его, втянуть его в свое тело.

Судя по раздувшимся ноздрям Мавраноса, эта мысль вызвала у него отвращение, и Анжелика с сочувствием вспомнила, как несчастная личность-Дженис внезапно очутилась в теле, сотрясаемом рвотными спазмами, после того как личность-Коди высказала идею и улизнула.

Мавранос обвел взглядом комнату и в конце концов остановился на экране телевизора, который последние пять минут настойчиво показывал какой-то жестко-порнографический фильм на французском языке.

– Решила, значит, развлечься СП… – с кислым видом протянул он. – Ты-то, психиатр, должна понимать, что это годится только для четырнадцатилетних подростков.

– СП?… – повторила Анжелика. – Ах, сиськи-письки, да? Прости, для меня СП всегда значило «состояние при поступлении». – Она дрожащей рукой отвела со лба влажную прядь черных волос. – Нет, черт возьми, мы как раз пытались убрать это с экрана. Старая леди мелькнула на несколько секунд, но потом, как я ни трясла монеты, мне так и не удалось уйти с этого канала. Даже переключатель не помог. – Она взглянула на Кути, который старательно смотрел в сторону от телевизора, но был, несомненно, возбужден («Даже захвачен», – подумала она) яростным, искаженным изображением человеческих фигур с тех самых пор, как они появились на экране.

Из далекого далека, из холодной тьмы, доносились размеренные двухсекундные стоны туманной сирены.

– Похоже, я слушал эту музыку целый день, – рассеянно проговорил Мавранос. – Это сирена на южном пирсе у моста Золотые Ворота. По две секунды через двадцать. – Он сел на ковер, поставил банку и потер глаза обеими руками. – Ладно, – сказал он с усталым вздохом, – так, сказала наша чернокожая старушка что-нибудь полезное или нет? Она ведь вроде как вызывалась быть нашим посредником, а давеча сильно перепугалась.

– Она… – начала было Анжелика и коротко закончила: – Нет.

«Я тебе, Арки, скажу потом», – подумала она.

– Кокрен и Пламтри занимались с самодельной уиджей, и…

Тут заговорил Кути:

– Она сказала: «Плательщик долга всегда девственник, и должен уйти в Индию, оставаясь девственным».

Анжелика почувствовала, как ее лицо обмякло от усталости; она не сомневалась в том, что это было точным словесным воспроизведением послания старухи, но заставила себя вскинуть голову и придала лицу насмешливое выражение.

– Да, – бодро возгласила она, – именно так она и сказала. «И, Кути, это не будешь ты, – мысленно добавила она. – Я этого не допущу, не волнуйся. О, какого черта мы вообще…»

– К черту эту гадость! – выкрикнула она и, подскочив к стене, вырвала вилку электропровода из розетки.

И застыла с ним в руке, уставившись на телеэкран, где все так же продолжали сплетаться и ахать подсвеченные из телевизора потные тела. Она ощутила в груди пустоту и ледяной холод за добрую секунду до того, как осознала, что выдернула именно нужный провод.

Мавранос вскочил на ноги и тоже посмотрел на стену за комодом, на котором стоял телевизор; он даже помахал рукой около задней стенки телевизора, как будто пытался убедиться, не фокус ли это.

– Боже, – сказал он вполголоса, – как же я ненавижу невозможные явления. Пит, давай отнесем «эту гадость» в машину и…

Но тут экран наконец-то милосердно погас.

– Сатирам и нимфам пора спать, – сказал Мавранос. – И нам, полагаю, тоже. – Он посмотрел на Пламтри и Кокрена. – И что же рассказала уиджа?

Пламтри поерзала на месте, прежде чем заговорить.

– Мы пытались поговорить хоть с кем-то, кто осведомлен о… о нашей ситуации, и… Костыль, расскажи ты.

Кокрен протянул руку и взял из-за спины Пламтри один из многочисленных листов с эмблемой мотеля.

– И ты, наверное, не можешь вспомнить о том, что было прежде, – прочитал он вслух. – Тебе едва исполнилось три года, и ты, наверное, не можешь вспомнить о том, что было прежде.

– Лично я думаю, что это говорило ваше подсознание, – сказала Анжелика, обращаясь к Пламтри. – Или внутренний ребенок, травмированная личность: отравленная девушка в коме из вашего сценария а-ля «Белоснежка», или избитая водительница автобуса в варианте «Грязный Гарри», связанном с Коди. – Анжелика посмотрела на Мавраноса и пожала плечами. – Одному богу известно, откуда тут взялся шекспировский язык. Пит не сомневается, что это цитата из «Бури» – диалог короля Просперо с его дочерью Мирандой.

– Валори всегда так разговаривает, – пояснил Кокрен. – Она самая старшая из всех личностей, и я думаю, что она… – Он слегка замялся, но все же закончил: – Я думаю, что она может быть внутренним ребенком.

«Ты ведь хотел сказать „мертвым“, верно? – подумала Анжелика. – И совершенно правильно сделал, что не поделился с ней этой догадкой, верна она или нет».

И Анжелика поспешно, чтобы не дать Пламтри задуматься над заминкой Кокрена, спросила его:

– Почему Дженис называет вас Костылем?

Кокрен взглянул на тыльную сторону правой кисти руки и неловко рассмеялся.

– О, это прозвище из детских лет. Я вырос в виноградном краю, много помогал в винодельнях, а когда мне было десять, в погребе при мне сломалась подпорка у бочки зинфанделя, и я чисто автоматически кинулся вперед и попытался удержать ее. Бочка сломала мне ногу. Виноделы называют эти подпорки костылями, и смотритель погреба сказал, что я пытался заменить собой костыль.

– Отлично подошло бы имя Атлант, – заметил Кути.

– Или Чурбан, – добавил Мавранос, отступив от телевизора. – Анжелика, вы с мисс Пламтри можете лечь на кровать возле ванной, где уиджа, только коробку из-под пиццы уберите оттуда; она пусть ляжет со стороны ванной, подальше от тела Крейна, и мы привяжем к ее ноге пару пустых банок, чтобы услышать, если она встанет ночью. Кокрен пусть спит на полу с этой стороны, между кроватью и стеной. Кути – у окна, а мы с Питом будем дежурить по очереди с оружием; ах да, оружие будет у меня, а Пит сможет быстро меня разбудить. Не позже пяти часов мы выметаемся отсюда.

– Если телевизор снова врубится ночью, – с нарочитой робостью сказал Кути, вздохнул и закончил: – Пристрелите его.

– Уверен, что это мои руки сделать смогут, – ответил Пит.

Ощущения, воспоминания и сны Валори всегда были черно-белыми, с редкими вкраплениями псевдокрасного и голубого, мерцающими в мелкозернистых муаровых разводах, как тепловые миражи, и всегда они сопровождались барабанной дробью или стуком, которые, как она понимала, являлись усилением какого-то фонового шума, присутствующего в фонограмме, или, если звука, который надо было бы усилить, не было, самым произвольным образом накладывались на происходящее. В ее сновидениях никогда не было каких-либо фантастических или даже неточных элементов, помимо постоянной навязчивой партии ударных, – они были просто повторным воспроизведением памяти – и один сон, без сомнения принадлежавший ей, всегда был неизменным, и все личности Пламтри воспринимали вместе с ней по меньшей мере его последние секунды.

Ее мать носила сандалии с подошвами, вырезанными из автомобильной покрышки, но в сновидении они громко и отрывисто стучали по бетонному тротуару, являясь чем-то вроде ведущего ритма регги для маленьких башмачков и коротких ножек Пламтри.

– Они нарисовали на крыше огромный египетский Глаз Гора, – говорила мать, волоча ее за руку. – Он говорит, что они подают сигнал солнечному богу Ра. Все время «Ра-Ра-Ра»! Но он провалил свою большую пасхальную игру на озере Мид, и больше никто никогда не поверит, что он может стать хоть каким-нибудь королем.

Пламтри не видела людей, танцевавших на крыше дома перед ними, лишь болтавшиеся на шестах, которые они держали в руках, головы из папье-маше.

Солнце, находившееся в зените летнего солнцестояния, жарко пылало белым, как магниевый колесный диск.

– Не отходи от меня, Дженис, – продолжала мать. – Он бы и рад устроить беспорядок в стиле Эль Кабонга[9], но сегодня, у тебя на глазах, не решится ничего мне сделать. И (слушай внимательно, дочка!) если он скажет, чтобы ты пошла куда-нибудь поиграть, ты не пойдешь, ясно? Он не станет бить меня в твоем присутствии и не сможет… ну, давай не будем говорить плохих слов, просто не будет, и все, так?

«Только бы он не сбил меня с толку, не уложил меня, прежде чем любой рефери сосчитает до десяти. Как можно ближе к смерти».

– Я даже никогда не встречалась с ним до того, как он… я не встретила его, пока была в коме, когда он… когда ты перестала быть всего лишь блеском в злом глазу твоего папочки. Для него лучше всего подошли бы мертвые, но ведь, убив кого-нибудь, уже не сможешь его поколотить, верно? Но ты не бери в голову.

Уже возле самого крыльца мать остановилась.

– И что ты скажешь, – спросила она, – если он скажет: «Детка, ты хочешь уехать вместе с матерью?»

Пламтри смотрела снизу вверх, против света, на лицо матери, и оно расплывалось и дробилось в ее глазах из-за набежавших слез.

– Я скажу «да», – послушно ответила она, хотя дрожь в голосе выдавала глубокое волнение.

Глаза Пламтри сфокусировались позади матери – над нею. Гораздо выше.

Эту часть сна все личности Пламтри всегда вспоминали, когда просыпались.

В небе появился человек; его белые одежды на мгновение сверкнули в солнечном свете, а потом он превратился в темное пятно между девочкой, стоявшей на тротуаре, и жарким солнцем в небе цвета пушечной бронзы. Пламтри широко раскрыла глаза и попыталась разглядеть его против тяжело давящего солнца, но не смогла – он как будто сам сделался солнцем. И он падал вниз.

– Па-апа-а!

Пламтри вырвала руку у матери и побежала туда, чтобы поймать его.

Неудержимый сокрушительный удар вбил ее в землю.

Кокрена рывком выдернуло из сна, и в темноте он ощутимо приложился к оклеенной текстурными обоями стене; спросонья ему показалось, что в дом врезался тяжелый грузовик.

Он проехался лицом по жесткому ворсу ковра, в нескольких дюймах от его левого уха хлопал, подпрыгивая на сетке кровати, матрас; он ничего не видел, и, пока не услышал крик Мавраноса и не вспомнил разом, где и в чьем обществе находится, ему казалось, что он снова оказался в мотеле для молодоженов позади венчальной часовни «Трой и Кресс» в Лас-Вегасе, снова пережил первый безумный побег от верзилы в деревянной маске.

– Землетрясение! – заорал кто-то в кромешной тьме. Кокрен сел, упершись плечом в матрас, который дергался рядом, как живое существо, встал на четвереньки, боднул лбом что-то из мебели (вероятно, комод, на котором стоял телевизор). На его голову обрушились коробки из-под пиццы, обдав дождем крошек.

– Мама! – испуганно выкрикнул Кути. – Мама, где ты?

– Здесь! – ответили ему сразу два дрожащих голоса.

Комнату залил свет, всего лишь желтый свет электрической лампочки, но после темноты и он показался ослепительным. Щурясь и морщась от ощущения струйки крови, стекающей из носа, Кокрен увидел, что Анжелика стоит у двери, держа руку на выключателе, а Мавранос скорчился между кроватями, сжимая в руке револьвер, нацеленный в потолок. Кути и Пит, застывшие рядом с Анжеликой, уставились на кровать, где находилась Пламтри.

Кровать продолжала скакать, простыни хлопали, как плавники-крылья морского дьявола, а тело Пламтри подкидывало на ней, как тряпичную куклу, – и это при том, что вся остальная комната уже не тряслась.

– Омар! – пронзительно проскрипел молящий голос из-за стиснутых зубов Пламтри. – Будь ты проклят! Прекрати, возьми кого-нибудь из девчонок, Тиффани или Дженис, только отпусти меня! – Три пустые пивные банки, которые Мавранос прикрепил к ее лодыжке проволокой, для чего ему пришлось размотать проволочные плечики для одежды, глухо громыхали.

«Кути спровоцировал ситуацию „кто за Дамой“, – подумал Кокрен, – когда позвал мать. Следующая карта в этой игре – Джокер; она становится такой, какую заявят». Чувствуя головокружительную легкость, Кокрен открыл рот и хрипло выкрикнул:

– Нина!

– Омар, я убью любого ребенка, если он будет зачат таким образом! – провизжал голос изо рта Пламтри. – И бог меня простит!

Не получилось.

Ушибленный лоб Кокрена покрылся холодным потом.

– Дж… – начал было он, но тут же поправился: – Коди!

В первый миг он подумал, что заявленная им карта не была принята, потому что Пламтри, хоть и открыла глаза, но выдохнула лишь: «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!» Потом она скатилась с дергающегося матраса и поползла по ковру ко входной двери, гремя привязанными к ноге банками.

– Стоять! – прогремел Мавранос.

Матрас прекратил дергаться и как ни в чем не бывало разлегся на пружинном основании.

Мавранос, недоуменно вскинув брови, уставился на матрас.

– Вообще-то, – сказал он, как будто говорил с кроватью, – я обращался к мисс Пламтри.

Кокрен приготовился к тому, что после этого пояснения кровать снова заскачет, но она осталась неподвижной; матрас лежал теперь косо, явив взглядам часть сетки, а подушки и одеяла валялись в полном беспорядке.

– Вернитесь к своему приятелю, – велел Мавранос Пламтри.

К некоторому удивлению Кокрена, она не стала грубо огрызаться, а покорно направилась назад, к кровати, хоть и раздраженно встряхивала ногой, с каждым шагом громыхая банками. Ее лицо было перекошено в гримасе, она нервно облизывала губы.

– Изя всемогущий, неужели здесь побывала моя родительница? Терпеть не могу ее старые слюни. Прости, но я сейчас сблюю. – Она метнулась мимо Кокрена в ванную, и было слышно, как она сшибла что-то с раковины.

Свет в комнате мигнул, и когда Кокрен оглянулся, оказалось, что телевизор снова заработал, вероятно, из-за встряски при землетрясении. На экране вновь блистали потной кожей обнаженные тела мужчины и женщины, сплетавшихся, яростно колотившихся и присасывающихся друг к другу.

Мавранос шагнул назад, чтобы заглянуть за телевизор, и нахмурился – несомненно, аппарат не был включен в сеть.

– Анжелика, дай мне пива, пожалуйста, – сказал он, протянув левую руку и не сводя глаз с телевизора. Правой рукой он все так же сжимал револьвер, и Кокрен подумал, что он может на самом деле стрельнуть в экран, если догадается обернуть руку с оружием подушкой, чтобы заглушить выстрел.

Анжелика наклонилась к переносному холодильнику, выудила оттуда банку, с которой капала талая вода, открыла ее и, дотянувшись, вложила в подставленную ладонь.

– Спасибо. – Мавранос наклонил пивную банку над вентиляционными отверстиями задней крышки телевизора и, после того как пиво несколько секунд журчало по радиодеталям, изображение на экране внезапно сделалось черно-белым, как на экране радиолокатора, а в углу появилась нечеткая фигура, показавшаяся Кокрену похожей на рисунок из комикса, – силуэт толстяка с большими ягодицами, коротенькими округлыми конечностями, густо усыпанного бородавками; звук сделался погромыхивающим шорохом, усиливавшимся и стихавшим в такт шевелению губ, складываясь в слова: et… in… arcadia… ego.

Потом экран мигнул и сделался темным и неподвижным; теперь у стены стоял всего лишь испорченный телевизор, из которого снизу сочилось пиво. Мавранос с отсутствующим видом допил остатки и звучно поставил банку на комод.

Несколько секунд все молчали, и лишь далекая туманная сирена взывала во тьме.

Мавранос призвал всех ко вниманию, воздев револьвер над головой, и посмотрел на часы.

Кокрен начал понемногу расслаблять плечевые мышцы и осторожно потрогал кровоточащую ссадину на лбу.

Сирена загудела снова, и Мавранос опустил руки. Его лицо не выражало ровным счетом ничего.

– Который час? – спросил он.

– Ты только что посмотрел на часы! – отозвалась Анжелика.

– Ах да. – Мавранос снова взглянул на часы. – Четверть пятого. Пора начинать представление. – Он вздохнул, содрогнувшись всем телом, и потер лицо ладонью. – Давайте-ка трогаться. Анжелика, собери свои колдовские причиндалы, и пусть Пит отнесет их вниз, в машину, а ты прикрывай его с пушкой, да не забудь бутылку с кровью Скотта. Только не кладите ничего в задний отсек – мы отнесем Скотта вниз и положим туда. Я поведу пикап, а Пит – «Гранаду» мистера Кокрена…

Пламтри вышла из ванной; Кокрен за ярд учуял в ее дыхании запах «Листерина» и все же стеснялся смотреть ей в глаза. А она сунула руку в карман джинсов и извлекла пачку купюр.

– Эй, мальчик, – обратилась она к Кути. Когда он поднял голову, она протянула ему деньги. – Это тебе. Сотня… Длинная история, так что не спрашивай. Я хочу отдать их тебе на случай, если нам… если мы как бы не встретимся толком. – Кокрен решил, что в ее голосе угадывается грубоватое сочувствие. – Чтобы без обид…

Кути держал в руках желтое детское одеяльце, которое в «Солвилле» дала ему лысая Диана, но он перегнулся через кровать и взял деньги.

– Спасибо, Дженис Корделия Пламтри, – сказал он.

– Дженис Корделия может поехать на переднем сиденье «Гранады», – поспешно продолжил Мавранос, а Анжелика будет сидеть сзади, готовая выстрелить. Давайте-ка пошевелимся! Чтобы через пять минут никого из нас тут не было.

Анжелика закинула на плечо рюкзак и взяла бутылку из-под виски.

– Почему ты так торопишься, Арки? – недовольно спросила она. – До восхода еще не меньше часа, к тому же ты сам говорил, что туда и пешком недалеко.

Мавранос сначала выглянул в глазок и лишь после этого снял цепочку и распахнул дверь.

– Эта сирена – та самая, которая сейчас прогудела, – повторяется через пятнадцать секунд, а не двадцать, и звук у нее другой. Это другая сирена.

Пит отсоединил клеммы зарядного устройства от контактов одного из аккумуляторов Мавраноса и поднял его обеими руками.

– Ну и что? – спросил он, тяжело дыша. – Может быть, ветер переменился.

– Пит, так не делают, – нетерпеливо ответил Мавранос, – иначе от маяков и их сирен не было бы никакого толку, согласен? Мы все… мы армия Скотта, королевская армия, и в этом качестве мы не будем существовать по-настоящему до тех пор, пока потенциал его воскресения не станет реальностью. Наша волновая форма должна выпадать как единица, а не как ноль. И я думаю (к этой мысли меня приводит эта неправильная сирена), что сейчас мы представляем собой фрагментированную волновую форму, что мы к тому же психически находимся не только здесь, в мотеле на Ломбард-стрит, но и где-то еще.

– Итак, – развела руками Анжелика, – что нам делать?

– Что ты хочешь от меня? – рявкнул Мавранос. – Мне приходит в голову лишь одно – отправиться в этот безумный храм на полуострове, не снарядившись толком, и даже без помощи нашей престарелой телезвездочки-посредника, и надеяться, что нам удастся собрать себя воедино. – Он окинул взглядом комнату. – А где же Кути?

– Снаружи, – ответила Анжелика. – Помахал рукой перед лицом, что, дескать, хочет подышать свежим воздухом, и вышел из комнаты. – Она поспешно открыла дверь и позвала: – Кути! – потом высунула голову и вдруг метнулась по галерее к лестнице. Кокрен услышал ее приглушенный расстоянием голос: – Записка! Вот черт!.. «Не могу участвовать в этом с вами. Простите». Пит, он сбежал!

К тому времени Кути уже успел крадучись спуститься по лестнице, перебежать через стоянку к тротуару Ломбард-стрит и теперь был рядом с такси, притормозившим у тротуара, после того как он, без особой уверенности в успехе, помахал рукой. Открыв заднюю дверь, он забрался в машину. «Все же лучше, чем прятаться где-то за мусорными баками, – нервно думал он, – и сейчас я могу себе это позволить, спасибо мисс Пламтри». Он поерзал на сиденье, заталкивая одеяльце в карман.

Водитель, пожилой чернокожий мужчина, с сомнением оглянулся на него.

– У тебя все в порядке, сынок?

– Да, – тяжело дыша, ответил Кути. – Поезжайте, пожалуйста.

– Я, знаешь ли, не люблю спешки. – И, словно в подтверждение своих слов, он наклонил голову и прислушался к словам диспетчера по радио. – И не люблю возить людей, у которых может не оказаться денег, – добавил он после паузы. – Куда ты хочешь ехать?

Кути оскалил зубы от нетерпения и попытался припомнить название хоть какого-нибудь места в Сан-Франциско.

– Чайна-таун, – сказал он.

– Тогда, сынок, лучше дай мне десятку сразу. А когда приедем, я отдам тебе сдачу.

Кути поспешно вытащил из кармана деньги, полученные от Пламтри, поднес к окну, чтобы в свете ближайшего фонаря рассмотреть цифры на них, и через спинку переднего сиденья протянул водителю две пятерки.

Только после этого таксист взялся за рычаг коробки передач, и машина отъехала от тротуара. Кути крепко сжал губы и смигнул слезы, навернувшиеся на глаза от страха перед содеянным, но не стал оборачиваться к заднему стеклу.

Анжелика бегом поднялась по лестнице. Во многих номерах мотеля после землетрясения еще горел свет, да и двери были открыты не только в той комнате, перед которой стоял Мавранос.

– Нигде не видно, – сказала она Мавраносу, как только вошла в комнату и закрыла за собой дверь. – Мимо проезжало такси, он мог быть в нем, но с таким же успехом мог и не быть. Тем более что знак компании я все равно не разглядела. – Она повернулась к Пламтри, и было ясно, что лишь крайняя усталость удерживает ее от вспышки гнева. – Большое спасибо, что дали ему денег для бегства.

Пламтри прищурила глаза, но тут же расслабилась и лишь поджала губы.

– Он все равно сбежал бы – прочтите записку до конца. И если на эти деньги он взял такси, то лучше порадуйтесь, что он не идет пешком среди ночи по этому району.

– Дайте мне записку.

Пит Салливан молча протянул Анжелике тот самый листок с монограммой мотеля «Стар», который она обнаружила на перилах галереи, придавленным стаканом из мотеля, и она напряглась, чтобы сфокусировать взгляд утомленных глаз на неровных строчках, накорябанных шариковой ручкой:

«МАМА, ПАПА И ВСЕ. МНЕ НЕЛЬЗЯ БЫТЬ С ВАМИ. ПРОСТИТЕ. Я ЗНАЮ, ЧТО МНЕ ПРИДЕТСЯ ПИТЬ ЭТУ КРОВЬ. НАДЕЮСЬ, ЧТО ВЫ СМОЖЕТЕ РАЗОБРАТЬ, ЧТО Я НАПИСАЛ, Я НЕ ВКЛЮЧАЛ СВЕТ. ИИСУСЕ, Я ВСЕЙ ДУШОЙ НАДЕЮСЬ, ЧТО ТЕЛЕВИЗОР ОСТАНЕТСЯ ВЫКЛЮЧЕННЫМ МНЕ ПРИШЛОСЬ БЫ ПИТЬ КРОВЬ Я НЕ МОГУ ЕЩЕ РАЗ СДЕЛАТЬ ЭТОГО – ВПУСТИТЬ КОГО-НИБУДЬ К СЕБЕ В ГОЛОВУ, ПОЗВОЛИТЬ КОМУ-НИБУДЬ ЗАВЛАДЕТЬ МНОЮ И ВЫТОЛКНУТЬ МЕНЯ ИЗ МОЕГО СОЗНАНИЯ. ЭДИСОН В ДЕВЯНОСТО ВТОРОМ, БОЛЬШЕ НИКОГДА, Я С УМА СОЙДУ. Я ВЗЯЛ НЕ ВЗЯЛ ГРУЗОВИК. У МЕНЯ НЕТ КЛЮЧЕЙ ОТ ЭТОЙ КОМНАТЫ, НО Я ВЕРНУСЬ ПОТОМ. У МЕНЯ ЕСТЬ НЕМНОГО ДЕНЕГ ХВАТИТ. Я ЛЮБЛЮ ВАС НЕ БЕСПОКОЙТЕСЬ КУТИ».

Анжелика посмотрела на Мавраноса.

– Мне придется остаться здесь.

Мавранос открыл было рот, но Пит Салливан опередил его.

– Нет, Анжи, – громко сказал он. – Мы должны сегодня утром пройти через это. У нас есть Пламтри, есть мертвый король – и нам необходима bruja. А Кути знает, куда мы направимся (он слышал, как Арки описывал то место), и если он захочет нас найти, то отправится туда, а не сюда.

– Это самое я и хотел сказать, – громыхнул Мавранос.

Пламтри села на тумбочку и принялась разматывать со щиколотки жесткую проволоку, еще вчера являвшуюся плечиками для одежды.

– Надеюсь, вы не будете возражать, если я избавлюсь от этой «сигнализации». Лично я рада, что парнишка останется в стороне от этой истории.

Она отбросила связанные проволокой пивные банки, посмотрела по сторонам и захихикала.

– Вы хоть понимаете, что мы сделали с этой комнатой? Прожгли ковер, втоптали в него крошки от пиццы, сломали кровать, налили пива в телевизор… Хорошо хоть, Дженис добежала до уборной, когда ей ночью приспичило по-большому. В кроватях почему-то даже полно черной собачьей шерсти! Одна радость, номер брали не по моей кредитке. – На мгновение ее лицо сделалось очень молодым и растерянным, и Анжелика подумала о совсем маленькой девочке, попавшей в больницу, после того как на нее с неба упало солнце. – Забирайте вашу бутылку из-под виски, и давайте сваливать, – прошептала Пламтри. И дай бог, чтобы к ланчу я вернулась сюда, а Крейн снова был жив.

– И чтобы к ланчу мы все были живы, – угрюмо добавил Мавранос. – Аминь.

Глава 19

Ослепла б я от слез, слегла б от стонов

И стала бы подснежника бледней

От непрестанных вздохов, пьющих кровь, —

Чтоб только ожил благородный герцог.

Уильям Шекспир. «Генрих VI». Часть II

Мостовая пустой автостоянки яхт-клуба была мокрой от брызг прибоя и предрассветного тумана, и низкие тучи грозили настоящим дождем. Облака неслись по небу со стороны моста Золотые Ворота, но горизонт на востоке был еще чист, и на фоне неба, сиявшего жемчужной белизной, отчетливо вырисовывались силуэты длинных пирсов Форт-Мейсона, возвышавшихся за милю отсюда.

Хотя утро было тусклым, Анжелика Салливан надела зеркальные темные очки.

– Стандартная мера безопасности, – объяснила она Кокрену, когда обе женщины выбрались из его «Форда-Гранады», – зеркальная поверхность отбрасывает призраков обратно в самих себя и лишает возможности зацепиться за взгляд. Ну а вам не следует прямо смотреть ни на что.

Кокрен вспомнил полдюжины девочек-призраков, которых заметил на крыше дома клоуна Стрюби в Лос-Анджелесе, и как Пламтри рассердилась, когда он попытался рассмотреть их. «Верно, – подумал он. – Не буду смотреть вообще ни на что».

Пит, сидя за рулем, вел «Гранаду», в которой находились Кокрен, Пламтри и Анжелика, за красным грузовичком Мавраноса по Дивисадеро до марины и Яхт-роуд; сейчас обе машины стояли бок о бок на пустой площадке. За коротким откосом лежали серые воды залива Сан-Франциско, казавшегося сейчас бурным и неукротимым, как настоящий океан.

У Анжелики на плече, под коричневато-желтым плащом, висел на ремне компактный карабин «Марлин» 45-го калибра, его приклад был сложен и прижимался слева к спусковой скобе; выйдя из «Гранады», она первым делом оттянула затвор и позволила ему со щелчком вернуться на место, дослав патрон в патронник. Под цевьем торчал удлиненный рожок на двенадцать патронов, и Кокрен еще в мотеле заметил, что она сунула два запасных магазина в карман джинсов и еще два – в левый карман плаща.

– Рассчитываете столкнуться с армией? – спросил он тогда.

– Мне нужен приличный запас разрывных пуль, способных прикончить призрака, – ответила она ровным напевным голосом, как будто разговаривала сама с собой, – но ведь нужны еще и пробивные, потому что, если не хватит первого магазина, придется, скорее всего, стрелять издали или через двери машины, а для этого лучше подходят неэкспансивные пули. К тому же из-за адреналина у меня могут руки начать трястись, а если оружие держат недостаточно твердо, подача разрывных пуль может нарушиться. Пробивные в плаще, разрывные, смоченные в настое, – в джинсах.

«Да уж, ты все продумала», – сказал себе сейчас Кокрен, глядя, как она завернулась в плащ и завязала пояс свободным узлом спереди.

Пламтри надела кашемировый свитер цвета клюквы, не так давно принадлежавший Нине, и теперь стояла, прижавшись к капоту «Гранады», и дула в сложенные лодочкой ладони.

– Не вижу никого из друидов-хиппи, о которых рассказывал Мавранос, – тихо сказала она.

– Если повезет, они не припрутся сюда в такую рань, – ответил Кокрен. И добавил про себя: «Надеюсь, сюда вообще никто не припрется. Мавранос ведь говорил, что в конце полуострова и вовсе какая-то запретная зона. И как мы будем возвращаться? Неужели возможно, чтобы Скотт Крейн шел оттуда вместе с нами? Вернее сказать, хромал – у него же теперь пуля в заднице. И…»

– Боже мой! – шепотом воскликнул он и продолжил, повысив голос: – Анжелика, вы же, наверно, помните, что у него нужно вынуть гарпун из горла, да? Ведь нехорошо будет, если он вернется к жизни, и…

Когда Анжелика взглянула на него и улыбнулась, он увидел в ее зеркальных очках отражение собственного бледного лица.

– Мы думали об этом. Но все равно, Сид, спасибо. – Она посмотрела ему за спину. – Арки, а какая дорога ведет к этому кладбищенскому храму? Широкая? Я думаю, ты мог бы подать свою машину задом прямо туда.

Мавранос как раз открыл задние двери грузовика и забрался внутрь.

– Подать туда задом? – повторил он и, прищурившись, посмотрел на Анжелику поверх крыши «Гранады». – Что ж, это значит, что нам не придется нести тело Крейна…

– И весь этот хлам, – согласилась Анжелика. – И мне нравится звук выхлопа твоей тачки – с твоим прогоревшим глушителем он звучит точь-в-точь как барабан бата и пульс королевского корабля.

– Там цепь натянута поперек дороги, – продолжил Мавранос. – Наверно, запертая на замок?…

– Ну и что? Лишняя вмятина, только и всего. Ты ведь не считаешь царапины на своей машине, да?

– И выбираться быстрее, – согласился Мавранос. – А это уже немало. Ладно. – Он спрыгнул на мостовую и захлопнул нижнюю часть задней двери, оставив, впрочем, верхнюю наполовину поднятой. – Пит пойдет передо мной, задом наперед, и будет сигналить руками, чтобы я не съехал в воду, Пламтри и Кокрен пойдут перед ним, чтобы я мог наблюдать за ними через его плечо. Анжелика – сзади, будет следить, чтобы никто не увязался.

– Мне может понадобиться пистолет, – сказал Кокрен.

Мавранос хмуро взглянул на него.

– Честно говоря, я и сам так думаю. Ладно. – Он прошагал к открытой водительской двери, наклонился и вернулся к корме машины с револьвером Кокрена в кобуре. – Только держи его подальше от мисс Пламтри, – сказал он, вручая оружие хозяину. – И убери пока.

Кокрен завел обе руки за спину, чтобы пристегнуть кобуру к ремню.

Мавранос указал на северо-восточный угол стоянки.

– За этим домом начинается мощеная служебная дорога. Ждите меня там.

Он забрался на водительское место, закрыл дверь, снова включил мотор и с громким звуком переключил коробку на задний ход; грузовик попятился и двинулся по асфальту, описывая широкий круг.

– После вас, – сказала Анжелика Кокрену и Пламтри. Свои слова она подкрепила, натянув (как бы невзначай) стволом ружья ткань плаща над коленом.

Они зашагали по красной дорожке. Когда Пламтри взяла Кокрена за руку, он изумленно взглянул на нее, потому что только что они имели дело с Коди, но увидел, что это все еще Коди – он уже научился безошибочно узнавать и ее твердый подбородок, и более резкие морщинки вокруг суровых глаз.

Она глубоко втянула воздух трепещущими ноздрями.

– Калуа, – сказала она, – горит.

Кокрен тоже уловил в холодном морском бризе запах горячего кофе и спиртного.

– Прямо как в «Солвилле».

Она стиснула его ладонь.

– Думаю, это значит, что что-нибудь произойдет.

Он снова посмотрел на нее, но смиренным голосом действительно говорила Коди.

Ритм их шагам задавал рокочущий звук выхлопа машины Мавраноса, которая медленно ползла за ними задним ходом.

– Пит, не споткнись о цепь, – крикнул Кокрен, повернув голову.

Как только Пламтри и Кокрен переступили через цепь, на которой болталась ржавая табличка с надписью «ВЪЕЗД ВОСПРЕЩЕН», под их башмаками заскрипела красная супесь, и они увидели впереди группу приземистых прямоугольных строений и металлический фонарный столб в сотне ярдов, на конце узкой косы, а еще через несколько секунд услышали, как цепь захрустела, натягиваясь, и брякнулась в кустики дикого аниса, росшие по сторонам от дороги.

– Какую еще цепь? – раздался позади них голос Салливана; он почти кричал, чтобы его было слышно сквозь яростный рокот выхлопной трубы машины.

Кокрен и Пламтри шли дальше по грунтовой дорожке, пряча теперь руки в карманах от холодного ветра. В лужах отражалось серое небо, а в красной почве то и дело попадались обломки кирпича и мрамора.

Они уже подошли так близко, что можно было отчетливо рассмотреть постройки впереди: Кокрен и Пламтри как раз шли мимо пышных капителей давно сломанных коринфских колонн, стоявших вверх ногами, как погребальные урны каких-то героев, и отдельных блоков ограненного и украшенного резьбой гранита, валявшиеся тут и там в траве; хотя низкие стены, лестницы и похожие на гробы ниши были сложены из, казалось бы, несовместимых материалов, таких как кирпичи, очищенные от старого раствора, и полированный мрамор, в целом вся площадка производила впечатление соразмерности и гармонии, как будто все эти разнородные компоненты срастались между собой в этом обветренном, осевшем сооружении уже не одну сотню лет.

Моторная лодка, взрезавшая волны яхтенной гавани справа от них, на полпути между полуостровом и отдаленными белыми фасадами набережной Марина-бульвар, обогнула оконечность полуострова и двигалась обратно вдоль его северной стороны в нескольких сотнях футов от берега – и тут Кокрен услышал быстрые сухие щелчки, разносившиеся над водой.

За своей спиной, гораздо ближе, он услышал хруст разбитого автомобильного стекла. В тот самый миг, когда он схватил Пламтри за руку и швырнул ее за низенький каменный барьер, от вершины лестницы прямо перед ними полетели кирпичные осколки.

Он оглянулся – Пит стремительно бежал назад, к Анжелике, которая распахнула плащ, извлекла короткое ружье с пистолетной рукоятью, а открытая задняя верхняя дверь красного грузовика, который, подпрыгивая на старых рессорах, набирал скорость, отчаянно раскачивалась.

Анжелика выстрелила три раза подряд, потом откинула приклад, приложила его к плечу и успела выстрелить еще дважды, пока медные гильзы, выброшенные после трех первых выстрелов, продолжали перекатываться по красной земле. Вблизи выстрелы походили на сильные удары молотка по деревянному складному столику.

Автомобиль резко остановился, не доехав пары ярдов до Кокрена и Пламтри, прижимавшихся к земле на краю дороги, и воздух разорвали еще два громких выстрела – Кокрен понял, что это Мавранос стреляет по лодке через разбитое пулей окно пассажирской двери.

Моторка на серой воде замедлилась, но тут же ее мотор взревел, она повернула к северу, разбрасывая брызги из-под носа, и стала по дуге удаляться от полуострова, показывая стоявшим на берегу лишь бурлящую пену под мотающейся кормой.

Пит и Анжелика кинулись к Мавраносу, который выскочил из машины.

– Давайте-ка вытащим его, – проговорила, задыхаясь, Анжелика, – и снесем по лесенке вон туда, где камни. Эх, надо было мне сначала зарядить нормальные пули. Вы несите его, а я сбегаю за колдовскими припасами.

Кокрен выпрямился и понял, что в какой-то момент перестрелки вынул револьвер и передернул затвор; осторожно спустив затвор, он потрогал ствол, чтобы убедиться, что не стрелял. Заведя трясущуюся правую руку за спину, он убрал оружие в кобуру. Потом отмахнулся от мухи, которая, жужжа, вилась около его уха, и с великой неохотой поплелся к машине.

Одетый, и целый, и в каком-то смысле все еще босоногий дух Скотта Крейна стоял рядом с неспокойной серой водой. Не совсем там, где находились Мавранос, Пламтри и две серебряные монеты – он сразу же заприметил свой обнаженный призрак, мерцающий и трепещущий, как колибри, на руинах у моря, куда каждые пятнадцать секунд долетал двухсекундный стон могучей туманной сирены, – но в любом случае путь туда ему преграждала вода, которую ему следовало пересечь… холодная, непостижимая вода.

Следовало – но не являлось неизбежной обязанностью. Он мог бы без особого труда ужать и усечь себя настолько, чтобы одухотворить призрака, самому стать не более чем призраком – но, по крайней мере, превратиться в него полностью и остаться здесь, имея реальную физическую массу; свободно бродить по знакомым шумным человеческим улицам, греться под земным солнцем и заливать паршивое вино в свою грубо слепленную глотку. Он был бы отравленной и куцей сущностью – но все же реальной сущностью.

Или можно было бы взять два серебряных доллара, возвращенные Пауком Джо именно для этой цели, и потратить на забвение, которое греки представляли себе как лодку Харона, перевозящую через Стикс, а там выпить из того, что греки называли Летой, рекой беспамятства и отказа от своей сущности.

Нет никаких гарантий, что там будет хоть что-нибудь или даже ничто. Полный отказ от себя и безоговорочная капитуляция перед тем, кто или что, в конечном итоге, стоит за деловитыми кучками богов и архетипов, величине которых человечество издревле тщится соответствовать. Он мог надеяться на милосердие, но, безусловно, впереди должна была присутствовать справедливость – справедливость более древняя и более неумолимая, чем силы, заставляющие солнца сиять и галактики вращаться в ночном небе.

Сидя в «БМВ» перед мотелем «Стар» с включенным мотором, стекла которого местами запотели от духоты, Лонг-Джон Бич повернулся к спаренным манекенам на заднем сиденье.

– Расскажу-ка я вам притчу, – сказал он.

– Обращайся ко мне, черт бы тебя побрал, – хрипло сказал Арментроут, стискивая скользкую от пота баранку. Один из постояльцев рассказал ему, что они были здесь во время ночного землетрясения, которому уже присвоили название «Марина» и оценили в 3,2 балла. «Они орали друг на друга, – сказал постоялец, – и кричали: „Где Кути?“ Потом сволокли одного из парней в пикап и уехали: часть в пикапе, а часть в потрепанном старом коричневом „Форде“».

– Я вам всем расскажу, – равнодушно отозвался Лонг-Джон. – Свалился, значит, автомобиль одного парня с горы, а парень выпрыгнул и схватился за дерево, торчавшее посередине обрыва. Внизу только туман, и он не может ни подняться, ни спуститься. Он смотрит в небо и говорит: «Есть там кто-нибудь? Скажи мне, что делать!» И громкий голос ему отвечает: «Отпусти дерево». Парень подождал несколько секунд и спрашивает: «Эй, а больше там никого нет?»

Арментроут нетерпеливо кивнул и повернулся к Лонг-Джону.

– Ну и как он поступил?

Однорукий пожал плечами.

– На этом история кончается.

У подножья неровной кирпично-мраморной лестницы, в тени мраморной ниши с выдающейся вперед крышей с завитушками, где, казалось, должно было разместиться резное изображение мертвого короля, над морем, как древний причал, выступал широкий, вымощенный булыжником полумесяц с приподнятым каменным краем.

В данный момент на мостовой под крышей ниши лежал только мертвый король; его джинсы и белая рубашка успели намокнуть от грязной влаги из лужиц между неровными камнями мостовой. На широкой, похожей на стол плите, укрытой каменным козырьком, валялась пара листов гофрированного картона – постельные принадлежности какого-то отсутствующего временного обитателя.

Чуть дальше в сторону оконечности полуострова, отмеченной железным фонарным столбом, находилась еще одна лесенка, выводившая на уровень дороги из этой впадины; лесенка была отрезана от серого неба скамейкой из мраморной плиты, уложенной на два разбитых гранитных полумесяца, и Кокрен поймал себя на желании ощутить это укрытие надежным, прочным зданием, но было слишком очевидно, что это место отличается от настоящих древних руин – все грани камней, даже уложенных в кладке рядом, были выщербленными и корявыми. В его голове крутилась строчка из какого-то стихотворения: «Обломками сими подпер я руины свои…»

На каждой полке и на каждой стене торчали из влажной земли толстые водопроводные трубы, их открытые рты загибались горизонтально и выносили на землю гулкий звук морской воды, поднимающейся и падающей в их погребенных шахтах, – низкий звон, похожий на тот, какой возникает, если медленно водить пальцами вверх и вниз по слабо натянутым струнам бас-гитары. Глухое сердцебиение и частое поверхностное дыхание Кокрена, казалось, создавали контрапункт этим звукам, и только несомненное мужество Пламтри, непоколебимо настроенной, несмотря на отчаяние, достичь поставленной цели, и его собственный тошнотворный стыд за то, что он попытался призвать призрак Нины во время эпизода с «Дамой», удерживали его от того, чтобы прыгнуть в холодное море со стороны марины и попытаться доплыть до берега.

Его лицо покрывал холодный пот, и не только из-за того, что несколько минут назад ему пришлось нести холодное мертвое тело. В его памяти вновь и вновь возникал карабин, подпрыгивавший в руках Анжелики и выплевывающий гильзы, и край кирпичной ступеньки, разбитый пулей в пыль, и невидимые в полете осколки – и его трясло от нового, нутряного осознания стремительности, и пуль, и человеческой беспощадности.

Пока Мавранос, Пит и Кокрен тащили тело Скотта Крейна, Анжелика сбегала к машине, принесла свой рюкзак и теперь раскладывала на сырых камнях какие-то ерундовые на вид штучки; помимо мусора, годного разве что для блошиного рынка, который он видел в мотеле минувшей ночью, там оказалась коробка из-под сигар «Упманн», пузырек бензина «Ронсонол» для зажигалок, открытка с эмблемой все того же мотеля «Стар»… Кокрен недоуменно покачал головой.

Мавранос выругался сквозь зубы и хлопнул себя по шее.

– Хиппи-друидов нет, – сказал он, – зато мошкары до фига!

– В этот час здесь, – сказала Анжелика сдавленным голосом, – могут быть только призрачные мухи, las moscas, крохотные духи мертвецов; или мы привезли их с собой, или они тут уже были. Обычно они просто мотаются невидимым облаком, но нынче утром сконденсировались, в сущности, из-за внезапного появления здесь мертвого короля. – Она подняла голову и добавила, нахмурившись: – Постарайтесь не вдыхать их, и если у кого-нибудь есть кровоточащие порезы, прикройте.

– Подержи, Арки, – сказала она, вручая Мавраносу бутылку кенвудского каберне 1975 года. – Откроешь, когда я скажу.

– Ладно, валяй, делай, что положено, – ответил Мавранос, – только постарайся быстрее, ладно? Эти ребята на лодке, наверно, вернутся, а может быть, и их друзья подтянутся.

– Арки, ты совершено прав, – сказала Анжелика, – но для этой процедуры важно, чтобы все присутствующие понимали, что происходит, и были с этим согласны. – И она быстро продолжила, обращаясь ко всем: – Видите ли, мы сейчас проведем нечто вроде обряда почитания мертвых, только задом наперед. Обычно процедура состоит в том, что какого-нибудь парня богато наряжают и закрывают маской (у лулкуми ее называют огунгун), и в него вселяется призрак умершего; это делается для того, чтобы призрак видел похороны, скорбящих людей, цветы и все такое, и как все о нем жалеют – тогда призрак может уйти, спокойно рассеяться, а не болтаться там, где жил, и создавать проблемы близким.

Говоря все это, она положила на камни сигарную коробку и накрыла ее белым льняным платком, а затем поставила сверху стакан, захваченный из мотеля. Вынула из рюкзака бутылку минеральной воды «Эвиан» и пояснила, откручивая пробку: «Это алтарь, boveda espiritual». Налила стакан до половины…

Потом она посмотрела на Пламтри, и в ее зеркальных очках отразилось тускло светящееся серое небо. Кокрен видел под ее распахнутым плащом приклад ружья.

– Обычно это делается так, – все так же быстро продолжала Анжелика, – ставят стакан с какой-нибудь хорошей водой, и каждый немного смачивает руки и виски, как бы в порядке очищения, таким образом почетный гость-призрак будет иметь этакого медиума, на котором можно будет сосредоточиться, но не зациклиться ни на ком из людей. – Она вынула бутылку из-под «Вайлд теки» из рюкзака и вывернула пробку. – Но, – хрипло сказала она, – нам нужен не его призрак, нам нужен он сам. И нам нужно удостовериться, что он действительно закрепился, что сам уход для него немыслим.

Она вылила все еще жидкую кровь, около трех столовых ложек, в воду и накрыла стакан открыткой мотеля «Стар», чтобы туда не добрались призрачные мухи.

– А теперь вам нужно будет это выпить.

Пламтри закусила губу, но кивнула.

– Это должно сработать, – прошептала она, – ну, пожалуйста, пожалуйста, пусть это сработает, пусть сработает. – Ее скулы потемнели от загара, как будто кожа туго натянулась, и Кокрен подумал, что ее руки, наверно, тряслись бы, если бы она не сложила их крепко в этом молитвенном жесте.

Кокрен вспомнил записку, которую оставил Кути, убежавший минувшей ночью. «Я не могу еще раз сделать этого… позволить вытолкнуть меня из моего сознания… я с ума сойду». «Эта женщина, – подумал он, – шесть дней тому назад перенесла электросудорожную терапию. Ее выбили из собственной головы, а после того ее несколько раз выгонял ее ужасный отец… Совсем недавно – на двое с лишним суток, и она вернулась только вчера утром. – Кокрен вспомнил, как она вчера с наигранной бодростью, даже весело, рассказывала: „Козья голова говорила на человеческом языке“… – Но она здесь, и идет на это добровольно. Согласие, а потом…»

Он шагнул к ней, протянул руку и сжал ее ладонь. Не отводя взгляда от стакана с мутно-красной водой на прикрытой тряпочкой сигарной коробке, Пламтри выдернула руку.

– Не обижайся, – чуть слышно сказала она, – наш флоп[10] пошел.

Кокрен отступил назад. Сквозь прерывистый зуд мух он услышал за спиной какое-то слабое постукивание по камню и, обернувшись, увидел, что Мавранос вытряхивает из волос крохотные кубики автомобильного стекла.

– Могу сгонять за кофе и пончиками, – предложил Мавранос.

– Уже почти все готово, – ответила Анжелика.

Она разложила на камнях веточки мирта, полила их бензином для зажигалок, а рядом положила золотую зажигалку «Данхилл» и два серебряных доллара, которые Паук Джо принес в «Солвилль».

Наконец Анжелика выпрямилась, зябко поежилась и локтем задвинула висевший на ремне карабин за спину.

– Ну что ж, Арки, – сказала она, – открывай вино со скелетом. Мы все сейчас выпьем по глоточку, а потом я подожгу мирт. Все это с божьей помощью привлечет внимание Диониса (надеюсь, косвенное внимание), которое даст нам линию прямой видимости в потусторонний мир.

– А потустороннему миру – сюда, к нам, – бесстрастно добавил Мавранос, вворачивая в пробку штопор своего швейцарского армейского ножа.

– Пого! – громко воззвал он к серому небу и с громким щелчком выдернул пробку из бутылки. – Этот-то звук ты, старина, обязан узнать.

Он поднес бутылку к губам и, булькнув два раза, опустил ее и передал Питу Салливану, который тоже отхлебнул из горлышка.

– Пламтри – последняя, – объявила Анжелика, взяв бутылку у мужа и передав ее Кокрену. Гулявший по гавани ветер закидывал ее черные волосы ей в лицо. – И из стакана.

Кокрен поднял холодную бутылку и сделал несколько больших глотков; в это жуткое утро, да еще на пустой желудок одуряющее действие алкоголя показалось ему столь приятным, что он с трудом заставил себя вернуть бутылку, не приложившись к ней как следует.

– Мальчика жажда замучила, – невесело сказала Анжелика. – Но для вас это еще не все. – Она тоже отпила чуть-чуть и, снова наклонившись к своему символическому алтарю, сняла открытку и долила в стакан доверху пурпурного каберне. Потом поставила бутылку, звякнув о камни, взяла стакан, выпрямилась и вручила его Пламтри.

– Пока не пейте, – сказала ей Анжелика. – Вы, – обратилась она к Кокрену, – протяните к воде правую руку, чтобы родимое пятно глядело наружу.

У Кокрена зазвенело в ушах, и он отчетливо ощутил, как под рубашкой, по ребрам, побежала струйка пота.

– Зачем? – прошептал он и мысленно воскликнул: «Не буду!» Он как наяву услышал собственные слова, произнесенные в первый день пребывания в Медицинском центре «Роузкранс»: «Протянув кому-то руку, имеешь все шансы ее лишиться». И вспомнил струю алой крови, хлеставшей из руки, когда он тридцать три года назад сунул ее под секатор, нацелившийся на старый отросток лозы зинфанделя. Он совсем было настроился сказать это «Не буду!» вслух, но Мавранос заговорил раньше.

– Я к твоей девушке никакой привязанности не испытываю, – грубо буркнул он, – но должен признать, что проникся к ней этаким… холодным восхищением. Хоть и не сомневаюсь, что на мое отношение ей плевать. Но то, что она готова сделать… Сомневаюсь, что сам смог бы решиться. Ни у кого из нас язык не повернется сказать, что ему досталась роль более сложная, чем ей.

– Пятно на вашей руке, это же что-то вроде клейма Диониса, – вкрадчиво сказала Анжелика, – разве нет?

«Le Visage dans la Vigne, – думал Кокрен, – лик виноградной лозы».

– Пожалуй, что так, – безнадежно ответил он, и мысленно услышал резкий хруст в кулаке Пламтри, когда она со всей силы ударила по окровавленному линолеуму на полу дурдома, после того как он сломал нос Лонг-Джону Бичу. Сквозь сжатые до боли зубы он набрал полную грудь холодного морского воздуха и толчками, сотрясаясь всем телом, выдохнул его.

– Ладно. Я… с вами.

Он медленно поднял правую руку, повернув ладонь.

– Ладно… – эхом отозвалась Анжелика и обратилась уже к Пламтри. – А теперь, когда я подожгу мирт, ты, – Анжелика внезапно изменила манеру разговора с ней, – позовешь Скотта Крейна… Что поделать, но ты же знаешь, девочка, что сама в это вляпалась, так что, как мне тебя ни жаль… зови Скотта Крейна и выпей. – Она резко тряхнула головой, указала на стакан с ржаво-красной жидкостью в руке Пламтри и закончила шепотом: – Это.

Кокрен вдруг заметил, что конек ниши двускатной крыши и верх мраморной лестницы засветились холодным розовым рассветным светом. Мавранос встал на цыпочки и посмотрел на лежавший за его спиной полуостров.

– Солнце всходит, – сказал он, – над Форт-Мейсоном.

– Возьми инструмент, – приказала Анжелика, – и вынь гарпун из его горла.

Мавранос сглотнул комок в горле, да так, что кадык ощутимо дернулся, но кивнул с непроницаемым выражением лица.

– С удовольствием. – Он вынул из кармана пассатижи и опустился на колени у тела Скотта Крейна спиной ко всем остальным. Кокрен видел, как напряглись его плечи под джинсовой курткой; вскоре он выпрямился, держа в вытянутой, чуть подрагивающей руке пассатижи, в которых была зажата трезубая окровавленная головка гарпуна.

– Можно выбросить это в океан? – хрипло спросил он.

– Нужно, – ответила Анжелика, кивнув и не глядя на обрезок оружия.

Мавранос отвел правую руку за спину и резко выбросил вперед, как будто забрасывал удочку, в последнее мгновение раскрыв пассатижи. Окровавленная металлическая вилка перевернулась в воздухе, сверкнув на мгновение в горизонтальных солнечных лучах, и исчезла под волнами.

Кокрен снова посмотрел на тело Скотта Крейна. На темной бороде блестело пятно свежей алой крови, но бледное, прорезанное морщинами лицо оставалось таким же безмятежным и величественным, как прежде, и он напомнил себе, что в данное время Скотт не способен ощущать боль.

Два серебряных доллара лежали на камнях возле босых ног Скотта.

– Разве их не нужно положить на глаза? – спросил Кокрен.

– Нет, – резко отозвалась Анжелика. – Это его плата за проезд туда. А нам нужно, чтобы он вернулся.

«Тогда зачем они вообще здесь нужны?» – сердито подумал Кокрен. Его вытянутая вперед рука уже начала уставать.

Анжелика наклонилась, подняла веточки мирта и золотую зажигалку, откинула крышку и чиркнула кремнем. Веточки сразу же занялись почти невидимым пламенем; до Кокрена долетел ладанный запах дыма.

Анжелика кивнула Пламтри.

Пламтри повернулась к уже игравшей бликами серой воде, подняла стакан и приостановилась.

– И даже не Валори? – чуть слышно спросила она, явно не обращаясь ни к кому из присутствовавших. – Это моя чаша?

Кокрен, стоявший сбоку от нее с неуклюже поднятой рукой, видел, как по щеке девушки побежали слезы, выбитые ветром из глаз.

– Скотт Крейн! – громко выкрикнула она волнам и светящемуся туману. – Я знаю, ты (чтоб тебя!) меня слышишь! Войди в меня, в тело твоей убийцы! – И она поднесла стакан к губам и выпила все до дна тремя судорожными глотками.

С барабанным грохотом, похожим на звук лесного пожара, на полуостров обрушился внезапный, взметнувший фонтанчики брызг, ливень, слившийся в единый ковер на камнях и покрывший рябью поверхность моря. Стремительно надвинувшуюся завесу летящей воды озарили две белые вспышки молний, и в мраморных стенах раскатился настолько мощный удар грома, что Кокрен с трудом удержался на ногах.

Волосы Пламтри сразу промокли и легли извивающимися, как змеи, прядями; она запрокинула голову и выкрикнула три слога яростного хохота.

– Запек в пирог пирожник две дюжины дроздов! – проревел из ее открытого рта голос Омара Салвоя. – Когда пирог поставили и стали резать вдоль, то все дрозды запели: «Да здравствует король!»

Кокрен все же потерял равновесие и, извернувшись, упал на четвереньки, больно ударившись о камни локтями и коленями.

Останки Скотта Крейна оказались в каких-то паре футов от его лица. Теперь из воротника рубашки торчал голый серый череп, промокшая ткань облепила выпирающие ребра, живот исчез вовсе, а вместо кистей рук оказались длинные и тонкие серые косточки.

Пламтри отвернулась от моря, и даже сквозь сгустившийся сумрак и пляшущие перед глазами после молнии блики Кокрен разглядел блеск ее оскаленных зубов и понял, что это Омар Салвой, отец Пламтри. И похоже, он глядел прямо на Кокрена.

– Мама! – взвыл Кокрен, и хотя он всего лишь пытался включить эффект «кто за Дамой», крик, к его великому изумлению, пробудил в его душе детский страх оказаться безнадежно потерянным и сделаться жертвой чудовищ, и он порадовался, что дождь замаскировал слезы, брызнувшие из его глаз. И скорее для того, чтобы поддержать самоуважение, нежели с надеждой на результат, он снова крикнул: – Мама Дженис!

Возможно, это сработало – во всяком случае, фигура, которую именовали Пламтри, позволила Мавраносу оттащить себя вверх по лестнице, а Анжелика уже сидела на корточках по другую сторону одетого скелета, торопливо складывая костяные руки и ноги.

Анжелика посмотрела на него поверх выпирающей грудины скелета, прикрытой мокрой рубашкой.

– Заберите бутылку из-под виски! – приказала она.

Кокрен кивнул, прополз, не вставая на ноги, по камням и схватил пинтовую бутылку за миг до того, как Пит Салливан подхватил его под мышки и вздернул на ноги. Кокрен при этом чуть не уронил бутылку, которая оказалась горячей, словно из нее только что вылили кипящий кофе, и тут же сунул ее в карман ветровки.

Сквозь густую завесу дождя руины озарила еще одна молния, за ней немедленно последовал раскат грома, и ветер взъерошил мокрые волосы на затылке Кокрена.

С неба вдруг посыпались какие-то мешки, с чавканьем шлепавшиеся на камни вокруг них; едва он успел присмотреться, как Пит поволок его через замощенный полукруг, но он все же заметил, что это были мертвые чайки. Сквозь грохот ливня, барабанящего по камням, он теперь слышал жуткие завывания и рык, вырывавшиеся из пастей глубоко уходивших под землю труб.

Они с Питом поднялись вслед за Анжеликой по скользким ступеням к успевшей раскиснуть дороге, и – после того как Анжелика бесцеремонно свалила охапку тряпья и костей в открытый багажник пикапа Мавраноса – все забрались в машину через боковые двери и уселись, сбросив с сидений обертки от гамбургеров из «Макдоналдса» и прочий хлам.

Кокрен, Пламтри и Пит неудобно втиснулись на заднее сиденье, но Кокрен немного успокоился, услышав, как Пламтри бормотала что-то насчет Иисуса. По-видимому, его тактика «кто за Дамой» все же сработала, и сейчас Пламтри завладела личность ее матери.

Мавранос включил мотор и тронул машину с места, прежде чем они успели закрыть двери; он сразу же включил фары, и пикап покатил, раскачиваясь, по грунтовой дороге к стоянке яхт-клуба. В багажнике громыхали инструменты и какие-то сковороды, и Кокрен подумал, не сломает ли весь этот железный хлам скелет Крейна.

Потом он наклонился вперед, опершись на спинку переднего сиденья, чтобы посмотреть в стекло, где, скрипя, мотались дворники. В желтом свете фар на дороге дергались и гримасничали полупрозрачные человеческие фигуры, которые отпрыгивали в стороны или непостижимым образом изгибались, когда в них упирались массивный бампер и радиаторная решетка.

Анжелика скорчилась на переднем сиденье, держа карабин на коленях.

– Я вижу впереди огни, – сказала она, повысив голос, чтобы ее было хорошо слышно сквозь шум ветра и грохот дождя, врывавшиеся в разбитое окно справа от нее. – Не присматривайтесь к этим призракам, не тратьте усилий.

– Мотоциклы, – сказал Мавранос, щурясь сквозь запотевшее стекло. Сняв правую руку с баранки, он выдернул из-за пояса револьвер и положил на колени. – Они на Яхт-роуд, сворачивают на стоянку. – Он нажал на газ, и автомобиль запрыгал по ухабам; в «корме» еще сильнее загремели железки. – Когда мы поравняемся с «Гранадой», – выкрикнул он, – я резко остановлюсь. Вы все выскакивайте и перебирайтесь туда, а я на своей тачке расчищу дорогу между этими парнями.

– Нет, Арки, – начала было Анжелика, но в этот момент тяжелая машина перевалила через бордюр, поравнялась с припаркованной «Гранадой», и ее занесло вправо на мокром асфальте. Кокрена прижало к спинке переднего сиденья, но он мгновенно, пока пикап еще качался на рессорах, распахнул правую дверь; и как раз эта сторона оказалась повернута к приближающимся фарам мотоциклов.

Он вытащил Пламтри и запустил руку в карман брюк за ключами от автомобиля. Пит выскочил следом и уже открывал переднюю пассажирскую дверь, но Анжелика спорила с Мавраносом и не выходила.

– Ты поведешь, а я буду стрелять! – кричала она. – Пит, садись в «Форд»! Арки, живо поехали отсюда!

Сквозь грохот дождя, сравнимый с ревом заполненного стадиона, Кокрен услышал несколько громких ударов, и длинное правое заднее стекло пикапа покрылось густой паутиной трещин, а в следующий миг вывалилось на асфальт миллионами мелких осколков.

Он увидел, как Мавранос подался вперед, закрывая Анжелику от выстрелов.

– Анжелика, – ревел он, – проваливай!..

Еще пять быстрых выстрелов ударили по пикапу, и Анжелика спиной вперед вывалилась из двери и тяжело шлепнулась на мокрый асфальт. Пит Салливан кинулся к ней, а Кокрен – к «Гранаде». Он подтащил Пламтри к машине, открыл дверь и втолкнул ее на заднее сиденье, потом обежал машину, сел за руль и завел мотор.

Анжелика уже была на ногах, Пит втолкнул ее в открытую переднюю дверь, сам втиснулся рядом, и Кокрен тронул машину с места.

– Постой! – крикнула Анжелика ему в ухо, как только он нажал на акселератор. – Правь на них! Арки ранен, мы должны забрать его…

– Он ведет машину, – ответил Кокрен. Он оторвал взгляд от мчавшегося навстречу асфальта и повернул голову, чтобы окинуть соседку взглядом, но не заметил на ее насквозь промокших блузке и джинсах следов крови. Похоже, ее не зацепило.

Впереди грузовик резко повернул, с ревом покатил вперед, а потом, одновременно со звучным ударом, луч света от мотоциклетной фары описал дугу по темному небу, и пикап подскочил, переезжая через упавший мотоцикл и его наездника; Кокрен на своей низкосидящей машине объехал тело и все еще крутящийся на месте, раздавленный мотоцикл и нажал на газ, чтобы не отставать от машины Мавраноса, уже выехавшей со стоянки. Под колесами чавкали раздавленные трупики чаек.

Мотоциклисты остались позади, лучи их фар полосовали стену дождя, пока они разворачивались, Анжелика же перегнулась через колени Пита и выставила ствол карабина из машины, цепляясь черным пластиковым прикладом за так и не закрытую дверь.

Она пять раз нажала на спуск – грохот выстрелов прямо-таки физически бил по ушам в тесном автомобильном салоне, а из-за ослепительных ярко-желтых дульных вспышек в полутьме впереди невозможно было разглядеть ничего, кроме габаритных огней пикапа, но огни фар позади вроде бы не приближались, так что Кокрен лишь закусил губу и, чуть слышно повизгивая, продолжал вглядываться вперед сквозь залитое дождем лобовое стекло.

Через звон в ушах и гул мотора он уловил голос Пламтри, кричащей с заднего сиденья плачущим голосом.

– Его не убьешь пулями, – скорее догадывался, чем слышал, он. – Он не умер, даже когда ученики сбросили его с крыши здания в Соме. Он Антихрист.

– О, будь оно проклято! – прошептал Кокрен. «Кого ж звать-то? Не Дженис и не Коди: вовсе ни к чему пока сообщать им плохие новости». – Валори! – крикнул он.

По крайней мере, это заставило ее заткнуться. Анжелика закрыла дверь и сложила приклад карабина, а потом вынула старый магазин и прибавила новый – с пробивными пулями, предположил Кокрен, – опустила стекло в окне и, сидя на коленях Пита, высунула наружу голову, плечи и ружье.

Она неторопливо – вероятно, прицельно – выстрелила шесть раз (выстрелы сотрясали крышу автомобиля, но были ощутимо тише первых пяти), а потом влезла обратно в машину и подняла стекло. Кокрен посмотрел в зеркало заднего вида и не увидел там никаких фар.

– Арки ранен, – тяжело дыша, сказала Анжелика. – Его чиркнуло по голове.

Кокрен кивнул, указывая вперед, на пикап, который, в последнюю секунду ухватив зеленый свет, повернул налево, на Марина-бульвар.

– Уверенно ведет. – Кокрен прибавил скорость и посигналил, чтобы проскочить на желтый и не потерять Мавраноса из виду; шины взвизгнули на мокром асфальте, но сцепление сохранилось.

Анжелика протерла ладонью запотевшее изнутри лобовое стекло и присмотрелась.

– Я не вижу его… И если он рулит, то где вообще его голова?

Как только дворники смахивали в сторону очередную порцию воды, Кокрен пытался разглядеть пикап в подробностях.

– Не вижу, – сказал он в конце концов, – но, может быть, он просто сидит низко. – У него все еще ныли барабанные перепонки, в ушах звенело после стрельбы, и он не мог понять, громко говорит или тихо.

– Но машина, – продолжил он неуверенно, повысив, правда, голос (неужели ни Анжелика, ни Пит этого не заметили?), – теперь синяя…

– Это… – Анжелика с напускным равнодушием посмотрела на угловатый грузовичок, кативший перед ними. Даже сквозь дождь и тусклый полумрак нельзя было не разглядеть, что машина обрела выгоревший темно-синий цвет. – Это… та же самая машина, мы не сводили с нее глаз. – Она села на место между Питом и Кокреном и сразу показалась очень маленькой и юной рядом с мокрым металлом ружья, которое держала в руках. – Это значит, что местная Святая неделя закончилась – и никто не восстал из мертвых. Да, сегодня мы напортачили.

Пламтри на заднем сиденье негромко взвыла, и Кокрен подумал было, что в девушке все еще пребывает личность ее матери, но тут она принялась декламировать в характерной манере Валори:

– А чем бы ты хотела меня видеть, коли не женщиной? Под стеной валящейся стоять было бы дуростью, а не отвагой. Скажите принцу, что мячи насмешкой он в ядра пушечные превратил.

В первый миг никто не нашелся, что сказать, но потом Пит нарушил молчание:

– Похоже, что Кути был прав. Восприемник, по-видимому, должен быть того же пола.

Кокрен то и дело перебрасывал правую ногу с тормоза на акселератор и обратно, и мотор взревывал и стихал, взревывал и стихал, когда вилял с одной полосы на другую, чтобы не терять из виду несущийся на восток грузовичок, и слово «пола» так и повисло в спертом воздухе салона.

Глава 20

Ночь проходила. Он стоял на мосту, прислушиваясь к воде, плескавшей о берега, в том месте парижского острова, где дома так живописно группируются вокруг собора, обдаваемые лунным сиянием. Под утро луна побледнела и глянула на него с небес помертвевшим лицом. И ночь, и звезды побледнели, все замерло, как будто все мироздание было отдано во власть смерти.

Чарльз Диккенс. «Повесть о двух городах»

Хоть Кути и не мог разглядеть в затененном переулке женщину в белом дождевике с капюшоном, он чувствовал, что она нашла другую горловину этого бесконечного открытого сверху прохода и, терпеливая, как тень, пробирается теперь к нему по скользкой от дождя брусчатке.

Даже не будь здесь наваленных вдоль старинных кирпичных стен деревянных ящиков с кочанами капусты и пышным зеленым луком, переулок все равно был слишком узок для того, чтобы по нему мог проехать автомобиль, а нависающие зубчатые крыши, похожие на пагоды, возносились на четыре-пять этажей над головой; и Кути был уверен, что даже в ясные дни солнечный свет никогда не достает до этих мокрых камней, которые, вероятно, не просыхали от дождевой воды, овощной жижи, плевков и немыслимых напитков с тех пор, как проезд замостили. «А произошло это, – легкомысленно думал Кути, – пожалуй, еще до землетрясения 1906 года. Если это землетрясение вообще здесь случилось», – закончил он свою мысль.

Кути присел в глубокой тени под железной лестницей и отключился от всего окружающего, глубоко дыша и прислушиваясь к биению собственного сердца, которое на протяжении нескольких минут то колотилось страшными быстрыми очередями, то делало еще более страшные трехсекундные остановки. Как в телевизоре с плохой антенной, где каждый предмет, на который он смотрел, казался раздвоенным и частично перекрывающимся с одной стороны, он подозревал, что двойники с радужными краями не совсем идентичны реальным объектам; и холодный маслянистый воздух, казалось, сотрясался от продолжительных диалогов, которые он не мог расслышать, как и те слабые голоса, что можно уловить на включенном стереомагнитофоне в кратких перерывах между треками.

Он отнюдь не был уверен, что находится в реальном сан-францисском Чайна-тауне.

Китаянку в белом дождевике с капюшоном он впервые заметил, когда, скрываясь от моросящего дождика под навесом в переулке, носившем громкое имя улицы Игроков, нырнул в магазин сувениров, чтобы спрятаться от нее, там пробрался между грудами кастрюлек, колпаков волшебников и пластмассовых чесалок для спины, вышел через заднюю дверь, снова оказался под дождем и пустился со всех ног через узкую, освещенную неоновым светом улицу, сквозь замерший поток машин, в темную щель этого переулка, потому что, когда на улице Игроков встретился взглядом с этой женщиной, она на один неверный миг вроде бы превратилась в тот округлый черный силуэт, который появился на экране телевизора в мотеле, сразу после того, как Арки налил туда пива, и Кути предположил, что эта женщина, кем бы она ни была, облачилась в психический покров, сделавший ее совершенно неотличимой от одного из козырных архетипов.

Он поспешил по этому переулку – пробегая рысцой мимо неописуемых прилавков под открытым небом с жаренными целиком утками, под декоративными балконами, и не поддающимися расшифровке вывесками, и натянутыми веревками, плотно увешанными кальмарами, с которых капала вода, и присматривавших за ними древних старух, курящих глиняные трубки в открытых дверях, – и резко остановился, поскользнувшись на мокрой брусчатке, когда ему, наконец, пришло в голову, что ни один настоящий переулок в Сан-Франциско не может тянуться так далеко без единого перекрестка.

Он со вчерашнего дня ничего не ел, кроме пары кусочков пиццы, которую заказали в номер под вечер, а фланелевую рубашку, которая успела промокнуть, носил уже целые сутки. Он устал, кружилась голова, но при этом ему вовсе не хотелось спать, а болевые вспышки в сознании давали понять, что нынче утром произошло что-то ужасное. «Вместе с дождем с неба обрушивались не только промышленные выбросы, но и мертвые воробьи; а жареных уток и сырых кальмаров, – думал он, – выставили сюда намеренно, с какой-то весьма дурной мистической целью».

А в следующий миг он подскочил от неожиданности.

– Ты поймал меня, – произнес высокий мелодичный голос прямо у него над ухом.

Он посмотрел налево, и, конечно же, она стояла там и, улыбаясь, смотрела на него, скорчившегося под лестницей.

Но испугался он за мгновение до того, как она заговорила. Он снова жил по времени бара – переживал событие за миг до того, как оно свершится. Это означало, что она или кто-то еще обращал на него внимание магического рода – но об этом он начал смутно догадываться еще раньше.

Ее лицо под белым пластиковым капюшоном оказалось моложе, чем он думал, и чуть заметный ореол, который он разглядел с одной стороны от нее, переливался теперь всеми цветами радуги и определенно повторял ее настоящие очертания.

Он заметил также, что она стоит на мокрых камнях босиком и что длинные черные волосы, ниспадавшие ей на грудь между отворотами плаща, липли, казалось, не к одежде, а, скорее, к голой коже.

Он подался вперед, вылез под разошедшийся утино-кальмаровый, как он теперь называл его, дождь и открыл было рот, чтобы что-то сказать, но она опередила его.

– Что ты ищешь? – спросила она.

Кути задумался, прежде чем ответить.

– Наверное, крышу над головой, – сказал он. – Еду, отдых. – Он обвел испуганным взглядом улочку, стиснул кулаки, ощутив очередной всплеск стремительного сердцебиения, и добавил чуть слышно: – Настоящую улицу.

– В таком случае иди вон туда, – сказала она, вынула из кармана сложенный листок белой бумаги и протянула ему. Ее пальцы были холодны, как дождь.

Потом она быстро прошла мимо него и удалилась, а полы белого плаща широко развевались на ветру, несущем струи дождя, так что она превратилась в белый треугольник, с ужасающей скоростью уносившийся прочь между тесными темными стенами и уменьшавшийся на глазах.

Кути развернул бумажку, пытаясь прикрыть ее трясущейся рукой от дождя. Это оказалась паршивая ксерокопия контурного рисунка, изображавшего скалящего зубы китайца в рубашке и штанах с мелким расплывчатым изображением кораблей и зверей. Под рисунком шариковой ручкой были приписаны неровные строчки:

60

31 10, 78 53:

49 80, 86/100 90 91.

– 12

Кути посмотрел вслед исчезнувшей из виду женщине. Он понял этот шифр, но не мог не задуматься, откуда она могла знать, что он его поймет. Это была кубинская charada china, система записи, используемая в шарадах и лотереях, которую привезли на Кубу в середине девятнадцатого века китайские иммигранты. Первоначально в ней использовалось тридцать шесть знаков, но в двадцатом веке их количество увеличилось до сотни.

Репродукция знаменитого рисунка была так плохо скопирована, что маленькие картинки на одежде китайца просто нельзя было распознать, и тем более невозможно было прочитать крошечные цифры рядом с каждой из них – но приемная мать Кути Анжелика так много гадала по этой древней системе, что Кути без труда вспомнил, к какой картинке или группе картинок мог, традиционно, относиться каждый номер.

Сейчас он пытался прочитать указанные картинки как записку – послание, адресованное ему, – и очень скоро мысленно составил из них фразы, заполнив пропуски словами, которые казались ему подходящими:

(В этот день) темное солнце олень большая рыба, епископ (Томас Эдисон) электрического света:

(Отправившись на поиски, найдешь a) пьяного врача (или врача для пьяниц), (в) отеле (или монастыре) (где видел) большое зеркало и старика (рядом) с) черепаху из драгоценных камней.)

– Святая подвижница (или проститутка)

«Давно ли, – думал Кути, – она следила за мной? Как раз на рассвете, когда вместе с тухлым дождем с неба посыпались мертвые воробьи, я действительно видел старика, приставлявшего к кирпичной стене большое зеркало в золоченой раме и смотревшего на меня в отражение. Было это вроде бы перед китайским рестораном, а не отелем или монастырем… Хотя вообще-то рядом находился магазин под названием „Нефритовый кладезь“ с большой нефритовой черепахой в витрине. Это было рядом с улицей Игроков… Вашингтон и Стоктон».

Еще продолжая раздумывать, как бы выбраться обратно на улицы настоящего Сан-Франциско, он услышал неровное жужжание автомобильных шин по мокрому асфальту и, сделав шаг вперед и посмотрев налево, увидел тускло окрашенные автомобили, пересекавшие переулок слева направо. Настоящая улица! «Ищи и обрящешь», – сказал он себе.

Он подумал о старике с зеркалом… и о женщине в белом дождевике.

Святая подвижница (или проститутка).

Анжелика увидела бы в этом приглашении опасность, причем не столько бытовую угрозу, сколько мистическую. «Не все, пользующиеся магией, обязательно плохи, – многократно убеждал он себя за последние два года, – но это занятие всегда вредит им самим: даже если ты маскируешься и работаешь на благо других или для самозащиты, это огрубляет и пачкает твою душу».

Кути плелся к перекрестку, не отрывая взгляда от зрелища проносившихся машин, но ни на секунду не забывал о бумажке, зажатой в кулаке. Анжелика посоветовала бы ему бежать сломя голову от того, что могла предлагать эта записка, – бежать в католическую церковь или даже в полицию; идеальным для нее вариантом было бы, конечно, если бы он поскорее вернулся к ней и Питу, если сможет их найти.

Но ведь он знал, что означали симптомы психической контузии, которые он ощутил сегодня утром. Как сказал недавно Мавранос, Кути теперь принадлежал к магической армии Скотта Крейна – и он знал, вернее, чуял нутром, и спинным мозгом, и самой примитивной частью подкорки, что в последний час их армия перенесла нечто вроде ядерного удара.

Своими оглушенными чувствами он воспринимал лишь боль и пустоту. Попытка вернуть к жизни Скотта Крейна, несомненно, провалилась. Мавранос, Пламтри и Кокрен, по всей видимости, погибли.

Когда же Кути пытался думать о своих приемных родителях, его мысли попросту хаотически разбегались. Он не мог поверить, что Пит и Анжелика мертвы, но он также знал, что его личная способность к вере ни на что не влияет. Его кровных родителей замучили до смерти лишь немногим более двух лет назад, и теперь чета беглецов, которая приняла его и заботилась о нем, и любила его, тоже вполне могла быть мертва.

Пока что он мог лишь отбрасывать от себя эту мысль.

Пока что Кути был один – и очень заметен – во враждебном проснувшемся городе.

«49 80, – думал он. – 12».

Он наконец вышел из полумрака переулка; его кроссовки теперь шаркали по мокрому бетону уличного тротуара, и проезжающие автомобили были настолько реальными, что он даже мог разглядеть узоры протектора, мгновение сохраняющиеся на мокром асфальте, когда те проезжали мимо, так близко от него, что он видел лица за стеклами, испещренными дождевыми каплями. Эта улица называлась Стоктон. Вашингтон-стрит, вероятно, следующая, слева.

Он сунул скомканную бумажку в карман джинсов. Ноги дрожали, и он даже скосил глаза вниз, чтобы убедиться, что его ремень не перекручен лентой Мёбиуса (нет, не перекручен), и, вздохнув, поплелся дальше на юг, к Вашингтон-стрит.

Синий грузовичок, за которым «Гранада», виляя из ряда в ряд, следовала по рассветным улицам района Ричмонд, не останавливался на красный. Он притормаживал перед перекрестками, но тут же устремлялся в первый же разрыв поперечного потока машин, как будто перед ним были не красные огни светофоров, а всего лишь предупреждения о пересечении с главной дорогой. Кокрену требовалось все его водительское умение, чтобы держать машину в поле зрения, оставляемом мотающимися по стеклу дворниками, и все равно ему тоже пришлось пару раз проскочить на красный, отчаянно ругаясь и обливаясь потом. Анжелику он попросил убрать ружье под сиденье – на случай, если их остановит полиция.

На протяженном отрезке уходящей на запад Гири-стрит Кокрену удалось ненадолго поравняться с мчащимся синим пикапом слева, и Пит встал почти во весь рост на пассажирском сиденье «Гранады», высунув голову и плечи из окна; когда же он вновь шлепнулся на сиденье и посмотрел на Анжелику и Кокрена, его мокрое от дождя лицо было бледным.

– Он лежит на сиденье, – глухо сказал Пит, – лицом вниз, и кровь течет из-под головы. – Кокрен сердито зашипел: пикап вновь прибавил скорость. Обе машины временами разгонялись до пятидесяти, а то и до шестидесяти миль, пролетая по эстакадам на перекрестках, подпрыгивая на нагруженных рессорах при съезде на спусках, и оставалось радоваться, что китайские рестораны и магазины бывшей в употреблении одежды еще закрыты, а на улицах пока мало машин.

– Так кто ведет-то? – спросил он.

– Никто, – ответил Пит. – Машина.

– Я не… – начал было Кокрен и осекся. – Черт возьми, ты хочешь сказать, что машина едет сама? Сама собой управляет?

– Именно это он и говорит, – вмешалась Анжелика, сидевшая перед тем, закусив костяшку пальца. – Если он остановится… если машина остановится, допустим, на светофоре, Пит сможет вылезти и сесть за руль.

– Похоже, что на это рассчитывать не стоит, – мрачно ответил Кокрен. – Разве что бензин кончится.

Обе машины уже миновали заключительную дугу авеню Пойнт-Лобос и теперь находились на шоссе Грейт-хайвей и направлялись под светлеющим серым небом на юг, вдоль побережья, промчавшись мимо развалин Купален Сатро и ресторана «Клифф-хаус».

«На той неделе мы видели нагой призрак Крейна на этих самых прибрежных скалах, – думал Кокрен, вводя машину в изгиб дороги. – Сегодня мы гонимся за самодвижущимся автомобилем, в котором трясется скелет Крейна, мальчишка, Кути, сбежал, а Мавранос, вероятно мертв. Королевскую армию стерли в порошок!»

Теперь впереди легли идеально ровные полосы Грейт-хайвей, справа от которых раскинулось темно-серое море, а слева вздымались зеленые холмы парка «Золотые Ворота», увенчанные громадой старинной ветряной мельницы. Перед «Гранадой», твердо держась в одном ряду, катил угловатый грузовичок.

На лбу Пита Салливана выступил обильный пот.

– Пристройся к нему вплотную, – сказал он Кокрену, – и выключи дворники. Верхняя створка задней двери так и осталась открытой?

Кокрен выключил стеклоочистители и осторожно подвел машину так, что нос оказался в нескольких дюймах от подскакивающего впереди бампера. Под гул двух моторов под колеса уносился пунктир разметки. Поднятое горизонтальное окно пикапа покачивалось на своих опорах.

– Будем надеяться, он не тормознет, – сказал Кокрен сквозь зубы, – а не то…

– Пит, что ты затеял! – перебила его Анжелика. – Ты не сможешь!

– Я не смогу, – согласился Пит Салливан, сгибая и разгибая кисти рук и глядя сквозь залитое дождем ветровое стекло на близкую корму грузовика, – а вот Гудини наверняка сможет. – Он повернулся к Анжелике. – Возможно, Арки там сейчас умирает.

– Или уже умер, – взвизгнула она, – и ты тоже можешь умереть на этом шоссе! Под колесами этого самого автомобиля, в котором я еду! Пит, ты не сможешь. Пусть у тебя руки Гудини, но у тебя нет… остального его тела! – Кокрен краем глаза видел, как она потрепала Пита по колену, как бы давая понять, что говорить больше не о чем. – Дождемся, пока в машине кончится бензин. Давай-ка, – обратилась она к Кокрену, – чуть притормози, а то мы наденемся на его выхлопную трубу. И включи дворники.

Тут сиденье содрогнулось (это Пламтри сзади вцепилась в спинку), и Кокрен поспешно убрал ногу с газа, чтобы от этих толчков и впрямь случайно не врезаться в грузовичок. Пламтри, похоже, хотела перебраться на переднее сиденье, а потом ухватилась за раму открытого окна, как будто хотела вылезти из мчащейся машины.

– Мы захватим, – громко провозгласила она, – с собой этих крыс – сусеки грызть. Почтеннейшие бунтари! Я вижу, как ваша храбрость расцветает в вас. Пожалуйте за нами!

Пит Салливан разжал ее мокрые пальцы.

– Я пойду, – внятно проговорил он, глядя в ее пустое лицо. – Я пойду. А ты останешься. – Он с видимым усилием толкал ее назад, пока она снова не уселась в напряженной позе на заднем сиденье.

В зеркальце Кокрен видел, как она откинулась на спинку, не сводя глаз с Пита.

– Подтягивайся, – велел Пит Кокрену, вновь повернувшись вперед и вглядываясь сквозь мутное от дождя стекло. – Вплотную. Анжи, тебе хорошо бы помолиться… Огуну, верно? – Он с силой выдохнул, как будто хотел расхохотаться. – Это ведь ориша металла (надеюсь, хеви-метала!) и покровитель погибших в транспортных авариях, верно?… Попроси его пока не вмешиваться.

Анжелика подняла руку, которую продолжала грызть, и Кокрен увидел кровь на костяшках пальцев.

– Попрошу, – сказала она. – В крови есть металл – железо. Но… ты нужен Кути! Ты нужен мне, черт возьми!

Пит мотнул головой в сторону заднего сиденья.

– Представь себе, что тут будет, если я этого не сделаю. К тому же, все получится.

Анжелика кивнула и снова прикусила палец. Потом отняла руку от лица и проговорила:

– Вижу, тебя не отговорить. Если ты погибнешь… Слушай меня внимательно! Если ты сейчас погибнешь, я тебя не прощу.

Пит подтянул колени к груди и скорчился на сиденье.

– Я не собираюсь погибать. – Он бодро взглянул на Кокрена. – Следи за мной и машиной. Подстраивайся.

У Кокрена слегка кружилась голова от осознания того, что иного выхода из ситуации просто нет.

– Раньше начнем, раньше закончим, – с натугой выговорил он и осторожно надавил на акселератор, чтобы машины почти соприкоснулись бамперами. Он не отрывал взгляда от ужасающе близкого заднего окна машины и не видел спидометра, зато краем глаза видел дорожную разметку и мог сказать, что машины делают порядка шестидесяти миль в час.

Пит приподнялся, высунул голову и плечи, сел на край окна, перенес наружу левое колено и зацепился носком за стойку. Потом наклонился вперед, и Кокрен – опять же, краем глаза – увидел, как его правая рука ухватилась за основание антенны; потом левая рука Пита кончиками пальцев легла на верхний край ветрового стекла.

– Лунатик херов… – рассеянно прошептал Кокрен. Баранка и акселератор сделались дополнительными конечностями его тела, ноющего от мышечного напряжения, и он чувствовал, как использует машину, чтобы догнать мчащийся грузовичок и удержаться за ним.

Он плотно сидел на месте, готовый ко всему, и когда Пит резко выбросил тело вперед и распластался на ветровом стекле, ему было достаточно лишь поднять голову, чтобы видеть поверх плеча Пита, прижатого к стеклу; автомобиль даже не дернулся на дороге.

Анжелика что-то бормотала; из ее речей Кокрен мог разобрать лишь несколько раз повторявшееся имя Огуна, но каким-то краем сознания он уловил, что у него самого в мозгу звучит Господня молитва.

За стеклом Пит вытянул одну руку в сторону, другую вперед, медленно подтянул ноги и на четвереньках двинулся вперед по капоту. Его вес приходился на кончики пальцев, и казалось, он удерживал равновесие руками.

Руками Гудини, сказал себе Кокрен.

Теперь пальцы правой руки Пита впились в передний край капота, а левая рука медленно поднялась, разрезая встречный ветер… и жестом показала вперед.

Кокрен еле ощутимо усилил нажим на педаль газа, и все же, несмотря на всю его осторожность, соприкосновение бамперов сотрясло «Гранаду».

И в тот же самый миг обе руки Пита оторвались от капота, ноги распрямились и кинули его горизонтально вперед.

Анжелика резко и звучно выдохнула, а Кокрен лишь подивился тому, что у нее хватило силы сдержаться от более громкого звука.

Но они сразу же увидели, что ботинки Пита торчат из черной дыры под поднятым задним окном пикапа. Он не рухнул под колеса «Гранады», а оказался, как и хотел, внутри «Сабурбана».

Кокрен разразился истерическим хохотом и перекинул ногу с акселератора на тормоз; Анжелика тоже хохотала, даже не заметив, что внезапное торможение швырнуло ее на «торпеду».

– Он, наверное, грохнулся прямо на скелет Крейна, – восторженно орал Кокрен.

– Ща вылезет с черепом вместо шапки! – вторила ему Анжелика.

– С черепом на черепе! – прохрипел Кокрен, и они с Анжеликой закатились таким хохотом, что ему пришлось еще сильнее притормозить, чтобы машина не вылетела из ряда.

– Ермолка камикадзе, – давясь от смеха, выговорила она. – Прибавь, прибавь, не хватало только потерять их сейчас. И включи дворники.

Руки Кокрена на руле наконец-то затряслись, да так, что машина завиляла из стороны в сторону, заезжая за линии разметки. Когда же по стеклу вновь заерзали дворники, он разглядел в недрах передней машины силуэт Пита Салливана, перебирающегося через спинку сиденья.

Как только Пит добрался до водительского места, «Сабурбан» ощутимо вильнул, громыхнул выхлопом, сравнимым разве что с пушечным залпом, и выбросил два снопа желтого пламени из выхлопных труб, выходивших возле задних колес.

Потом Кокрен увидел, как в водительское окно просунулась рука Пита, и «Сабурбан» плавно вильнул из стороны в сторону, описав плавную букву S.

Анжелика с силой выдохнула.

– Он справился, – сказала она почти спокойно. – И скоро остановится на обочине.

– Но не здесь, – ответил Кокрен. – Здесь обочины нет. – Он наконец-то позволил себе оторвать взгляд от впереди идущей машины и осмотреться вокруг. Справа, за оградой, все еще бился о берег, оставляя полосы пены, серый прибой, а вот слева зеленая лесная стена парка «Золотые Ворота» в какой-то момент закончилась, и теперь там тянулись на фоне серого неба многочисленные бунгало и приземистые многоквартирные дома скромных пастельных тонов. – Ему нужно повернуть от моря и найти место, где мы сможем припарковаться, – сказал он и щелкнул указателем левого поворота, чтобы подсказать эту мысль Питу.

Почти сразу же Пит аккуратно повернул налево, выехал на Слот-бульвар, медленно проехал через полдюжины жилых кварталов, состоящих из белых оштукатуренных домиков, еще раз свернул налево и наконец оказался на стоянке спортивного комплекса «Саут-Сансет». На стоянке еще не было ни одной машины. Кокрен заехал следом за «Сабурбаном», и Анжелика выскочила из машины, не дожидаясь, пока та остановится. Когда Кокрен выключил зажигание и вылез из машины, она уже стояла у открытой пассажирской двери пикапа. Дождь прекратился, облака на востоке поредели, и, когда Анжелика просунулась в салон и склонилась над Мавраносом, ее зеркальные очки ярко сверкнули.

– Арки, попробуй упереться ногами в руки Пита, – говорила она. – Обеими ногами. Боже! Арки, открой глаза, нужно проверить твои зрачки. – Она подняла взгляд на Пита, который все так же сидел на водительском месте. – Его нужно немедленно доставить в больницу. Он в сознании, у него нет кровотечения из ушей или носа, рана не пулевая, но… он потерял сознание, это сотрясение мозга.

«Она не хочет говорить вслух о возможности кровоизлияния в мозг, – нервно думал Кокрен. – Вероятно, у Мавраноса шоковое состояние, и ему совсем ни к чему слышать, что, может быть, у него в черепушке сочится кровь и создает смертоносное давление на мозги».

Пламтри тоже выбралась из машины и, опершись на переднее крыло, обвела взглядом газоны, качели и два автомобиля.

– Ну что, получилось? – хрипло спросила она.

– Рана не пулевая? – повторил Кокрен, побоявшийся что-то ответить Пламтри. Он увидел, что лобовое стекло испещрено трещинами, разбегающимися от пробоины в нижней части пассажирской половины. – А какая тогда?

Анжелика обратила к нему зеркальные стекла очков и протянула руку, в которой лежал кусочек полированного белого камня.

– Пуля попала в статуэтку, стоявшую у него на «торпеде» (Будда, или кто-то в этом роде), и, судя по крошкам на скальпе, ее осколок дал ему по башке. – Она снова повернулась к Мавраносу, голову которого, лежавшую на сиденье, Кокрен видел из-за ее спины.

– Мать вашу, получилось или нет?! – рявкнула Пламтри. – Скотт Крейн жив?

Кокрен скривился в гримасе раздражения и жалости.

– Нет, Коди, увы. Не получилось.

– Сдается мне, машина направлялась домой, в Лейкадию, – сказал Пит, уже открывший водительскую дверь и поставивший одну ногу на мостовую. – И она добралась бы туда, как лошадь, безошибочно находящая дорогу к родной конюшне, если бы кто-нибудь ежечасно доливал в бак бензин.

Пламтри нетвердо шагнула вперед.

– Ну что, получилось? – спросила она. – Где Скотт Крейн?

Мавранос невнятно пробормотал что-то вроде: «Радиоактивно».

– Нет, Дженис, – сказал Кокрен. – Мне очень жаль, но ничего не вышло. – Ему пришло в голову, что Пламтри сама разговаривает, как жертва сотрясения мозга.

– Посмотри на меня! – приказала Анжелика Мавраносу.

– Ты стоишь вниз головой, – ответил Мавранос высоким гнусавым голосом, – но на тебя я готов смотреть, сколько захочешь. – И пропел мотив, в котором Кокрен узнал старую песенку Элвиса Костелло. – Лучше радио послушай… – Но язык у него снова начал заплетаться, и вместо «радио» он произнес что-то вроде «ра-дье».

Анжелика слегка подалась назад, и ее лоб над зеркальными очками наморщился.

– Ты… зрачки в норме, – неуверенно сказала она. – Но тебя нужно доставить в больницу. Арки, у тебя…

– Эта сука сломала мне нос! – Мавранос оперся на локоть, сел и ощупал лицо. – Моя предательница-сестра здесь? – Он недоуменно уставился на Анжелику. – Ребята, кто вы такие, черт побери? О, и мой нос не сломан! Я что… у меня все получилось, и я стал королем?

Анжелика снова протянула вперед руку с осколком белого камня.

– Это была фигурка… э-э… толстого Будды, – сказала она, и от Кокрена не укрылось усилие, потребовавшееся для того, чтобы говорить ровным голосом. – Ты узнаешь ее?

– Как же, Будда, – ответил Мавранос новым, высоким голосом. – Никакой это не Будда, это Тан Тай, божок процветания у гуков[11]. Я подарил ей одну такую, когда она еще была моей верной сводной сестрой.

Анжелика медленно отступила от машины и окинула встревоженным взглядом Кокрена и Пламтри.

– Прошу смотреть только на меня, – тихо сказала она, явно профессиональным, медицинским тоном. – Пит! Смотри вперед. Мы не станем обращаться в больницу, если только я не увижу значительного ухудшения жизненных показателей Арки.

Кокрен почувствовал, как под сырыми рукавами его рубахи выступила гусиная кожа – и не от утреннего холода. До него дошло, что в голову Мавраноса вселился призрак, и он задумался, мог ли это быть один из тех духов, которые преграждали машине дорогу на обратном пути от руин, у окончания полуострова яхт-клуба, или Мавранос издавна таскал его с собой, как старую неприличную фотографию в запечатанном медальоне.

Анжелика повернулась к Кокрену.

– Ты местный… Где здесь поблизости есть вода? Укрощенная, запертая. И чтобы… необходимо как можно скорее посадить нас с Арки в лодку.

– В лодку? – отозвался Кокрен, старательно сдерживаясь, чтобы не завыть от полнейшего недоумения. – М-м-м… Конечно! Думаю, в парке «Золотые Ворота». На озере Стоу. Там, наверное, есть катание на лодках.

– Далеко?

– Мили две-три назад – мы оттуда приехали.

– Это место не славится своими привидениями или чем-нибудь в таком роде?

Кокрен неуверенно покачал головой.

– Там, на острове, вроде бы сохранились камни друидов, – сказал он, – а на берегу, как я слышал, – развалины испанского монастыря, но мы с женой пару лет назад искали-искали эти штуки – так ничего и не нашли. Но, как бы там ни было, я никогда не слышал, чтобы там водились духи, или совершались убийства, или что-нибудь еще.

Будто со стороны, будто из совсем другой – предыдущей – жизни он вспомнил, как однажды солнечным утром в будний день на острове посреди озера Стоу они с Ниной распаковали все, что припасли для пикника, и как на вершине холма, под сенью густых ветвей, они вскоре забыли о сэндвичах и опрокинули вино, катаясь по росистой траве. Они устроили нечто вроде постели из сброшенных одежд и когда наконец угомонились и вытянулись рядом, Нина сказала, что все это было так, будто они пытались пролезть сквозь друг дружку.

И тут он подскочил, потому что Пламтри провела ладонью сзади по липнущим к коже отсыревшим джинсам.

– Ну что, нам можно уехать? – тихо спросила она. – Они оживили того мертвого дядьку?

– Нет, – ответил Кокрен, смаргивая слезы, навернувшиеся на глаза от крайней усталости. – Нет, Тиффани, ничего не получилось. Мертвец… стал еще мертвее, чем был.

Она отдернула руку, но Кокрен не стал смотреть на нее, чтобы узнать, кем она стала на этот раз, а просто ступил в сторону, чтобы заслонить ее от Мавраноса.

– Помнишь тех девочек, которых мы видели на крыше дома клоуна? – быстро проговорил он. – Похоже, сейчас мы в подобной ситуации. Смотри только на Анжелику. Ты меня поняла?

– В зеркалах может отражаться не то, что хотелось бы, – уныло ответила она голосом, несомненно принадлежавшим Коди. – Я смотрю только в землю.

Анжелика осторожно, с чуть слышным щелчком, как будто боясь разбудить кого-нибудь, прикрыла дверь.

– Показывай дорогу к озеру, – сказала она Кокрену, взявшись за ручку дверцы заднего сиденья. – А когда будем на месте, иди вперед и купи билет, или что там еще.

– Хорошо. – Кокрен повернулся к своей «Гранаде», кивнув Пламтри, чтобы та следовала за ним.

– И что же нам теперь делать? – задумчиво проговорила Пламтри, устроившись на пассажирском сиденье, когда Кокрен вновь включил зажигание. – После этого…

Вероятно, она обращалась к самой себе, но Кокрен все же ответил:

– Напиться, – сказал он, выжав сцепление и переведя коробку на задний ход. – Что ты на это скажешь?

– О! – воскликнула она и кивнула. – Конечно. Обязательно.

– Но сначала – лодки.

– К лодкам, – без выражения сказала она.

Глава 21

Крессида: …сам по себе.

Пандар: По себе? Увы! Бедный Троил

сам по себе, но не в себе!

Крессида: Нет – и по себе и в себе.

Пандар: Ах, если бы это было правдой,

я бы готов босиком в Индию сходить!

Уильям Шекспир. «Троил и Крессида»[12]

На углу Стоктон и Вашингтон-стрит Кути отыскал китайский ресторан, который запомнил, когда проходил мимо на рассвете, рядом с магазином «Нефритовый кладезь». Ресторан еще не открылся; старик, подсматривавший в зеркало, установленное рядом со входом, давно ушел, и большое зеркало в золоченой раме тоже исчезло. Кто-то даже убрал мертвых воробьев. Кути повернулся к мокрому асфальту перекрестка, шагнул к бордюру, мысленно обругал китаянку, всучившую ему бесполезную записку, и тут заметил изменение света, падавшего из-за его спины.

И когда он обернулся, ресторана не было.

На его месте стоял трехэтажный дом с оштукатуренным фасадом и узкими арочными окнами. Из ворот кованого железа, ведущих во внутренний двор-садик, на него глядела женщина в белом, а за ее спиной он рассмотрел большое зеркало в золоченой раме, прислоненное теперь к узловатому старому пню прямо в саду, под дождем. На арке над воротами висела белая вывеска, на которой простыми черными буквами было написано: «Пансион Плезант».

«Магия! – подумал Кути, и по его спине внезапно пробежал холодок – отнюдь не от холодного дождя. – Надо когти рвать отсюда».

«И куда же я побегу? – горько спросил он себя, – в какое еще не захваченное врагами место? К кому, кто не был бы разбит и, возможно, убит?»

Его сдавленное дыхание, казалось, застревало в горле.

Китаянка со сдержанной настойчивостью поманила его к себе и приложила палец к губам. Кути разглядел, что теперь она была одета в нечто вроде белой льняной мантии, причем совершенно сухой.

«Она хоть предлагает крышу над головой», – сказал он себе и, пожав плечами, пошел по тротуару прочь от проезжей части. Его кроссовки чавкали по асфальту, и он чувствовал, как между пальцами хлюпала холодная вода.

Женщина распахнула створку ворот, повернувшуюся на петлях совершенно бесшумно, и плотно закрыла, как только Кути ступил на одну из круглых каменных плиток, проложенных дорожкой по земле.

– Что это за место? – шепотом спросил он.

Ее лицо напряглось, она снова качнула головой и приложила холодные губы к его уху.

– Потом, – чуть слышно шепнула она, и, по крайней мере, ее дыхание оказалось теплым. – Не разбуди хозяина. – Отодвинувшись, она качнула головой в сторону сада, не глядя туда.

А Кути посмотрел, повернул голову, хотя женщина уже взяла его под руку и быстро повела к высокой двустворчатой застекленной двери, но в обнесенном оградой саду увидел в стороне от грядок имбиря и розовых шпалер, за большой лужей, лишь пень с прислоненным к нему зеркалом.

Прищурившись от дождя, он разглядел, что пень – это основание кривой и мохнатой от чешуек старой коры виноградной лозы толщиной в добрый ярд, с зазубренными мощными срезами на месте старых побегов. Поверх двух укороченных древесных отростков была накинута, словно на плечи, мокрая звериная шкура, а за мгновение до того, как женщина втащила Кути в двери и в сухую прихожую с лакированными сосновыми половицами, корявый участок коры между этими обрубками показался ему похожим на заросшее щетиной серое стариковское лицо.

Женщина в белой мантии быстро вела его к ведущей наверх деревянной лестнице из полированных черных ступеней.

– Что это за место? – снова прошептал Кути.

– Это его пансион, – тоже шепотом ответила она.

«Неужели он берет постояльцев?» – подумал Кути.

– Он не всегда находится здесь, – продолжала она, – но каждый год семнадцатого января – обязательно, для людей с особым, правильным взглядом; а уж когда идет этот дурной дождь, закрывающий все ходы, его сегодняшнее место, безусловно, здесь, иначе этот дождь не мог бы идти ни в какой другой день, кроме этого, Дня святого Сульпиция. Если ты беглец, добро пожаловать сюда. – Они поднялись наверх и оказались в темном коридоре с узкими серыми окнами по одной стене и дверями по другой; она подвела Кути за руку к одной из них, открытой.

– Ты голоден? – спросила она. – Я приготовила тебе королевский завтрак.

Кути уже сам почуял в сыром воздухе пряный запах какого-то жареного мяса.

– «Голоден, как клоп», – ответил он, процитировав сделанную кем-то на стене «Солвилля» старую запись, неведомым образом трансформировавшуюся из поговорки «да не укусит тебя клоп».

– Я тоже, – сказала она с беззвучным смешком, ступив в полутемную комнату. – Под дождем карты Смерти в городе вырастают, как поганки; много мест для беглецов, но все они скроются, едва солнце выглянет снова. Но здесь самая лучшая еда.

Кути шагнул вслед за ней и поспешно прошел на вязаный коврик, чтобы не намочить дождевой водой полированный пол. В комнате не было окон, но язычки пламени над масляными светильниками по стенам заливали мягким светом и темные старые гобелены, и видавший виды белый туалетный столик, и широкую кровать под балдахином. Большую часть дальней стены занимал камин из черного кирпича, и хотя там не было дров, в широком зеве стояла крошечная медная жаровня с углями, мерцающими под решеткой, усеянной полосами шкворчащего ароматного мяса. Рядом на ковре стояла корзина с толстыми ломтями черного хлеба.

– Наверняка сегодня где-то появился и «Бар неудачников», – сказала женщина и, откинув голову назад, сбросила капюшон, высвободив длинные черные волосы, – где сегодня подают банальные морепродукты, но и это хорошо для такого дня, потому что там можно наткнуться и на жареные сандалии, и на вареные бейсболки.

Ее волосы были теперь совершенно сухими, и Кути задумался о том, как она могла успеть и высушить их, и переодеться, и приготовить эту еду за считаные минуты, которые прошли с момента их встречи в длинном переулке около улицы Игроков. И вспомнил, как ее силуэт на мгновение показался ему той самой несуразной округлой фигурой, которая мелькнула на экране телевизора в мотеле.

«А какая разница? – сказал он себе. – Я могу сам о себе позаботиться». Он увидел на туалетном столике перед зеркалом бутылку темного вина и сумел подойти туда, не наступая на незастеленный пол.

На этикетке оказалась короткая надпись: «КУСАЧИЙ ПЕС».

– Мне не хотелось бы, – неуверенно проговорил он, – есть мясо. – И мысленно добавил: «И пить спиртное».

– Вот тебе сухой халат, – сказала она. – Ты же не захочешь встречаться с господином дома в этой одежде. Сними ее и согрейся. – Она взглянула на бутылку, которую он держал в руке, и улыбнулась ему. – Ты сможешь выпить это… после. Как ты знаешь, это вино забвения. И тут-то все в порядке – это ты сможешь пить безнаказанно, сколько захочешь, хоть целую бутылку. – Она опустилась на колени перед ним и принялась распутывать узлы на мокрых шнурках его кроссовок. – Тебе ведь хотелось бы немного этого, верно? Безнаказанности?

– Боже, – сдержанно сказал Кути, – да. – «После, – повторил он про себя. – После чего?»

– Пряная оленина еще не прожарилась, – сказала она. – Ее мы тоже сможем съесть после.

– Ладно, – сказал он и принялся расстегивать пуговицы рубашки дрожащими пальцами. Он надеялся, что кровь из раны на боку не просочилась сквозь повязку.

В его памяти мимолетно всплыло видение себя самого; он сонно выходил из спальни в «Солвилле», застегивая на ходу пуговицы на рубашке, принюхиваясь к запаху яичницы и лука, примешивающемуся к жасминовому аромату утра, и отвечающего, зевая: «Как клоп!» – на жизнерадостный вопрос Анжелики: «Проголодался?»

Ничего этого больше не будет, с отчаянием подумал он.

Когда пятеро измотанных людей добрели до лодочной станции в парке «Золотые Ворота», окошко кассы еще было закрыто, а лодки привязаны цепями к причалу, но после того, как Анжелика посоветовала Кокрену предложить сто долларов двум подросткам, торчавшим в домике, они согласились обслужить посетителей даже в этот неурочный час, и к тому времени, когда солнце поднялось над кипарисами, по ровной, как стекло, поверхности озера Стоу уже медленно ползли две электрические лодки. В одной сидели Пит, Анжелика и одержимый Мавранос, а чуть позади, в другой, следовали Кокрен и Пламтри.

Лодки были маленькими, и тесновато было даже троим. Тумблер, расположенный справа от баранки, включал и выключал электромотор, ветрового стекла не было, и вытянутый, закрытый капотом нос походил на стол. Кокрен жалел, что они не заехали куда-нибудь купить пива – вдобавок к сотне он выложил еще двадцать шесть долларов за полный час катания на двух лодках, и сейчас у него складывалось впечатление, что слабосильным моторчикам понадобится весь этот час, чтобы обогнуть поросший лесом остров. Впереди на воде были, по-видимому, еще спавшие утки и чайки. Кокрен тут же вспомнил мертвых птиц, которые посыпались с неба сразу после того, как Крейн превратился в скелет, и испытал облегчение, когда пара уток всполошилась и помчалась прочь, оставляя крыльями круги на поверхности, как от прыгающих камешков.

Лодка Анжелики, Пита и Мавраноса двигалась со скоростью неспешно бегущей собаки в двух ярдах от правого локтя Кокрена, торчавшего над низеньким бортом лодки, которую он делил с Пламтри.

– Анжи, разве нам не лучше плыть в обратную сторону, – полушепотом проговорил Пит. – Мы же идем по часовой, а не… в темноту.

– И самой хотелось бы, – пробормотала Анжелика. – Но это сама по себе защитная мера, мы не смеем… ведь есть опасность лишиться не того. – Она покачала головой. – Боже, как медленно! Можно подумать, что на эту лодку поставили мотор от швейной машинки.

Кокрен подумал о женщине по имени Ариахна из той версии «Повести о двух городах», которую он читал в самолете, возвращаясь из Парижа полторы недели назад: эта женщина вплетала в свое рукоделие имена людей, которым предстояло лишиться головы на гильотине.

Анжелика вздохнула и расправила плечи.

– Как вас зовут? – спросила она, обращаясь к Мавраносу. Ее голос отчетливо звучал в неподвижном воздухе.

– Рей-Джо Поге, – негромко ответил Мавранос. – Со мной ведь что-то не так, да? Я теперь вспомнил – я упал с плотины Гувера. Я вдруг ослеп, и какой-то человек сказал мне, что передо мной вода, озеро Мид, но он обманул меня. Передо мной была другая сторона плотины, нижняя, крыша электростанции – далеко-далеко внизу, и тяжелый-претяжелый удар.

– Ну а сейчас перед вами именно вода, – ласковым тоном сказала Анжелика. – Вы ведь видите ее, правда? – Она опустила руку в озеро, набрала в ладонь воды и позволила ей стечь между пальцами.

– Я вижу все удвоенным, – сказал Мавранос и посмотрел на Анжелику. – В ваших очках два быка! В ваших очках уже были когда-нибудь животные? Теперь есть. – Было видно, что его бьет озноб.

– Теперь вы видите, как должно, – сказала Анжелика. – Эти пары будут расходиться, как прутья на тюремной решетке, пока вы не сможете проскользнуть между ними. – Она улыбнулась. – Но вам придется похудеть! Расскажите, как вас предала сестра.

Кокрен вспомнил, как Анжелика описывала классический ритуал почитания мертвых. Несомненно, она пыталась вырвать призрака из разума Мавраноса, над этой гигантской чашкой относительно прозрачной воды, чтобы призрак не закрепился… И, попросив призрака рассказать о себе, она, судя по всему, пыталась заставить его расслабить психические когти, которые он вонзил в разум и воспоминания Мавраноса. Вероятно, кстати, было и то, что мозг Мавраноса все еще не отошел от сотрясения и сознание оставалось спутанным, – именно поэтому она так спешила попасть на воду.

– Нарди Дин, – произнес изо рта Мавраноса высокий голос с носовым произношением. – Бернардетт Дин. Она была моей сводной сестрой, после развода с моей матерью отец женился на вьетнамке. На церемонии девяностого года я должен был стать королем, а Нарди – моей королевой. Я хранил ее девственницей до тех пор, пока не получу корону, корону американского Запада, но она взбунтовалась против меня, она не оценила всего того, что я для нее сделал (заставил соблюдать диету и дисциплину и представил ее богам, скрывающимся за Великими арканами Таро), убила женщину, которую я приставил к ней, и убежала от меня. Нарди отказалась от своего будущего, примкнув к свите Скотта Крейна…

И тут Кокрена пронзило холодом – он вспомнил, как Мавранос еще в «Солвилле» сказал, что однажды убил человека на плотине Гувера.

– …и она ударила меня по носу (и сломала его!) за пять дней до Пасхи. Распухшее лицо, кровоподтеки вокруг глаз. С травмой я не мог стать королем, а времени для лечения уже не оставалось. Я поехал на плотину, чтобы прервать церемонию, отодвинуть ее с помощью магии еще на двадцать лет. А она послала… вот этого типа, – рука Мавраноса прикоснулась к его лицу, – убить меня.

Мавранос откинул голову назад и уставился на нависающие над водой, четко вырисовывавшиеся на фоне неба ветви ольхи.

– И я убил тебя, – сказал он другим, более низким и суровым голосом, – это правда. Преднамеренно, сознавая, что делаю, – потому что иначе ты убил бы моих друзей. Но Нарди как раз не хотела от меня этого.

Он неровно, судорожно выдохнул и вновь заговорил в нос:

– Но она поблагодарила тебя за то, что ты сделал. Мне это известно.

И настоящий голос Мавраноса ответил:

– Это правда.

Анжелика приоткрыла рот и нахмурилась, как будто хотела сообщить что-то Мавраносу, но так, чтобы призрак Поге не слышал этого, и Кокрен подумал, что, наверно, Мавранос нарушил план Анжелики, не вовремя очнувшись и вступив в разговор с призраком, но Мавранос снова заговорил собственным голосом:

– Рей-Джо Поге, прутья решетки уже раздвинулись настолько, что ты можешь уйти, выпрыгнуть, и на этот раз под тобой вода. Я почти пять лет носил тебя в своей совести, и Нарди тоже – я видел, как менялось ее лицо всякий раз, когда кто-нибудь заговаривал о… семье. Могу заверить, что мы оба думали о тебе каждый день, твоя смерть была как дурной запах, от которого я не могу избавиться и который замечаю всякий раз, как только начинаю забывать о нем и вроде бы начинаю получать удовольствие от жизни. – Мавранос (или Рей-Джо Поге) широко зевнул. – Но прежде, чем ты освободишься, – сказал Мавранос, – можешь ли ты простить нас?

– Ты хочешь этого? – ответил он вопросом на вопрос другим голосом.

Анжелика снова опустила руку в воду.

Мавранос набрал в грудь воздуха, чтобы дать следующий ответ.

– Да, мы оба хотим этого – всей душой.

– Поведешься с быком, у самого рога вырастут, – сказал высокий голос. – С меня достаточно знать, что ты хочешь этого.

Мавранос глубоко вздохнул, и его голова качнулась вперед; Анжелика вскинула руку и плеснула ему в лицо пригоршню воды.

– Арки, живо! – потребовала она. – Как меня зовут? Где ты родился? Кто президент Соединенных Штатов?

Мавранос сплюнул за борт.

– Если настаиваешь, то Анжелика Салливан. Маской, округ Сан-Бернардино, Калифорния, 1955-й, согласна? Уильям Джефферсон Аэроплан[13] Клинтон.

Обе лодки застыли на воде.

– Живо уводите лодки отсюда, – распорядилась Анжелика, – призрак вышел из него, но здесь некоторое время останется стоячая волна. Так что как угодно, хоть руками гребите, но убираемся отсюда!

Кокрен перебросил тумблер мотора остановившейся лодки на «Выкл.» и обратно, мотор снова зажужжал, и его лодка сдвинулась с места и начала удаляться от лодки Анжелики, повторившей его действия и направившей лодку следом. Пит Салливан шумно выдохнул, как будто сдерживал дыхание все это время.

– Отлично сработано, Анжи.

Анжелика откинула волосы с лица, и Кокрен увидел на ее лбу капли пота.

– Может быть, он действительно простил тебя, Арки, – произнесла она, отдуваясь, – но мне пришлось вытолкнуть его при первой же возможности: он, войдя в состояние, пожалуй, искренней безмятежности, на мгновение отпустил тебя, но в любой момент мог вернуться и вцепиться снова. Это убило бы тебя. – Она оглянулась и повернула руль, чтобы лодка не запуталась в распростертых ветвях дуба, упавшего с берега острова в воду. – Прости, если я слишком поспешила.

Мавранос прокашлялся, прочищая горло, и смачно сплюнул за борт.

– Это я… переживу как-нибудь, – хрипло сказал он. – Проклятье, я до сих пор ощущаю вкус его призрака. Машинное масло и бриллиантин.

– Тебе нужно, чтобы тебя кто-нибудь прощал? – заговорила Пламтри за спиной Кокрена.

Кокрен резко повернул руль, направляя лодку к середине озера.

– Некоторые в этом нуждаются, Коди.

– Я Дженис. Я всегда считаю, что лучше купить новую шину, чем ездить на залатанной.

Держась середины озера, лодки ползли вокруг восточной оконечности острова. Чайки вились над водопадом, сбегавшим по высоким каменным уступам острова, и, проплыв еще немного, Кокрен увидел на берегу, посередине льняной поляны, доходившей до самой воды, нечто вроде китайского павильона. А на вершине холма он разглядел деревья, окружающие полянку, где немыслимо давно они с Ниной любили друг дружку.

– Арки, за тобой нужно внимательно наблюдать, – сказала Анжелика. – Если зрачки будут ненормально реагировать, или пульс зачастит, или речь сделается невнятной и сбивчивой… или будут какие-то признаки помутнения сознания, тебе придется отправиться в больницу, а мы приложим все силы, чтобы замаскировать тебя. Но сейчас тебе лучше бы держаться подальше от таких заведений…

Мавранос кивнул с угрюмым видом и осторожно пощупал порез на затылке. Волосы слиплись от смеси крови и бурбона, которым Анжелика наскоро промыла рану, плеснув из пинтовой бутылочки (ее Мавранос всегда держал на всякий случай в бардачке), пообещав, что наложит нормальную повязку, после того как рана «немного подышит». Пожалуй, сейчас уже было можно.

– Статуэтку, стоявшую на «торпеде», дала мне Нарди Дин, – сказал Мавранос. – Наверно, она при этом имела что-то в виду, тем более, что все эти годы она любит меня… как брата. Уж точно она не желала, чтобы эта каменюка разбила мне башку. – Он посмотрел на Анжелику. – Но это все-таки случилось. А ты, как я полагаю, считаешь, что теперь в больнице ко мне станут липнуть призраки.

– В больницах постоянно ошивается множество перепуганных, одиноких, голодных призраков, – сказала Анжелика, глядя перед собой. Лодки обогнули наконец восточную оконечность озера и теперь нерешительно приближались к двухпролетному каменному мосту.

Мавранос слабо рассмеялся.

– И все равно, смотри, куда правишь. Этому крейсеру только дай волю, и он выбросится на берег. Я лишь хотел сказать, что сейчас я особенно уязвим. Так?

– Да, – ответила Анжелика и обратила измученный взгляд к Пламтри. – Дженис, что вы там говорили о новой шине?

– О, я имела в виду… отношения… с изъяном, – сказала Пламтри. – Я не стала бы пытаться наладить их, а лучше познакомилась бы с кем-то другим, кем-то таким, у кого еще не было возможности разочароваться во мне.

– Или вырезать новую личность из какой-нибудь нетронутой болванки, хранящейся в твоей душе, – устало добавил Кокрен, – такую, которая была бы еще не знакома с остальными твоими личностями. Начать с чистого листа, так сказать.

Пламтри кивнула.

– «В войсках отца опора вашей власти: мы целое воссоздадим из части»[14].

Это был, несомненно, Шекспир.

– Валори? – спросил Кокрен.

– Дженис, – ответила Пламтри, кинув на него недовольный взгляд. – Я ведь уже говорила тебе это, Сид.

На этой стороне острова оказалось много упавших в воду высоких дубов; древесина расколотых пней была сырой и бледной, а листья на нависших над водой ветвях зеленели – судя по всему, эти деревья повалили бури, обрушившиеся на все побережье Калифорнии две недели назад, на рассвете в день Нового года… когда был убит Скотт Крейн.

– Не говори ничего конкретного, – поспешно сказала Пламтри, – о том, зачем мы здесь, иначе в лодке с тобой окажется Валори. Что касается того, что мы пытались сделать, я… я хотела, чтобы он был снова жив, но вовсе не жаждала прощения от него. Я не хотела уделять ему больше внимания, чем было необходимо! И даже это Валори взяла бы на себя. – Ее глаза наполнились слезами, и она позволила Кокрену обнять себя.

– Не твой ход, – сказал он.

Она уткнулась лицом в его плечо, обтянутое сырой ветровкой, и когда его рука, скользнув по ее спине до талии, коснулась голой прохладной кожи там, где свитер Нины вздернулся, выбившись из джинсов, он поймал себя на том, что вспоминает прикосновение ладони Тиффани, погладившей его не далее как полчаса назад… И сохранившийся еще на влажном свитере запах розовых духов Нины вновь смешался со здешним запахом сосновой смолы и озерной воды, и за мгновение до того, как приступ стыда заставил его заскрежетать зубами, он подумал о том, не испортил ли дождь магнитофонную кассету в кармане рубашки.

Пока лодки, тихонько жужжа, проползали под ближней к острову аркой старого каменного моста, все молчали. Кокрен заметил сначала одну, потом несколько, а потом десятки черных черепах, неподвижно восседавших на неестественно горизонтально лежавших ветках поваленных деревьев, но стоило ему присмотреться к ним пристальнее, как все черные овалы оказались сосновыми шишками.

Он обнимал Пламтри левой рукой, но теперь выпустил девушку, чтобы держать ею руль лодки; правую руку с отметиной в виде листа плюща он сунул в карман ветровки.

Слева на парковую дорожку, проходившую вдоль берега озера, упала большая секвойя; из ее ствола выпилили отрезок футов в шесть длиной, чтобы открыть проход по аллее матерям с колясками и велосипедистам. Вероятно, дерево оказалось слишком тяжелым и его трудно было убрать совсем, так что ему суждено было остаться здесь навсегда, как случайно возникшей стене, а его опущенные в воду ветки когда-нибудь зарастут плющом и образуют нечто вроде нового, пустотелого берега. И через некоторое время все это будет восприниматься – как и постройка из кладбищенских камней на полуострове яхт-клуба – воплощением первоначального плана.

С этой мыслью Кокрен посмотрел вперед – и наконец-то увидел резные камни испанского монастыря. Они глубоко ушли в прибрежный ил и казались полуобвалившимся парапетом, разделяющим парковый газон и воду; все камни лежали гладкими сторонами вверх, а резные стороны можно было увидеть лишь отсюда, находясь низко над водой.

– Мы с Ниной не догадались искать их на лодке, – задумчиво сказал он. Анжелика вскинула на него усталый вопросительный взгляд, и он пояснил: – Камни старинного монастыря – отсюда видно, что это такое.

Мавранос недоуменно уставился вперед.

– Что это такое? – Когда Кокрен раньше упоминал их, он еще не пришел в сознание.

– Уильям Рэндолф Херст когда-то купил в Испании средневековый монастырь, – сказал Кокрен, повторяя давний рассказ Нины, – разобрал его и перевез в Америку, чтобы заново выстроить здесь, но чертежи и ящики сгорели, и никто не знал, что и как нужно собирать. А через некоторое время распорядители парка стали использовать камни для… всяких ландшафтных штучек, вроде вот этой. – Он указал вперед, на полускрытые землей фрагменты забытых колонн и порталов.

– И ты ведь говорил, что на острове сохранились камни друидов, – сказал Пит Салливан. – Может быть, монастырские камни им противодействуют, уравновешивают их – и то и другое, так сказать, взаимопогашается.

– Монастырские постройки должны нести на себе формальное благословение, – пробормотал, кивнув, Мавранос. – Их освящали.

– Я рада, что ты с нами, – сказала Анжелика Кокрену. – Это озеро было идеально уравновешенным местом для того, чтобы спровадить призрака.

– Наверняка не о такой службе думали эти камни, – продолжал Мавранос, – когда на них вырубали эти изумительные фигуры и узоры, не о том, чтобы просто торчать здесь в воде, неотличимыми для прохожих от обычных диких булыжников. Но этой цели они могут служить. Даже поломанные. Потому что они поломаны. – Кокрен снова подумал о стенах, сделанных из случайно упавших деревьев, о лестницах, скамьях и мостовых, сложенных из наворованных кусков заброшенного кладбищенского мрамора.

– А вот и причал, – сказал Пит, указывая вперед и направо. – Наше путешествие завершено. И куда мы теперь направимся? Обратно в мотель «Стар», проверить, не дожидается ли нас Кути?

– Еще нет, – ответила Анжелика. – И конечно, не в той машине, где лежит скелет Скотта Крейна. Мы…

Пламтри дернулась так, что лодка покачнулась.

– В машине его скелет? Как он… – Она принялась недоуменно осматриваться по сторонам. – В чем дело? Чего испугалась Дженис?

Кокрен повернулся к ней, пытаясь сообразить, не вызвал ли он случайно Тиффани, и если да, то как объяснить происходящее ей.

– Коди, в пикапе лежит скелет Крейна.

Она уставилась на него, а потом воскликнула: «Етить меня!» – и Кокрен невольно улыбнулся при мысли о том, что эти слова могут косвенно указывать на присутствие Тиффани, хоть нисколько не сомневался в том, что перед ним Коди.

– Я, получается, все еще в игре? – сердито продолжала она. – Почему в последнее время все самые проигрышные «руки» достаются мне? Его скелет! Черт возьми, с такими невыносимыми штуками должна разбираться Валори!

– Мне кажется, что ты можешь выдержать куда больше, чем тебе представляется, – ласково сказал Кокрен.

– Говорят, что Бог никому не посылает непосильных испытаний, – слабым, чуть дрожащим голосом сказал Мавранос, обращаясь, вероятно, сам к себе. – Например, если Он создал человека таким, что он может вынести не больше ста фунтов на квадратный дюйм, то не нагрузит на тебя сто один.

– Мы все еще слишком горячи, – продолжала Анжелика. – В магическом смысле. Было много свеж… – у нее перехватило дыхание, – …свежей крови пролито сегодня утром. Я думаю, что после всего этого на нас некоторое время будут указывать простые компасы, – и мы, к тому же, не можем быть уверены, что нас никто не выследил. По дороге мы все время смотрели только вперед, на грузовик, и не оглядывались назад. Если Кути в мотеле, он подождет нас, ключ у него есть. И я думаю, он… сейчас король. У него будут средства защиты, прилагающиеся к этому титулу. – Она посмотрела сквозь деревья на появившиеся наконец на парковой дороге медленно проезжавшие неприметные пастельные «Хонды» и «Ниссаны». – Поэтому нам нужно поехать в какое-нибудь подходящее, нейтральное, так сказать, место и просто посидеть там с часок. Чтобы за это время вернуться к своему естественному состоянию.

– Я в самом что ни на есть естественном состоянии, – сказала Пламтри. – А подходящее место – это бар! Если я не выпью, то пропаду, как Минни без Микки.

– «Сабурбан» может отправляться куда хочет, – заявил Кокрен, – а «Форд» остановится у ближайшего бара, который подвернется по дороге.

– Я был бы совсем не прочь запить чем-нибудь то каберне, – промолвил Пит.

– Сомневаюсь, – рассудительно заметила Анжелика, – что мне самой удастся надолго сохранить рассудок, если я не выпью. – Она вздохнула и обхватила себя за локти. – Арки, возможно, и ты не прочь бы выпить, но тебе лучше остаться трезвым. Предписание врача.

Мавранос, похоже, вовсе не слышал спора.

– Но можем ли мы по-настоящему представить себе, – негромко продолжал он, – что Он даст тебе меньше девяноста девяти и девяти десятых?

Анжелика хмуро прислушивалась к невнятному бормотанию Мавраноса, несомненно, думая о помутнении сознания.

– Если Кути вернулся в мотель, – будто думая о чем-то другом, сказала она, – он дождется нас. И ему ничто не грозит. Он теперь король.

Когда Кути стащил с себя рубашку и джинсы и, не глядя, стряхнул куда-то на сияющий пол мокрые кроссовки, женщина поцеловала его, обвила руками за шею, ее мантия распахнулась, и ее горячая кожа приникла к его холодной груди. Ее язык, скользнувший между зубов, обжег его, как электрический удар.

Они рухнули поверх покрывала на огромную кровать под нависающим балдахином, и Кути лихорадочно пытался освободить руки, чтобы стянуть с себя облегающие трусы, а она в это время целовала его шею и грудь – и тут он разобрал ее шепот:

– Дай мне себя, – хрипло приговаривала она, – ты не девственник… Заполни меня… ты такой большой… ты способен дать мне больше, чем я смогу принять… и почти без риска умереть.

«Умереть?» – повторил он про себя, и тут ее зубы нежно прикусили кожу над напряженным мускулом сбоку его шеи.

Если она и пустила ему немного крови, то всего лишь капельку, и ощущение было лишь приятным.

Но он внезапно понял, что его психическое внимание и само его «я» широко раскрыты и туго растянуты, а женщина всей силой своего разума пытается отгрызть кусок его души.

…И в невыносимом воспоминании, мелькнувшем в голове, он вновь оказался привязан липкой лентой к сиденью минивэна, покачивавшегося внутри большой фуры, – «лодка в лодке» – и однорукий безумец тыкал его охотничьим ножом в ребра, пытаясь отрезать часть его души и потребить ее…

Внезапно комната как будто накренилась, стала темнее и жарче, и он проникся безрассудной уверенностью, что вот-вот всем своим физическим телом провалится в ее рот-печь, который в это мгновение паники, достойной самого ужасного кошмара, представился ему черным разинутым зевом камина прямо под ногами.

Он почувствовал, что заскользил туда…

И со всей психической силой, которую события этого страшного утра пробудили в нем, нанес удар такой силы, что испугался, не лопнул ли у него в голове какой-нибудь сосуд.

Физически он при этом не шевельнулся, и лишь через секунду осознал, что кожа женщины невероятно холодна и голая грудь неподвижна – она не дышала.

Он высвободил руки из-под холодной тяжести тела и соскочил с кровати. Всхлипывая и дрожа всем телом, он неловко натянул джинсы и рубашку и уже совсем было запихнул ноги в мокрые кроссовки, как дверь из коридора распахнулась.

В двери обрисовался силуэт старухи.

– Позвоните… 911, – с трудом выдавил Кути. – Кажется, она…

– Она мертва, сынок, – сурово сказала старуха. – Оба телефона внизу звонят сами по себе, да так, что у их несчастных магнитов чуть провода не обрываются, а по большому зеркалу бога прошла трещина. Она мертва и улетела, как пушечное ядро, в телесном образе прямиком за пики Индии. Бедная женщина всего-то хотела хоть немного настоящего тебя, и ты не мог поделиться с нею? Сынок, ты не знаешь своих сил. – Она покачала головой. – Он не может встретиться с тобой сейчас, хоть с покаянным завтраком из вина и оленины, хоть без него. Придется вам встретиться попозже – и, наверное, он обойдется с тобой не так вежливо, как это было бы сегодня. А сейчас туман закрыл тебя от его взгляда.

Кути вытер рукавом слезы с глаз, посмотрел на нее – и стиснул зубы, чтобы не взвыть он неподдельного смятения. На него неблагосклонно смотрела та самая старуха, которую они с родителями много раз видели на экране черно-белого телевизора, настраиваемого магическим образом. Теперь было видно, что у нее разные глаза – один карий, а другой голубой.

– Я Мэри-Эллен Плезант, – представилась она. – Можешь называть меня Мамаша Плезант, как все. А ты, сынок, не дрожи так из-за того, что сделал: хотя, конечно, это очень плохо, ее труп будет не первым, от которого мне придется тайно избавляться. Сейчас давай-ка приведи одежду в порядок, спускайся, и мы поговорим на кухне.

Она вышла в коридор и милосердно оставила дверь открытой. Когда ее шаги по деревянным половицам начали удаляться, Кути выпрямился. Не глядя на почти обнаженный труп на кровати, он подошел к туалетному столику и снова взял в руки бутылку вина «Кусачий пес».

«Тебе ведь хотелось бы немного этого, верно? – вспомнил он слова женщины. – Безнаказанности?»

Покаянный завтрак…

– Ничего лучшего даже и представить было нельзя, – сказал Кокрен и повернул «Гранаду» через опустевшую на мгновение полосу встречного движения на кривую площадку перед баром-рестораном, здание которого – серые дощатые стены, крыша из ржавого листового железа – вполне могло быть консервным заводиком, построенным еще в начале века и подвергшимся лишь минимальному ремонту. Они припарковались неподалеку от двери, над которой красовалась вывеска: «Бар неудачников», но Пламтри указала на плакат над главным зданием: «БОГЕМИЯ – ДАРЫ МОРЯ».

– Отлично, – сказал Кокрен, когда они, бросив машину незапертой, поплелись ко входу в бар. – Если здесь принимают карточки, то возьмем на ланч этих самых даров моря.

Пыльно-синий «Сабурбан» стоял у разделительной линии посреди Мейсоник-авеню и мигал левым поворотником.

Кокрен не без труда поднялся по деревянной лесенке, опираясь на мокрые железные перила, и распахнул дверь перед Пламтри.

Она сделала один шаг в темноватое помещение, остановилась и оглянулась на него.

– Сид, – сказала она, – это место…

Он положил руку ей на плечо и протиснулся мимо нее в дверь.

Над усыпанным песком танцполом вращался шар, оклеенный мелкими осколками зеркала, но и тут никто не танцевал. Пахло свечным воском, но сейчас к нему примешивался запах не баранины, а рыбы. Двое мужчин в жеваных деловых костюмах (похоже, те же самые, что и несколько дней назад) стояли около стойки и вытряхивали кости из стаканчика на мокрое полированное дерево.

Темноволосая официантка в длинной юбке улыбнулась им и указала на кабинку около двери.

– Надо уходить отсюда, – прошептал Кокрен. Он все так же стоял у входа, придерживая дверь открытой, и нервно поглядывал на свою машину, стоянку и синий «Сабурбан», который заезжал туда.

– Думаешь, если ты войдешь и закроешь дверь, то мы, когда выйдем, окажемся в Беллфлауэре? – спросила Пламтри. – И снова попадем в «Роузкранс»?

– Возможно, – неуверенно сказал он. – Если уж это заведение смогло оказаться здесь…

– Если хочешь, подожди в машине. – Она высвободилась из-под его руки и сделала еще один шаг в полумрак бара. – Я постараюсь втихаря вынести тебе стакан-другой пива. Мне необходимо выпить. – Ее трясло, но определенно не от того, что она оказалась в этом жутком баре.

– Нет, – ответил он. – Я пойду с тобой.

Они оба шагнули вперед, и как только дверь скрипнула, закрываясь, словно нехотя поплелись по усыпанному песком дощатому полу к указанной кабинке и уселись. Пламтри расположилась лицом ко входной двери. Кокрен заметил в соседней кабинке торчавшие над барьером алюминиевые костыли, но ни ему, ни Пламтри совершенно не хотелось оглядываться по сторонам, и они покорно взяли у официантки два меню в пухлых кожаных папках.

– Два «Будвайзера», – сказала Пламтри. Она глубоко дышала, как будто старалась подавить приступ тошноты.

– А мне два «Курз», пожалуйста, – сказал Кокрен. – И, кстати, к нам присоединятся еще трое, – добавил он, подняв для наглядности три пальца. Официантка кивнула, вероятно, поняв, что он имел в виду, и устремилась к стойке, рисуя длинной юбкой узоры на песке, покрывавшем пол.

Пламтри раскрыла папку, уставилась на листок, прикрепленный внутри скрепкой, и нахмурилась.

– Ты не помнишь, раньше все дежурные блюда были рыбными?

– Нет, не помню, – ответил Кокрен. – Тогда я заказывал по печатному меню.

– Я тоже тогда не смотрела дежурные блюда. – Она прочитала вслух: – Barbunya, morina, levrek – кефаль, треска, морской окунь – все это рыба. И теперь кабак больше похож на ближневосточный, чем на греческий. Тогда он ведь был греческим?

– В таком случае, это может быть и не тем местом, раз ты говоришь… – начал он, но не закончил, потому что она перевернула листок с перечнем дежурных блюд и подвинула его по столу к Кокрену.

На обороте его собственным почерком было написано шариковой ручкой: «Коди, Дженис, Тиффани, Валери, он». В имени «Валери» буква «е» была зачеркнута, и сверху приписана «о».

– Ты помнишь, как писал это? – спросила она.

Хотя с Кокреном за последние две с половиной недели случилось много невероятных событий, его первым импульсом было присмотреться к другим посетителям бара и понять, кто подстроил эту каверзу, но он тут же отбросил эту мысль, вспомнив, насколько окольным и непредсказуемым путем они добирались сюда сегодня.

– Конечно, – уныло ответил он. – С тех пор прошла всего неделя, и я был не настолько пьян, чтобы забыть. – Сердце в груди глухо и сильно билось, и он, глядя на листок, гадал, чего в нем больше: страха или злости. – Знаешь, мне кажется, что это тоже… магия, да.

Пламтри постучала пальцем по слову «он».

– Просто нельзя допустить, – сказала она, чтобы он приперся снова. – Она потрогала лицо и шею. – Видишь порезы? Это от бритвы! Судя по всему, он брился.

За спиной Кокрена скрипнула дверь.

Он открыл рот, намереваясь ответить, но Пламтри, смотревшая мимо него на вход, жестом попросила его замолчать.

– А вот и остальные неудачники, – громко сказала она и, подавшись к нему, быстро прошептала: – Наверное, ему это требовалось!

Все трое набились в кабинку с той стороны, где сидел Кокрен, и теперь Пит Салливан прижимал его к Пламтри.

– Скелет Скотта рассыпался на хрен, – сообщил Мавранос.

– Валори говорит, что Пит прыгнул на него, – сказала Пламтри.

– Кто-то должен его похоронить, – сказал Мавранос, – там, в лейкадийском имении.

– Это, Арки, ты можешь сделать и сам, – сказала Анжелика. – Черт… текилу «Аньехо», неразбавленную, и пиво «Корона», – сказала она официантке, которая, подойдя, принялась снимать с подноса заказанное пиво, – и «Курз» светлое (да, Пит?) для этого джентльмена, будьте любезны. Арки! Доктор Анжелика Элизелд разрешает тебе стакан пива.

Мавранос делано вздохнул.

– Мне содовой, пожалуйста. То, чего я так боялся, со мной все же случилось.

– Что, трезвость? – осведомился Пит Салливан. – Сомневаюсь, что такое эпохальное решение стоит принимать сразу после сотрясения мозга.

– В девяностом году, в трейлере Паука Джо, в пустыне севернее Лас-Вегаса, – сказал Арки, – архетип Дурака завладел всеми, находившимися в комнате, кроме меня. Я сбросил карты Таро на пол и разрушил заклинание. Я не мог… у меня просто не могла завестись в голове чья-нибудь чужая личность.

Анжелика положила пальцы на его загорелую руку, испещренную старыми шрамами.

– Не будь я твердо уверена, что он отправился прямиком в края, лежащие за Индией, я сказала бы, что он устроился в одной из уток, что живут на озере.

Мавранос кивнул, но Кокрен проникся уверенностью – Анжелика говорила не о том, что его на самом деле заботило.

– Ограничусь водой, – сказал Мавранос. – Вероятно, лучше всего подошла бы соленая – для вымытых свойств.

– Карфагенский коктейль, – донесся скрипучий голос из кабинки, что находилась подальше от двери. – Зимой и весной серферы порой ощущают в заливе Сан-Франциско пресную воду – из реки Сакраменто.

Кокрен обернулся, чтобы увидеть говорившего, и почти не удивился, узнав того самого чернокожего карлика, который на костылях пробирался к выходу из бара «Маунт-Сабу», находившегося в лос-анджелесском районе Беллфлауэр, когда они с Пламтри были там… были здесь; тут же Кокрен вспомнил и о том, что, когда карлик открыл в тот раз дверь, с улицы потянуло морским запахом.

Алюминиевые костыли пожилого малыша стояли на сиденье рядом с ним, мягкие подмышечные перекладины почти касались включенного электрического канделябра, нависавшего над блестящей лысиной. На столе перед ним стояла совершенно неуместная здесь сковородка-вок, красно-коричневая от ржавчины и заполненная до краев полупрозрачной красноватой жидкостью, похожей на вино.

Кокрен правой рукой обнимал Пламтри за плечи, и теперь карлик уставился на тыльную сторону кисти его руки. Встретившись с Кокреном взглядом, он показал в улыбке неровные зубы и звякнул о край сковородки несоразмерно большой ложкой. От сотрясения по поверхности жидкости – Кокрен уловил ее запах и понял, что это домашнее сухое вино пино нуар или зинфандель, – пошла рябь.

Пламтри, сидевшая справа, и Пит – слева, наклонились вперед, оставив Кокрена разговаривать с незнакомцем.

– Меня зовут Тутмос? – вопросительным тоном произнес человечек. – И называют Тутмосом Величайшим? В этом году серферы еще не попробовали пресной воды. – Он своей ложкой отчерпнул немного вина в стакан. – Как вы думаете, она вообще придет?

Кокрен уже опрокинул в себя половину одного из поданных ему стаканов с пивом и успел ощутить, как оно мягко ударило в голову.

– Нет, – сказал он, вернувшись мыслями к неудаче, постигшей их на заре, – думаю, в этом году не будет.

– Неверный подход, – сказал Тутмос. – Не хотите выпить моего вина? Сейчас это вполне приличное, купленное в магазине, зинфандель, и оно может быть священным.

– Нет, я… я лучше пива, – ответил Кокрен. У него уже заныла шея, потому что приходилось сидеть, повернувшись к карлику, и его изрядно раздражало, что все остальные за их столом завели общий разговор.

Тутмоса его ответ, кажется, обескуражил.

– Вы хоть знаете, откуда взялся сорт зинфандель? – вызывающе рявкнул он. Белки его глаз были красными, как вино.

– А то нет? – Кокрен прикрыл на миг усталые, зудящие глаза и тут же открыл. – Конечно, знаю. В Калифорнию лозу привез из Венгрии некий граф Харасти в 1850-х годах. – Он пытался следить за обоими разговорами – за его спиной Анжелика произнесла: «Я подобрала зажигалку, а вот два серебряных доллара просто исчезли». Пламтри жизнерадостно ответила: «Ну, зажигалка стоит куда дороже двух монет».

– Сорт обнаружился в восточном Средиземноморье в 1793 году, – заявил Тутмос, – сразу после того, как революционеры в Париже осквернили собор Нотр-Дам: они намеренно хранили там зерно, в месте, которое было священным для виноградной лозы за тысячи лет до того, как римляне впервые увидели Сену! А потом заполнили чрево Парижа кровью аристократов, которые слишком вольно использовали платежное свойство святого вина!.. «Не царям пить вино, и не князьям, чтобы, напившись, они не забыли закона». «Притчи», глава 31. Итак, виноград зинфандель появился внезапно и начал расти в диком состоянии во всех древних местах пребывания бога – в Фивах и Смирне, Фракии и Магнисии. Югославский сорт плавац мали – его заблудший кузен. И оскорбленное вино перевезло свою новую крепость «Зинфандель» через океан, в Америку, притащив с собой зловредных корневых клещей, как римляне везли через море соль, чтобы засыпать ею развалины Карфагена. Сейчас это мондар для нового мира.

Уже на середине монолога карлика, задолго до того, как прозвучало слово «мондар», Кокрен с великой тревогой осознал, что Тутмос каким-то образом связан с сезонными притязаниями на титул короля-рыбака и оказался в «Баре неудачников» не иначе как по причинам, близким к тем, что привели сюда Кокрена со всей компанией. Во всяком случае, карлик, несомненно, догадывался, что Кокрен и его друзья в этом замешаны.

И как будто чтобы подтвердить догадку Кокрена, Тутмос сказал:

– Ведь это вы ездите на красном грузовичке и возите с собой немертвого короля.

«Но теперь-то он синий, даже голубой, – безнадежно подумал Кокрен. – Красный грузовичок посинел, а немертвый король стал мертвее тухлой макрели. Королем теперь станет Кути, а Кути здесь нет».

– Вам известно, что означает «син-фан-дайл» по-древнегречески? – не унимался Тутмос, сменивший агрессивный тон на вкрадчивый. – Решето, начисто отмытое и ярко блестящее под полуденным солнцем. Выпейте священного зинфанделя и сделайтесь решетом – все ваши любови ниспадут сквозь вас прямо к богу, вы же будете выходить из процесса очищенным и радостным, освеженным, даже под суровым оком солнца. «Дайте вино огорченному душой». – Человечек уже практически декламировал, и Кокрен надеялся, что Пламтри не услышала фразы об оке солнца.

И снова карлик позвякал ложкой по краю сковородки, и Кокрен понял, что Тутмос стремился привлечь его внимание к ржавой посудине.

«Это же какой-то недоделанный грааль, – вдруг осенило Кокрена, – а Тутмос – нечто вроде неудачливого, беглого короля-рыбака потустороннего мира, изувеченный бог весть какой неизлечимой хворью и явно надеющийся на какое-то оправдание, какое-то спасительное чудо вроде свадьбы в Кане Галилейской, со стороны Диониса. Этот ужасный Новый год, вероятно, привлек в Сан-Франциско сотни таких. И сейчас он разглядел „знак Диониса“ на моей руке – может быть, он разглядел его даже раньше, когда мы впервые попали в это заведение там, в Лос-Анджелесе, и каким-то образом нашел меня снова».

В воскресенье, в баре «Ли Бо», Мавранос рассказал Кокрену, как Кути, впервые увидев красный «Сабурбан», задал неверный вопрос: «Почему он цвета крови?» – вместо того чтобы спросить: «Кому машина служит?»

– Почему, – мягко спросил Кокрен, – у вашей чаши цвет крови?

Тутмос вздохнул и, казалось, съежился еще сильнее.

– Младенцем бог Дионис лежал в совке для веяния. А ты оказываешься собакой на сене. – Он покачал головой, в его красных глазах стояли слезы, и слово «собака» словно повисло в воздухе. – Что вы думаете об этой ржавчине? Черт возьми, я ведь бывший наркоман, пытавшийся изменить свою жизнь! Вином я пытался перебить тягу к дури, а теперь всего лишь хочу отыскать богово, собственное, вино прощения. – Он снова постучал по сковородке ложкой, издав жалкий дребезжащий звук. – Дилер бодяжил в этой плошке герыч. Когда железяка проржавела, он отдал ее мне. Я соскоблил кусок красной корочки, замешал в ложке и вдавил, хоть и был уверен, что сдохну от заражения. Но все же не помер, хотя ноги отключились, и эта красная чашка хорошо поддерживала меня несколько месяцев.

– Никто из нас не может ничего сделать для других, – перебил его голос Пламтри. Кокрен заметил, что она повернулась и прислушивается. – Будь наша воля, мы сейчас сидели бы, например, в баре «Веселые ребята», или что-то еще в этом роде. – Она выбралась из кабинки и потянулась. – Пойдем-ка, поговорим возле телефонов, – сказала она Кокрену.

Кокрен, довольный, что удалось ускользнуть от несчастного карлика, встал и пошел вслед за ней.

За время разговора с Тутмосом Кокрен ни разу не слышал скрипа входной двери, но в длинном зале бара оказалось полно народу, причем все разговаривали тихим шепотом. Кокрен решил, что они выглядят так, словно все разом случайно попали в бомбоубежище: среди мужчин попадались одетые и в смокинги, и в джинсовые костюмы, и в перепачканный камуфляж, а женщины были и в потрепанных спортивных беговых костюмах, и в совершенно не подходящих по сезону голубых сарафанах – и никто из них не казался моложавым, все выглядели так, будто не спали целую ночь. Кокрен подумал, что у него самого и у его друзей должен быть точно такой же вид.

Пока они с Пламтри шли вдоль стойки, Кокрен заметил также человека, который расплачивался за выпивку, вытряхивая из тряпичного мешочка желтый песок, – и прежде чем дама, стоявшая за стойкой, аккуратно смела его, успел разглядеть, что это какие-то зерна, возможно, ячмень.

«Однажды мы вошли сюда через дверь, находившуюся в Лос-Анджелесе, – думал он, – а теперь из Сан-Франциско… Насколько древним должно быть это заведение и из каких других мест открывались сюда двери? Возможно, еще на кожаных петлях, на протяжении веков и даже тысячелетий? Из Бостона, Лондона? Рима, Вавилона, Ура?»

Тут он с облегчением увидел, что на стене висят те же самые современные кнопочные телефоны-автоматы, одним из которых они пользовались, чтобы позвонить клоуну Стрюби.

– Послушай, – хрипло сказала Пламтри. – Чего нам делать-то? Только бежать.

– Ладно, – ответил Кокрен. – Но от чего? И куда?

– Ты ведь помнишь, – полушепотом сказала Пламтри, – кто такой «он» из списка на обороте меню, да? После того как он явился в восемьдесят девятом году, у меня все кости болели и кровь из носа хлестала. А на Святой неделе девяностого, когда он пытался выиграть корону в покер на озере Мид, он заполучил меня на полтора дня, и у меня случился нервный припадок, так что я не запомнила даже, что чувствовала тогда. Но на этот раз, закончившийся вчера утром, он владел мной почти трое суток, и я даже хожу с трудом, что вчера, что сегодня. – Она прикоснулась к подбородку и уголку рта. – И готова поклясться, что он брился, находясь в этом теле.

Кокрен поморщился и кивнул.

– Не исключено… Как ты говорила, ему это… требовалось.

– То-то и оно! Он не призрак, не мертвый – он накладывает свою естественную форму на это тело, стоит ему хоть немного пробыть в нем. И получается… как будто я жру стероиды. У меня лезет щетина, и уверена, что он сбил мой менструальный цикл. – Она сморгнула слезы, и Кокрен понял, что она напугана и, пожалуй, прилагает все силы, чтобы удержать ход за собой. – Думаю, если он захватит меня на более-менее долгий срок… – Она хлопнула себя по груди, – вот это сделается полностью мужским – дубликатом его тела, того, которое разбилось, чуть не пришибив меня, на тротуаре в Соме в 1969 году.

Кокрен развел руками.

– И что ты можешь сделать?

– Боже! Сама не знаю. Придумать, как убить его; только Дженис не говори. А до тех пор спрятаться и держаться подальше от этого мальчишки, Кути: он чрезвычайно им интересуется.

– Мы можем поехать ко мне домой, – предложил Кокрен. – Ты должна помнить его: когда мы на той неделе туда заезжали, тобой была именно ты.

Она откинула назад пряди спутанных белокурых волос и уставилась на него.

– А тебя не пугает, что придется жить рядом с убийцей? И даже то, что я могу вдруг еще и мужиком сделаться?

Кокрен взглянул в испуганные, прищуренные глаза Коди и признался себе, что за кошмарные последние восемь дней эта молодая нахалка сделалась – к добру ли, к худу ли – частью его жизни. Пронзительное влечение, которое он первоначально испытывал к Дженис, утихло, но сейчас он не мог представить себе жизни, в которую, пусть жестко и ошеломляюще, не входила бы Дженис Корделия Пламтри.

– Я думаю, – ответил он с усталой усмешкой, – что мы с тобой партнеры.

– По рукам.

Он пожал ее холодную ладонь.

– Тогда в путь, – сказала она.

– Согласен. Но все же давай перекусим сначала. – Он улыбнулся. – А потом, когда приедем, ты поможешь мне избавиться от угнанной машины, что стоит у меня во дворе.

– С этим я разберусь, – ответила она. – Я не забыла о ней.

Когда Кокрен и Пламтри вернулись в кабинку, Тутмос даже не поднял глаз от своей сковородки. Официантка как раз принимала заказы на еду, и Кокрен, не раздумывая, заказал карпа в вине, а Пламтри, вновь хмуро изучив меню, сердито ткнула пальцем в фаршированные мидии.

К тому времени, когда подали еду, Кокрен прикончил оба своих пива и заказал еще два. Рыба по вкусу напоминала, пожалуй, сваи от старого причала, винный соус оказался безвкусно кислым, и к тому же Кокрен никак не ожидал, что в этом блюде может оказаться изюм.

Присутствующие в баре все так же разговаривали шепотом, и после четвертого стакана пива Кокрен заметил, что шепот являл собой контрапунктный унисон – быстрый дрожащий распев, в котором акцентами звучали стук и тарахтение костей по стойке. Измученные на вид люди обоего пола дергано прохаживались взад-вперед и между соседями, и, несколько мгновений разглядывая их в растерянном недоумении, Кокрен сообразил, что их спастическое шевеление представляло собой танец. Танцорам, похоже, он не доставлял никакого удовольствия (возможно, они плясали против воли). Фон для быстрого дрожащего шепота и клацанья костей составлял глубокий, медленный рокот, похожий на звук мельничного колеса.

Пламтри наклонилась к нему и шепнула:

– Давай-ка двигать. И, чтобы избежать осложнений… просто выйдем, никому ничего не говоря.

Они без труда снова выскользнули из кабинки и удалились по усыпанному песком полу; за их спинами Анжелика, явно пытаясь отрешиться от собственных ужасных воспоминаний о недавних событиях, говорила что-то утешительное Мавраносу, Пит Салливан махал пустым стаканом и пытался привлечь внимание официантки, и Кокрен с Пламтри бочком, чуть пригнувшись, изобразив на ходу нечто вроде нескольких шаркающих па безрадостного группового танца, двинулись ко входной двери.

Снаружи ветерок нес со стороны парка «Золотые Ворота» запахи свежей зелени и мокрой земли, под лучами солнца, прорвавшегося сквозь утренние тучи, ярко сверкали дождевые капли, все еще усеивавшие коричневую «Гранаду» и синий «Сабурбан». Как ни странно, других машин на стоянке не было.

Кокрен открыл пассажирскую дверцу «Гранады» для Пламтри, но она приостановилась возле пикапа, чтобы взглянуть внутрь сквозь пыльное стекло. Кокрен, напротив, старательно отводил взгляд от этого окна, не желая видеть искореженный, сломанный скелет Скотта Крейна.

Пламтри содрогнулась всем телом и шагнула назад, чтобы устоять на ногах, но в следующий миг снова прильнула к окну и заглянула внутрь.

И снова споткнулась и, добравшись нетвердой походкой до «Гранады», посмотрела на своего спутника пустым взглядом.

– Ты в порядке? – спросил он и, взяв себя в руки, включил зажигание.

– В полном, – ответила она. – Помолчи пока. По пути в… по пути останови купить сигарет и выпивки. «Мор» простые и «Саузерн комфорт».

Кокрен ответил: «Хорошо», – и лишь потом вспомнил, что она просила его помолчать, и кивнул. Поскольку он был пьян, ему оказалось совсем не трудно думать лишь о том, как доехать оттуда до Миссион-стрит, по которой предстояло ехать на юг до 280-го шоссе, по нему еще семь миль до Саут-Дейли-Сити, расположенного точно на противоположной стороне шоссе от пересаженного туда городишка-кладбища Колмы, и его пустого, пустого дома.

Оба они молчали, пока Кокрен вел свою развалюху по прямым узким шоссе южного Сан-Франциско, потом описывал петлю на запад горы Сан-Бруно с рекламными щитами, зазывавшими в дегустационные залы «Пейс-винъярдс», и даже когда он остановил машину и нырнул в придорожный магазин спиртных напитков; через двадцать минут после выезда со стоянки перед «Баром неудачников» он свернул на дорожку у своего дома и выключил мотор.

Когда они вылезли из машины и направились к дому, Пламтри обняла его одной рукой за талию и положила голову ему на плечо. Кокрен открыл дверь ключом, пропустил ее вперед, дал в руки пакет из винного магазина и снова запер дверь на ключ, а после этого, вполне естественно, оба направились в спальню. Там был все тот же беспорядок, который они оставили после своего торопливого визита пять дней назад.

Пламтри отвинтила пробку «Саузерн комфорт», щедро плеснула ароматной жидкости в стакан, стоявший на тумбочке, и осушила его одним глотком. Потом начала одной рукой расстегивать пуговицы блузки, и указательным пальцем другой прикоснулась к его губам.

– Молчи, – шепнула она.

Кокрен кивнул и, сев на кровать, принялся снимать грязные туфли.

Глава 22

Я бы не стал лишать полковника Харасти части заслуг, причитающихся ему как первому из первых энтузиастов культурного виноделия этого штата, но исследование предмета приводит к выводу, что слава интродукции (винограда зинфандель) в штате не относится к завоеванным им лаврам… Но кому же мы обязаны появлением этого сорта? Одному из пионеров освоения Калифорнии, предприимчивому торговцу из Сан-Франциско, покойному капитану Ф. У. Макондрею, который первым в Калифорнии вырастил лозы зинфанделя в винограднике при своем особняке, на углу Стоктон и Вашингтон-стрит в Сан-Франциско.

Роберт А. Томпсон. «Сан-Франциско ивнинг бюллетин», май 1885

Оставшись без ключей от номера в мотеле, Анжелика, Пит и Мавранос уже час сидели в синем пикапе на стоянке мотеля «Стар». Мавранос не стал ничего есть в «Баре неудачников», и позже, не вытерпев, перешел через улицу и купил сэндвич с тунцом, но есть его вернулся в машину. К тому времени, когда он покончил с едой и бросил обертку на пол, ни Кокрен, ни Пламтри, ни Кути так и не появились. Примерно каждые пять минут кто-то из них терял терпение, вылезал, поднимался по лестнице и стучал в дверь, но ответа, естественно, не было.

Они вернулись сюда окольным путем через зеленые газоны Президио. Пит вел машину, а Анжелика смотрела, нет ли за ними слежки. Кокрен и Пламтри сбежали из бара и уехали, прихватив с собой карабин Анжелики, оставшийся под передним сиденьем их машины, но у нее был еще пистолет 45-го калибра, а револьвер Мавраноса теперь лежал на сиденье грузовика под развернутой картой «Три-A».

Плоть Анжелики отзывалась трепетом на прикосновение пистолета, торчавшего теперь у нее за поясом.

Гулкий грохот, и, после того как с сетчатки ушло пятно от ослепляющей бело-голубой дульной вспышки, она увидела, что позади мчащейся «Гранады» стало одной мотоциклетной фарой меньше… и тогда навела подскакивающую мушку ружья на следующую фару.

– Арки, сколько будет дважды двенадцать? – быстро спросила она.

Мавранос вздохнул и вытер ладонью запотевшее лобовое стекло.

– Двадцать четыре, Анжелика.

– Это у тебя, Анжи, сознание то мутится, то проясняется, – раздраженно бросил Пит с заднего сиденья. – Ты спасла всех нас. Если бы мои дурацкие руки могли держать оружие, то из окна машины стрелял бы я.

– О, Пит, я знаю, что так и было бы, – подавленно ответила она, – и ты возвращался за мной оба раза, когда в нас стреляли. Я рада, что это не был ты. Я не хотела бы этого для тебя.

Мавранос искоса прищурился на нее с выражением, которое вполне могло говорить о понимании и сочувствии.

– Дважды тринадцать! – рявкнула она.

– Двадцать шесть, – сказал Мавранос. – Ты как-то говорила, что два года назад, на «Куин Мэри», застрелила какую-то даму, решив, что она убила Пита. Сегодня ты подумала, что эти парни убили меня. Оба раза плохие люди убили бы нас, если бы ты их не остановила, если бы не убила их самих. Сколько будет половина от двух?

– О, – сказала она с неожиданным, подчеркнутым весельем в голосе, – меньше одного, если, конечно, речь идет о нас с Питом. – Она смотрела мимо Мавраноса и теперь опустила голову и потерла глаза. – Сколько времени здесь стоит этот бирюзовый «БМВ»? У него мотор не выключен. Видите пар?

Пит повернулся на сиденье, чтобы посмотреть.

– Там сидят четверо, – сказал он через мгновение. – Двое на заднем сиденье какие-то… забавные.

Мавранос не отрывал взгляда от тротуара Ломбард-стрит.

– А вот и Кути, – внезапно сказал он.

Анжелика молниеносно обернулась – и увидела, что бредущая со стороны офиса мотеля тоненькая фигурка действительно Кути. Она распахнула дверь, спрыгнула на асфальт и, помчавшись ему навстречу, услышала, как открылись две другие двери, и Пит с Мавраносом последовали за ней.

Она также услышала, как работавший вхолостую автомобиль переключил передачу и тронулся с места, набирая скорость.

«Зеленый потрошитель, – приговаривал про себя Кути, ковыляя по тротуару Октавия-стрит в сторону Ломбард-стрит; он боялся думать о своих приемных родителях, независимо от того, найдет их живыми этим погибельным утром или нет, – Зеленый гигант, Зеленый рыцарь. Голову должен ему я отдать. Зеленый потрошитель, Зеленый гигант»[15].

Несколькими часами ранее, в комнате на верхнем этаже волшебного пансиона, возникшего на углу Стоктон и Вашингтон-стрит, Кути обеими трясущимися руками стискивал бутылку вина «Кусачий пес» – и беспомощно гадал, как же ему устоять и не выпить вино прямо там. Он был уверен, что женщина, лежавшая теперь мертвой на кровати, говорила правду: что бутылка содержит настоящую безнаказанность, что, выпив ее, он просто утратит – утратит даже след – грандиозного греха, из-за которого каждый собственный вздох казался ему бесстыдным деянием отвратительного самозванца. Кути в отчаянии думал, что, если его приемные родители еще живы (особенно если они живы!), он должен выпить это вино: если они каким-то образом избежали гибели, то он просто не мог допустить и мысли о том, чтобы вернуться к ним с отметиной убийства на душе. Анжелика сразу же разглядит ее на его лице, как не могла бы не заметить татуировку.

Но он знал, что, если выпьет этого вина, забудет и о них тоже. Вино добросовестно заберет не только все его грехи, но и всех и все, что он любит, – и, поскольку он выпьет его украдкой, без должного разрешения, вино, несомненно, никогда не вернет ему ни крошки отнятого. Вино предлагало нечто вроде зрелости (вернее, отказ от всей его юности), выпив его, он стал бы мужчиной, но при этом вино полностью подчинило бы его себе.

После этих раздумий, которые на деле заняли лишь несколько секунд, он поднял бутылку над головой и швырнул ее в холодный камин. Она без малейшего звука растворилась в темноте, и Кути подумал, что дом впитал ее в себя, не выразив ни неодобрения, ни обиды. Лишь после этого он полностью – и не без страха – осознал, что предпочел остаться Кути Хуми Салливаном – раненым приемным сыном Пита и Анжелики Салливан, четырнадцатилетним подростком, совершившим убийство не далее как сегодня утром.

Это осознание громоздилось в его мозгу, как валун посреди гостиной, и его мыслям необходимо было как-то переползти через него и лишь потом двигаться куда-то еще.

Он отнес свою новую и почти невыносимую личность вниз, где чернокожая старушка приготовила ему еду другого рода, нежели пряная оленина, которая уже превратилась в уголья в жаровне наверху. Мамаша Плезант поставила перед ним на кухонном столе сочного горячего лосося, прямо с хвостом и головой с запавшими глазами; он жадно терзал рыбину вилкой и совал большие куски в рот, и хотя эта еда не притупляла воспоминаний, она оживляла его, заставляла чувствовать себя невероятно отдохнувшим и сильным.

А еще во время еды он узнал немало нового.

Мамаша Плезант с явной симпатией рассказала ему свою собственную историю – и в этом невозможном доме, в этот день крушения надежд Кути обнаружил, что у него не осталось способностей к неверию.

Она рассказала, что родилась рабыней в Атланте зимой 1815 года и ее мать была королевой вуду из Санто-Доминго. Когда Мэри-Эллен исполнилось десять, ее продали купцу, который поселил ее в новоорлеанский монастырь урсулинок, чтобы монахини воспитали ее, – но католический монастырь не сочетался с планом, который бог выстроил для нее. Купец вскоре умер, и ее определили в служанки к женщине, владевшей текстильной и посудной лавкой далеко на севере, в Новой Англии, на острове Нантакет.

В те дни в Новой Англии появился новый сорт винограда, практически тайно ввезенный на трансатлантических шхунах и выращивавшийся в американских оранжереях. Великие старинные европейские виноградники в Лангедоке и на юге Франции уже начали гибнуть от какой-то ужасной болезни, но в Америке новый заморский сорт процветал прямо-таки агрессивно. Его называли по-разному – «черным ломбардским», и «черным Святого Петра», но в 1830 году в Линнеевском ботаническом саду на Лонг-Айленде его предварительно окрестили «черным зинфанделем».

На Нантакете с его суровыми зимами юная Мэри-Эллен отказалась от карибского верования вуду, которое переняла от матери, и перенесла свою преданность на более древнего бога – дикого покровителя леса и плюща. Еще подростком она научилась привязывать полоски сосновой коры к подошвам обуви, чтобы маскировать свои следы, когда воровала фрукты с соседних ферм по ночам, и ее поймали лишь однажды, когда она попыталась применить этот трюк, чтобы украсть орешки экзотического бразильского арахиса.

Хозяйка научила служанку делать и разливать новое вино, а когда Мэри-Эллен сравнялось двадцать четыре (она все еще оставалась девственницей), в магазине случился пожар, и он сгорел, и хозяйка умерла от потрясения (или, возможно, страха), слишком пристально всматриваясь в высокие, привольно пляшущие языки пламени. Мэри-Эллен унаследовала сотни бутылок, которые, вопреки всякой вероятности, не пострадали.

Новый сорт вина именовался также pagadebiti, что по-итальянски означает «плательщик долга», и Мэри-Эллен понимала, что в нем к ней пришел бог и что он щедро возложил на нее обязанность выпить это вино и стать его американской Ариадной, спасенной им от одинокого прозябания на мрачном острове. Она знала, что этим богом был Дионис и что он предлагал взять на себя все ее долги, прошлые и будущие, в обмен на ее персональную волю.

Но ее воля взяла верх – она продала вино за постыдную цену местному импортеру, которому требовалось забыть множество преступлений, совершенных за долгую жизнь.

В том же 1840 году в Америку иммигрировал венгр по имени Агостон Харасти, который в 1848 году в Сан-Диего принял тайный титул короля американского Запада – первым из королей Нового Света, но Мэри-Эллен сочла себя негодной в его королевы, и поэтому его царствованию предстояло оказаться шатким и неудачливым.

Чтобы спрятаться надежнее, она прошла официальный обряд крещения в католичество, а потом вышла замуж за хозяина табачной плантации в Чарльз-тауне, штат Вирджиния. Она отравила его мышьяком и вскоре после этого вышла замуж за надсмотрщика плантации, чтобы освященным образом заполучить фамилию этого случайно подвернувшегося человека: Плейссанс, которая произошла от французского plaisant – шут, шутник. Это имя фактически само по себе являлось пестрой маской.

Со своим вторым мужем она вернулась в Новый Орлеан. Выдававшая себя за католичку, Мэри-Эллен в эти дни мало походила на девочку, бегавшую когда-то по залам монастыря урсулинок в муслиновом платье и сандалиях, подвязанных лентами, – она взялась за кровавую практику настоящего вуду, под опекой небезызвестной Мари Лаво, которая пристроила Мэри-Эллен на высокооплачиваемую должность поварихи в имении плантатора в близлежащем Байу-Сент-Джон.

Мэри-Эллен была искренней и пылкой поборницей аболиционизма и использовала свое привилегированное положение для налаживания контактов с рабами-неграми по всем окрестностям Нового Орлеана; ей удалось посредством «подземной железной дороги»[16] вытащить на свободу такое их множество, что власти начали разыскивать светловолосую негритянку, которая, похоже, всегда каким-то образом принимала участие в побегах, – и эту женщину, крадущую рабов, весьма точно описали как высокую и худую, с глазами разного цвета.

Поэтому однажды ночью Мэри-Эллен пришлось сбежать, оставив в постели вместо себя валик из одеял, задрапированный в ее ночную рубашку и прикрытый с одного конца париком. Мари Лаво купила ей билет на пароход до Сан-Франциско в обход мыса Горн.

Мэри-Эллен попала в Сан-Франциско 7 апреля 1852 года – но уже через несколько месяцев туда прибыл и Агостон Харасти собственной персоной, чтобы основать свое королевство в близлежащей Сономе, и конечно, он привез с собой черенки винограда, предназначенного богом для Нового Света, который к тому времени уже возделывался в районе Залива и был известен под названием «зинфандель».

И все равно бог так или иначе простил бы ее – но она взбунтовалась против него.

Она быстро добилась славы повара, способного восхитить любого гурмана, подавала каджунские pirogis, remoulade из креветок и экзотическую пряную jambalaya сан-францисским банкирам и торговцам золотом, поддерживала связи с беглыми рабами и находила для них работу в богатых семьях, а потом использовала своих ставленников как шпионов для сбора ценных сведений о скандалах, убийствах, незаконнорожденных детях, растратах, абортах. Вскоре она стала хозяйкой нескольких прачечных, но настоящим источником ее дохода был шантаж.

– Моя жизнь, – печально сказала она Кути, сидя напротив него за кухонным столом, – состояла из противодействия любому божественному pagadebiti.

В своих вудуистских обрядах она без колебаний использовала силу спирта и даже вина, но всегда в уродливо преломленных или искаженных формах. Основатель торговой фирмы «Ф. В. Макондрей и Ко» построил оранжерею-часовню для святой лозы бога на углу Стоктон и Вашингтон-стрит, и поэтому в 1866 году Мэри-Эллен Плезант, как она уже называла себя, купила это владение и кощунственно переделала его в пансион, на кухне которого теперь сидели они с Кути; банкирам и владельцам пароходов, которые обедали в ее пансионе, она подавала горячий малиновый уксус, вино из примулы и бренди из бузины с дважды дистиллированной водой. Когда в 1892 году она наконец смогла убить человека, который был ее главным благодетелем в Сан-Франциско, сначала она связала его призрак, подав вино, из которого выпарила весь алкоголь, а затем, столкнув его через перила высокой винтовой лестницы, поспешно сбежала вниз, где на паркетном полу вестибюля лежало мертвое тело, и вытащила горячие мозги из расколотого черепа, чтобы призрак наверняка рассыпался на мелкие осколки.

– Этот трюк куда надежнее, чем пепельницы со всякой чушью вроде «мало попили – пополам», – сказала этим утром Мамаша Плезант.

– Да уж, – хрипло отозвался Кути.

– Но на рубеже веков бог подловил меня, – сказала она, унося пустую тарелку Кути в раковину, – и отбирал все (мой большой дом на Октавия-стрит, моих слуг, мои деньги), покуда я не превратилась, в конце концов, в простую бездомную побирушку, скитавшуюся по району Филлмор, как… как валик из одеял, задрапированный в ночную рубашку и прикрытый с одного конца старым париком. К тому времени у меня остался только один компаньон, гигант-негр, бывший на самом деле моим похитителем и тюремщиком, которого все называли Бакусом, – она произнесла имя с подчеркнутой внятностью, – потому что никто там не знал, что правильно говорить Бахус. Он представлял собой нечто вроде издевательского напоминания о былой благосклонности бога. И наконец одиннадцатого января 1904 года я умерла в отдельной комнате дома одного простого доброго самаритянина из давних знакомых.

Кути смотрел мимо нее и думал, что гирлянды чеснока и сушеных стручков красного перца, свешивающиеся из-под высокого потолка, за последние несколько минут утратили яркость и даже начали слегка просвечивать, и все же он безнадежно мечтал о возможности забыть свою жизнь и сделаться одним из здешних постояльцев.

Старуха тихо продолжала, возможно, разговаривая сама с собой:

– Некоторое время после этого я просто плавала в серой, похожей на пластинку дагеротипа призрачной изнанке города, потерянная, держась по большей части близ «Клифф-хаус» в Сатро, на Пойнт-Лобос и Лэндс-энде. Для меня это было временем очистительной ссылки, как для Ариадны, брошенной на Наксосе неверным любовником Тесеем. Наконец, через три Пасхи и три дня после моей смерти, бог милосердно вернулся за моим призраком и попутно стер Йербу-Буэну с лица земли.

Она посмотрела на Кути, и взгляд ее разноцветных глаз снова сделался острым.

– Для меня, – сказала она, – одиннадцатое января – это открытая дверь наступающего года, и в тот день я смогла обратиться к вам, людям, и попытаться рассказать обо всем, что вы должны были сделать. И я ходатайствовала за вас всех перед богом – в ту ночь он вырвал двух ваших друзей из сумасшедшего дома и позволил призвать призрак короля и отвезти их прямо туда, где находился ты, где находилось его тело. Вы получили неограниченную помощь.

– Сомневаюсь, что мы все сделали правильно, – сказал Кути.

– Вы ошибались едва ли не во всем, – согласилась она, – и накопили большие долги.

С полки, забитой старыми серыми поваренными книгами и бухгалтерскими папками, она вытащила поразительно современную огромную книгу в мягкой обложке, испещренной яркими красными и зелеными завитками, с надписью «ФРАКТАЛЫ» большими красными буквами на гладкой поверхности. Открыв книгу, старуха показала Кути цветное изображение то ли пламени, то ли папоротника, то ли щупалец осьминога, выставленных из бородавчатой, шаровидной черной фигурки.

– Тебе случалось когда-нибудь видеть это? – мягким голосом спросила она, указывая на более четкое изображение силуэта, состоящего из пяти долек и похожего на толстого человека с маленькой круглой головой, пухлыми руками и круглыми ягодицами.

Кути смог лишь отвести взгляд от картинки, кивнуть и схватиться за горло, подавляя внезапный приступ тошноты. Это был тот самый силуэт, который появился на экране – в комнате мотеля утром, после того как Арки налил пива в телевизор, и он же на мгновение заслонил от Кути симпатичную китаянку, когда Кути впервые увидел ее сегодня на улице Игроков.

Мамаша Плезант вздохнула и покачала головой.

– Ох, сынок, это смерть, та составляющая нечестивой троицы бога, которая является карающей смертью и очень любит, ты уж не сомневайся, заключать с людьми ужасные сделки. Именно эта личность бога пришла ко мне первой в то холодное утро одиннадцатого января и потребовала плату за то, что я срубила виноградную лозу в оранжерее Макондрея – низложила бога виноградной лозы, убила короля растительности, обезглавила Зеленого Рыцаря. В древней истории его называли квинотавром; он в темные века дал власть франкскому королю Меровею – пришел к нему в образе говорящего медведя, и Меровей отрубил ему голову… и он вернулся под именем, – она постучала по странице, – Пипина Толстого и убил дальнего потомка Меровея, Дагоберта, положив тем самым конец древней династии Меровингов. Известно также, как сэр Бертилак, Зеленый Рыцарь, встретил сэра Гавейна в Зеленой Часовне в Новый год, через год после того как Гавейн отрубил голову Бертилаку, чтобы получить эту плату в счет долга. И многие другие, сознательно или нет, позволившие квинотавру в той или иной степени взять верх над собой, всегда возвращаются, чтобы потребовать плату натурой за свои убийства.

Мамаша Плезант, похоже, слегка расслабилась, хотя продолжала хмуриться.

– Тебе пора идти, сынок. Новый год совсем близко. Квинотавр не всегда забирает жизнь, которую ему задолжали, – Зеленый Рыцарь не обезглавил Гавейна, а лишь поцарапал ему шею, потому что тот проявил мужество. Прояви мужество и ты.

– Мужество… – повторил Кути, и это слово напомнило ему о Трусливом Льве из страны Оз. При воспоминании о том, как он смотрел этот добрый и наивный фильм по телевизору в «Солвилле» в блаженные дни – задолго до появления красного пикапа, задолго до того, как стал убийцей, – на его глаза навернулись слезы.

Она вытащила закладку, лежавшую между последними страницами книги, и протянула ее Кути.

– Вам всем следовало прийти ко мне за этим пораньше. Теперь-то ваш король стал королем-самоубийцей, и вы должны держать его в своей колоде – он, видишь ли, безоговорочно сдался и ждет приказов, любых приказов вообще. Но иногда бог бывает милостив – эти заповеди не изменились. – Она протянула листок; Кути взглянул на него, но оказалось, что там стихи на латыни, которые он не мог прочесть. – Ты приведешь сюда своих спутников, – продолжала старуха, – и заберешь меня с собой. Бог по-прежнему благосклонно взирает на вашего короля и желает, чтобы вы все преуспели в возвращении его к жизни: одному из свиты вашего короля бог обязан доброй услугой. Но теперь это обойдется каждому из вас гораздо дороже, чем когда-то. Сынок, твой король теперь не сможет прийти под твою кудрявую крышу – и твоему королю придется прийти куда-то еще.

Мамаша Плезант поставила на место книгу, а затем отодвинула несколько банок от хлебницы на столе, разбрасывая пыль и разрывая паутину. Кути посмотрел по сторонам и увидел, что кухня за последние несколько мгновений утратила всю свою опрятность и ухоженность – окна стали мутными от жирной грязи и темными от густых лоз, приникших к стеклам снаружи, с провисших полок облупилась краска. Старуха открыла крышку хлебницы, с которой хлопьями посыпалась старая ржавчина, вынула из нее желтое детское одеяло Дианы и, перегнувшись через покривившийся стол, сунула ему в руки.

Кути молча взял его и запихнул в задний карман джинсов. Он точно знал, что выронил его в спальне наверху не далее чем час назад, и не мог даже заставить себя подумать о том, каким образом оно могло оказаться здесь.

Мамаша Плезант как будто в последний раз обвела взглядом железные раковины, разделочные доски, двери, затянутые от мошкары проволочной сеткой.

– Это место недолго останется видимым и ощутимым в новом электрическом мире, – сказала она. – Пойдем, я покажу тебе выход.

Она вывела его из кухни в просторный полутемный викторианский холл, который когда-то, несомненно, являл собой образец элегантности, а теперь полностью лишился меблировки и был густо покрыт пылью. Сверху через несколько этажей еле-еле пробивался дневной свет, к которому вела винтовая лестница. Посмотрев под ноги, Кути увидел на паркете прямо перед собой темное пятно.

– Теперь мы в моем доме на Октавия-стрит, – пояснила Мамаша Плезант, провожая его к высокой резной двери в конце зала. – Он совсем не таков, как в те дни, когда я смотрела на всех сверху вниз, и, в любом случае, надолго здесь не сохранится. Вы все должны вернуться сюда и забрать меня. Посмотри на деревья и поймешь, как это сделать. – Она повернула ручку и открыла дверь. – Иди налево, – сказала она ему в спину, – вверх по улице. И не оглядывайся, пока не пройдешь несколько кварталов.

Кути на мгновение зажмурился от показавшегося ярким света с серого неба. Старые щербатые деревянные ступеньки вели во двор, где торчали бурые увядшие стебли каких-то сорняков, а за строем эвкалиптов он увидел улицу, посередине которой со звоном ехал канатный трамвай.

Он запомнил этот звонок трамвая с первого же появления Плезант на телеэкране в «Солвилле» и вспомнил, как призрак Томаса Эдисона рассказывал ему, что трамвайные рельсы это прекрасное маскировочное средство: «Рельсы создают отличный зеркальный лабиринт», – сказал он тогда. «Временный, – подумал Кути сейчас, запихивая бумажку в карман. – Не навсегда».

Он покорно спустился по лесенке, вышел через заросший двор на тротуар и побрел налево, пиная на ходу похожие на желуди эвкалиптовые орешки, усыпавшие мостовую.

Хоть воздух и оставался холодным, Кути обливался потом; его даже не тянуло оглянуться на покинутый дом, не хотелось смотреть по сторонам – потому что между домами с выступающими карнизами, которые окружали узкий перекресток впереди, не было видно никаких светофоров, а весь транспорт на улице, кроме удаляющегося канатного трамвая, был гужевым, и хотя он улавливал стук лошадиных копыт и голоса странно одетых людей, мимо которых проходил, над всем этим довлела слишком невесомая тишина. Воздух пах травой, морем, дымом паленых дров и конским навозом.

Когда же он миновал два квартала, на него внезапно обрушился шум современного мира – рокот автомобильных моторов, музыка из многочисленных динамиков и всепоглощающий гул современного города. В расширившиеся ноздри ударил агрессивный запах дизельного топлива.

«Магия», – сказал он себе всего лишь во второй раз за это утро.

Рядом со светофорами болталась металлическая табличка-указатель: он находился на перекрестке Октавия и Калифорния-стрит; до Ломбард-стрит и мотеля «Стар» оставалось с дюжину кварталов, поднимающихся в гору.

«Если мама и папа живы, я встречу их там, – думал он. – Если нет, если их убили из-за того, что я сбежал утром…»

Отбросив эту мысль и прекратив попытки разгадать неизвестное, которое в любом случае невозможно было прояснить, он, более не печалясь, принялся громко распевать (мысленно, конечно), чтобы больше ни о чем не думать, пока идет на север по тротуару Октавия-стрит: «Зеленый Потрошитель, Зеленый Гигант, Зеленый Рыцарь. Голову должен ему я отдать. Зеленый Потрошитель, Зеленый Гигант».

Глава 23

Ну, Гавейн, изволь же выехать, как обещался,

И, пока не сыщешь, усердно, сэр, искать меня,

Как поручился ты честью пред честными рыцарями!

К Зеленой Часовне, велю, следуй без колебаний:

Там за удар доблестный воздастся с лихвой

Гостю без отлагательств новогодним утром.

«Сэр Гавейн и Зеленый Рыцарь»[17]. строки 448–453

Анжелика на бегу оглянулась – бампер бирюзового «БМВ», разгонявшегося по стоянке, стремительно приближался к ней… нет, он проскочит мимо; машина ехала прямо на Кути.

Она попыталась прибавить шагу и сумела набрать в легкие воздуха и выкрикнуть:

– Уйди с дороги!

Кути замер в изумлении, а вот Мавранос, с развевающейся черной гривой, отчаянно работая ногами и локтями, уже обогнал Анжелику. Приземистый автомобиль тоже обогнал ее, больно задев по локтю зеркалом с пассажирской стороны и чуть не сбив ее с ног… Мавранос вытолкнул Кути на клумбу, находившуюся с водительской стороны машины, которая, взвизгнув тормозами, остановилась точно там, где только что находился Кути. Две головы на заднем сиденье качнулись вперед и назад, как будто их дернули одной веревкой.

Мавранос перекатился через Кути и поднимался на четвереньки по другую сторону узкой клумбы, когда Анжелика увидела, что из открытого водительского окна «БМВ» высунулась сжатая в кулак рука, из которой торчал короткий серебристый цилиндр, направленный как раз туда, где, слабо трепыхаясь, лежал среди цветов Кути.

Анжелика с ледяной ясностью поняла, что это пистолет, но едва она успела сделать следующий шаг, как ей в голову пришла другая мысль: «Он же сейчас король!.. Простое оружие не опасно для него!»

Отдача вытолкнула кулак обратно в машину, и выстрел громыхнул так, что оглушил Анжелику, которая не слышала даже собственного надрывного дыхания и топота своих спортивных туфель по асфальту.

Лонг-Джон Бич попытался ухватиться за спинку сиденья призрачной левой рукой, но когда Арментроут ударил по тормозам, созданная психической энергией конечность хрустнула, как хлебная соломинка, и Лонг-Джон ударился головой о лобовое стекло, но все же нашел в себе силы посмотреть за водительское окно, мимо доктора, который отчаянно пытался прицелиться из раскачивающейся после резкой остановки машины.

Даже на своем месте Лонг-Джон Бич оказался всего в паре ярдов от Кути, лежавшего на спине среди розовой герани… И за мгновение до того, как пистолет полыхнул вспышкой и ударился о раму двери, взгляды встретились, и они узнали друг друга.

Поджарый мужчина в джинсовом костюме, вытолкнувший мальчишку из-под колес машины, уже не только поднялся на ноги, но и подскочил к машине и ударил загорелым кулаком по лобовому стеклу с такой силой, что по нему разбежались серебристые трещины. Другую руку он запустил в открытое окно, ухватил доктора за седые волосы…

Но Арментроут, взвыв от боли, нажал на газ и, хоть и сильно приложился головой о подлокотник, рывком направил «БМВ» в движущийся по Ломбард-стрит поток машин; раздались возмущенные гудки, но никто ни с кем не столкнулся, и в следующий миг Арментроут вывернул баранку и погнал по левой полосе на восток.

– Тот самый парень, – шептал Арментроут. – Я знаю, что парень тот самый! Старше, но лицо то же, что на фотографии.

– Это был Кут Хуми Парганас, – сказал Лонг-Джон Бич.

Краем глаза он заметил, что Арментроут взглянул на него, но Лонг-Джон ухватился за давние воспоминания, и ему было не до доктора. А мальчишка, лежавший среди цветов, напомнил ему о давно прошедших событиях.

Он почти никогда не вспоминал ничего из своей жизни до Хеллоуина 1992 года, когда его нашли на береговых скалах рядом с постоянно пришвартованной «Куин Мэри» в Лонг-Биче. Когда полицейские и скорая помощь нашли его, у него была разорванная селезенка и запавшее легкое с «легочными кровоизлияниями», а с окровавленного правого запястья свисали наручники. Он провел несколько недель в больнице, первые с плевральной дренажной трубкой между пятым и шестым ребрами. Очевидно, что он, когда произошел подводный взрыв, находился в лагуне близ старого корабля. Врачи предположили, что в момент взрыва он выдохнул и свернулся калачиком, и именно поэтому выжил; другой человек в воде погиб… и похоже, потерял по крайней мере ботинок и всю кожу с левой ноги, потому что… потому что кто-то перед этим прицепил запястье Лонг-Джона Бича наручниками к лодыжке погибшего!

Но Лонг-Джон Бич имел тогда другое имя – другое, такое же несуразное имя, связанное с тем местом, где его нашли в прошлый раз.

И это имя прошелестело, словно шепот в ухе: Шерман Окс.

В тот год он охотился на Кута Хуми Парганаса, и не только он, но и тот тип, который погиб при подводном взрыве, и толстуха-кинопродюсер. Каждый из них стремился поймать мальчишку, убить его и вдохнуть могучего призрака, который в нем обретался, – призрака Томаса Алвы Эдисона.

Шерману Оксу это не удалось, и тому, которого выловили из воды мертвым, тоже. Вероятно, Эдисона вдохнула толстуха.

Нет, этого не могло быть, потому что для этого мальчишку нужно было бы убить, а Лонг-Джон Бич всего минуту назад видел его живым.

Когда испуганные карие глаза Кути встретились со взглядом Лонг-Джона Бича, лицо подростка было бледным и измученным, на нем отчетливо читались страх и изумление – но болезненные морщины вокруг глаз говорили о каком-то неминуемом наказании, которого он боялся, но ожидал – и даже заранее готов был принять. Лонг-Джон Бич подумал, что это – выражение испуга перед собственной виной.

Когда Бич впервые увидел мальчика, тот был заметно младше, но выражение его лица было тем же самым – жалобным ожиданием предстоящего и заслуженного наказания.

Судя по всему, в октябре девяносто второго года мальчишка ночью сбежал из дома, сразу после того, как похитил призрак Эдисона, который его родители держали в каком-то защищенном от поиска укрытии. Лонг-Джон Бич – точнее, Шерман Окс – заметил неожиданно возникшее мощное поле призрака. Он направился к дому мальчика в Беверли-Хиллз, там приклеил мать и отца мальчишки к стульям и долго пытал их, чтобы узнать, куда делся призрак. Но они сами не знали этого, и он в конце концов убил их в приступе ярости от неутоленного голода, и даже вырвал их уже незрячие глаза.

Той же ночью, попозже, мальчишка в глубоком раскаянии вернулся домой, и было видно, что он готов принять любое наказание за то, что убежал и украл стеклянную посудину, в которой содержался призрак.

Его поджидали не родители, а Шерман Окс, но поганец ускользнул от Окса и выбежал из дома… через ту самую комнату, в которой сидели его мертвые мать и отец.

А еще через несколько дней Шерману Оксу повезло, и он прихватил-таки мальчишку в чужом автомобиле, который загнали в фургон большого грузовика, и он, напугав парня почти до безумия, попытался убить мальчика, и ему удалось пырнуть того охотничьим ножом в ребра.

После Хеллоуина девяносто второго года Лонг-Джон Бич ни разу не осознал себя определенной персоной. Призрак Эдисона каким-то образом совладал с ним, что-то сломал в его голове, не оставив ему ничего, кроме бесполезной способности пропускать сквозь себя бездомных призраков и делать это столь же вяло и без разбора, как дерево укрывает птиц. Но теперь, в этой машине, которая, виляя, мчалась по улице, он ясно понял, что измученный мальчик, лежавший в цветах, был связан с ним самим. Очевидную несчастливость мальчика невозможно было – тут, чтобы не ошибиться, Лонг-Джон Бич напряг все ресурсы своего разума и понял, что так оно и есть, – отделить от того тупого, распавшегося существа, каким, по всеобщему мнению, теперь являлся Лонг-Джон Бич.

Он знал, что (будучи Шерманом Оксом и, вероятно, еще раньше какими-то другими персонами) убивал людей, и помнил, что в те давние времена имел пристрастие вдыхать призраков, и он усваивал их, а не просто пропускал через себя, укрепляя свою душу поеданием этих жалких тающих «дымков», – но внезапно столкнулся с Кутом Хуми Парганасом, которого даже не убил и который обрушил невыносимую тяжесть на его хрупкое сознание.

Хотя к ровному жужжанию мотора «БМВ» не прибавилось никаких новых звуков и Лонг-Джон Бич не видел сквозь лобовое стекло ничего, кроме однообразных мотелей западной части Ломбард-стрит, он внезапно ощутил перемену.

Некая сущность, не являвшаяся призраком и, пожалуй, даже не относившаяся к человеческому роду, приподняла его, как волна, расходящаяся от тонущего судна; осторожно, все еще цепляясь за колючую шелуху, являвшуюся его личностью, он тем не менее позволил этой новой персоне немного просунуться в свое сознание.

И сразу же заговорил.

– У меня есть собака, – услышал сам себя Лонг-Джон Бич. – Пока что она лает целыми ночами на своей привязи. Непредсказуемые размеры на бушприте воздушного шара за миллион долларов, то, что можно было бы назвать вознесением лая, если бы пришлось наводить блеск на крыло, вися вверх ногами привязанным за одну лодыжку. – Он продолжал сквозь возбужденный хохот: – Ты только представь! Кричать, до печени разрыва, чтоб эти притчи разболтать (рогами тыкать и шпынять!) мальцу, что втайне от мамаши стал в холодильник рыб пихать.

– Ты со своей собакой… – Арментроут, часто моргая, следил за машинами впереди. Он дышал приоткрытым ртом. – Теперь это уже ничего не значит, – прошептал он. – Все выплачено, я убил того мальчишку.

Лонг-Джон Бич собрал остатки своего разума и оттолкнулся от большой нечеловеческой сущности – и на мгновение узрел себя молодым парнем в пестрой лоскутной одежде, который, держа на плече посох с узелком, танцует на краю обрыва. Он узнал изображение – это была одна из картинок в наборе необычно крупных карт Таро, которую доктор называл Дураком.

Доктор боялся ее. А вот Лонг-Джон Бич не был готов сдаться Дураку. Личность однорукого старика представляла собой всего лишь мягкий потертый мешок, с короткими гнилыми обрезками рассудка и торчащими снизу угловатыми осколками разбитых ядовитых воспоминаний – но это было все, что он имел.

Несмотря на тревогу, порожденную воспоминаниями о мальчишке Куте Хуми Парганасе, он еще не дошел до того, чтобы сдаться Дураку.

Когда Анжелика подбежала к Кути, тот, громко всхлипывая, пытался подняться на четвереньки на размокшей земле посреди растоптанной клумбы; Пит, проехав ногами по мокрому асфальту, замер возле бетонного бордюрчика за ее спиной.

Мавранос стоял на коленях по другую сторону от Кути и поддерживал его руками, алыми от свежей крови.

– Дай-ка сначала мамочке взглянуть на тебя, – пробурчал он, посмотрел в лицо Анжелике и сказал: – Пуля попала в него, когда он перекатывался, сомневаюсь, чтобы рана была глубокой.

– Мама, – выговорил, рыдая, Кути, – я думал, что вы все умерли!

– Анжи, осмотри его как врач! – тяжело дыша, сказал Пит.

– Попала в него? – выдохнула Анжелика. – Кути, мы в порядке, все мы в полном порядке. – И сердито бросила Питу: – Она не могла попасть в него. – Говоря это, она успела ласково, но непререкаемо уложить Кути на спину в поломанную герань и задрала его рубашку; старый незаживающий шрам от ножа на боку превратился в длинную свежую рану, из которой по ребрам сбегала кровь, пятнавшая зеленые листья.

Поле зрения Анжелики сжалось настолько, что она не видела ничего, кроме блестящего рыжего разрыва на белой коже подростка, но она повторила в уме последнюю фразу Пита и заставила себя посмотреть на рану профессионально.

– Ты прав, Арки – она поверхностная, мышечный слой совсем не тронут, и даже кориум, более глубокий слой кожи, едва задет. Для жизни не опасно. – Она улыбнулась сыну со всей доступной ей уверенностью и выдохнула: – Добро пожаловать домой, детка, – сознавая, однако, что взгляд, который она бросила на Мавраноса, был тяжелым. – Подгони сюда машину. Я не хочу, чтобы мой мальчик попал в больницу в таком виде.

– Это точно. – Мавранос поднялся на ноги и побежал тяжелой рысцой к машине.

– Ну, Кути, поедем, – сказала, кряхтя, Анжелика, когда они с Питом помогли ему встать. Яркие капли крови добежали до левой штанины его джинсов, и она в мыслях уже доставала аптечку, которую Мавранос держал в коробке под задним сиденьем. – Судя по всему, оружие было магическим, – начала она и, не договорив, посмотрела ему в глаза. – Тебе больше нигде не больно? Физически?

– Нет. – Кути уже плакал, не сдерживаясь, и Анжелика понимала, что причина в чем-то другом, случившемся до покушения и после того, как он сбежал в предрассветной тьме.

– Расскажешь нам с папой, когда разберемся со всем этим, – ласково сказала она.

– И я думал, – всхлипывал Кути, – что убил вас своим бегством. Я просто сбежал от вас! Что угодно отдал бы, чтобы вернуться и все переиначить.

– С нами все в порядке, сынок, – сказал Пит, прижимая его к себе. – Ничего не случилось. А теперь и ты вернулся. Мы все остались живы для того, чтобы… прийти к примирению, а это уже очень много.

Анжелика вспомнила, как Пит очень похожими словами просил прощения у призрака своего отца в ночь перед Хеллоуином в девяносто втором году (Пит тоже однажды убежал, когда от него многое зависело), сочувственно нахмурилась и открыла было рот, чтобы что-то сказать, но ее перебил резкий звук мотора «Сабурбана».

Машина подкатилась и, взвизгнув тормозами, остановилась у нее за спиной. Анжелика помогла Питу довести Кути, обойдя машину спереди, до задней двери. Подростка уложили на сиденье, следом забралась Анжелика, и, как только Пит сел рядом с водителем, Мавранос вывел свой пыльный синий пикап со стоянки. Кути вытянулся на сиденье, и Анжелике, скорчившейся на полу, пришлось высунуться над асфальтом, чтобы дотянуться до ручки и захлопнуть дверь.

После этого она одной рукой вытащила аптечку, а другую протянула к Питу над спинкой переднего сиденья, и он вложил ей в пальцы почти пустую фляжку «Джек Дэниелс», которую успел достать из бардачка.

Кути лежал на спине; Анжелика, склонившись над ним, открыла аптечку.

– Будет больно, – предупредила она и, разорвав упаковку, налила виски на марлевую салфетку.

– Ладно, – ответил Кути. – Старик, сидевший на пассажирском сиденье «БМВ»… Это был Шерман Окс, тот однорукий злодей, который убил моих родных маму и папу. Я узнал его. И он узнал меня.

Анжелика умудрилась не выдать выражением лица нахлынувшей тревоги и приложила мокрую салфетку к ране.

– Арки, правь к выезду из города, – сказала она, не оборачиваясь, – к тому, который ближе. Черт с ним, со всем, что осталось в мотеле. Когда…

– Нет, – перебил ее Кути сквозь стиснутые зубы. – Сначала нужно заехать на Октавия-стрит… Это в двух кварталах южнее Калифорния-стрит.

– Скажешь где, – громыхнул Мавранос.

– Кути, зачем? – спросил Пит и, повернувшись на сиденье, посмотрел на него. – Если этот подонок Шерман Окс в городе…

– На этот раз мы должны поступить правильно, – хрипло сказал Кути. – Нам обязательно нужно забрать Мамашу Плезант. Ту самую чернокожую старушку из телевизора – ее дом находится на Октавии.

– Ах, дорогой, у нас ничего не получилось, – сказала Анжелика, отматывая полоску лейкопластыря. Ей пришлось приложить усилие, чтобы не посмотреть поверх головы Кути в хвост грузовика. – Все кончено.

– Ничего подобного, – возразил Кути и зажмурился, потому что Анжелика как раз в этот момент приклеила пластырь поверх повязки. – Его еще можно вернуть к жизни. Дионис хочет этого.

– На юг по Ван-Несс, – заявил Мавранос, и машина накренилась в правом повороте, – прямиком по 101-му шоссе, если только кто-нибудь не убедит меня, что нужно ехать куда-то еще.

– Арки! – выкрикнул Кути. – Поворачивай на Октавию! Мы не сможем выкрутиться из этой истории, пока не расплатимся полностью. Разве похоже, что все кончилось? Я что же, похож на нового короля? Его все еще можно вернуть к жизни.

– Кути, ты ведь не знаешь, что сегодня было, – сказал Пит, – а вот мы знаем. Поверь мне, уже ничего… – Он умолк, потому что Мавранос еще раз круто повернул машину направо, на Филберт-стрит, и выхлоп грузовичка раскатился на узкой крутой улице настоящим громом. – Арки! 101-е…

– Кути, послушай, – вмешался Мавранос, – если его и можно вернуть, то не в его собственное тело. Оно превратилось в скелет, который к тому же развалился.

– И не в твое тело, – добавила Анжелика, отмотав очередную полоску лейкопластыря. – Поверь, я не допущу этого ни при каких условиях. Поэтому даже…

– Нет, – сказал Кути, – так случилось бы, если бы мы все сделали правильно, тогда он вернулся бы в свое. Арки и эта тетка, Пламтри, были тут совершенно правы. Но мы повели себя неправильно, не добрались до Мамаши Плезант, чтобы она объяснила нам, что к чему, а потом я убежал… – Он хлюпнул носом. – Мамаша Плезант дала мне письмо для Крейна от Диониса, листок бумаги с какими-то латинскими стихами.

Спинка переднего сиденья дернулась, толкнув Анжелику; она обернулась и увидела, что Мавранос запрокинул раненую голову назад, не отрывая при этом взгляда прищуренных глаз от дороги впереди.

– И как же оно будет исполняться? – спросил он сиплым голосом. – А?

– Понятия не имею, – признался Кути, глядя широко раскрытыми глазами в тронутый пятнами ржавчины металлический потолок салона. – Я думаю, если все на этот раз пойдет как надо, мы все можем умереть.

– Покажи-ка это письмо, – сказал Пит.

К счастью, Кути сунул его в правый карман и сейчас смог достать, совершенно не напрягая раненый бок.

– Вот, – сказал он, вручив листок Анжелике, которая через спинку сиденья передала его Питу.

Пит медленно прочитал вслух:

ppp

Roma, tibi subito motibus ibit Amor,

Si bene te tua laus taxat, sua laute tenebis,

Sole, medere pede: ede, perede melos.

Он снова протянул листок Анжелике, а та вернула его Кути.

– Это палиндром, – задумчиво сказал Пит, покачиваясь на сиденье грузовичка, который карабкался все дальше по уходящей вверх улице. – Вернее, три палиндрома, а я не знаю латыни. – Он зевнул. – Палиндромы приманивают призраков.

– Хотелось бы знать, что это значит, – решительно сказала Анжелика.

– Думаю, прежде всего нам стоит подобрать эту леди-призрак, – вздохнул Мавранос. – А я по дороге тормозну у телефона-автомата, позвоню Нарди Дин и прочту ей записку Кути; если мы дадим ей немного времени порыться в книгах, она сумеет разгадать эту загадку. Она как раз задолжала мне одну.

Мавранос сумел приткнуть свою громоздкую машину возле винного магазина на углу Гуг и Филберт-стрит. Он переписал текст письма на обороте регистрационной карточки автомобиля и вылез, оставив машину на ручнике с работающим мотором.

Уже закрыв дверь, он просунул голову в открытое окно и сказал:

– Пит, если увидишь бирюзовый «БМВ», сразу тарань его и сматывайся. В таком случае мы увидимся в «Ли Бо» на закате. – И поплелся через площадку к магазинчику, хлопая себя по карманам в поисках мелочи для телефона-автомата, висевшего рядом с холодильником, набитым банками пива.

Он подошел к телефону, бросил четвертак в щель для монет и набрал хорошо знакомый номер дома в Лейкадии. Голос автоответчика попросил его добавить еще один доллар и тридцать центов, он нетерпеливо запихал в щель еще шесть таких же монеток, услышал гудок, а затем голос Нарди настороженно произнес:

– Алло…

– Нарди, – сказал он, – это Арки, все еще из Сан-Франциско и все еще – судя по всему – без решения.

На лбу у него выступил пот, он чуть не произнес «сотрясения». Ему хотелось потрогать затылок и спросить ее насчет статуэтки, которую она дала ему в машину. Но он решительно сказал себе: «Она этого не делала», – и вслух произнес:

– Мне нужно перевести кое-что с латыни. Возьми карандаш.

– Это значит: «И в Аркадии я…» – раздался голос Нарди Дин. – Фраза оборвана, как будто историю не закончили. Я думаю, что это сказано от лица Смерти, и получается, что Смерть еще не решила, что она будет здесь делать. Где ты это увидел?

Мавранос удивленно захлопал глазами и вдруг обнаружил, что длина шнура телефонной трубки вполне позволяет дотянуться до двери холодильника и достать оттуда банку «Курз».

– Что-что? – спросил он. – Нет, у меня подлиннее. А где это увидела ты?

Нарди Дин немного помолчала.

– Это написано на доске, которую кто-то прибил к большой сосне перед домом, у начала подъездной дорожки. «Et in Arcadia ego». А что у тебя за латынь?

– Боже! Да моя и впрямь длиннее. У тебя карандаш под рукой?

– Валяй! – сказала она.

Он поморщился, прикоснулся пальцем к петле крышки пивной банки, но вовремя заметил, что хозяин магазина смотрит на него и, без сомнения, выгонит, если он вздумает открыть банку прямо здесь.

Он медленно прочитал все три палиндрома, произнося их по буквам.

– Перевод будет готов через час, – сказала она. – Полагаю, у тебя нет телефона, на который я могла бы перезвонить?

– Нет, – ответил он. – Я сам тебе позвоню. – Он переступил с ноги на ногу и пожалел, что нельзя открыть пиво, потому что во рту у него внезапно пересохло. – Нарди, твой брат…

– Ой, Арки! – Она явно удивилась и расстроилась. – Пожалуйста, не надо!

– Я… Ну, оказалось, что я не могу. Больше. Я знаю, что он не прощает меня, но я должен спросить тебя… спросить тебя… – Он уже весь взмок. – Я должен сказать тебе, что я… сожалею об этом. – Он кашлянул, зажмурился и добавил почти небрежным тоном: – И всегда сожалел.

– Я знаю это, Арки. Не тревожься на этот счет: как бы я ни относилась к брату раньше или сейчас, я люблю тебя. – Она принужденно рассмеялась. – Я собиралась сказать: «Я все равно тебя люблю», но «все равно» здесь совершенно ни к чему: ты сделал то, что должен был сделать ради всех нас. Поэтому просто скажу, что люблю тебя.

Мавранос сообразил, что давно уже стоит не дыша, и медленно, беззвучно выпустил воздух из груди.

– Спасибо, Нарди. Я тоже тебя люблю. Перезвоню через час или около того.

Он не забыл заплатить за пиво, перед тем как выйти из магазина, и тут же открыл банку, еще шагая по асфальтированной площадке к своему грузовичку, который стоял на том же месте, работая на холостом ходу. Несмотря на неослабевающий страх перед тем, чему предстояло случиться, он шагал почти легко и, усевшись за руль, сделав большой глоток и зажав, по обыкновению, банку ногами, сказал, отлично изобразив хорошее настроение:

– А теперь, Кути, едем забирать твою старушку.

В зеркало заднего вида он увидел, что тот закрыл глаза.

Мавранос проехал мимо нужного места, потому что Кути не мог точно вспомнить, два или три квартала он прошел, прежде чем попал на Калифорния-стрит, и ни одно из офисных и жилых зданий не показалось ему знакомым – и только после того, как они миновали перекресток с Буш-стрит, он понял, что шесть огромных пышных эвкалиптов, только что промелькнувших за окном, скорее всего, остались от длинного ряда деревьев, которые он увидел, когда час назад покидал заброшенный викторианский особняк Мамаши Плезант.

– Назад, – сказал он. – Ее дома больше нет, но эти шесть эвкалиптов стоят там, где он находился.

– Она назначила встречу около деревьев? – спросил Мавранос, включая правый поворотник, чтобы объехать квартал.

– Она сказала: «Посмотри на деревья и поймешь, как это сделать». В смысле, забрать ее. А на той неделе она сказала по телевизору: «Ешьте семена моих деревьев». – Он поерзал, пытаясь устроиться поудобнее. – Не забывайте, что она всего лишь призрак, вряд ли она займет много места.

Мавранос описал круг по Сутер, Лагуна и Буш-стрит, снова выехал на Октавию и, остановившись у тротуара, перевел коробку передач в положение «Парк.», оставив мотор работать. На месте двора с пожухлой травой теперь раскинулся пересеченный мощеной дорожкой зеленый газон, за которым возвышался двухэтажный серый каменный дом в романском стиле.

– Это… Консультационный центр для беременных, – прочитала Анжелика большую белую вывеску, спустившись на тротуар. – Ничего не скажешь, очень милое применение нашли для ее владений. – Пит тоже вылез из машины, встал рядом и, приложив ладонь козырьком ко лбу, посмотрел направо и налево вдоль улицы. Анжелика некоторое время глядела под ноги, а потом сдвинула ногой несколько опавших листьев. – О, здесь каменная вставка в асфальте, и на ней написано… – Она нахмурилась, разбирая полустертые буквы. – «Мемориальный парк Мэри-Эллен Плезант. Мать гражданских прав в Калифорнии… организатор западного вокзала подземной железной дороги для беглых рабов. Легендарная представительница первопоселенцев когда-то жила здесь и посадила эти шесть деревьев». – Анжелика подняла голову. – И там написано, что она умерла в 1904 году. Ты был здесь сегодня, Кути?

Кути, полусидя на сиденье, смотрел в открытую заднюю дверь.

– Ее старый дом находился на месте, когда я был здесь, – повысив голос, сказал он, – час назад, по моим часам. И деревьев было больше, но они не были такими рослыми и раскидистыми.

– Мне следовало думать о ее призраке с большим уважением, – сказала Анжелика. – Судя по тому, что здесь написано, она была достойной женщиной.

– У нее тоже были промахи, – отозвался Кути дрожащим голосом. – Как и у всех нас. Я… – Он оборвал фразу, не договорив. – Не кажется ли вам какое-нибудь из этих деревьев странным?…

– Странным? – эхом откликнулась снаружи Анжелика. – Ну… все они в лентах отставшей коры, словно обвешаны бахромой… и ноги их обросли ярко-зеленым мхом.

– Корни, – поправил ее Пит, стоявший у капота машины. – Ноги их высоко в воздухе. Он подошел ко второму от угла эвкалипту и показал на толстый раздвоенный ствол. – Это… Как будто кого-то воткнули до пояса головой вниз, и теперь ноги торчат к небу. Разве не было в дантовском «Аду» такого места, где проклятые души были всажены вниз головой?

– В восьмом круге, – ответил Мавранос, остававшийся за рулем. Он смотрел на сиденье рядом и шарил обеими руками среди валявшихся там бумаг; Кути услышал слабый металлический стук. – Симонисты, торговавшие церковными должностями, индульгенциями и отпущением грехов. Ключевое слово – торговавшие. Но в книге они торчали головами вниз в крестильных купелях. – Кути услышал, как щелкнул цилиндр револьвера. – Поторопитесь, – громко сказал Мавранос. – Так и не перезарядил с утра. – Он выпрямился и тихо пояснил, не глядя на Кути: – У меня были другие дела…

Анжелика, хотя и усмехнулась вслух, шагнула назад от раздвоенного старого дерева с массивными вытянутыми ввысь ветвями.

– Какой бог согласится считать крещенской купелью дыру в земле?

– Бог деревьев, – сказал Кути, но, пожалуй, только Мавранос мог его услышать. Он не забыл признание Мамаши Плезант в том, что она, еще в молодости, продала на острове Нантакет сказочный тайник с pagadebiti zinfandel, и добавил, повысив голос: – Собери немного этих желудей или каштанов, или что там еще валяется под этим деревом. И оторви несколько полосок коры; она не может ходить босиком.

Через минуту Пит и Анжелика уже сидели в машине. Анжелика держала два пакета с орешками, а Пит – охапку сырых полосок коры, пахнущих плесенью.

Мавранос переключил передачу на движение и тронул машину от тротуара.

– Теперь выбираемся из города? – спросил он.

– Да, – сказала Анжелика, – но не по 101-му. – Она улыбнулась. – Забирай на юг по 280-му шоссе.

Глава 24

Троил: О повелительница! Не думай о страхе.

В свите Купидона нет и не бывает чудовищ!

Крессида: А что-нибудь чудовищное бывает?

Уильям Шекспир. «Троил и Крессида»[18]

Помывшись под горячим душем, Кокрен вытер запотевшее зеркало и принялся тщательно чистить зубы; разглядывая загнанное выражение своего лица, он думал о зеленой зубной щетке Нины, висевшей в прорези всего в паре дюймов за зеркальной дверцей, и решил не открывать шкафчик над раковиной, чтобы достать бритву. Выуживая свою щетку, он не обратил внимания, суха ли щетка Нины, и не желал этого знать.

Когда он встал с постели и пришел туда, Пламтри крепко спала, укрывшись простыней. Душ и встряска от жгучего полоскания для рта «Доктор Тичнор» отрезвили его, и он почувствовал себя совершенно сбитым с толку, осознав, что голая блондинка, с которой он познакомился неделю назад, в этот момент проминает расслабленным телом пружины той самой кровати, на которой он спал с Ниной.

Он как бы отстраненно порадовался тому, что кассета из телефонного автоответчика лежит в кармане его рубашки, висящей на спинке стула близ кровати: ему совершенно не хотелось знать, как он может отреагировать, если вдруг кто-нибудь позвонит по телефону и из аппарата прозвучит записанный голос Нины.

Пламтри определенно проспит еще пару часов, не меньше. Кокрен не следил за содержимым бутылки «Саузерн комфорт», но Пламтри подливала в свой стакан не менее полудюжины раз – до, во время и после. Его сознание просто отбросило подробности воспоминания о том, как они любили друг дружку; сейчас он мог представить себе – да и то весьма расплывчато – ее горячее, прерывистое дыхание, приправленное запахом сигарет «Мор» и вкусом «Саузерн комфорт» (персиковый сироп и виски).

Он сплюнул в раковину и прополоскал рот холодной водой из-под крана, которую набрал в ладони, потому что стакан из ванной находился в соседней комнате и был липким от ликера. Войдя сюда, он закрыл за собой дверь и теперь помешкал, прежде чем снова открыть ее; постояв в нерешительности, он поднял брошенные на пол джинсы, надел их, застегнул молнию на ширинке и лишь после этого повернул покрытую испариной дверную ручку и шагнул на ковер спальни.

И замер от изумления: Пламтри сидела в кровати, закутавшись в простыню, которую держала у самого подбородка.

Увидев Кокрена, она слегка расправила вздернутые в испуге плечи и всхлипнула:

– О, это ты, Костыль! Ну зачем? Я ведь говорила тебе, что пойду с тобой в постель, если ты подождешь! Я была уверена, что сейчас из ванной выйдет незнакомец! Хотелось только посмотреть, что это будет за гад, чтобы знать, кому передать карты!.. О, Сид… Тиффани! – Она уткнулась лицом в простыню и продолжила сдавленным голосом: – Я любила тебя! И думала, что ты тоже любишь меня!

Кокрен почувствовал, что его лицо вспыхнуло и тут же стало прохладным от испаряющегося пота, потому что он внезапно вынужден был признаться себе, что будет беззастенчиво лгать.

– Дженис, – сказал он с излишней горячностью, – я думал, что это ты! А ты говоришь, что это была не ты? Господи, прости, как я…

– Ты меня!.. Это все равно что овладеть мной, пока я без сознания, как тот парень, который чуть не изнасиловал меня в машине возле бара в Окленде. Но тот парень все же не овладел мной. – Она яростно замотала головой. – Ну и как я теперь смогу отдаться тебе?

– Дженис, это была ужасная ошибка, клянусь, я ведь думал, что мы… что ты в сознании. Видит бог, это правда, мы оба были пьяные…

– Я сказала «все равно». Ты знал. О боже, я лишилась тебя. – Она вскинула залитое слезами лицо, уставилась на него, потом посмотрела на простыню, которой укрывалась, и поджала ноги. Облизала губы.

– Ах ты, сукин сын! Ты хоть соображаешь, как сильно ее обидел? Она ведь влюбилась в тебя, засранца!

– О, Коди, я понимаю, – беспомощно ответил он. – Но, черт возьми, мы оба были пьяными, а вы все почти неразличимы!

Коди скорчила презрительную гримасу.

– Хочешь сказать, будто ты не знал, что это была Тиффани? И даже не подозревал? И что говоришь правду?

– Я… – Он вздохнул. – Да. – Он снял рубашку со стула и просунул в рукава непослушные, тяжелые, как свинец, руки. – Нет, пожалуй, что нет… Не то чтобы даже не подозревал. Ты права… она права – я не думал о том, кто со мной, я просто… оказался тем, кем ты меня назвала. – Он уже чувствовал, что ткань рубашки начала липнуть к свежевымытой коже. – Господи… Коди, но я ведь не такой, и мне очень жаль. Вы все заслуживаете гораздо большего… Уважения? Предупредительности?… С моей стороны. Боже… Как мне?…

– Для начала выйди отсюда, чтобы я могла одеться.

– Да, конечно. – Он принялся поспешно застегивать рубашку и рискнул с неуверенной улыбкой взглянуть на женщину. – Можешь называть меня как хочешь, я заслужил, но… осмелюсь сказать… очень надеюсь, что ты все же меня не покинешь. – Он шагнул к двери в коридор. – Я буду в кухне, приготовлю кофе.

По крайней мере, она ничего не сказала ему вслед.

В кухне он набрал воды из-под крана в стеклянный кофейник и залил в кофемашину. При этом он вспомнил, как Мавранос заливал пивом телевизор в мотеле «Стар», а также то, что номер снимали по кредитной карточке Нины. Пять суток, плюс испорченный телевизор. Одному богу известно, во что это обойдется.

Насыпая ложкой молотый кофе в фильтр, он задумался о том, что может представлять собой Тиффани, насколько она полноценная личность, является ли чем-то большим, чем просто сексуальной составляющей Пламтри, без каких-либо особенностей характера, кроме подчеркнутого пристрастия к сигаретам «Мор» и «Саузерн комфорт». Возможно, она наделена еще одной-двумя чертами, которых он пока не обнаружил, – какими-то предпочтениями по части кино или еды. Какие-нибудь желторотые юнцы, вероятно, сказали бы, хихикая, что это идеальная женщина. Кокрен попытался сообразить, был ли он когда-нибудь настолько легкомысленным, чтобы говорить что-то подобное. Да что там, он сегодня оказался настолько легкомысленным, что воспользовался этой ограниченностью, что, как ни крути, гораздо хуже.

Он вставил фильтр-воронку в кофемашину, щелкнул выключателем и открыл шкаф, чтобы достать чашки. Его руки все еще дрожали. Сахар был на столе, он открыл холодильник и вынул начатую картонку молока.

Пламтри походила на семью из нескольких сестер – с редко появляющимся отцом, наводящим на всех ужас, и сумасшедшей матерью. Кокрену сначала понравилась милая сестра, а переспал он с нимфоманкой, но вот та, на которую он мог положиться и которой даже восхищался, была суровой…

Он разлепил отрезанный уголок молочной картонки и понюхал. Недельное молоко уже прокисло, и он вылил его в раковину. Вроде бы в шкафу должна была оставаться банка сухого молока «Кремора».

Пламтри вышла на кухню, когда кофемашина только-только начала фыркать. Она, как и вчера, надела джинсы и белую блузку, но не стала обуваться. На ходу она пыталась разодрать свалявшиеся в паклю белокурые волосы одной из расчесок Нины.

– Кофе – это хорошо, – сказала она. – А вот разбавлять его чем-либо крепким, думаю, не стоит.

– Пожалуй, нам уже хватит выпивки на сегодня, – осторожно согласился Кокрен.

– Ну, – протянула она и, отодвинув кресло, тяжело плюхнулась на сиденье, – насчет целого дня даже и не знаю. Я вроде как представляю себе стаканчик-другой чего-нибудь этакого на закате. – Кокрен поставил перед ней чашку кофе, от которой валил пар, и она добавила: – А вот плеснуть сюда молочка было бы неплохо.

– Там пусто, – сказал он и повернулся к шкафу. – Но у меня есть «Кремора».

– «Кремора», – повторила она, размешивая сахар. – А зачем тебе пустая картонка?

– Только что вылил молоко, оно испортилось. – Он взглянул на пустую картонку и подумал, что ее нужно сохранить для сада. – В винограднике мы надеваем такие полугаллонные картонки на саженцы лоз. Они защищают стволики от кроликов и солнечных ожогов и помогают расти прямо вверх, к свету. – Он поставил на стол свою чашку, сел напротив Пламтри и начал прихлебывать, глядя в окно на крышу теплицы. – В «Пачье», – так он произнес на итальянский манер название виноградников «Пейс», – вот-вот начнут укоренять новые саженцы. Акра два около автострады.

Наконец он осмелился посмотреть на Пламтри. Она, казалось, слушала, и поэтому он позволил себе продолжить разговор на нейтральную тему.

– И в бочках с прошлогодним вином, – сказал он, – скоро начнется малолактозная ферментация – это вторая ферментация, которая происходит примерно в то же время, когда распускаются листья нового года, как будто эти явления связаны; это бактерии, а не дрожжи, и они превращают яблочную кислоту в молочную, которая мягче на вкус, что особенно важно для зинфанделей и пино нуар. – Он слабо улыбнулся, думая о винограднике. – Когда я уехал в Париж, все листья винограда окрасились в осенние цвета – видела бы ты! Листья пти сира становятся фиолетовыми, шардоне – золотыми, а каберне совиньон – красными, как кровь.

– Ты скучаешь по работе, – заметила Пламтри. – Вы там хорошее вино делаете?

– Не хвастаясь, скажу «да». Последние несколько лет у нас стоит идеальная морская погода, мы собираем урожай позже, и у наших зинфанделей девяносто второго и девяносто третьего годов, еще не разлитых в бутылки, уже ясно ощутим идеальный выдержанный вкус с совершенно бархатным танином. – Он пожал плечами. – Но, черт возьми, с 1990 года хорошие вина получаются едва ли не у всех в Калифорнии. Не только известные марки, вроде «Ридж и Мондави», но и «Рочиоли» в долине Рашен-ривер, «Рейвенсвуд» Джоэля Петерсона в Сономе; у всех прекрасные урожаи и продукция, несмотря даже на филлоксеру. Похоже, что общемировой объем поставок сохранится прежним; в Бордо, да и по всей Европе, в вегетационные периоды за эти годы было слишком много дождей – с девяностого года вина у них посредственные.

– Так. Скотт Крейн стал королем в 1990-м. Вот увидишь, девяносто пятый окажется препоганым.

– Возможно, этот мальчонка, Кути, окажется хорошим королем, и мы сможем определить по качеству вина, все ли у него в порядке.

Пламтри отпила кофе и поморщилась.

– Твоя жена любила вино? Только не думай, что, раз я с тобой разговариваю, я больше не считаю тебя бессердечным болваном.

Он сдержанно кивнул: понял.

– Нина… – начал он и кашлянул, прочищая горло. – Откровенно говоря, она очень не любила полнотелые[19], броские калифорнийские вина…

Пламтри шевельнула губами.

– С какой стати бог должен отдавать предпочтение этому побережью, находящемуся не на той стороне мира? Где не соблюдаются никакие требования Appellation contrôlée![20] Здесь, если нет дождя, разрешается поливать машинами! И разрешается безнаказанно производить… три, четыре, шесть тонн винограда с акра! В Медоке наши vendangeurs[21] придерживаются старых законов бога, производя не более тридцати пяти гектолитров вина с каждого гектара земли, и мы взращиваем священный старый совиньон каберне и просим бога превратить это вино в его кровь прощения, как он делал за сотни лет до революции, – и, несмотря на все старания, с трудом получаем вино, которое можно пить за обедом! Оно отвергается, как жертва Каина. А здесь, в варварской Калифорнии, оскверненный каберне превращается в вина, подобные соборам и концертам Баха, и это даже не вино, которое он благословляет, – он освящает этот безродный зинфандель, эту, просто-напросто, выскочку.

У Кокрена перехватило дыхание, потому что это был голос Нины. Он видел, как подрагивает от ударов пульса манжет его рубашки, и не осмеливался пошевелиться, страшась, что любое движение может спугнуть ее призрак.

Он понял также, что должен ответить.

– Ну, не всегда, – сказал он тихим, умиротворяющим тоном, как бы со стороны припомнив несчастного Тутмоса с его ржавым граалем, полным зинфанделя, который он тщился превратить в pagadebiti. – Большинство зинфанделей – это просто красное вино.

– Ты звал меня, – сказал голос Нины. Она огляделась на своей кухне. – Когда я сидела на lit merveil, прыгающей кровати в комнате, где находились все остальные. – Она отодвинула стул от стола и выглянула в окно на залитую полуденным светом крышу теплицы. – Когда это случилось?

Кокрен вспомнил, что крикнул «Нина!», когда, сразу после землетрясения на рассвете, мать Пламтри завладела ее телом.

– Это было сегодня рано утром, – твердо сказал он. Он устыдился, что назвал ее имя, сразу же после того, как сделал это, и не хотел сейчас открыто обсуждать свой поступок. – Я не думал, что ты меня слышала.

– Мне пришлось проделать дальний путь, чтобы ответить. – Она задумчиво нахмурилась, и Кокрен почувствовал, как его предплечья покрылись гусиной кожей, когда он узнал на загорелом лице Пламтри морщинку на переносице, которая была только у Нины. – Я находилась в (разве это был не сон?) баре, забитом пьяными людьми. – Она заметно расслабилась и улыбнулась ему. – Но сейчас я дома.

«Это не она, – сказал он себе, ощущая, как сердце колотилось в ребра, – это всего лишь ее призрак. Где бы ни находилась настоящая Нина – „ей Индия и ложе и отчизна, жемчужина бесценная она“, а в этом она не участвует. Тем не менее это ее призрак. Может ли он остаться? Спать в кровати, споласкивать зубную щетку? Перед смертью она строила каменный фонтан в саду; сможет ли теперь призрак закончить эту работу?»

Но что-то было не так – что-то неуловимое, но в то же время невероятно гротескное, в самой мысли о том, что фальшивые, повинующиеся мертвым рефлексам руки будут заканчивать прерванную работу, которую начала в саду живая женщина.

И не явится ли сюда еще и призрак нерожденного младенца, чтобы безнадежно хныкать в ночной тьме?

И может ли он поступить так с Коди?

Он взял свою чашку с недопитым кофе, встал и отошел к раковине, задержавшись у холодильника, чтобы отцепить от двери один из маленьких плоских бесплатных рекламных магнитов в виде миниатюрной бутылки зинфанделя «Пейс».

– Я решил свести пятно на тыльной стороне правой руки, – сказал он через плечо, выливая полчашки теплого кофе в раковину. Он старался очень тщательно подбирать слова. – Лазерная хирургия. Всего пара амбулаторных сеансов, и рука чистая.

– Ce n’est pas possible![22] – воскликнула она, и он услышал, как ноги Пламтри зашаркали по полу, когда она встала. – Это твой знак Андрокла! Лев оказался в долгу перед Андроклом, потому что тот просто вытащил шип из львиной лапы, но ты однажды подставил руку, чтобы спасти самого бога! Я никогда не говорила об этом, но только бог вправе его убрать, как только он был вправе его даровать. У меня никогда не было бы… у меня не было бы твоего ребенка, если бы его отец не был отмечен им. Моя семья не отправила бы меня сюда просто… – Она схватила его за плечо сильной рукой Пламтри. – Костыль, пообещай, что не сделаешь этого!

– Ладно, – ответил он, как будто уступая. – Прости. Не стану.

Он налил в чашку холодной воды из-под крана и вернулся к столу.

– Сядь, пожалуйста, – сказал он ей и, поставив чашку с водопроводной водой на стол, принялся помешивать в ней указательным пальцем правой руки. Дождался, пока она снова заняла свое место, и спросил: – Что случилось в Новый год?… – Он коснулся лба влажным кончиком пальца. Потом вынул кассету автоответчика из кармана рубашки.

– Утром, на рассвете… – сказал голос Нины губами Пламтри. – Сегодня утром, когда ты позвал меня на прыгающую кровать, я подумала, что это снова может быть он. Я проснулась на рассвете в Новый год и поняла, что он зовет меня из-за пределов дома. Мой… Я была замужем за ним через тебя. И в то утро, когда земля сдвинулась и деревья повалились, он освободился. Я завернулась в простыню, перевязала волосы плющом и выбежала встретить его на дорожке, выходящей к шоссе. Ведь я… так и поступила?… Было громко и больно… Но я знала, что именно так он и придет. – Она уставилась в чистую воду в чашке и глубоко вздохнула.

Кокрен почувствовал себя опустошенным.

– Как тебя зовут? – спросил он, стараясь выдерживать голос бесстрастным, как гудок в телефонной трубке.

И принялся медленно водить рекламной бутылочкой-магнитом над кассетой.

– Нина Жестен Леон. Ариахна. – Голубые глаза Пламтри встретились с его глазами. – Костыль, ты двоишься у меня в глазах. Теперь мне кажется, что я умерла в то утро. Это так?

– Да, Нина, – хрипло проговорил он, стараясь скрыть режущую горечь в горле. – Ты умерла в то утро. Я отвез твой прах в Нижний Медок, в Керак, и говорил с твоими родителями. Нам всем очень больно, что ты ушла, и больнее всех – мне. Я очень любил тебя. – Он отодвигал от себя размагниченную кассету, пока не почувствовал, что она уперлась в кофейную чашку.

Она передернула плечами, как от холода, и сморгнула набежавшие слезы.

– И куда же мне теперь идти?

«Важнее всего спокойствие, – говорил он себе, – а не твоя обманутая любовь, не твоя гордость. Пусть она покоится в том мире, который ей подобает».

– Наконец-то к твоему настоящему мужу, а не просто символу. – Он сам не мог понять, от ярости или горя дрожал его голос. – Полагаю, ты найдешь бога в саду…

Лоб Пламтри разгладился от хмурых морщин, и ее загорелое лицо утратило всякое выражение; Кокрен закрыл глаза и медленно опустил лицо в ладони. Он тяжело дышал, и при каждом вдохе у него перехватывало горло, а когда ладоням стало горячо, он понял, что плачет.

Он услышал безжизненный голос Валори:

– Какое совпадение! Точь-в-точь она. – Холодный палец прикоснулся к его щеке. – Вы встаньте, сударь, встаньте! Вы мужчина, вам не к лицу.

Он поднял голову и вытер рукавом мокрые глаза. И увидел, что перед ним сидит, поглядывая на него с несомненным сочувствием, безошибочно узнаваемая Коди.

– Сид, – сказала она. – К тебе заезжает машина.

Он оттолкнул стул и вскочил. Револьвер остался в спальне, и он метнулся было туда по коридору, но тут же, за секунду до того, как мотор затих, узнал характерный рокочущий звук выхлопа.

Прошлепав босиком ко входной двери, он посмотрел в глазок.

Старенький «Сабурбан», стоявший на дорожке, был кроваво-красным. От него примерно на фут расходилась во все стороны аура, переливающаяся, как знойные миражи, и тщательно подстриженная живая изгородь казалась сквозь облако ауры гораздо зеленее, чем была на самом деле.

Из дверей пассажирской стороны выбрались Пит и Анжелика, водительскую дверь распахнул Арки. На заднем сиденье можно было разглядеть голову Кути. Никого больше в машине не было.

Кокрен отпер замок, распахнул дверь, и пахнущий океаном ветерок обдал холодом его мокрое лицо.

Кути, с помощью родителей, выбрался с заднего сиденья, а Мавранос обошел машину спереди и направился прямо ко входу.

– Поздравляю, – сказал Мавранос, остановившись перед крыльцом. – У тебя теперь четверо постояльцев. – Он перевел взгляд за спину хозяина и натянуто улыбнулся, и Кокрен понял, что Пламтри вышла к двери вслед за ним. – Такое впечатление, что фокус все-таки можно исполнить каким-то образом – на новых условиях, о которых пока мы не имеем понятия. – Он улыбнулся шире, блеснув белыми зубами. – Надеюсь, ты, девочка, не передумала участвовать в этой истории.

– Ох, заткнулся бы ты, Арки, – огрызнулась Коди и протиснулась мимо Кокрена на крыльцо. – Кути заболел?

– Кто-то в него выстрелил, – ответил Мавранос. – Очень может быть, что ваш псих-доктор. Но похоже, все обойдется.

Коди прошипела сквозь зубы что-то сочувственное и сбежала по ступенькам помочь Питу и Анжелике.

В гостиной Анжелика зашивала рану Кути зубной нитью из новой упаковки, Пит стоял на коленях рядом и подавал то ножницы, то вату, а Мавранос ходил взад-вперед у переднего окна с револьвером в руке, наблюдая за дорогой. Кокрен и Пламтри удалились на кухню и готовили в большой кастрюле рагу из консервированных моллюсков, крабового мяса и мелко нарезанного зеленого лука. Все это залили дешевым фьюм блан и приправили карри. Вскоре распространившийся по дому аромат убедил их всех, что поздний завтрак в «Дарах моря» оказался чуть ли не иллюзорным, и через полчаса даже Мавранос, сидя в столовой Кокрена, подбирал черствым хлебом последние капли подливы из тарелки. По молчаливому согласию пили минеральную воду «Пеллегрино».

Кокрену пришлось напомнить себе, что эти люди постоянно грубили ему (и беззастенчиво тратили деньги с его кредитной карты) и втянули его в настоящую перестрелку, в которой, вероятно, были и погибшие, – потому что заметил, что ему вдруг стало теплее оттого, что Салливаны, Кути и Мавранос снова вторглись в его жизнь со своей суетой и страданиями, да еще и после унижений, которые он претерпел с Пламтри и призраком Нины. Несмотря на всю свою взбалмошность, они всегда приносили с собой ясное, напряженное чувство цели.

– И долго вы намерены здесь оставаться? – спросил Кокрен самым равнодушным и твердым тоном, на какой был способен. – До утра?

Мавранос ответил столь же равнодушным взглядом, Пит и Анжелика Салливаны тревожно переглянулись. Ответил на вопрос Кути.

– До конца месяца, – удрученно выговорил он. – До вьетнамского праздника Тет или, может быть, до мусульманского Рамадана. В общем, до первого февраля. Наш маятник…

– Две недели? – возмутился Кокрен. – У меня работа. У меня соседи! У меня, в конце концов, мебель, которую хотелось бы сохранить.

– Ну, не совсем две недели, – возразил Кути. – Э-э… одиннадцать дней.

– Я видела скелет Скотта Крейна, – встряла Пламтри. – Как вы предполагаете провернуть дело на этот раз? Он присвоит себе меня? – Она вскинула брови. – Он присвоит себе Кути?

– Думаю, ни то, ни другое, – сказал Кути. Кокрен обратил внимание, что подросток, похоже, совсем не рад избавлению от опасной участи; он выглядел удрученным и больным. – Не знаю. Нужно спросить Мамашу Плезант. Ту старую чернокожую леди из телевизора.

– Пока что от нее не было никакого проку, – фыркнула Анжелика.

– Может быть, Крейн просто… материализует себе тело? – предположила Пламтри.

– Нет, – ответил Пит. – Где он возьмет вещество? Ему потребуется протоплазма, фунтов этак сто шестьдесят.

– Эдисон сконстролил себе нечто вроде тела, – негромко сказал Кути, – или, по крайней мере, маску, когда захомутал меня в девяносто втором году; он воспользовался плотью собаки, с которой я подружился. Потом мне это снилось много раз. В одну секунду Фред, эта собака, внезапно превратился в окровавленный скелет, а у Эдисона появились собственные голова и руки, и даже черное пальто с меховым воротником. – Он отхлебнул минеральной воды. – Но плоть во время пересадки погибла. Уверен, что она стала разлагаться сразу после того, как мы ее сбросили.

«Иисусе!» – подумал Кокрен.

Анжелика кивнула.

– Значит, ему потребуется не просто протоплазма, но неубитая протоплазма. Так… что, нам еще и бродягу какого-нибудь сюда притащить? Или свору бездомных собак?

– Вроде бы считается, что людям ближе свиньи, – сказала Пламтри. – Может, лучше купить пару свинок покрупнее?

Мавранос был бледен, и выражение лица у него было такое, словно ему хочется сплюнуть.

– Кути сегодня говорил со старушкой Плезант. С ее призраком, но лицом к лицу, а не через телевизор. Она, по-видимому, своего рода наемная служанка или заключенная, отбывающая каторгу у Диониса, и она – как и бог – пытается нам помочь. Очень может быть. Она дала Кути послание для Крейна, не то призыв, не то приказ, причем в форме латинского палиндрома. Мне это не нравится, потому что палиндромами приманивают призраков, а призрак Крейна мы видели – голый идиот, бегающий по руинам Сатро.

– Это не те же самые латинские фразы, которые я сжег со спичечным коробком, – спросил Кокрен, – тогда, в мотеле? Еще одна латинская фраза попалась нам с Коди на пепельнице еще в Лос-Анджелесе. Только не помню, что там было написано.

Мавранос отодвинул кресло, привстал и вытащил из кармана помятое регистрационное свидетельство на автомобиль. Развернув его, он прочитал вслух:

Roma, tibi subito motibus ibit Amor, Si bene te tua laus taxat, sua laute tenebis, Sole, medere pede: ede, perede melos.

– На пепельнице была определенно первая, – сказала Пламтри.

Кокрен почувствовал, что волосы у него на затылке зашевелились.

– После того как я прочитал эту строчку вслух, призрак Крейна явился в образе нашего таксиста. А когда повторил в руинах Сатро, его сумасшедший голый призрак появился уже там.

– Не произноси вслух в третий раз, – предупредил Мавранос. – Голый мужик в твоей кухне только расстроит дам. Да и мне будет очень неприятно видеть подобие своего старого друга в таком жалком состоянии. – Он вздохнул и посмотрел на Кокрена. – Позволишь воспользоваться твоим телефоном? Нужно узнать, смогла ли Нарди перевести эту несчастную записку.

– Вон в углу телефон с громкоговорителем, – сказал Кокрен. – Звони с него, чтобы мы все послушали.

На солнечной кухне Кокрен и Пламтри снова заняли свои места за столом, а Пит и Анжелика прислонились к рабочему столу возле раковины. Кути плюхнулся на третий стул, но по выражению, с каким он посмотрел на тот же рабочий стол, было ясно, что он хотел бы забраться на него, не будь у него свежих швов на боку. Кокрен вспомнил, что, когда они пытались позвонить призраку Крейна из «Солвилля», Кути сидел на стиральной машине, и подумал, что парнишка по какой-то причине хочет находиться подальше от земли во время важных звонков.

Мавранос подошел к телефону, висевшему на стене, набрал одиннадцать цифр междугороднего вызова и нажал кнопку громкоговорителя.

– Алло! – прозвучал молодой женский голос; Кокрен редко пользовался громкоговорителем и сейчас грустно подумал, что звук совсем не такой хороший, как выдавал самодельный динамик, сооруженный Кути из кусочка мела и точилки для карандашей.

– Нарди, это снова Арки, – сказал Мавранос, – а вокруг сидит и слушает вся королевская конница и вся королевская рать. Тебе удалось что-нибудь прояснить?

– А как же! Твои палиндромы – это пентаметр, за которым следует гекзаметр, и снова пентаметр, – сказала женщина по имени Нарди. – Это обычное сочетание размеров в древнеримской лирической поэзии, хоть у Горация, хоть у Катулла. Знаешь, этот текст кажется мне ужасно древним. И строки, похоже, имеют отношение к вашей – нашей – ситуации. У тебя карандаш под рукой?

Мавранос выдвинул ящик под телефоном и сунул туда руку.

– Да, – сказал он, вытаскивая карандаш для ресниц и январский счет за газ.

– Отлично, – отозвался голос Нарди из громкоговорителя. – «Roma» с запятой – это звательный падеж названия «Рим», что в нашем контексте довольно ясно превращает «духовную власть над Землей» в нечто вроде Ватикана. Понятно? «Tibi subito» – «для тебя внезапно, неожиданно». «Motibus» в отложительном падеже указывает на то, каким образом, и получается нечто вроде «с танцующим движением», хотя Цицерон использует это слово в сочетании «motus terrae», что означает землетрясение.

– А ты сказал про «motibus» – «автобус», – шепнула Пламтри Кокрену. У нее, похоже, стало легче на душе.

Он коротко кивнул и жестом попросил ее помолчать.

– «Ibit», – продолжала Нарди, – это глагол «идти» в третьем лице и будущем времени. «Аmor», конечно же, «любовь», но заглавная «А» указывает на то, что здесь это имя собственное, бог любви или кто-то в этом роде, причем, судя по контексту, где и внезапность, и землетрясения, еще и весьма недобрый.

Кокрен задумался о боге, разбудившем его мнимым землетрясением в лас-вегасской венчальной часовне «Трой и Кресс» почти пять лет назад, и о Нине, которая предпочла его любви смертоносную любовь этого бога.

– Во второй строке, – продолжила Нарди, – «taxat» – это глагол первого спряжения («taxo, taxare»), означающий: «держи, цени, уважай». Дословно переводится как: «если твоя похвала оценивает тебя высоко», но по-английски получится: «если ты высоко оцениваешь свою похвалу». «Sua» – притяжательное местоимение – оно должно быть в именительном падеже, хотя я предпочла бы «suam»; в любом случае, это женский род и сочетается он со стоящим в женском роде «laus» – «похвала» или «слава». Я думаю, что «твоя похвала» здесь должна пониматься буквально в женском роде по отношению к этому «Amor», который предстает подчеркнуто мужественным. «Laute» – «великолепно». «Tenebis» – глагол второго спряжения: «держать, достигать».

Мавранос, потеряв терпение, помахал перед носом карандашиком.

– Нарди, и что все-таки означает эта тарабарщина?

Из динамика послышался неровный вздох.

– Арки, я объясняю, почему считаю, что это означает именно то, что я скажу тебе потом. Так что слушай дальше. Последняя строка позволяет предположить альтернативные значения; я только что закончила разгадывать ее, всего несколько минут назад. «Sole» с запятой, как у «Roma» в первой строке, должен быть звательным падежом для «sol», прямым обращением к слову «солнце», как в «О Солнце». «Medere» – инфинитив или герундий (или, как в нашем случае, повелительное наклонение), «вылечить, исцелить»; это не констатация, а приказ: «вылечи!» или «исцели!». «Pede» – это «вошь», существительное в единственном числе, как в том варианте, когда Плиний использовал его для слова «pediculus», или по-английски – «педикулез», «вшивость». Здесь очень интересен глагол «ede»: или это форма глагола «edo, edere, edi, esum», которым по-латыни передают «пожирай, потребляй, ешь», или это другой глагол, «edo, edere, edidi, editum», означающий «испускать последний вздох, приводить к концу», но одновременно «порождать» или «производить из себя». Здесь годится и тот и другой, хотя трохеическая строка требует протяжного «е», а значит, вероятнее второй вариант. «Perede» – это усугубление, решительное повторение предыдущего глагола, каким бы он ни был. А «melos» обычно переводится как «песня», но это же латинизированное греческое слово (по суффиксу совершенно точно видно, да?), и греческое слово «melos» может означать также «конечность». Если оно латинское, то падеж может быть и именительным, и винительным, но в греческой форме тут может быть только винительный и никакой другой.

– Что, – перебил ее Мавранос, произнося каждое слово отдельно, – значит вся эта дребедень?

– Ладно. Я понимаю это так: «О духовная сила на Земле, бог любви придет к вам внезапно и неожиданно…» Либо «танцующей походкой», либо «как землетрясение», или даже и то и другое вместе. «Если ты высоко ценишь свою похвалу, ты будешь хранить ее…» или «придешь к ней… со славой. О Солнце, излечи вшивость: породи из себя и еще раз породи из себя свой отсеченный побег». И с путаницей двух глаголов «edo» получается значение: «твоей сожранной конечности».

– Оставить короля-самоубийцу в колоде, – пробормотала Пламтри.

Мавранос нахмурился, услышав эти слова, но кивнул.

– Пожалуй, именно это я пытался сказать Скотту, когда мы год назад ездили в Нортридж после землетрясения. Филлоксера, эти подземные вши, были повесткой из-под… освященной земли.

– Он никогда не мог обрезать виноградные лозы в середине зимы, – сказал голос Нарди из громкоговорителя, – с самого первого года. Даже когда у детей зимой начинались лихорадки и легочные инфекции, приходилось по несколько раз на дню принимать кофеин и у него кровь шла из-под ногтей. – Последовала пауза, в ходе которой она могла, например, пожать плечами. – Но летом он все еще был полон сил.

Кокрен живо вспомнил, как протянул руку, чтобы не дать уничтожить лицо на виноградной лозе.

– Так что же, – спросил он и, обведя всех взглядом, остановился на Анжелике, – нам надо теперь делать?

Анжелика устало улыбнулась ему.

– Спасибо за «нам», – сказала она. – Мы больше не будем вынуждать тебя браться за оружие. Что теперь делать? – повторила она и, отстранившись от стола, потянулась. – Думаю, нам ничего не остается, кроме как призвать эту старую черную шалунью, о которой говорил Кути. – Она уронила вскинутые руки и посмотрела на Пламтри. – Нам необходимо поговорить с ней во плоти.

– Ты хочешь сказать: в этой плоти? – ответила Пламтри, в тоне которой слышалась лишь усталая покорность. – Иисусе! Если, когда мой собственный, генетический отец пользуется моим телом, у меня болят зубы и кровь идет из носу, то одному богу известно, что сделает с ним эта посторонняя странноватая старушка.

– Нет, – возразил Кути, – твой отец не умер, а вот Мамаша Плезант точно умерла. Когда моим телом распоряжался Эдисон, со мной потом не случалось ничего дурного. У призраков больше нет психической ДНК тела, у них нет жизненной структуры, которую они могли бы навязать принимающему их живому телу.

– Круто, – вздохнула Пламтри. – Честно говоря, это ни в коей мере не подходит под мое представление о веселом свидании, но, думаю, к делу это не относится. – Она встала из-за стола. – Хотя бы скажите мне, что я должна делать.

– Я Бернардетт Дин, – донесся голос из телефонного громкоговорителя, – из Камелота свергнутого короля, что в Лейкадии.

– Я Дженис Корделия Пламтри, а это мой compadre[23] Сид Кокрен. Надеюсь, мы когда-нибудь сможем собраться все вместе в присутствии короля.

– Там, в «Солвилле», – нерешительно произнес Кути, – Мамаша Плезант велела нам поесть семян ее деревьев.

Анжелика сунула руку в карман джинсовой куртки и вытащила горсть орешков, похожих на угловатые серые желуди. Она бросила их на кухонный стол, и стук от удара совсем не походил на звук игральных костей.

– Мы собрали их этим утром у подножья – извините, у талии – одного из ее страдающих деревьев. Коалы их едят, так что, вероятно, они не ядовитые, – сказала она. – Думаю, из части мы сделаем настойку в вине, а часть перемолем, добавим в муку и испечем хлеб.

Книга третья

Вкус терруара

А лоза, которая от природы слаба и, без подпорки, стелется по земле? Чтобы выпрямиться, она хватается своими усиками, словно руками, за все, что ей попадется…

Марк Туллий Цицерон

Глава 25

– Мне страшно, я боюсь, – шептала она, трясясь, как в ознобе.

– Боитесь? Чего?

– Его… отца!

Чарльз Диккенс. «Повесть о двух городах»

В долинах Салинас, и Санта-Клара, и Ливермор, на нефритово-зеленых склонах, простирающихся от шоссе до тех мест, где горы Санта-Крус на западе и хребет Диабло на востоке встречались с серым небом, стояли ряды недавно обезглавленных виноградных лоз, похожих на скрюченные распятия, словно замученный бог висел под холодным дождем в своей бесчисленно повторяемой жертве.

В конце января в винодельческих погребах вино снимают с дрожжевого осадка, переливают для тихого брожения и осветляют яичным белком. В погребах «Пейс» на горе Сан-Бруно содержимое бочек в этом году было очень мутным, для его осветления требовались бентонитовая глина и яичный белок, и «goût de terroir»[24] был особенно выражен. Снаружи, на склонах, трактора волочили бороны и культиваторы по старым стандартным восьмифутовым проходам между рядами; в этом сезоне лезвия и диски вскоре бесполезно затупились в каменистой почве, и их пришлось менять после примерно половины их расчетной продолжительности жизни.

Сид Кокрен долгими днями следил за промыванием опустевших бочек кальцинированной содой и горячей водой, чтобы в них можно было вновь залить вино, а вечерами торчал в лаборатории, охлаждая одни образцы молодого вина для проверки стойкости винной кислоты и нагревая другие, чтобы выявить любое возможное белковое помутнение. После двенадцати дней отсутствия, которые бухгалтер, из сочувствия к понесенной утрате, зачел ему как отпуск, Кокрен работал всю неделю без выходных, прежде всего, чтобы отдохнуть от своих пятерых гостей, но, конечно, и в стремлении наверстать упущенное в непрекращающихся винодельческих работах и получить хоть немного заслуженных сверхурочных.

«Шесть или семь постояльцев, – думал он, когда в субботу въехал на дорожку к своему дому и выключил мотор. – Это по меньшей мере. Но в данный момент, по-видимому, всего пять».

Мавранос припарковал свою машину в самом конце дорожки. Пара вновь купленных чехлов, свешивавшихся до самой земли, скрывала алую окраску машины, но не могла спрятать угловатых очертаний.

Кокрен вылез из машины и направился к дому, выстроенному в 1960-х годах в стиле классического ранчо, по лужайке, а не по дорожке из каменных плиток, поскольку Кути изрисовал их мелом защищающими от наблюдения узорами, которые он, по-видимому, узнал от Томаса Алвы Эдисона два года назад; на крыльце Кокрен отмахнулся от музыкальной подвески, сооруженной Анжеликой из куриных костей и старых радиодеталей, переступил через пятна свиного сала и соли, которые Мамаша Плезант тщательно размазала по бетону, затем проигнорировал медную накладку замочной скважины и, присев на корточки, всунул ключ в замаскированный замок, установленный Мавраносом в самом низу двери.

Прямо с порога ему в ноздри ударил сложный запах, состоявший из антикоррозийной смазки «WD-40» и тушеной говядины с луком; в гостиной стереосистема играла «Все кончено, грустная детка» Боба Дилана из альбома «Подземный блюз скучающего по дому»[25]. Музыка безошибочно указывала на присутствие в доме Мавраноса, и, судя по тому, что у двери стояли туфли «Феррагамо» с самодельными подошвами из коры, Мамаша Плезант в настоящее время не занимала тело Пламтри.

– Коди! – позвал он, стягивая сырую от дождя ветровку.

– Она возится с «Торино», – отозвался из кухни голос Пита Салливана. – Как поживает винишко? – Он сидел за кухонным столом и ковырял отверткой в полуразобранной карманной рации.

– Стареет. – Вчера Кокрен ответил: «Пылится». Он вошел на кухню, бросил ветровку на рабочий стол, открыл холодильник и достал банку пива из неиссякаемых запасов Мавраноса. На белой эмали двери холодильника красовались свежепроцарапанные 1-28-95: за эту неделю бездельного ожидания у Пламтри появилась привычка царапать ключом дату текущего дня на любой поверхности, где оставались следы, – деревянных столешницах, гипсокартонных стенах, корешках книг. Когда он, обнаружив в прошлый уик-энд несколько первых таких отметок, попытался протестовать, она упрямо возразила, что ей это нужно и необходимость эта ничем не отличается от необходимости хирургов помечать в больницах конечности, не подлежащие ампутации, большой буквой «Н» («нет»). Черным маркером, каким подписывают белье для прачечной, она обозначила на каждой из Нининых блузок, которые носила, дни недели. Наверно, так же она поступила со своим нижним бельем (Кокрен все эти дни спал на диване в гостиной и не знал).

С банкой в руке Кокрен прошел через прачечную к черному ходу, где в двери так и не было стекла: он выбил стекло пустой бутылкой, когда они с Пламтри приехали ранним утром две недели назад. Когда он открыл дверь и распахнул ее, впуская в дом холодный утренний воздух, женщина, стоявшая возле поднятого капота «Торино» модели 1969 года, обернулась к нему, и он узнал в ней Коди.

– Тебе нужно поговорить с Дженис, – сказала она.

Кокрен подошел к автомобилю. Коди сняла с мотора карбюратор и крышку распределителя зажигания, разложила гаечные ключи и стробоскопический индикатор на тряпке, расстеленной на крыле.

– Я пытался, – ответил он.

Несколько раз во время их шумных завтраков, наподобие фуршетов, он замечал, что Пламтри ест вареные яйца или яичницу, держа вилку в правой руке, и встречался с ней глазами, но каждый раз ее лицо менялось, и перед ним оказывалась Коди, которая отвечала ему пустым вопросительным взглядом, перекладывала вилку в левую руку и возвращалась к тарелке с яичницей; однажды он точно опознал Дженис по осанке, положению плеч Пламтри, когда она поднялась на цыпочки, чтобы достать с высокой книжной полки том Эдны Сент-Винсент Миллей, но когда он окликнул ее, Коди удивленно уставилась на книгу, вынула из кармана ключи от автомобиля и, выцарапав дату на обложке, поставила книгу на место.

– Она избегает меня, – сказал Кокрен.

– И я догадываюсь почему. – Пламтри отложила отвертку, которой крутила винт регулировки холостого хода, и протянула левую руку, испачканную черной смазкой. – Не уступишь мне свое пивко? А то я слишком грязная и перепачкаю все ручки у дверей и холодильника.

Кокрен протянул ей банку, даже не отхлебнув из нее.

– Могу, если хочешь, принести другую, чтобы тебе не ходить лишний раз. Но, Коди, mi casa es su casa[26]. Пачкай все, что захочешь.

Пламтри ухмыльнулась и взяла банку, сделала большой глоток, выдохнула и сказала:

– Спасибо, конечно, но Мамаша Плезант заставит меня мыть все, что я испачкаю. Ты хоть видел списки дел, которые она оставляет для меня? Там не только продукты и уборка – иногда она требует, чтобы я купила или продала дом! Но я позвонила насчет пары случаев, и оказалось, что это надо было сделать еще до 1906 года. Хорошо еще, что она не знает цен 1995-го, а то ведь решила бы, что я ворую деньги, когда хожу за продуктами. И в записках она всегда называет меня Терезой.

Кокрен кивнул. Коди и Мамаша Плезант были весьма заметными фигурами, и им удавалось действовать друг дружке на нервы, несмотря на то, что они просто не могли встретиться лицом к лицу, так как по очереди занимали одно и то же тело. Но Кокрен несколько раз общался напрямую со старухой, и она показалась ему именно такой маразматичкой, какими, по словам Кути, было большинство призраков. А Тереза, вероятно, была ее служанкой, когда она еще была жива и богата.

Призрак Мамаши Плезант впервые явился через Пламтри в прошлое воскресенье, после того как Коди согласилась поесть хлеба, испеченного с молотыми орешками эвкалипта с Октавия-стрит, и выпить вина, которое всю ночь настаивалось на тех же самых дробленых орешках. Целый час после этого сомнительного причастия Пламтри сидела на диване в гостиной, полоскала рот водкой, чтобы отбить вкус эвкалипта, и смотрела новости…

…А потом она захлопала глазами, откинулась на спинку дивана и с явным узнаванием обвела взглядом лица Кути, Пита, Анжелики и Кокрена, причем глаза ее, как на мгновение показалось Кокрену, сделались разного цвета. Через несколько секунд она снова посмотрела на телевизор и сказала сильным глубоким голосом:

– Я ведь разговаривала с вами через эту штуку, не так ли?

– Да, мэм, – ответил Кути, отводя от нее взгляд.

– Смелее, мальчик! – подбодрила она. – Не забывай Гавейна.

– Да, мэм, – повторил Кути.

Анжелика тут же принялась задавать старухе вопросы, но Мамаша Плезант немедленно осведомилась, привезли ли они эвкалиптовую кору с ее дерева, и, узнав, что привезли, потребовала, чтобы для нее сделали туфли с подошвами из этой коры. И лишь после того, как Пит и Кути вырезали из коры подошвы и каблуки и приклеили их суперклеем к одной из пар туфель на низком каблуке, оставшихся после Нины (Плезант презрительно отвергла предложенные кроссовки «Рибок», едва взглянув на них), старуха надела эти туфли и направилась в своей скрипучей дырявой обуви прямо в теплицу.

Развалившийся на части скелет Скотта Крейна лежал там, на полке между орхидеями Нины и множеством фуксий в горшках, и руки Пламтри, дрожа, прикоснулись к отломанному черепу.

– Он приведет вас к божьему вину, – сказала она. – А вы к тому времени уже сами будете знать, куда идти и что делать.

О возрождении Крейна она больше почти не говорила – ни разу за минувшие с тех пор шесть дней. Обычно она появлялась часом раньше или позже полудня, хотя сквозь сплошную облачность очень редко проглядывало солнце, и часто производила впечатление рассеянной или старчески слабоумной, или даже пьяной, чего, как заметил Мавранос, как раз и следовало ожидать от прислужницы Диониса. Она продолжала искать Терезу, которая должна была вести работы по дому, и вынуждена была оставлять записки, потому что никак не могла ее найти, а Пламтри начала оставлять ответные записки, предполагая, что старуха сама моет полы и окна. Когда Кути или Анжелика останавливали старуху и пытались получить информацию об обряде, который им, по всей видимости, предстояло осуществить в день праздника Тет, Плезант становилась еще сильнее похожа на пьяную и просто утверждала, что Крейн сам скажет им, что делать, когда придет время. Путаницу усугублял тот факт, что она частенько то глотала звуки и произносила «Крен», то заикалась, отчего у нее получалось «К-крен», так что можно было подумать, что она имела в виду Кокрена.

Кокрен смотрел, как Коди обрызгивала карбюратор каким-то очень горючим, судя по запаху, аэрозолем.

– Дженис избегает меня, – повторил он.

– Не вздумай закуривать здесь, – сказала Коди. – Я ее нисколько не виню. Но думаю, что ей все же следовало бы поговорить с тобой. – Она положила баллончик и, прищурившись, взглянула на него; поднятый капот затенял ее лицо. – Минувшей ночью я на пару секунд заглянула в ее сон. Ты оказался в обоих снах, у нее и у меня, и… Твоя фигура… твой контур, должно быть, каким-то образом совпал и провернулся вокруг границы между ее разумом и моим, вроде как книжный шкаф из старых фильмов, который, если потянуть нужную книгу, поворачивается на оси и открывает тайный ход. – Коди хлебнула еще пива. – Ее сон был цветным, но не совсем: он казался неестественным, как черно-белая фотография, раскрашенная акварелью, а фон был просто серый. И еще там играла музыка, что-то вроде танца Мальчика-с-пальчика из «Спящей красавицы», но я с трудом разбирала мелодию, потому что там страшно грохотали барабаны. Словно солдаты маршировали по железной палубе.

Кокрен оскалился в несчастливой ухмылке. Он не мог забыть ни образа Дженис, с отчаянной яростью бьющей по линолеумному полу Медицинского центра «Роузкранс» три недели тому назад, ни ее исполненного отчаянной боли взгляда, когда она в минувший вторник сидела в его кровати и в последний раз заговорила с ним.

– И что это значит? – спросил он Коди.

– Черно-белые сны с барабанным боем всегда видит Валори. Я думаю, Дженис укрылась в Валори.

«Но ведь Валори мертва», – чуть не сорвалось у него с языка.

– Такое… могло случиться?

– Сид, когда дело касается нас, случиться может что угодно. Однажды мы пошли на похороны, когда нам было двенадцать, а когда священник закончил говорить, хоронили уже кого-то другого, а нам было четырнадцать; и то, что мы считали эмоцией гнева, оказалось присутствием нашего родителя, который жив и прячется в нашей голове; вот зачем мне нужно смотреть на дату, которую я нацарапала последней, – чтобы точно знать… – Она взглянула на свежие царапины на жирной изогнутой крышке клапана коллектора, – …чтобы точно знать, что проклятое «эдисоновское лечение», разбросавшее всех нас на отдельные части, наконец-то осознавшие друг друга, случилось всего семнадцать дней назад!

Кокрен криво улыбнулся.

– Я понимаю, что ты имеешь в виду. Слово «невозможно» теперь значит для всех нас совсем не то, что раньше. – Коди протянула ему пивную банку, он взял ее, чтобы потом выбросить, но оказалось, что посудина еще наполовину полна; он с благодарностью поднес банку к губам, отхлебнул и вернул Пламтри.

– Что я могу сказать Дженис, кроме того, что очень сожалею? Кроме того, что знаю, как из рук вон плохо поступил и что она заслуживала лучшего даже от совершенно незнакомого человека, не говоря уже о том, ради кого пошла на такой риск и попала в беду?

Коди расхохоталась.

– Кроме этого? – Она внезапно стала серьезной. – Честно говоря, не знаю, но возможно, ее удастся спасти, если ты скажешь, что любишь ее. – Она тряхнула головой. – Моя (нет, не сестра, скорее, вторая половина, да?…) словно бы испаряется, умирает.

– Полагаю, это я мог бы сказать, если это пойдет ей на пользу, – сказал он, осторожно подбирая слова, и оглянулся на кухонную дверь. – Но если это пойдет на пользу и она вернется, даже если я… Я имею в виду, она сможет сказать…

Коди вскинула брови.

– Ты ее не любишь?

– Нет.

– Ха! Она всегда представлялась мне идеальной женщиной, у которой было все, чего не хватало мне. Но хоть кого-нибудь ты любишь? – Она закашлялась. – В смысле, из живых?

В первый миг Кокрен подумал, что не сможет посмотреть ей в лицо. Но потом встретил ее взгляд, хотя голос его прозвучал неестественно сдавленным:

– Да.

Первой взгляд отвела Коди.

– Сомневаюсь, что это очень разумно. – Она снова закашлялась, сильнее, чем в первый раз. – Ну, валяй, ври ей, а что делать дальше – подумаем, когда она придет в себя. Автомобиль, который может заглохнуть на полпути, все равно лучше того, который не заводится вообще.

Кокрен подумал было, что неплохо бы перед объяснением выпить пару баночек пива, но тут же отказался от этого намерения.

– Даже не представляю, что сказать ей. Но это не важно, зови ее.

– Не могу, она не придет по доброй воле. Так что зови ее сам.

– И как же… О! «Кто за Дамой».

– Точно. Подожди-ка, я… вызову мою дуру-родительницу. – Пламтри закрыла глаза и позвала, повысив голос: – Мама!

Тут же ее глаза открылись, и она отступила от Кокрена и схватила с тряпки длинную отвертку.

– Передай ему, – сказала она, – что, если он выйдет из этого дома, я всажу вот это прямо себе в сердце. Он знает, что это не пустые слова. – Кожа у нее на шее вдруг заметно обвисла, а глаза сдвинулись ближе.

– Его тут нет, миссис… Пламтри, – неловко сказал Кокрен. Почему он разговаривает с этой личностью? По словам Анжелики, это была не ее настоящая мать и даже не настоящий призрак, а просто условная версия родительницы, сложившаяся из воспоминаний и подслушанных разговоров. – Я знаю, кого вы имеете в виду, – продолжал Кокрен. – Мы сами прячемся от него. – У Кокрена было такое чувство, будто он набрал шесть цифр номера Дженис и боится набрать последнюю. – Мы защищаем вашу дочь от него.

– От Омара Салвоя не спрячешься и не защитишься, – проговорил дрожащий голос, но пальцы женщины уже не так судорожно стискивали рукоятку отвертки. Но у Кокрена похолодело внутри, после того как она произнесла имя Салвоя. – И в особенности нельзя защитить ее. Он хочет иметь ребенка от мертвой женщины. Я была почти мертва, когда он овладел мною, я была… без сознания!.. В коме после травмы головы!

Кокрен сразу подумал о том, как переспал с Тиффани, но поспешил выкинуть из головы опасную параллель.

Личность матери вскинула руку, чтобы вытереть глаза, и чуть не выбила отверткой глаз Пламтри.

– Слушай меня, – продолжала она. – Он изучал древние книги тамплиеров и среди сокровенных сказаний нашел одно, о человеке, который выкопал мертвую женщину из могилы и овладел ее холодным телом; после того как он изнасиловал труп и снова похоронил его, голос из земли велел ему вернуться через девять месяцев – и тогда он обретет божественного сына. Он вернулся в указанный срок, раскопал могилу и обнаружил возле бедренных костей маленькую черную голову, которая моргала и гримасничала. И голос из земли велел ему хорошо охранять то, что он нашел, потому что это будет источником прощения всего. И он забрал это, и ревниво охранял, и процветал безнаказанно. – Ее взгляд остановился на Кокрене, глаза были полны слез. – Мое дитя умерло, когда он упал на него. В ее голове выросла какая-то… девушка-калейдоскоп, но мой ребенок умер в тот день, в Соме. – Она резко замотала головой и поднесла к груди острие отвертки. – Но это все еще возможно: моя мертвая дочь все еще может забеременеть, если Омар будет находиться в мужском теле. Он может стать отцом бога.

Кокрен понимал, что темнеет не небо, а у него в глазах, но протянул дрожащую руку и вдруг крепко стиснул стержень отвертки.

– Не убивайте ее, – прошептал он.

«О каком боге она говорит? – спрашивал он себя. – Может ли этот ужасный маленький гомункулус, которого она описала, быть тем же существом, что и божество рощ и виноградных лоз, предлагавшее pagadebiti? Тем самым Мондаром, который говорил с ним в Париже с такой отеческой благожелательностью, а потом превратился в тварь с бычьей головой, а потом в соломенное чучело, отдаленно напоминающее человека? Тем самым богом, заставившим Агаву из пьесы Еврипида, которую пересказывал Мавранос, обезглавить родного сына? Какое же первобытное протобожество могло представать во всех этих ипостасях?»

Ему представились бесконечные ряды скрюченных распятий, мокнущих под дождем на холмах.

– Не убивайте ее, – повторил он. – Я защищу ее, я спасу ее от него.

«Я люблю настоящую, – думал он, – пусть даже никто не знает, которая из них – она».

Пламтри с явным сочувствием покачала головой.

– Рано или поздно она придет к тому, чтобы растерзать вас исключительно ради возможности принести ему вашу голову. Кем вы приходитесь богу?

Кокрен резким движением вынул отвертку из ее рук. Потом медленно повернул свою правую руку и показал женщине отметину.

– Еще ребенком я подставил руку, чтобы спасти его от ножниц подстригальщика.

Пламтри ахнула, медленно кивнул и сказала:

– Отправьте ее в море. Ей место в Индии, а не здесь, и не ей быть матерью бога. Сам бог не мог бы хотеть этого: иметь воплощенный аспект себя в сыновних обязательствах перед чудовищем. – Она улыбнулась ему улыбкой, которую он не видел раньше на лице Пламтри, но определенно смелой. – Я тоже ее люблю.

– Я сделаю то, что следует, – ответил Кокрен, – для нее. – Потом глубоко вздохнул и ласково позвал: – Дженис.

Черты Пламтри заострились в тревоге.

– Ах, это Костыль, – сказала она, и вдруг затараторила: – Он был здесь? Я ощущаю его имя на языке! Папочка! – выкрикнула она, обводя взглядом двор и теплицу. – Папочка, я никогда тебя не брошу! Я всегда поймаю тебя! Ты меня слышишь? Клянусь своей жизнью, куда бы я ни пошла, ты всегда будешь со мной!

– Дженис, замолчи, пожалуйста! – прошипел Кокрен, всем своим существом ощущая виноградники и скелет в теплице. – Его здесь не было. Я должен поговорить с тобой. Можешь не прощать меня, но ты должна знать: я признаю, что был совершенно неправ, и мне ужасно жаль и стыдно за свой поступок. – Он стукнул себя кулаком по бедру, в бешенстве из-за собственного косноязычия. – Дженис, все мои оправдания были ложью. Ты была права насчет меня, но я хочу сделать для тебя все, что в моих силах. Вернись к нам, пожалуйста! Ты нужна Коди. Ты нужна мне. Я…

– Быть иль не быть, вот в чем вопрос, – объявила Пламтри.

– Валори? – неуверенно осведомился Кокрен.

– Нет… нет. Это все еще я, Дженис.

«Мог бы и сам догадаться, – подумал Кокрен, – Валори не стала бы цитировать единственную строчку из Шекспира, которую знают все на свете».

– Дженис, я…

– Не надо, Костыль не должен, я не стану его слушать… Мы с этим справимся. Если он хочет что-то сделать для меня, пусть оставит меня в покое, он может отвязаться от меня! – Она почти бегом бросилась к двери кухни, распахнула ее и захлопнула за собой.

Кокрен подумал было, что ее стоит догнать. Потом вздохнул, взял банку с пивом, оставленную Коди, и прислонился к крылу машины. Может быть, размышлял он, следовало сказать все это мертвой Валори, чтобы с Дженис объяснялась она.

«Чего хорошего может быть в таком типе, как я? – спрашивал себя он, поглядывая то на дверь кухни, то на отметину на тыльной стороне кисти. – Как, черт возьми, мне играть в этой раздаче, когда столько народу сложило в мою ставку все, что у них есть?» И он вспомнил, как Кути две недели назад, на развалинах Купален Сатро, сказал ему: «Вы будете рисковать всеми нами».

Омар Салвой оказался в спальне, где находился телефон.

Он знал, что говорить с доктором Ричардом Полом Арментроутом следует крайне осторожно, и скрестил руки на груди собственной дочери. «Детка, обещаю тебе божественного отпрыска, которого ты будешь пестовать весь этот год из тринадцати лун, – думал он, прохаживаясь по тряпичному коврику перед тумбочкой. – Спи-ка, детка-лапочка, на охоте папочка. Леопарда он убьет, детку в шкуру завернет и под землю погребет».

В юности Салвой стремился всего лишь отыскать короля, чтобы прислуживать ему. Во время учебы в Стэнфордском университете он жил в маленькой запущенной квартирке в Менло-парке, до крайности увлекался театром, особенно Шекспиром, и находил в непонятных пьесах различные удивительные намеки и знаки.

В мае 1964 года, когда ему было девятнадцать, он вместе с приятелем отправился к Кену Кизи, который жил на опушке секвойевого леса в Ла-Хонде, недалеко от южного окончания 84-го шоссе. Кизи всего два года назад опубликовал «Пролетая над гнездом кукушки».

Тогда Салвою показалось, что именно Кизи и есть тот самый его вожделенный суверен. Массивный лысоватый орегонец собрал на своем отдаленном ранчо на склоне холма в каньоне целое племя, перед которым разглагольствовал о новом наркотике ЛСД как о едва ли не священном ключе к «мирам, которые всегда существовали». На крыше дома гремели колонки, разрушая тишину леса из древних секвой, и на всех деревьях висели странные ветровые свистульки и безумные картины. Позже Омар Салвой посещал ранчо Ла-Хонда уже в одиночестве, каждый уик-энд гоняя на стареньком «Карман-Гиа» по 84-му шоссе через горы Санта-Крус.

Однажды кто-то нашел в лесу дюжину больших деревянных фигур для садовых шахмат – потрескавшихся, с облупившейся краской, и племя Кизи ни с того ни с сего начало импровизировать диалог между фигурами – там было что-то про короля, которому угрожали кастрацией, про девчонку с «электрическими угрями вместо сисек, которыми она ионизировала меч короля Артура, лежавшего на дне болота», – и хотя импровизированная пьеса была просто веселым рэпом, сочиненным от нечего делать одуревшей от наркотиков группой протохиппи, Салвой заподозрил в этих словах проявление каких-то мифических, архетипических сил. Когда Кизи велел своим последователям покрывать случайными узорами флуоресцирующей краской школьный автобус «Интернешенал Харвестер» 1939 года выпуска, который только что купил, Салвой в окошке маршрута над лобовым стеклом нарисовал имя «АРТУР».

Той ночью он сумел на несколько минут увести Кизи от почитателей и рассказать ему о волшебном королевстве американского Запада и о том, как нынешнего короля (кастрированного пришлого француза!) несомненно удастся свергнуть через пять лет, в 1969 году, на Пасху, когда завершится очередной цикл. Он рассказал Кизи и о сверхъестественной силе, которую тот обретет, если займет трон, и о том, что он сможет, как это делает нынешний король, управлять действиями бога землетрясений и вина, и поднимать призраков, чтобы выполнять его поручения, и жить вечно. А он, Омар Салвой, станет советником короля Кизи.

Но Кизи только рассмеялся и, как запомнил Салвой, сказал что-то вроде: «И если я прыгну со скалы, ангел поддержит меня, чтобы я не споткнулся о камень, верно?» – и ушел. Вроде бы это была цитата из Нового Завета – момент, когда Иисус устоял перед искушением от сатаны. В «Пролетая над гнездом кукушки» было полно всяких аллюзий и параллелей на тему жития Христова. Салвой, униженный и разгневанный, уехал домой через горы и больше туда не возвращался. Позднее ему случилось увидеть фотографию автобуса Кизи в журнале «Лайф» – кто-то нарисовал поверх его буквы «А» на маршрутном табло буквы «ФУ», и теперь там красовалось идиотское «ФУРТУР».

Салвой бросил университет, но продолжал штудировать пьесы Шекспира и начал пробовать странные культы, которые возникали в районе Залива в середине шестидесятых. От участников группы, отколовшейся от ордена тамплиеров, он узнал об использовании символа Ока Гора, Уаджет, похожего на профиль сокола, в борьбе с влиянием женского начала богини Луны, и о том, что для человека существует возможность стать отцом живой составляющей бога-искупителя, который каждую зиму умирает вместе с виноградными лозами и каждую весну возрождается в них, если сумеет оплодотворить мертвую женщину; и он несколько месяцев разъезжал по 1-му шоссе по побережью от Биг-Сура до общественных пляжей между Санта-Барбарой и Вентурой, с приверженцами культа земледелия, практикующими человеческое жертвоприношение и тогда еще называвшими себя Косарями Камино, которым лишь через два десятка лет предстояло внутренне реорганизоваться и изменить название на «Аминокислоты».

А потом, ближе к концу года, он нашел в районе Данвилля общину, известную под названием «Левер Бланк», что было созвучно с ее настоящим, тайным и очень древним именем «L'Ordre du Lévrier Blanc», означающим «Орден белой борзой». Это название, по-видимому, было выбрано еще в тринадцатом веке как противопоставление собаке, изображенной на карте Дурак в колоде Таро, которая всегда была дворнягой, и, как правило, черной. В «Левер Бланк» выращивали на части своей земли овощи и марихуану и раздавали еду нуждающимся и бездомным, много говорили о гармонии с природой и праздниках жизни, а вот в «Lévrier Blanc» были заинтересованы в винограде, который рос на остальной территории коммуны, и в восстановлении тщательно сохранявшихся старых – еще дофиллоксеровых времен – лоз, из плодов которых делали священное вино Диониса до Французской революции, а также во всем королевстве американского запада, сверхъестественное которого Салвой уже начал ощущать. Салвой решил присоединиться к ним и самому стать королем, земным олицетворением бога Солнца. И, основываясь на знании, полученном от отщепенцев-тамплиеров, он решил также стать отцом воплощенной составляющей земнородного ежегодно умирающего бога растительности.

В тот раз ему это не удалось. Но в этом году получится.

Но это, по всей видимости, будет рискованная операция без шансов на вторую попытку. Необходимо узнать у Арментроута, как выйти из тела, не причиняя ему вреда: он хотел оставить тело Пламтри живым, здоровым и плодовитым. Этот щенок, Кут Хуми, должен пребывать в коме, с плоской, мертвой линией мозговой активности; тогда Салвой вынет из его горла аппарат ИВЛ, наклонится к мальчишке и перепрыгнет через разделяющее их пространство (в идеале, в момент вдоха). И тогда Салвою не надо будет бороться с разумом хозяина – он просто завладеет телом Кута Хуми.

И нужно будет сразу же убить Арментроута, который, напротив, заинтересован в том, чтобы король навсегда остался с выключенными мозгами. Если Арментроут будет присутствовать при переселении, нужно будет не забыть вложить в расслабленную руку мальчишки нож или пистолет и лишь потом переходить из тела Пламтри в тело Кута Хуми.

Салвой быстро набрал номер психиатра и, услышав произнесенное хриплым недовольным голосом «Алло!», сразу забыл о всякой дипломатии.

– Жирный болван, ты пытался убить Кута Хуми! – проговорил он, лишь в последнюю секунду вспомнив о том, что следует понизить голос.

– Но у меня ничего не вышло, – поспешно ответил доктор. – Моя мать, Мьюр, мои призраки продолжают осаждать меня, они не укрощены! Мальчик должен был остаться живым, и даже здоровым! Я искал его в тени граната, но солнца было так мало…

– Да жив он, жив. И даже снова вместе с нами. Я сейчас нахожусь с ним в одном доме! Но если тебе снова приспичит убивать его, я ни хера тебе не скажу. – Он оскалил зубы Пламтри и резко бросил, как выплюнул: – Сука ты никчемная, болван, ты хуже любого булыжника неразумного!

– Нет-нет, я больше не буду, в тот день я был в отчаянии… Конечно, я хочу, мы оба хотим, чтобы он навечно остался на искусственном жизнеобеспечении с отключенными мозгами, но попытайтесь понять, меня отыскал призрак моей матери! Я впал в отчаяние… Мне в голову приходило только одно: если я убью его, то, по крайней мере, избавлюсь и от нее.

– У тебя самого мозги отключены – неужели ты не сообразил, что за тобой придет еще и призрак Кута Хуми?

– Я получил бы отсрочку… К тому же он король, и, думаю, у призрака короля нашлись бы куда более серьезные заботы, чем донимать своего убийцу. Крейн ведь не пришел за твоими девочками, не так ли? И, как бы там ни было, я мальчишку не убил.

– В общем, ты у меня воленс-неволенс[27] записан в подозрительные. Хорошая новость состоит в том, что они провалили фокус с оживлением и сейчас, если король вообще есть, это мальчишка Кут Хуми. Во всяком случае, никого другого нет. Знаешь что, я отделю пацана от здешнего стада, но, прежде чем я позволю тебе приблизиться к нему, ты должен будешь рассказать мне все, что тебе известно о переносе личности из одного тела в другое.

– А это-то вам зачем? Вам достаточно знать, что мертвый король-рыбак – это теплоотвод. – Арментроут почти беззвучно хихикнул. Он еле слышно усмехнулся. – Он жар забирает.

– Сказать тебе, почему я до сих пор не отыскал другого доктора? В стране наверняка найдется немало психиатров, которым хотелось бы заиметь у себя в клинике вечный двигатель для… зачистки спиритуалистических последствий их грехов. – Салвой брякнул трубкой о стену, как будто собрался повесить ее, и тут в дверь спальни постучали…

На стук Кокрена дверь открыла, несомненно, Коди; она прижимала к уху трубку с натянутым до предела шнуром. Ее лицо было покрыто пятнистым загаром. Приложив к бескровным губам палец, она повернула телефонную трубку к Кокрену.

Кокрен наклонил голову, прислушался – и услышал безошибочно опознаваемый медоточивый голос доктора Арментроута: «… слышу ваше дыхание! Салвой, не обманывайтесь, вам нужен именно я! Какой еще психиатр может знать об интересующей вас пересадке сознания? Хах? Асимптотическая свобода, помните такое? Как выдернуть свою задницу оттуда и усадить ее туда? Я скажу вам, как это сделать, – помогу вам это сделать, мне просто стало любопытно, почему вдруг вы этого захотели, вот и все. К тому же, я ее лечащий врач! – Арментроут тяжело дышал в трубку. – Вы меня слушаете, да? Так скажите, где вы находитесь, где он находится».

Кокрен осмелился хрипло хмыкнуть в трубку.

– Вы говорите, что они провалили оживление? – сказал Арментроут, переведя дух. – И, наверное, боитесь, что они могут попробовать снова и на этот раз добиться успеха? Не знаю, почему это должно вас тревожить, но если вы хотите помешать им, я, безусловно, смогу вам помочь, и вы это отлично знаете. Вы можете воспользоваться присутствием практикующего врача. Этот тип, Кокрен, тоже там?

На веки Кокрена стекал едкий пот. Он негромко, с легким присвистом, вздохнул вместо ответа.

– Вот же черт… – прошептал Арментроут. – Дженис? – продолжил он, требовательно повысив голос. – Коди? Это я, ваш доктор. Скажите, пожалуйста, где вы находитесь?

Кокрен увидел, как Пламтри приоткрыла рот, будто собиралась сказать что-то очень оскорбительное, но промолчала, качнула головой и, отступив на шаг, громко хлопнула трубкой о рычаг.

– Да, промолчать было разумнее, – сказал Кокрен, как только связь прервалась. – По крайней мере, у него не будет уверенности, что это был не твой отец… Жаль, что я все же спугнул его в конце…

– Нет, – возразила она, глядя на телефон, как будто ожидала, что он сейчас издаст какой-то устрашающий звук или вспыхнет, после чего у них останется лишь несколько секунд, чтобы сбежать из комнаты, – ты должен был хоть что-то ответить, и твое первое «хм-мхм» спровоцировало его на несколько фраз. – Когда она вскинула взгляд на Кокрена, ее зрачки были величиной с булавочную головку, и под подбородком дергались напряженные мышцы. – Это Дженис впустила его. Будь она проклята, меня тошнит от того, что он… – она расправила пальцы и тут же крепко стиснула их в кулаки, – здесь, во мне. – Она пошевелила губами и сплюнула на ковер. – Мне срочно нужен «Листерин». По крайней мере, он торчал не настолько долго, чтобы у меня пошла кровь из носа или сильно разболелись зубы… И он, получается, не сказал Арментроуту, где мы находимся. – Она взглянула на черные пластиковые часики, которые носила на руке вместо zeitgeber, выданные ей в больнице. – Сколько времени прошло с тех пор, как я вызвала мать для разговора с тобой?

– Э-э… пять минут?

Пламтри раздраженно покачала головой.

– Пять минут в самом конце для некоторых из них, – строго сказала она, – но их тоже нужно жарить и добавлять к тому, что готовится отдельно. Конечно, лук должен сохранять остроту и хрустеть на зубах, но другие ингредиенты должны чуть ли не таять, и поэтому их так долго обрабатывают.

«Вы, Мамаша, спасли меня от позора», – подумал Кокрен, оправившись от мимолетного изумления.

– Как вам будет угодно, миссис Плезант. – На самом деле, личность старухи неожиданно оказалась потрясающим поваром и за последнюю неделю пару раз приготовила джамбалайю с черным соусом, вызвавшую восторг даже у вечно озабоченного Мавраноса. Теперь Кокрен сообразил, что, войдя в дом, уловил запах поджаренного лука. – Вы говорите о том, что у вас сейчас шкворчит?

– Да, beef bourguignon и баклажановые pirogis, – ответила она. Когда в тело Пламтри вселялась Мамаша Плезант, ее лицо обретало чуть ли не азиатские очертания и веки глаз набухали. – Тебе досталось три pirogis. Разве тебе не хочется узнать, какая у них начинка?

Он понимал, что она рассуждает уже не об обеде, и не сомневался, что угадал, о чем шла речь.

– Думаю, что с начинкой одного я разобрался, – мрачно сказал он, – по крайней мере, на сегодня. Надеюсь, что над этим ломает голову и кто-нибудь другой (хорошо бы, чтоб она сама!), тогда мне станет полегче.

– Ты здесь, в частности, и для того, чтобы думать обо всем, – прозвучал изо рта Пламтри сильный голос старухи. – Да, каждый из вас был выбран отчасти за ум и сообразительность, но у каждого из вас есть определенная задача. Каждый из вас, подобно трем мудрецам, в эти январские дни Богоявления принес подарок вашему беспомощному владыке. Вот ты, Костыль Кокрен, знаешь, какой подарок ему принес? Знаешь ли, что должен отдать?

Кокрен задумался. Призрак Нины, его ставшая теперь беспредметной и изначально обманутая любовь к ней? Ну да, бог, похоже, этого и хотел, но теперь у него должна быть какая-то другая цель.

– Это как-то связано, – сказал он, – с моей отметкой на руке.

Белокурая голова Пламтри кивнула.

– Если на сей раз все пройдет хорошо, если вы все благородно сделаете то, что в своем великодушии просит от вас бог, в середине лета король Крейн будет жив, и у тебя больше не будет отметки бога.

Кокрен понял, что стоит, разинув рот, закрыл его и сказал:

– Так вот почему я оказался здесь и во всем этом участвую? Чтобы отдать (как назвала его отметину Анжелика в разрушенном храме в конце полуострова яхтенной марины?) знак Диониса?

– Но это единственная причина, по которой тебе было позволено получить этот знак.

– Позволено?… – Кокрен почувствовал, как его щеки налились жаром. В баре «Маунт-Сабу» в Беллфлауэре, когда Дженис спросила, почему он не удалил родимое пятно, он сказал: «Я им, пожалуй, даже горжусь – это мой отличительный знак винодела, почетный боевой шрам». И он вспомнил, как призрак Нины говорил ему, что, когда он сунул руку под ножницы, чтобы спасти бога, тридцать четыре года назад, он был подобен Андроклу, который в старинной легенде осмелился вытащить занозу из лапы льва, после чего льва связал с ним долг благодарности. И сейчас Кокрен не на шутку удивился той боли, которую испытал, узнав, что в его собственном случае он, очевидно, предназначался только для того, чтобы навязать золотому зверю благосклонность к кому-то другому, кому-то более ценному, – и что сам он ничего здесь не значил. «Как и любовь моей жены», – подумал он.

– Значит, бог затеял все это, – сказал он, с трудом сдерживаясь, чтобы не захихикать, – лишь для того, чтобы я просто взял на себя повинность перед Скоттом Крейном? Почему же бог не позволил этому гребаному… Этому драгоценному Крейну самому включиться в дело, оттяпав полруки себе?

– И сам бог, и Скотт Крейн тоже были пристегнуты к упряжке другого короля, злого короля. Бог должен был принять на себя долг вне владений короля, но в своих собственных пределах, то есть в отдаленном винограднике. Я думаю, что, наряду со всем остальным, тебя выбрали из-за сходства твоего имени с именем избранного мальчика, которому предстояло стать королем. – Она улыбнулась ему без намека на злорадство или сочувствие. – Такое впечатление, что бог нуждался в знаке, чтобы запомнить тебя. А позже, возможно, именно для того, чтобы ты получил еще больше косвенного сходства со Скоттом, он сломал тебе ногу бочкой вина. К-о-с-т-ыль. С-к-о-т (два раза). – Она протянула руку и легко прикоснулась к его отмеченной руке. – Быть использованным им (да-да, даже быть постыдно уничтоженным) – значит быть любимым им. Ты должен почитать за честь, что признан достойным быть введенным в заблуждение и обманутым.

Кокрен позволил боли стечь из души и почувствовал, как обмякли вздернутые плечи. «Ради этого Паук Джо принес две монеты, – думал он, – пророчески истолковал гадание Анжелики и умер, и оказался погребен под старым „Шеви-Нова“ прямо на автостоянке в захудалом квартале на Лонг-Бич».

– А Коди принесла своего отца, – вяло сказал он.

– Да. Король должен умереть, чтобы перестать быть чужим для темной земли.

Кокрен хмуро смотрел в голубые глаза, которые в этот момент вроде бы немного различались по цвету.

– Я о том, что нам делать дальше; неплохо бы заставить его рассказать, в чем мы ошиблись на той неделе и что нужно было сделать иначе. Я не имел в виду… боже мой, Мамаша, вы что же, говорите, что Дионис хочет, чтобы Крейн вернулся к жизни, но он же хотел и его смерти?

– Он не настоящий король, не настоящее олицетворение бога, если не проводит сезон обрезки лоз в царстве тьмы. Мало кто из королей относился к своим обязанностям достаточно ответственно, чтобы выполнять это требование – по-настоящему умирать каждый год, – но бог любит Скотта Крейна.

– К несчастью, для Скотта Крейна. И, к несчастью, для всех нас.

– Да, – согласилась она. – Бог любит нас всех, несмотря на наше бунтарство и промахи. – Тут она обвела взглядом комнату. – Я слишком насторожена, могу привлечь внимание… Где мои покаянные обувки?

– Около входной двери, там, где вы их оставили.

Она кивнула и, шаркая, обошла его, ссутулившись в неосознанном смирении.

– Вероятно, когда обуюсь, у меня это вылетит из головы, но обед будет готов к закату.

«А мне нужно будет приготовить что-нибудь для бедняжки Коди, – думал Кокрен, выходя вслед за старухой из спальни. – Такой раздачи испугалась бы и Валори. „Меня тошнит от того, что он здесь, во мне“».

Анжелика рано утром уехала в город на автобусе и потратила весь день на консультации с magos и santeros в захудалых районах Мишен и Хантерс-Пойнт, расположенных южнее Маркет-стрит. Она подошла к крыльцу точно на закате, взяла из холодильника банку пива и плюхнулась на диван в гостиной, в то время как остальные ели beef bourguignon, приготовленное Мамашей Плезант. У нее был очень поздний и плотный ланч из свиных тамалес, менудо и пива «Тикейт», и она сейчас даже смотреть не могла ни на дымящуюся бордовую тушеную говядину, ни на теплое вино зинфандель в стаканах.

«Мой несчастный народ, – думала она, прихлебывая пиво из банки и глядя через заднее окно на еще различимую в сумерках теплицу, – лишенный всего».

Когда Кути и Пит собрали пустую посуду и понесли на кухню мыть, Анжелика встала и прошла в столовую.

Войдя в дом, она не заглядывала под дверь, стоят ли там туфли с подошвами из эвкалиптовой коры, но сейчас смогла узнать Коди Пламтри.

– Наш сверхъестественный кредит вот-вот потребуют к оплате, – сказала Анжелика, повысив голос, чтобы ее слышали Пит и Кути, находившиеся на кухне. – До Тета всего три дня, а мы по-прежнему не имеем ни малейшего представления о том, что нужно делать на этот раз. Мои соплеменники в barrios и гетто ощущают, что заваривается нечто очень крупное, но даже все их раскрашенные колокольчики и куриная кровь не позволяют определить, что и где. Наша сумасшедшая старушка продолжает утверждать, что Крейн или «К-крен» все объяснит, когда придет время, но ведь старушка – просто призрак.

– Сид, – сказала Коди Пламтри, – говори.

Сид Кокрен отодвинул стул.

– У «К-крена» есть чудовищное предложение, – произнес он, – которое, насколько я понимаю, категорически не понравится никому, а особенно Коди.

Анжелика взглянула на Коди, сидевшую в углу напротив Кокрена; этот угол был обращен к стене, за которой находилась кухня. Коди как раз прикуривала, и у Анжелики сложилось впечатление, что ей известно, о чем будет говорить Кокрен и что ей все это действительно ужасно не нравится, но она не собирается ни останавливать его сейчас, ни возражать против предложения.

– Омар Салвой, – продолжил Кокрен, – отец Коди и Дженис, убивший Скотта Крейна, сегодня появился здесь и говорил по телефону с нашим доктором Арментроутом.

«Арментроут! – повторила про себя Анжелика. – Тот самый человек, который стрелял в Кути!» Она испуганно взглянула в сторону входной двери, потрогала пистолет за поясом и открыла было рот.

Но Кокрен жестом остановил ее.

– Погоди. Салвой исчез во время разговора, и мы с Коди немного подслушали, что говорил Арментроут. Салвой не сказал доктору, где мы находимся. Но… – Кокрен сделал паузу и покачал головой. – Но из того, что говорил Арментроут, стало ясно, что Салвой знает, в чем мы ошиблись, пытаясь вернуть Крейна к жизни на минувшей неделе. – Он взглянул на Коди, которая все так же не сводила с него глаз. – Я думаю, – бесстрастно сказал Кокрен, – что нам стоит сыграть в «кто за Дамой» и поговорить с Омаром Салвоем.

Анжелика переливчато присвистнула.

– С какой стати он будет нам что-то рассказывать? – осведомился Пит из кухонной двери.

– Зуб даю, это может устроить Валори, – ответила Коди. – Она может проявляться одновременно с ним, как… как второй файл на разделенном экране компьютерного монитора. – И Анжелика снова поймала себя на мысли: «Черт возьми, ведь клевая идея. Папашка, несомненно, должен знать, что к чему. Он еще двадцать пять лет назад разузнал столько, что даже не сомневался – он станет королем, а с того дня, когда он покинул свое искореженное тело, стоит одной ногой в Индии».

– А я, пожалуй, мог бы как следует припугнуть его, – вставил Кути из-за спины Пита.

Анжелика с тревогой взглянула на приемного сына:

«И чем же, hijo mio?»[28]

С семнадцатого числа, когда он перед рассветом сбежал из мотеля «Стар» и объявился во второй половине дня, после того как чуть не полдня беседовал с Мамашей Плезант на кухне пансиона, Анжелика думала, что Кути выглядит намного старше своих четырнадцати. О том утре он мало рассказал Питу и ей, лишь посетовал, что кого-то убил, но Анжелика догадалась об этом раньше, сразу же, как только встретилась с ним взглядом, когда он лежал, задетый пулей, истекая кровью на клумбе перед мотелем «Стар», – сквозь физический шок, заставивший побледнеть его лицо и сузивший его зрачки, сквозь потрясение от этой травмы, затмевая ее, проглядывали ясно видимые ей новые ужас и вина.

– В девяносто втором году, – сказал Кути, – когда Шерман Окс (или Лонг-Джон Бич) пытался съесть находившийся во мне призрак Эдисона, ему пришлось сначала выманить его на поверхность моего разума. Это происходило, когда мы находились с ним «в лодке на лодке» – в машине внутри крытого кузова грузовика. И из того, что мисс Пламтри рассказала о своем сеансе психического стриптиза с этим доктором, следовало, что он пытался вывести одну из личностей на поверхность и откусить ее. Тот, кто наверху, особенно уязвим. – Кути оскалился в невеселой улыбке. – Очень похоже, что личность, вызванная методом «кто за Дамой»… залипает, хотя бы на некоторое время, на самой поверхности. Думаю, я действительно мог бы правдоподобно напугать, что сожру его.

У Анжелики зазвенело в ушах.

– Но, – сказала она, – так же нельзя! Это все равно что… вкатить себе грязный героин. Кути, в тебя рухнет куча воспоминаний, тяжелых, как железный лом, его ядовитая жизненная сила… – И беспомощно добавила про себя: «Это куда хуже того, что ты сейчас носишь в себе, чем бы оно ни было».

– Кроме того, – добавил Пит Салливан, с явным испугом глядя на приемного сына, – он не призрак. Он полноценная личность. Ты… Тебя может попросту разорвать!

– Я сказал – правдоподобно напугать. – Кути вернулся в столовую и сел рядом с Пламтри, на то место, где недавно сидел Пит. – Если я сам не могу сказать с уверенностью, что не способен это сделать, то он – тем более. А я думаю, что мне по силам убить его. Это зависит, конечно, и от его собственной силы: вышвырнуть его из головы мисс Пламтри – будто ударить по мячу для гольфа, установленному на подставку.

«О, не поддавайся легкомыслию и гордыне, Кути», – горестно думала Анжелика и сказала бы это вслух, если бы не знала, что им на самом деле может потребоваться, чтобы он так поступил, и поэтому она не собиралась заранее останавливать его.

– Не убивая мисс Пламтри? – хрипло спросил Кокрен, скептически глядя на Кути широко раскрытыми глазами.

Кути вскинул брови и прищурился на него через стол, но поймал краем глаза исполненный мучительной боли и отчаяния взгляд Анжелики и тут же покраснел и уткнулся в скатерть.

– Не знаю, – прошептал он. – Я даже не знаю, не сильнее ли он меня. Он старше меня и злее, так что, может быть. – Он поднял голову: было видно, что он смущен. – Но… видите ли… я могу правдоподобно угрожать ему этим.

– Вы только не убейте меня, прежде чем он расскажет, что делать, – сказала Пламтри с бравадой, порожденной, как решила Анжелика, полнейшей внутренней пустотой и бессилием, вскинула руки и голосом, поднявшимся от контральто до высокого фальцета, произнесла:

– Сид, у тебя найдется моток скотча?

У Кути сделался такой вид, будто его затошнило.

– Вовсе ни к чему браться за это на ночь глядя, – поспешно сказала Анжелика. Пламтри сейчас походила на изогнутый кусок закаленного стекла, и Анжелика боялась, что один точно направленный легкий удар может рассыпать ее разум на тысячи крошечных личностей, ни одна из которых не будет разумнее младенца. Кути выглядел не намного лучше. – Нет, тем более что сегодня он уже побывал и ушел, – продолжала Анжелика самым уверенным профессиональным врачебным тоном, на какой была способна. – Завтра, нам хватит времени.

И Кути, и Пламтри обмякли на стульях с облегчением, в котором угадывалась и некоторая неловкость.

– Тогда, ради всего святого, дайте мне выпить, – сказала Пламтри срывающимся голосом. – Сид, у тебя найдется водка?

– Найдется, – вторил ей Кокрен, тяжело, по-стариковски поднимаясь со стула.

– Много?

Кокрен лишь кивнул и зашаркал в кухню.

Прежде чем потянуться к висевшему на стене шкафчику со спиртным, он остановился у раковины и уставился на белую горку переливающихся мыльных пузырей, неподвижно стоявшую над полной раковиной посуды. Перед ним ярко вспыхнуло воспоминание о том, как Нина, в фартуке, много раз наклонялась над этой раковиной, и внезапно пена с почти неслышным шипением исчезла, оставив тарелки, сваленные в раковину, скучно выглядывать из-под серой воды.

«Ее призрак исчез, – с неожиданной легкостью подумал он, – но мои воспоминания о ней, по-видимому, сохраняют какую-то ощутимую силу. А значит, с нами еще не кончено…»

Глава 26

Я бороду сребристую мою

Под золотым забралом спрячу.

Уильям Шекспир. «Троил и Крессида»[29]

Кокрен проснулся в своей постели от рокота мотора «Торино» на заднем дворе. Он увидел, что в спальню сквозь тюлевые занавески сочится серый свет, и похмельное сознание решило, что сейчас, вероятно, около семи утра. Они с Пламтри засиделись, выпивая, за полночь, и когда он встал, нетвердо держась на ногах, и объявил, что будет спать на диване, Пламтри велела ему лечь на кровать. «На диване лягу я, – сказала она, тщательно проговаривая слова. – Я вижу его отсюда и поэтому знаю, что смогу его найти».

Помимо всего прочего, они обсуждали бессмертных животных. Коди утверждала, что карп никогда не умирает естественной смертью и способен пережить зиму, вмерзнув в прудовый лед, а Кокрен рассказал ей о жабах, найденных в пустотах сплошного камня и оказавшихся живыми. Когда разговор перешел на вымышленных животных из детских книг и кинофильмов, таких как Тянитолкай и герой «Инопланетянина», Кокрен уже просто плыл по течению разговора и упоминал в репликах то мышь Рипичипа из «Хроник Нарнии», то баобабочек из Зазеркалья. Голос Пламтри несколько раз менялся, и ее отношение к теме резко колебалось от скептицизма до полного приятия, но они с Кокреном находились в комнате лишь вдвоем, и ей не нужно было обращаться к нему по имени, да и ближайшая лампочка горела лишь на кухне, и поэтому нельзя было точно сказать, когда она начинала моргать; вдобавок разговор был настолько абстрактным и умозрительным, что Кокрен не мог угадать, с кем именно разговаривал в тот или иной момент. Он не заметил никаких очевидных архаизмов, которые указывали на цитирование Шекспира; впрочем, часть того, что говорила собеседница, он пропускал мимо ушей. Если Тиффани и появлялась за это время, то не давала о себе знать и довольствовалась водкой.

Он надел чистую рубашку, натянул джинсы и вышел из спальни. Шум мотора, по-видимому, разбудил и Салливанов – из-за закрытой двери соседней комнаты доносились приглушенные голоса Кути и Пита.

Мавранос сидел за столом и с хмурым видом читал субботнюю «Сан-Франциско кроникл». Перед ним стояла испускавшая пар чашка кофе, а вдоль противоположного края стола выстроились четырнадцать разнообразных чашек и стаканов. Кокрен подошел босиком к столу и уставился на посуду – в каждой на дне виднелся белый зернистый осадок.

– Думаю, тебе, когда выйдешь на улицу, полезно будет купить «Алкозельцера», – вполголоса сказал Мавранос. – Большую банку. Похоже, что девушки, все до одной, страдали похмельем, но категорически не хотели пить из чашки, из которой уже пил кто-то другой.

Кокрен уставился на чашки и стаканы и в благоговейном ужасе прошептал:

– Четырнадцать!

– Полагаю, по одной на каждую неудачную «руку», – ответил Мавранос, пожав плечами. – Все равно что морскую звезду рубить на части. – Он взял обеими руками чашку с кофе и отхлебнул. – Я, скорее, поражаюсь ее сдержанности: двадцать семь лет прожила, а их всего четырнадцать. Будь у меня такая возможность, я бы каждый раз делился. – Он так же негромко пропел строчку из песни «Благодарного мертвеца»[30], как предположил Кокрен: – «Мне нужно чудо ка-аждый день…».

Кокрен принялся собирать посуду, чтобы отнести ее на кухню, подцепляя каждой рукой по три штуки. Когда он вернулся, оставив там первые шесть посудин, Кути молча пронес навстречу ему еще четыре.

Как только они убрали в кухню все чашки и стаканы, снаружи громко хлопнул капот «Торино». Кокрен сполоснул две чашки, наполнил их свежим кофе для себя и Кути и отнес в столовую, и тут в кухню, хлопнув дверью, вбежала Пламтри и пустила воду в раковине. В следующий миг она ворвалась в столовую, держа в руке исходящую паром кружку со знаком «Макдоналдса», и рухнула на стул рядом с Кути. Это была, несомненно, Коди, и на ней была верно подобранная футболка с написанным корявыми черными буквами словом «ВОСКРЕСЕНЬЕ».

– Проснулся, – констатировала она и закурила «Мальборо».

– В некотором роде, – отозвался Кокрен.

– «Торино» снова на ходу, теперь все работает гораздо лучше, чем прежде. Давайте-ка займемся делом. – Она взглянула на Кути. – Твои родители уже встали?

– Думаю, что да, – нервозно ответил Кути. – Сейчас уже, наверное, выйдут.

– Сид, – сказала Коди, – если дело обернется плохо, отгони «Торино» куда-нибудь туда, откуда его можно будет отбуксировать, ладно? И бумаги оставь на переднем сиденье. Ах да, и сумка Дженис лежит в багажнике; только сначала свистни ей по мылу.

– Я… не сделаю вам ничего плохого, – пробормотал Кути.

– Да я же вовсе не тебя боюсь, малыш. Но все равно – спасибо.

Тут появились Пит и Анжелика Салливаны. Анжелика села за стол, а Пит прошел в кухню.

– Это кресло не годится, – сказала Пламтри, похлопав по подлокотникам. – Мой родитель «из улиток, ракушек и зеленых лягушек» разнесет его в щепки. Давайте-ка выйдем и возьмем одно из железных садовых кресел. – Она сделала еще глоток кофе и встала.

– Что? – Анжелика широко раскрыла глаза. – Прямо сейчас? Без завтрака?

– Лично я совершенно не голодна, – сказала Пламтри. – И чем скорее мы разберемся со мной, тем скорее престарелая леди в деревянных башмаках сможет приготовить вам какое-нибудь поганое gumbo или что-то еще в этом роде, так ведь?

– Извини, – сказала Анжелика.

– В жопу, – отозвалась Пламтри. – Если, конечно, у нее к тому времени не будет слишком сильно кровь хлестать из носа.

Пять минут спустя Мавранос, Анжелика, Пит, Кути и Кокрен сидели напряженно на заднем дворе; все расположились, как судьи, по одну сторону длинного стола для пикника под навесом патио, между кухней и теплицей, повернувшись к креслу, на котором теперь сидела Пламтри, крепко привязанная клейкой лентой к креслу за запястья, талию и лодыжки. Над перечными деревьями низко нависало серое небо, дул холодный ветерок, но Кокрен знал, что Пламтри бьет дрожь совсем не из-за этого. Мавранос расстегнул джинсовую куртку, и Кокрен видел торчавшую из-под ремня испещренную насечками деревянную рукоятку револьвера.

Несколько мгновений Пламтри безучастно ждала, расслабившись настолько, что у нее звучно застучали зубы, потом повернула голову назад, насколько смогла, посмотрела на балки навеса патио и прошептала:

– Валори, не знаю, чем ты занимаешься на работе, но тебе явно переплачивают. – Она глубоко вздохнула (Кокрен сделал то же самое) и хрипло позвала: – Мама!

И сразу же опустила голову, посмотрела на пятерых перед ней, и ее плечи заметно напряглись под футболкой. В конце концов ее взгляд остановился на Кокрене.

– Мы наконец-то у моря? – спросила Пламтри резким голосом матери. – Ты наконец-то готов вызвать ее и отправить в Индию?

– Нет, – ответил Кокрен. – Нам позарез нужно узнать кое-что из того, что известно Омару Салвою. Мы собираемся вызвать его и допросить. Сами видите, что он будет связан.

– Я вижу автомобиль, – возразила мать Пламтри, – и чую нюхом океан! У тебя, что же, кишка тонка убить ее тело? Сам же говорил, что любишь ее!

Анжелика, сидевшая между Питом и Мавраносом, наклонилась к Кокрену.

– Сид, – прошептала она, – это ведь даже не призрак ее матери, это всего лишь… «внутренний преступник». Зачем с ним…

– По мнению Коди, – перебил, не дослушав, Кокрен, – это ее мать. – Он вновь посмотрел на Пламтри, привязанную к креслу. – Поверьте, – сказал он, – я не дам ему завладеть ею.

– Мы не позволим ему завладеть ею, – повторил Мавранос.

– О Иисусе… – проговорил голос Пламтри-матери. – Надеюсь, ты, мистер, умнее, чем кажешься. – Она вздохнула. – Ну, валяй, и да поможет тебе бог.

– Омар Салвой, – произнес Кокрен и почувствовал, как напрягся сидевший рядом с ним Кути.

Глаза Пламтри не отрывались от лица Кокрена, но их взгляд сделался хитрым и пронырливым, как у крокодила или варана. Руки снова напряглись, но лента не поддалась, хотя мышцы стали заметно крупнее.

– Хренушки, детка! – произнес мужской голос изо рта Пламтри. Нервы Кокрена натянулись в порыве немедленно броситься прочь, зато мышцы вдруг раскисли, как свежий цементный раствор.

– Валори, – чуть слышно позвал Кокрен.

Один из зрачков Пламтри тут же сжался до размера булавочной головки. «Два файла на одном экране», – подумал Кокрен.

Тщательно – так прыгун с шестом, готовясь к разбегу, промеряет взглядом каждый дюйм дорожки перед собой, – Кокрен подобрал слова и лишь потом заговорил:

– Что мы сделали не так двенадцать дней назад, когда пытались вернуть Скотта Крейна к жизни?

– Накося выкуси! – Детское оскорбление совсем не вязалось с глубоким бархатистым голосом.

– И выкушу, если не скажешь, – сказал Кути. – Тебя. Что-что, а это я смогу.

– Колючий, острый, чтоб стоять за правду, – произнес, обращаясь к Кути, новый, невыразительный и ровный голос. – Твою ж неправду пожирает червь. – Лицо Пламтри исказилось, она глотнула воздуха и продолжила уже мужским голосом:

– Черт возьми, это же «Генрих шестой», часть первая! Валори, ты подлая сука, предательница! Забыла, что ли, от кого ты узнала все эти строки? Помнишь же «Бесплодные усилия любви»! «Мы клятву нарушили, чтоб верность соблюсти тем, кто заставил это сделать, – вам. Неверность эта, хоть она и зло, себя очистив, делается благом».

– Валори на нашей стороне, – сказал Кути, – и она заметит, если вы попытаетесь лгать.

Взгляд Пламтри переметнулся на Кути, она оскалила зубы.

Плечо Кути, касавшееся Кокрена, дернулось, и он пружинисто подался вперед…

Воздух внезапно похолодел, и Кокрен подумал, что перечные деревья затрепетали куда сильнее, чем можно было бы ожидать при столь слабом ветерке…

И тут же голова Пламтри качнулась назад, как от реального удара.

– Эй, пацан, полегче! – с трудом выдохнул мужской голос. – Если не хочешь смерти всех этих красоток!

– Не сомневаюсь, вы понимаете, что этот удар нанес я, – сказал Кути. Его голос звучал спокойно и ровно, хотя Кокрен чувствовал, что того трясет. – Мне случалось до нынешнего дня использовать его в полную силу. И я не верю, что, если вас вышибить из этой головы, барышни Пламтри хоть сколько-нибудь пострадают.

– Ты совершенно не представляешь себе моих сил, мальчик. – Голос Салвоя, казалось, отдавался вибрацией в ребрах Кокрена. – То, что было минуту назад, – всего лишь ласковый шлепок. Я убил твоего короля и не поморщился. А вот тебе ничего дурного не хочу. – Зубы все еще скалились, но губы уже изогнулись в улыбке. – Я, наверное, единственный здесь, кто не хочет, чтобы ты покончил с собой.

Анжелика начала что-то говорить, но ее голос заглушил текучий рокот из горла Пламтри.

– Здесь ни у кого, кроме тебя, нет раны в боку, – громко и чуть ли не с болью продолжал мужской голос. – Это тебе надлежит всегда пить настоящее pagadebiti, если, конечно, этим придуркам удастся вовремя найти хоть одну бутылку. Это тебе, малыш Гавейн, предстоит стать одержимым настоящим богом, препоручить себя его зверской милости… Ты уверен, что готов к этому, Стрелок-с-рогаткой?

Кокрен услышал, как кто-то справа от него до хруста нажал локтями на столешницу, и подумал, что это Анжелика.

Взгляд Пламтри перескочил на Анжелику, и бесстрастный голос Валори произнес:

– Простите, государыня, мне жалко вас огорчать, но мой рассказ правдив.

– Но, по крайней мере, правильно ли мы выбрали тогда место? – решительно спросил Мавранос. – Рядом с руинами за яхт-клубом. Мамаша Плезант вроде бы говорила о месте как раз на том берегу.

– Место было тем самым, – сказал Омар Салвой, – а вот вино взяли никудышное, и я с величайшим удовольствием могу сообщить, что не знаю, где его… – Пламтри вдруг закашлялась, и бездушный голос Валори произнес:

– Клянусь душой, солгали, зло солгали! Жуткий призрак, что дважды перед нами представал… судить, насколько нам глаза солгали, и чтобы мог он с ним заговорить. Совсем такой, как был король покойный. Ученый ты – заговори с ним, друг. – И тут же раздался негромкий, угрожающий голос Салвоя: – Ну, Валори, когда мы останемся одни…

– Она имеет в виду те, другие, руины, – сказал Кути, – развалины Купален возле ресторана. Где мы видели призрак Крейна. И Пламтри увидела его во второй раз.

Тело Пламтри откинулось на стуле и глубоко вздохнуло.

– Не сомневаюсь, что все вы были глубоко растеряны, – сказал, улыбаясь, Салвой. – Ваш обожаемый возвышенный король, вероятно, болтал чушь и был похож на грязного бродягу, верно? Или шлялся голышом, как сумасшедший. Вышвырнутый обратно в мир, да еще как! О-мер-зи-тель-но! А вы, сентиментальные такие, наверное, просто убежали от него. Посудите сами, обрадовался ли он своим друзьям?

– Я, – пробормотал Мавранос, – побежал за ним!..

– Ключом должен быть палиндром, – перебил Пит Салливан, выразительно рубанув рукой по воздуху в сторону Мавраноса. – Там, на развалинах, личность-Валори прочитала Кокрену один, а ведь мы знаем, что палиндромы годятся только для того, чтобы подманивать призраков.

– Палиндром? – встрепенулся Салвой. – Какой палиндром?

– Чем кормим рок, меч, – сказал Кути.

– И, конечно, сирена тоже была указанием, – рассуждал Мавранос. – Могу поклясться, что в мотеле мы слышали именно ту сирену, которую слышно в Купальнях Сатро. Черт возьми, я ведь даже узнал ее.

Лицо Пламтри раскраснелось и подергивалось, но Салвой непринужденно и даже с насмешкой спросил:

– Готов ли кто-нибудь из вас умереть? Вы знаете, что это обязательно. Чтобы вернуть жизнь, бог хочет получить другую взамен. Даже чтобы погасить старый долг чести, – добавил он, опалив взглядом Кокрена, – он не может нарушить свою собственную формулу. И кровь, нужно пролить свежую кровь. Расколотая кость, порванная плоть – прежде чем он сочтет все удовлетворительным. Спроси у Валори, светоча моих очей, если подозреваешь, что здесь я вру. – Голова Пламтри запрокинулась, и голос Валори сказал:

– Отец, смотри, вот кровь его. Да-да. – Ее голова опустилась, и яростный взгляд Салвоя пробежался по сидящим. – И какое же тело намерен теперь присвоить ваш король? Какого-нибудь бездомного бродяги? Это ведь еще одна смерть, помимо той, о которой можно торговаться с богом! – Он закатился резким веселым хохотом, а потом глаза Пламтри зажмурились. – Я таю, благодарение Ра. Подумай над моими словами, Кут Хуми, и все остальные, кому это небезразлично.

Пламтри уронила голову, так что подбородок уткнулся ей в грудь, и несколько секунд лишь громко пыхтела. Потом вскинула голову в явном недоумении, но как только ее взгляд упал на Кокрена, она тут же отвела его в сторону.

– Ах, это Костыль, – сказала она. – Я не могу тут оставаться. – Она напрягла руки и ноги и повторила голосом, уже полным паники: – Я не могу здесь оставаться! Арки, что происходит? – Она облизала губы. – Здесь только что побывал мой отец?

– Могу я поговорить с Коди? – спросил Кокрен, поднимаясь на ноги. Он только сейчас заметил, что вспотел настолько, что рубашка прилипла к спине.

– Пожалуйста, никаких больше разговоров ни с кем! – поспешно воскликнула Пламтри. Ее пальцы стиснулись в кулаки.

– Арки, выпусти меня отсюда!

Мавранос тоже поднялся с места и, обойдя вокруг стола, подошел к креслу, на ходу открыв одной рукой выкидной нож.

– Расслабься, Дженис, – грубовато бросил он, – а то задену. Сейчас. – Он присел на корточки и разрезал клейкую ленту, удерживавшую запястья и лодыжки, затем выпрямился, зашел сзади и вспорол толстую полосу, обхватывавшую ее талию. – Извините за такое обращение, – сказал он, помогая Пламтри подняться на ноги. – Даже пытку. Мы сможем объяснить тебе, что случилось, как только пожелаешь.

– Я всего лишь хочу уйти в дом, – поспешно проговорила она, – подальше от него.

Кокрен смотрел, как она дрожащими руками отдирает от себя лоскуты клейкой ленты, и думал, кто же этот «он», которого она имела в виду. Она, прихрамывая, прошла мимо него к двери кухни, опираясь одной рукой на плечо Мавраноса, а потом посмотрела на свои наручные часы и, подняв локоть и наклонив голову, поднесла их к уху.

Но это же были, естественно, дешевые черные кварцевые «Касио» с жидкокристаллическим экраном. А жест Пламтри напомнил Кокрену черно-белую телевизионную рекламу «Таймекс», но в голове зазвучала старая песенка рекламы шампуня: «Если девчонка любит „Хало“».

«Когда же, – спросил себя Кокрен, – я в последний раз видел хоть кого-нибудь, у кого часы тикали?»

«О Иисусе, она же до сих пор с разделенным экраном!»

Но ее разные глаза следили за ним, уловили тот миг, когда он осознал действительное положение вещей, и стоило ему приоткрыть рот, как она выхватила револьвер из-за ремня Мавраноса и, метнувшись в сторону, ударила Кокрена в живот стволом и рукоятью, как кастетом.

Потом Пламтри танцующим движением отступила от Кокрена, неожиданно тяжело шлепнулась на бетонный пол и вскинула обе руки к лицу, закрыв левой глаза, а в правой держа револьвер, направленный стволом вверх, в навес.

И нажала на спуск. Грохот оглушил Кокрена, а Пламтри отдача толкнула назад, и она стукнулась затылком об оштукатуренную стену.

Но уже в следующее мгновение ствол револьвера лег горизонтально и нацелился Мавраносу в грудь. Мавранос отступил на шаг и развел раскрытые ладони в стороны.

– Мама… – с трудом проговорил Кокрен, у которого от удара замер дух, – мама… Дженис. – Из новой дыры в навесе все еще сыпались щепки и мелкие обрывки рубероида.

Анжелика сообразила, что происходит, и тоже крикнула:

– Мама Дженис! Мать! – Но тут же удрученно смолкла, осознав, что Пламтри ничего не слышит.

Мавранос медленно отступил за стол, и дуло револьвера переместилось в направлении Анжелики. Кокрену, в глазах которого стояли слезы, померещилось, будто от движения оружия в воздухе остается зыбкий след.

– Кут Хуми, – неестественно громко произнес Салвой, – возьми моток скотча и подойди сюда, или я проделаю большую дыру в твоей мамашке. Ты, Костыль… медленно сунь руку в карман брюк и брось мне ключи от машины. – Говоря все это, Пламтри не смотрела в лицо Кути.

Кокрен, с таким ощущением, будто каждое движение разрывает его собственные кишки, медленно, подтягивая под себя ноги, переполз по бетону к Пламтри; он даже сумел с величайшим усилием встать на колени, ухватившись рукой за ногу Пламтри, обтянутую джинсами. Легкие слабо трепыхались в груди, он никак не мог втянуть воздух через перехваченное горло, и поле зрения у него сузилось до узкой полосы.

Пламтри сидела, прислонившись спиной к стене дома, и отступать ей было некуда; расфокусированный взгляд Кокрена не без усилия переместился от кольца дульного среза к ее глазам. Оба глаза были широко раскрыты, и оба смотрели на него, и тот, что с крошечным зрачком, и тот, что с расширенным, а на самом краю поля зрения он смутно различал рифленую рукоять револьвера.

– Теперь прощай! – прошипела Валори, а тело Пламтри, привалившееся к стене, сотрясалось от происходившей внутри него схватки. – Троилу вслед один мой глаз глядит, другим же глазом страсть руководит. – А потом голос Салвоя прорычал:

– Нет! – Указательный палец вернулся на спусковой крючок и побелел от напряжения.

Неожиданно в узком поле зрения Кокрена появилась смуглая рука подростка, пальцы сомкнулись на дуле, и голос Кути сверху произнес:

– Вы ведь хотите, чтобы эта рука в один прекрасный день стала вашей, верно? Неужели вы решитесь искалечить ее?

Пламтри не могла разобрать, что говорил Кути, но подняла глаза. И он, судя по всему, поймал ее взгляд, потому что она внезапно дернулась, попыталась отползти вдоль стены и уперлась боком в торчащий водопроводный кран, а Кути, нагнувшись, изо всех сил пытался вывернуть револьвер из руки Пламтри.

Та перевалилась через неожиданную преграду и тяжело упала на бетонный пол, но тут Кокрен вытянулся, насколько мог, навалился ей на спину и тоже вцепился в револьвер – и, увидев, что курок дернулся, подсунул под него большой палец.

Кути все же смог завладеть оружием, выдрав при этом клочок кожи в основании пальца Кокрена. А тот наконец-то смог начать дышать, хрипло, поверхностно хватая ртом воздух.

Подскочил, громко топоча, Мавранос; упал на колени возле Пламтри, рванул полоску скотча так, что лента громко заскрипела, отклеиваясь от рулона, обмотал ее запястье и прихватил тем же куском другую руку.

Пламтри лежала ничком, ее спина поднималась и опускалась в такт частому дыханию, но через несколько секунд она повернула голову и взглядом прищуренных глаз нашла Кокрена.

– Ну и что, – выдохнула она, растянув в деланой улыбке окровавленные губы, – у нас получилось?

Кровь текла у нее из носа, но Кокрен не мог понять, было ли это вызвано психическим потрясением от визита Салвоя или падением на бетонный пол.

– Ты меня слышишь? – с трудом прохрипел он.

У него сжалось сердце, когда она прикрыла глаза, и он увидел, что веки иссечены морщинами.

– Да, Сид, слышу, заткнись! – Она хватала ртом воздух и пыталась отлепить окровавленную верхнюю губу от зубов. – Боже, Сид, как больно! Я с крыши упала, что ли? Что тут стряслось, блин?!

– Освободи ее, Арки, – выдавил не отошедший от ужаса Кокрен и, упершись руками в бетонный пол, осторожно сполз с ее ног.

– Она по-прежнему может оставаться раздвоенной, – прозвучал из-за его спины голос Анжелики.

– Нет. Это Коди. – Кокрен протянул трясущуюся окровавленную руку и ласково прикоснулся к плечу Пламтри. – Коди… можно… доверять.

Но Мавранос начал разрезать ленту, не дожидаясь этих слов.

Глава 27

Ей Индия и ложе и отчизна,

Жемчужина бесценная она…

Меж ней и мной и нашим Илионом,

Как бы кипит мятежный океан.

Я против волн плыву за ней, и Пандар

Мой утлый челн, мой кормчий, якорь мой,

Маяк надежд, обманчивый в тумане.

Уильям Шекспир. «Троил и Крессида»[31]

Анжелика порывалась осмотреть помятые бока Пламтри и растянутые, по всей вероятности, запястья, но как только Кокрен и Мавранос помогли ей подняться на ноги и, поддерживая, повели к дому, она оттолкнула их.

– Оставьте меня в покое, – раздраженно бросила она, склонившись над раковиной, куда капала кровь из носа. – Это всего лишь приступ судороги. – Она схватила посудное полотенце и приложила к лицу. – Пусть Тереза принесет мне чашку бальзамического чая, – сказала она сквозь полотенце, – с капелькой джина. – Потом она обвела взглядом белоснежную кухню с низким потолком, белой глыбой холодильника и сверкающим черным ящиком микроволновой печи. – Я имела в виду стакан з-зинфанделя. И мои покаянные башмаки на коре.

– Нет, – резко возразил Кокрен, – еще не время. Присядьте, миссис Плезант. Выпейте кофе. Арки, приготовь ей чашку кофе. Послушайте, мы узнали кое-что о воскрешении Крейна.

И он почувствовал, как под рукавами рубахи пробежали щекотные мурашки, потому что, когда женщина посмотрела на него, ее лоб и высокие скулы на мгновение сделались величественно старческими, и на один миг белокурые волосы в сиянии люминесцентных ламп показались седыми; и тут же вновь явилось лицо Пламтри, и оба глаза имели один и тот же оттенок голубого, хотя веки оставались припухшими и сохраняли смутный намек на азиатские черты. Она скованно опустилась на один из кухонных стульев, прижимая к носу окровавленное полотенце, но кровотечение уже прекратилось, и боли в ребрах личность Мамаши Плезант, похоже, не чувствовала.

По окну, находящемуся возле раковины, застучали дождевые капли.

– Я пыталась рассказать вам все, – произнес напряженный голос Мамаши Плезант, – еще с самого начала, чтобы вы могли уложиться ко Дню святого Сульпиция. Мне была отведена роль вашего посредника… Я говорила тогда, что мне понадобится войти в кого-нибудь из вас, но вы же решили, что я всего лишь позарилась на тело, чтобы погулять на свежем воздухе.

– Но теперь мы вас внимательно слушаем, – сказала Анжелика. – И тело теперь у вас есть.

– А теперь я ничего вам не скажу, – ответил голос Плезант. – Ваш китайский праздник будет послезавтра, и ни днем раньше. Вот тогда и попросите меня, с должным почтением, и может быть, я расскажу вам, что знаю, а может быть, и нет. Во всяком случае, мне понадобится вино еще на один день, и дайте мои башмаки.

Кути дернулся было к двери в коридор, но Кокрен остановил его.

– Нет, Кути, не надо. По-видимому, эти туфли – нечто вроде глушителя, который не позволяет ее личности стать заметной, превратиться в нечто вроде маяка в этом доме; не исключено, что, когда она обута в них, психический радар воспринимает ее как дерево. Но я думаю, что они еще и подавляют ее интеллект. Сдается мне, что это что-то вроде наркотика.

– Теперь я точно вам ничего не скажу.

– Но вы же говорили, что божий замысел – это и ваша цель, – сказала Анжелика с сочувствием и озабоченностью в голосе и опустилась на колени рядом с Пламтри. – И что цель бога – вернуть Крейна в короли. Нам необходимо узнать, что делать. – Кокрен всерьез подозревал, что Анжелика твердо решила поскорее развязаться с этим делом и со всеми обитателями головы Пламтри и хотела лишь узнать как можно больше перед бегством, но не мог не признать, что слова ее звучали совершенно искренне. Врачей учат этому, подумал он.

– Божий замысел… – повторила Плезант, упрямо тряхнув спутанными белокурыми волосами Пламтри. – Вывезти двух старух в море и бросить их в воду, потому что божий замысел не учитывает бедных испуганных старых призраков, пытающихся спать в каком-то хрупком укрытии от дождя. – Она повернулась и, быстро моргая, уставилась на Анжелику. – Что, если мы сразились с ним? Кто же в конце концов выиграл?

«Две старухи? – думал Кокрен. – Она упоминала еще одну старуху с самого начала, еще из солвилльского телевизора; Анжелика еще смеялась, что это напоминает кружок кройки и шитья. Кто же эта вторая? Призрак матери Пламтри?»

– Могла ли я настоять на своем? – продолжала старуха. Глаза Пламтри продолжали часто моргать. – Я пыталась настаивать! Через ваш дурацкий ящик! Вы могли бы сделать все, что нужно, в День святого Сульпиция, если бы слушали меня.

– И если бы я не убежал, – вставил Кути.

– К тому утру мы успели далеко зайти по неверному пути, – грубовато сказал Мавранос подростку. – Отправились не на тот берег, взяли не то вино… – И добавил, глядя на загорелое лицо Пламтри: – Вы могли бы сказать нам и побольше. Может, мы и плохо слушали, но…

– Мне нужно было находиться в теле! Я много раз говорила вам об этом! Разве можно думать, не имея мозгов? – Глаза Пламтри заморгали еще чаще.

У Мавраноса раздулись ноздри, и уголки губ опустились.

– Тело вам требовалось, чтобы погулять на свежем воздухе, – сказал он ровным голосом.

Дождь разошелся и барабанил по стеклу; Кокрен видел, как ветер треплет жухлые листья базилика, который Нина растила в ящике, прикрепленном под окном. Сквозь открытую дверь черного хода тянуло холодным воздухом, пахнущим мокрой глиной.

– Мне хотелось лишь отдохнуть, – сказала полушепотом Мамаша Плезант, похоже, соглашаясь с ним. – Пусть недолго, несколько дней, посидеть перед орхидеями в теплице, снова готовить еду для людей! Я не понимаю, как можно описывать полное исчезновение как отдых – об этом даже нельзя сказать, что ты проиграла, потому что, для того чтобы проиграть, должен быть проигравший, понимающий свое поражение, а ведь тут понимать будет некому. О, поверьте мне, божий замысел будет выполнен, но с небольшой задержкой.

– И обойдется дороже… – чуть слышно добавил Мавранос. Его загорелые руки, лежавшие на бедрах, были крепко сжаты в кулаки.

– Дайте я пока что расскажу о замысле Омара Салвоя, – сказал Кокрен, стоявший прислонясь к холодильнику. – По словам Пламтри-матери, он хочет поселиться в подходящем мужском теле и стать королем-рыбаком, а потом зачать ребенка Пламтри – точнее, Валори. Валори, по всей видимости, является «внутренним ребенком» Пламтри, и она, несомненно, мертва. Салвой считает, если у него родится ребенок от мертвой женщины… Ну… не целый ребенок; я полагаю, что это будет просто какая-то невообразимая существующая без тела голова… В общем, этот кусок ребенка будет живой частью воплощенного Диониса.

– Иисусе! – воскликнула Анжелика и, оторвав взгляд от Пламтри, уставилась на него.

Кути обхватил себя руками, вцепившись в локти, и Кокрен подумал, что это откровение каким-то образом всколыхнуло у него воспоминания о каком-то разрушительном действии, которое он сам совершил двенадцать дней назад, после ночного побега из мотеля на Ломбард-стрит.

Несколько секунд все молчали.

Пламтри склонила голову.

– Да, – прошептала она, – если бы ему удалось стать королем, он мог бы устроить и это. Имея тело с раной в боку, сделав Смерть матерью, он мог бы оказаться in loco parentis[32]по отношению к богу. Уже случалось, что короли в определенной степени подчиняли себе бога, пусть и иными путями.

– Локи parentis, – без выражения буркнул Мавранос, несомненно, вспомнивший зловредного скандинавского бога-предателя.

Пламтри дернула головой, отбрасывая упавшие на лоб локоны.

– Бог в этой форме, – сказала она, – и этот король найдут применение для пары пожилых дам-призраков. – Ее лицо казалось бесстрастным, но по щекам текли слезы. – Спасибо, Костыль Кокрен, что помог мне понять: бесследное исчезновение в море – одна из милостей бога. Я благодарю его за предложенный дар прекращения существования. И я также благодарна, что это станет последним его подарком мне.

Кокрен открыл было рот, но Мамаша Плезант постучала пальцами Пламтри по кухонному столу.

– Сейчас я буду говорить, а вы все – внимательно слушать, – сказала она. – Когда королем был оскопленный отец вашего короля, он правил из Лас-Вегаса. И твой король правил и может снова править из того места, которое рифмуется с Аркадией. Но некогда был король, который в Сан-Диего выращивал чудесную виноградную лозу зинфандель до 1852 года, а затем переехал в Соному, к северу от Сан-Франциско, где растил виноград в Лунной долине, между горами Сонома и Бисмарк-Ноб. Изначально бог отвел мне место королевы при этом короле, но я еще за десять лет до того бесповоротно восстала против бога.

– Это был… Харакири, – сказал Кути.

– Харасти, – поправила его Пламтри. – Агостон Харасти, для пущей важности называвший себя графом. В 1855 году он был назначен пробирщиком, стал аналитиком, плавильщиком и аффинажером золота Монетного двора США на Мишн-стрит, к югу от Маркет; плавильные печи при нем пылали днем и ночью, и после его ухода все крыши окружающих домов были покрыты золотом, осевшим из дыма. – Ностальгическая улыбка на лице Пламтри каким-то образом заставляла увидеть на нем морщины и складки, которых на самом деле там не было. – Это было по-королевски, если хотите! Но, как и большинство владельцев трона, он отказывался от настоящей смерти зимой. И вот, на тринадцатом году его правления, в 1861 году, сильнейшие за всю историю Калифорнии зимние наводнения размыли драгоценные виноградники Харасти, а в 1863 году выжившие лозы засохли от засухи – самой сильной за двадцать пять лет. Я с радостью помогала подорвать власть этого короля, и в 1868 году купила участок на Вашингтон-стрит, где находилась изначальная оранжерея-святилище зинфанделя в Калифорнии, вырубила старые священные лозы и устроила там пансионат.

Она с любопытством оглядела кухню, словно стараясь уточнить детали в памяти.

– После этого святотатства, – продолжала она, – Харасти больше не получал от бога никакой духовной силы, никакой психической поддержки, и поэтому попросту отказался от своего освященного трона и американского Запада в целом и бежал на юг, аж в Никарагуа – гнать ром из неосвященного сахарного тростника! – Она негромко рассмеялась и покачала головой. – Он прятался от Диониса, который оказался без короля, и поэтому отдалился от человеческих дел. Я решила убрать их обоих со своей картины, и поэтому в ночь на 24 июня следующего года, в канун Дня святого Иоанна, провела самый первый обряд вуду на американском Западе, и в лесу близ дороги на Сан-Хосе мой народ танцевал, бил в барабаны, пил ром и поклонялся Дамбалле, Великому Змею, а я обращала к нему свои молитвы. А через двенадцать дней, в Никарагуа, Дионис, уже в значительной степени расчеловечившийся, нашел своего разуверовавшегося короля – Харасти съел аллигатор, в котором явился Себек-Ра, чрезвычайно свирепое олицетворение бога плодородия и смерти начальной эпохи Древнего Египта.

Кокрен отвернулся от змееподобных глаз и улыбки, словно взятой с древнеегипетских рисунков, и увидел, что его спутники тоже стараются не смотреть в лицо Пламтри. Он думал о разломанном скелете в теплице под дождем и хотел, чтобы кто-нибудь закрыл дверь со двора.

– На первых порах я не знала, – обстоятельно продолжал голос Мамаши Плезант, – что, когда Харасти сбежал с этого континента в 1868 году, королевская власть и влияние рухнули, как с оборвавшейся веревки. Дионис, – сказала она, глядя на Кокрена, ощущавшего этот взгляд кожей лица, – придает большое значение именам и даже сходству в их звучании или содержании; и производитель оружия с Востока, известный как «король винтовок», у которого, помимо других случайных совпадений, одно из имен было Фишер, что, как всем известно, значит «рыбак», не желая того, не ведая о том ни сном ни духом, сделался сердцевиной королевства. Но я ощутила нажим с Востока!.. Препятствие своей магии, и в 1880 году я провела еще один обряд вуду – на этот раз в подвале моего особняка на Октавия-стрит. Снова мои последователи барабанили и танцевали перед Великим Змеем, и в декабре того же года этот бедняга, случайный король, умер. У него остался сын средних лет, который тоже умер в марте следующего года от чахотки, покинув бездетной вдову сорока одного года. У них, впрочем, был один ребенок, дочь, но та умерла от атрофии полутора месяцев от роду еще в шестьдесят шестом году.

– Призрак этой вдовы и есть та, другая, старуха?… – спросил Кокрен.

Голова Пламтри кивнула.

– И теперь она тоже бунтовщица, как и я. Она не всегда была такой – сразу после смерти мужа она обратилась к спиритуалисту, который сказал, что она в долгу перед богом за то внимание, которое он так щедро уделил ее семье, и что за это ей следует употребить унаследованное состояние на постройку бесконечной часовни: ворот, через которые заблудшие призраки смогут покинуть этот мир и перейти в следующий. И она взялась за это всего через пару лет после смерти обожаемого мужа. Она приступила к строительству огромного дома, спроектированного так, чтобы призраки охотно заходили туда, а потом не могли выбраться; его строительство не прекращалось в течение почти сорока лет, там день за днем стучали и пилили, и каждый день появлялись новые двери и коридоры… Двери и лестницы, которые никуда не вели, окна в полах, краны, установленные так, что до них невозможно дотянуться… Пожалуй, единственным выходом для призраков было развоплотиться и отправиться к богу через один из каминов. За время ее жизни там построили сорок семь каминов.

– Я думал, что стук отпугивает призраков, – сказал Кокрен.

– Нет, – резко бросила Анжелика. – Стук, грохот, резкий шум дезориентируют их. Он выбивает их из обычного состояния, обнуляет все параметры управления… Так сказать, толкает делать ставки, когда следовало бы спасовать. – Она посмотрела на Пита. – Мы, естественно, знаем, что это за безумный дом.

– И кто была эта старушка, – согласился Пит Салливан. – Это Винчестер-хаус, до него каких-то несколько миль по 280-му.

– Да, Винчестер, – подтвердил голос Плезант устами Пламтри. – И она, как и я, была избрана хранительницей и подательницей божьего вина pagadebiti – освященного зинфанделя. Но однажды ночью, в 1899 году, когда безмозглая ипостась бога, которую в городе называли Бакусом, уже выселила меня из моего собственного низвергнутого дома и взяла под стражу, Винчестер нашла на стене своей часовни, в винном погребе, черный отпечаток руки и поняла, что это приказ ей отдать богу призрак мужа… И она не смогла заставить себя сделать это и забыть его. И даже зная, что ее ждет кара, она взбунтовалась – и замуровала винный погреб. Когда через три дня после Пасхи 1906 года бог пришел, чтобы разделаться с моим скитающимся призраком, он en passant[33] ударил и по ней; от землетрясения, вызванного его прибытием, верхние этажи дома упали на ее спальню, и она на долгие часы оказалась под завалом. Но она не раскаялась в своем бунте – как только слуги освободили ее, она заколотила все крыло дома и провела шесть месяцев на воде, на борту плавучего дома под названием «Ковчег», в здешней южной бухте у моста Дамбартон.

– А уцелевшие доски и бревна от обрушившихся верхних этажей, – подхватил Пит, – использовались для строительства родильного дома в Лонг-Бич в 1920-х годах; вероятно, потому, что материалы сохранили свойства сбивать призраков с толку. – Он посмотрел на Кокрена. – Из этой больницы, в конце концов, получился тот дом, где мы жили, – «Солвилль».

– Когда Винчестер вернулась в свой дом, – продолжала Плезант, – она стала маскироваться от бога и призраков. А умирая, завещала изловить и спрятать ее призрак. Так и было сделано, а теперь бог хочет, чтобы вы доставили ее и меня к нему. Вам нужно найти проводника.

Мавранос уже не в первый раз потер лоб.

– Омар Салвой говорит, для того чтобы король вернулся к жизни, кто-то должен умереть; возможно, и не один, – сказал Кокрен. – Он утверждает, что без кровопролития не обойтись.

– Конечно, – согласилась Плезант.

Анжелика, сидевшая на полу рядом со стулом, резко распрямила спину.

– И он говорит, что Кути, вот этот мальчик, будет одержим Дионисом.

– Рано или поздно это со всеми случится, – ровным голосом ответила Плезант.

– Но вот это, боюсь, даже не подлежит обсуждению, – сказала Анжелика, мотнув головой. – Не знаю, что там случится, но вот этого точно не будет. У нас еще почти два дня, чтобы сбежать отсюда.

Плечи Пламтри затряслись от усталого смеха.

– Только не пытайтесь спрятаться в Никарагуа, – произнес голос Плезант.

– Нет, мама, – сказал Кути. – Что же мне, беречь себя для Омара Салвоя? – Он говорил тихо, не глядя ни на кого из присутствовавших в кухне. – Если… если бог предлагает мне свое вино, закрывающее долги, – я готов его выпить. – Он продолжил еще тише: – И я задолжал ему голову. Он может не принять ее, но я должен предложить.

– Ну, это мы еще посмотрим, – ответила Анжелика чересчур громким голосом, и Кокрен решил, что она очень растерялась и испугалась.

– Но как нам раздобыть проводника? – спросил Мавранос.

Анжелика вскинула на него изумленный и удрученный взгляд.

– Арки, Кути не…

– В День воскрешения, – сказала Плезант, – вы подберете на дороге человека, который будет голосовать. В свой автомобиль. Я сейчас говорю вам об этом. А эта женщина, – она прикоснулась к своему – Пламтри – лбу, – должна все время носить с собой эту золотую зажигалку. И об этом я говорю вам сейчас. – Она величаво кивнула.

«И конечно, ты все сказала бы нам две недели назад, – сердито думал Кокрен, – если бы мы спросили тебя напрямик: следует ли нам подбирать автостопщиков? Должна ли Пламтри таскать с собой зажигалку „Данхилл“?»

– Давай, Кути, принеси ей эти чертовы туфли, – сказал он. Потом подошел к двери и закрыл ее, не глядя сквозь раму, где выбил стекло: он боялся увидеть там обнаженную фигуру призрака Скотта Крейна, сидящую на мокрой траве и, может быть, скорбно глядящую сюда.

Коди вернулась, как только северные вершины гор Монтара вырисовались на фоне красного солнца. Кокрен прохаживался по подъездной дорожке вокруг упрятанного в чехлы «Сабурбана» с манометром для шин в руке, когда из открытого окна гостиной донесся вскрик и глухой стук.

Манометр с грохотом упал на бетон, и Кокрен метнулся по траве к окну, сорвал москитную сетку и отдернул занавеску.

Пламтри лежала на боку на ковре, яростно фыркала и тщетно пыталась сесть, а рыхлые подошвы из эвкалиптовой коры покаянных туфель Плезант скользили по ковру. Мавранос и Пит вбежали и застыли, столкнувшись в дверях через мгновение после того, как Кокрен просунулся в окно.

– Это прямо как… в конце… сраного «Волшебника Оз», – выдохнула Коди, смаргивая слезы. – Девчонка получила по башке, и все столпились вокруг и пытаются понять, цела ли она. – Она наконец-то смогла сесть и, тяжело дыша, держалась за бок. – Она… танцевала! Я ввалилась как раз посреди какого-то проклятого пируэта и не удержалась на ногах. Не надо мне помогать! – хрипло прикрикнула она на Мавраноса, кинувшегося к ней. – У меня ребра, как сломанные спагетти в целлофановом пакетике. Сама встану. Через минуту. – Она посмотрела на Кокрена. – Она танцевала здесь одна-одинешенька! Сколько ей лет?

– Сто с чем-то, – ответил Мавранос.

– Ну а я, точняк, еще и бедро сломала тем, что она запихнула в карман, – сказала Пламтри и, ухватившись за тяжелое, не в меру пухлое кресло, поднялась на ноги и запустила руку в задний карман.

– Вы только посмотрите! – воскликнула она, махнув золотистым прямоугольником. – Старушка сперла зажигалку.

Кокрен перекинул ногу через подоконник и ввалился в комнату, с кислой мыслью, что он выскочил из-за занавески, как кролик из-под платка фокусника.

– Нет, Коди, ничего она не воровала, – сказал он. – Зажигалке следует находиться в твоем кармане.

– Мы это выяснили, – добавил Мавранос.

– Пусть Анжелика отработает свое проживание, – сказала Пламтри, – забинтует мне ребра, что ли, или что там еще нужно сделать. И, ради всего святого, дайте мне выпить.

Кокрен направился к двери в коридор.

– Принести твое полоскание?

– Нет, – ответила она, – призраки вроде бы не плевались. Я водки хочу. – Она с воинственным видом отвернулась от мужчин к окну. – Похоже, день кончается. Вы в состоянии рассказать, что тут происходило?

– Можем попытаться, – ответил Кокрен. Он взял Пламтри под руку, и она позволила проводить себя по коридору в столовую. – Съешь чего-нибудь под водку, – деликатно предложил он. – Старая леди приготовила чудесный ремулад из креветок, и я как раз собирался сделать несколько сэндвичей. – Он выразительно кивнул. – Думаю, рассказать мы сможем, если будем говорить по очереди, не перебивая друг друга.

– Ладно, черт возьми, не надрывайся, – сказала она, опираясь на Кокрена.

– Ой, да брось ты! – воскликнул он срывающимся от неудержимого безрадостного смеха голосом. – Даже и не знаю, получится ли у нас хоть что-нибудь, если не надрываться.

– Тут напрашивается музыка под настроение, – сказал Пит из-за спины. И его голос тоже звучал неестественно из-за еле сдерживаемой истерики. – Вагнер, наверно, или Спайк Джонс.

Мавранос громыхнул смешком.

– Я бы лучше взялся шить перчаточных кукол.

Даже Пламтри фыркала от нервического веселья; и вот так, нетвердо, все они и вошли в гостиную, где на них озадаченно уставились Анжелика и Кути.

Кокрен сделал сэндвичи с ветчиной и перечным сыром; Пламтри за едой переключилась с водки на пиво, а когда обеденные тарелки убрали, вернулась к водке, и случайные паузы в напряженном и невеселом разговоре заполнялись гулом моторов и гудками автомобилей, которые неслись по 280-му шоссе, проходившему неподалеку от задней ограды двора.

А в семи милях к северо-востоку, в баре «Ли Бо» в китайском квартале, Ричард Пол Арментроут сидел за столом под медленно вращающимися вентиляторами, свешивавшимися с высокого потолка, и нервно катал гремящий высохший плод граната вокруг пепельницы и стаканов с содовой. Двое мужчин из «Левер Бланк» обыскали его в комнате внизу и, быстренько пошушукавшись, решили оставить ему гранат. «Им повезло, что они так поступили, – вызывающе думал Арментроут. – Если бы они его забрали, я не стал бы с ними разговаривать, а сами они никогда не поймут, как при помощи граната найти короля».

Теперь они сидели через стол от Лонг-Джона Бича и его самого. Арментроут не сомневался, что под сшитыми на заказ костюмами от «Армани» они прячут пистолеты. Пламтри рассказала ему о коммуне, в которой выросла, но сейчас трудно было даже поверить, что эти два седовласых бизнесмена в шестидесятых были предводителями движения хиппи во всем районе Бэй-Эриа, и уж тем более, что они все еще сохраняли какую-то связь с ним.

– Мы приложили силы, – сказал лысый, представившийся как Луи, – чтобы воспрепятствовать попытке воскрешения, которую предприняли семнадцатого числа этого месяца около яхт-клуба Святого Франциска; несколько наших полевых агентов вмешались, и попытка действительно провалилась. Мы приняли бы более решительные меры, обратись мистер Салвой к нам пораньше, и если бы не было неизбежных задержек для подтверждения того, что… представленная молодая женщина и была мистером Салвоем; тут потребовалось призывать сущности, с какими мы обычно не общаемся, и устраивать в дальних холмах под горой Дьявола обряды, которые Общество защиты животных точно не одобрило бы.

Второй собеседник, Андре, подался вперед.

– Пришлось несколько коз забить. Очень бошки ихние были нужны, чтобы этим сущностям было через что разговаривать.

– Дайте-ка я расскажу вам притчу, – сказал Лонг-Джон Бич.

– Нет, Джон, нет, – испугался Арментроут.

Арментроут понимал, что эти двое хотели запугать его; и он боялся, но не того, что они говорили. Он старался не смотреть на телеэкран, висевший за спинами собеседников, и не слушать два голоса, гудевшие из телевизионного динамика.

– Насколько я понимаю, – сказал Луи, – вы не являетесь полноправным представителем мистера Салвоя. Вы с ним не партнеры.

– Нет, – подтвердил Арментроут. – Наши интересы в значительной степени совпадают, но моя главная цель на сегодня – суметь выпить…

Андре покашлял и поднял руку ладонью вверх.

– Можете не объяснять, мы и так понимаем, что вы говорите не о косорыловке.

На телеэкране над стойкой мать Арментроута говорила:

– Могу поклясться, что выпила не один галлон воды из ванны. – Они с Филипом Мьюром сидели в креслах, обитых, вероятно, искусственной кожей, на фоне голубого задника, по которому большими красными буквами было написано: «ДОПОЛНИТЕЛЬНОЕ ВРЕМЯ». На ней был тот же самый халат, в который она была одета в тот день 1963 года, когда семнадцатилетний Арментроут держал ее голову под водой, и халат все еще оставался мокрым, с него на пол студии капала вода, но женщина была непрозрачна и отбрасывала тень, и когда говорила, зубы вполне материально белели между кривящимися окрашенными яркой помадой губами. Мьюр, весьма умеренно употреблявший спиртное и лишь недавно умерший, оставался полупрозрачным; глаза у него были чрезмерно выпучены, и лоб был заметно чернее всего остального из-за псевдосоматической реакции на выстрел, который его убил.

– Спасибо, что поделились, – просипел он.

Арментроут вспомнил поздравительные открытки, которые по слогам воспроизводили звуковое поздравление с днем рождения или с Рождеством, когда миниатюру передвигали по прикрепленной полоске из текстурированного пластика, – именно эти звуки и напомнил ему голос Мьюра.

– Теперь я могу задерживать дыхание на несколько часов, – продолжал Мьюр. – Больше того, я могу вообще не дышать.

Мать Арментроута, с которой непрерывно капала вода, протянула руку над низким столиком, разделявшим кресла, и сочувственно похлопала Мьюра по плечу.

– Почему вам может хотеться дышать, когда все так мерзко воняет? – спросила она.

– Мистер Салвой хорошо поработал на нас, – сказал Луи, – тогда, в давние времена. Но в 1969 году ему не удалось стать королем, и пришлось отправить его в отставку.

Андре подмигнул Арментроуту.

– Мы были бы рады снова обратиться к мистеру Салвою, – сказал Луи, – в этом новом образе, при условии, что на этот раз он сможет добыть королевский титул и будет готов выполнять более жесткие требования к своей деятельности. – Он отпил содовой из стакана. – Но в разговоре с нами шестнадцатого числа он полностью умолчал о мальчике, Куте Хуми. Он лишь сказал, что имеется здоровое молодое тело, которое он был готов присвоить. Будь нам известно, что мальчик уже фактически стал королем, мы не рискнули бы подвергать его опасности: простая пуля не причинила бы вреда истинному королю, но, скажем, грузовик мог бы свалиться в море, и король утонул бы в морской воде. Но, как оказалось, мальчика тогда в яхт-клубе не было. Нашей же единственной насущной необходимостью было предотвратить возобновление нежелательного царствования Скотта Крейна.

Андре развел руками.

– Нас устроит любой из них, хоть Салвой, хоть Кут Хуми в теле подростка. Нам просто нужен король, наш предстоятель перед богом.

– Король, склонный к сотрудничеству, – добавил Луи. – Пожалуй, с настоящим мальчиком будет даже легче работать: он будет более податливым.

– Ну, – сказал Арментроут, старательно не глядя на гранат и пытаясь проявить хотя бы сдержанную уверенность, – у меня есть своего рода экстрасенсорная волшебная лоза, которая ведет меня к мальчику, а Салвой обещал держать меня в курсе его собственного местонахождения по телефону. Я могу привести вас к ним обоим.

– Раввин в синагоге, – сказал Лонг-Джон Бич, – объявил молящимся: «Я… ничто!» И после службы преуспевающий бизнесмен из присутствовавших пожал руку раввину и с чувством сказал, кивая и соглашаясь с раввином: «Я… ничего!»

– Скажу вам откровенно, – обратился Луи к Арментроуту, – мы пока не смогли получить настоящий священный… напиток, которым вы интересуетесь, хотя мы сохранили и культивировали самый старый сорт винограда vitis sylvestris, нетронутый филлоксерой, и каждую осень ставим вино из него; остается дождаться года, когда бог соблаговолит ответить на наши молитвы.

Арментроут плохо понял сказанное; он знал только одно: если он не сможет убить Кута Хуми, его последняя надежда на избавление от докучливого внимания двух призраков, явившихся сейчас на экране телевизора, в том, чтобы выпить мифического вина pagadebiti (отречься от призраков, передать Дионису все свои воспоминания о них). Но он надеялся, что до этого не дойдет, потому что в таком случае бог, вероятнее всего, заберет себе всех призраков – цельных и фрагментированных, – которых он поглотил на протяжении своей психиатрической карьеры, и тут у Арментроута не было уверенности, что он сможет пережить эту потерю умственно или даже физически. «Но это всего лишь резервная, последняя мера, – уверял себя Арментроут, – я почти наверняка найду возможность убить мальчишку».

– И подошел уборщик, – продолжал Лонг-Джон Бич, – и сказал с величайшей искренностью: «Я… ничто!» Бизнесмен показал пальцем на этого парня и сказал раввину: «Смотрите, и этот туда же: в ничто лезет».

Арментроут старательно смотрел Луи в глаза и все равно слышал дебильный смех из телевизора.

– Но какое-то количество этого напитка сохранилось, – сказал Луи уже с легким оттенком нетерпения. – У нас есть несколько бутылок, которые были разлиты в поместьях Леона в Нижнем Медоке в начале восемнадцатого века. И когда свита Скотта Крейна попытается повторить ритуал воскрешения в день Тет, они вполне могут сами раздобыть бутылку. Их немало, особенно в районе Залива. Можете не сомневаться, что вам так или иначе дадут выпить божью кровь прощения.

– Мне сдается, что мы поручим ребятам отправить на отдых всю эту шоблу, кроме Кута Хуми, и, пожалуй, на некоторое время оставим Пламтри.

– Да, этого Архимедеса Мавраноса определенно следует устранить, – согласился Луи. – Он настолько одержим идеей вернуть на трон Скотта Крейна, что наверняка будет стараться воспрепятствовать коронации любого другого.

Арментроуту пришлось сделать усилие, чтобы сообразить, что эти люди говорили об убийстве Кокрена, Пламтри, супругов Салливанов и Мавраноса. Не в терапевтических целях, не в виде прискорбной жизненной необходимости (ему и самому иногда приходилось так поступать), а лишь потому, что эти люди доставляют им некоторые неудобства, и на мгновение ему стало дурно от осознания того, с кем он связался.

«Каким образом, – горестно подумал он, – и когда я сделался неотличимым от плохих парней?»

В момент знакомства Луи и Андре сказали Арментроуту, что сейчас они занимаются производством детских товаров и владеют контрольным пакетом в бренде игрушек «Белая борзая». Арментроут помнил фигурки «солнечных героев» и карнавальный набор «кольца Сатурна» и очень расстроился, узнав сегодня вечером из разговора, что игрушки предназначены для начальной, незаметной еще инициации детей в дионисийских мистериях. Арментроут узнал, что игрушечные фигурки из карнавального набора предназначаются для подсознательного восприятия изображений Великих арканов из колоды Таро: Маг в качестве продавца билетов, Влюбленные на «Колесе Фортуны», Смерть – уборщик и так далее. Люди из «Белой борзой» позаботились о том, чтобы не вставлять в комплект Дурака, но им все равно пришлось прекратить выпуск набора, потому что к 1975 году дети по всей стране сплошь и рядом добавляли туда собственного клоуна, и страдали от ночных кошмаров, и даже днем сбивались в кучки, пытаясь укрыться от ужасно улыбающегося раскрашенного образа случайного безумия, которое их согласованная вера едва не вызвала к реальному неодолимому существованию.

Луи и Андре не без гордости рассказали ему, что первым потребителям этих игрушек, которым было тогда лет пять, сейчас уже перевалило за двадцать и что у этих людей, влившихся в американское общество, начали проявляться многообещающие симптомы.

«Это же чудовища, – думал Арментроут. – Они вошли во тьму намного дальше, чем когда-нибудь удавалось мне, и отказались от стольких изначальных духовных принципов, сколько мне вовек не отбросить».

И он мог бы что-то сказать об этом, но Луи и Андре развернули свои кресла и смотрели на телеэкран, висевший над стойкой.

На экране Мьюр и мать Арментроута встали с мест и неуклюже танцевали посреди студии; его мать, с которой все так же текла вода, делала плавательные движения, а Мьюр, поддернув просвечивавшие брюки с отворотами, ступал на пятках. Они оба смотрели прямо в гипотетическую камеру, прямо на Арментроута, а он отводил взгляд от их светящихся глаз, хоть и сомневался, что они смогут справиться с его душой через телевизионный экран, – и они пели в унисон: «Почему ты растолстел, Ричи Арментроут? Выпусти все то, что съел, Ричи Арментроут!»

Луи побледнел. Он вновь повернулся к Арментроуту и спросил неподдельно дрожащим голосом:

– Они к вам обращаются?…

– Это остатки со времен Дейла Карнеги[34], – хрипло сказал Арментроут и, отодвинув свое кресло, поднялся. – Мы обо всем договорились, пойдемте отсюда.

Снаружи мостовая на Грант-стрит сверкала отраженным неоновым светом, рисунок которого, повинуясь прихоти падающих капель, ежесекундно менялся, как кадры мультфильма, составленного из рисунков комикса.

Глава 28

Вы, торговцы с полуприкрытой дверью,

Составлю завещание не теперь я;

Я б мог сейчас, но все ж остерегусь:

Винчестерских гусей дразнить боюсь.

Уильям Шекспир. «Троил и Крессида»

Дождь лил всю ночь и не закончился даже утром.

Несмотря на многократно объявленные намерения Мамаши Плезант присутствовать в мире живых как можно больше, этим хмурым утром она так и не объявилась, и ланч готовил Пит Салливан – такос из жареного говяжьего фарша и крошеного консервированного перца чили с кукурузными тортильями, разогретыми в сале, и все это было залито обжигающе острой сальсой. Этим утром на столе стояла только одна чашка «Алкозельцера», и за ланчем присутствовала только Коди, которая, потея и гримасничая, ела бодряще острую мексиканскую еду и запивала холодным пивом, открывая банку за банкой. На ней была одна из классических белых сорочек Кокрена со свежей надписью «ПОНЕДЕЛЬНИК» на кармашке.

После того как Кути убрал посуду, а Анжелика взяла рекламный разворот «Сан-Франциско кроникл» и ушла на диван в гостиной, Кокрен остановился у двери черного хода и посмотрел на стоявший посреди мокрого двора «Торино», у которого, несмотря на все усилия Коди, все еще продолжало сильно трясти мотор при запуске.

Коди после ланча поплелась в постель, заявив, что, после того как ей накануне помяли ребра и растянули запястья (это сразу же диагностировала Анжелика, которая наложила и необходимые повязки), она нуждается в покое. Машину включил под дождем Арки Мавранос – без всякой цели, потому что выезд загораживала «Гранада».

– Он, похоже, совсем выдохся, – чуть слышно сказал Пит, остановившись с банкой пива рядом с Кокреном и тоже глядя в окно. – Не берусь гадать, какой может быть его роль в завтрашнем мероприятии, но призывать его к бодрости не стоит. Он даже пиво не пьет и ест только рис, бобы и лепешки. Эта контузия осколком или призрак, вселившийся было в него… Не знаю, что именно… – сказал он, качнув головой, – но это сломило его.

– По крайней мере, передача теперь стоит на «Парк.», – отозвался Кокрен. – Несколько минут назад, когда я выбегал туда, она стояла на скорости. Я сказал ему, что за изгородью проходит колея, выходящая по склону на 280-е, но чтобы проехать туда, нужно снести оранжерею. – Он щелчком выбросил окурок через выбитое окошко двери во двор. – А сейчас я думаю: остается радоваться, что он не сделал этого.

– Это просто невозможно, – сказал Пит со слабой печальной улыбкой. – Он ни за что на свете не переедет скелет Скотта Крейна. И на то, чтобы убрать оттуда кости, у него тоже духу не хватит. – Он допил пиво и явно подумал о том, чтобы выбросить банку туда же, куда Кокрен отправил окурок.

– Morituri emere или что-то в этом роде, – сказал он, отступив в кухню. – Идущие на смерть прошвырнутся по магазинам. Мы с Анжи собираемся выехать на «Сабурбане», заправиться горючкой и проверить масло – перед тем, во что нам предстоит вляпаться завтра, в День воскрешения из мертвых. Анжелика составила список ведьминских припасов, которые потребуются, чтобы оградить Кути, так что мы еще заедем в супермаркет. Всякие масла, свечи, мел, батарейки для игрушечных свиней… Тебе что-нибудь нужно? Пиво уже предусмотрено.

– Бронежилет и шлем, – рассеянно бросил Кокрен, глядя на мужчину, который с несчастным видом одиноко сидел в рокочущем и плюющемся дымом автомобиле. – Водяной пистолет, полный святой воды. Тесты на безумие и набор для лоботомии.

Он отвернулся от двери с выбитым стеклом и вошел в помещение, которое все еще продолжал называть про себя кухней Нины, сейчас загроможденное упаковками пива «Курз» по двенадцать банок, содержащих теперь уже в основном пустые жестянки; это помещение с полками Анжелика завалила вениками гнусных трав и свечами с налепленными картинками святых.

– Нет, раз пиво предусмотрено, то я… – Он сгорбился; обстановка в доме вдруг показалась ему совсем уж невыносимо гнетущей. – Вот же черт, на работу мне сегодня не надо, а если я буду торчать здесь, то обязательно подерусь с Мамашей Плезант. Я поеду с вами.

– О! – Пит вытащил свою джинсовую куртку из кучи сырых одежек и шарфов, сваленных на кухонном столе. – Ладно. Мы скажем Кути, чтобы он держался подальше от Пламтри, которая и так нынче совершенно не в форме. Анжи хочет дать ему свою пушку, но она сделала бы так, даже если бы ты остался дома. – Он напялил куртку и взял с холодильника одну их игрушечных свинок Анжелики. – Готовься, скоро в тебя всандалят батарейку.

Из коридора в кухню вошел Кути, и Кокрен учуял, что от него пахнет вином.

– А что Мамаша Плезант собирается готовить обед? – спросил Кути. – Честно говоря, я хотел бы пару больших пицц «Американа», а не эти креольские штучки. – Он пожал плечами. – Думаю, завтра мне придется обедать в Индии.

Кокрен и Пит уставились на него, Пит, размахивая свиньей, безуспешно подыскивал слова для ответа.

– Говорят, есть такая пицца – «Нью-Дели», – поспешно добавил Кути.

Пит шумно выдохнул.

– Мама идет. Не будем волновать ее без необходимости, ладно?

В коридор вышла Анжелика. В одной руке она несла большой блестящий пистолет, а другой засовывала в задний карман джинсов список покупок.

– «Курз» точно есть в «Альбертсоне», – сказала она. – Сид, ты едешь с нами?

– Поеду, пожалуй, раз уж на работу не пошел.

– Кути, держи. – Она протянула ему пистолет. – Патрон дослан, остается снять с предохранителя. Сид, в машине лежит карабин, но ты, пожалуй, возьми еще и свой пистолет.

Пит снял ключи от пикапа с крючка возле двери, а Кокрен кивнул и поспешно прошел в гостиную, чтобы взять пистолет из запертого сейфа на книжной полке.

– Мы постараемся обернуться за час, – сказал Пит Кути. – Если появится Плезант, скажи ей, что мы купим пиццу. Такую, что и ей наверняка понравится.

Освобожденный от двух чехлов красный грузовичок вполне годился для поездки. За минувшую неделю Мавранос вынул лобовое стекло, по которому от пулевой пробоины густо разбегались трещины, заменил его новым, вынул осколки стекол из задних окон и поставил вместо них аккуратно выпиленные куски фанеры. За тринадцать дней, которые прошли с тех пор, как он припарковал «Сабурбан» на дорожке возле дома Кокрена, сам он больше на нем не ездил; возможно, потому, что не хотел тревожить обломки костей Скотта, валявшиеся вперемешку с кубиками от разбитых стекол.

Анжелика забралась на заднее сиденье, Кокрен – на переднее пассажирское, а Пит повернул ключ стартера и стал прогревать мотор. В машине пахло свежей деревяшкой и старым пивом. Кокрен откинулся на сиденье (револьвер в кобуре врезался в спину), прикурил сигарету и вдруг увидел сквозь забрызганное дождевыми каплями лобовое стекло, как парадная дверь его дома открылась и оттуда вышла Пламтри.

Теперь она была одета в его старую кожаную куртку – и когда она взглянула на машину, у Кокрена похолодело лицо даже прежде, чем он опознал сузившееся лицо и немного расширившиеся плечи.

– Вижу, Коди тоже хочет поехать с нами, – заметил Пит и переставил плюшевую свинью, чтобы Кокрен смог подвинуться.

Кокрен сунул сигарету в пепельницу.

– Это Дженис, – ответил он.

Он уставился на нее, и их глаза встретились, да так, что он почти физически ощутил давление ее взгляда сквозь стекло; и Кокрен заметил, как большая дождевая капля, сбегавшая по стеклу, остановилась, словно упершись в их напряженный взгляд, как в невидимый барьер, затем дернулась в сторону и лишь там побежала вниз к черной резиновой прокладке, так и не решившись пересечь преграждавший ей дорогу взгляд.

Но Дженис тут же опустила голову, сунула руки в карманы куртки, торопливо прошла по мокрому асфальту, открыла правую переднюю дверь и втиснулась рядом с Кокреном, который поспешно сдвинулся на середину длинного сиденья, чтобы дать ей место.

– Дженис, – сказал он, – я рад, что ты…

Она прикоснулась пальцем к уху и качнула головой.

– Костыль, я ничего не слышу, – сказала она громко, но без выражения.

– О! – Ему оставалось лишь взглянуть ей в глаза и кивнуть, а Пит между тем переставил рукоять на задний ход, сдал машину до выезда на Серрамонт-бульвар и свернул направо, на ведущую на юг полосу 280-го шоссе.

– Мать Дженис! – резко бросила Анжелика со своего места на заднем сиденье. И когда Дженис не отреагировала и продолжала глядеть на черный от дождя асфальт дороги, она, выждав несколько секунд, сказала: – Думаю, что она действительно оглохла.

– Не надо дразнить ее, – сказал Кокрен, – пусть даже она и не знает, что над ней смеются.

Дженис видела, что он говорил, и вопросительно взглянула на него; он посмотрел ей в глаза, поднял правую руку и несколько секунд подержал ладонь у лица, хотя сразу же подумал, что Пит может решить, будто он хочет показать нос ехавшим впереди машинам. Немного выждав, Дженис вскинула левую руку, не затянутую бинтом, и, скрипнув рукавом кожаной куртки, шлепнула ладонью по его ладони. Еще несколько секунд она крепко стискивала пальцами его руку, а потом выпустила и перевела взгляд на летевшую навстречу обочину.

– Я вовсе не дразнила ее, – тихо сказала Анжелика. – И я рада, что она с нами. Мне было страшновато оставлять ее одну с Кути и беднягой Арки.

За окном под низким серым небом тянулись синюшно-зеленые холмы округа Матео с заполненными туманом впадинами, а за их грядой, словно белые дымы, вставали колонны пара.

Над дорогой кружились, рассекая низкое дождевое небо, черные вороны, и Кокрен испытал приступ паники, когда целое мгновение не видел ни дорожных знаков, ни домов, и даже машин на дороге вроде бы не было.

А потом Дженис громко проговорила:

– С чего бы кому-то голосовать в такую погоду?

Пит снял ногу с педали газа, но мотор, казалось, взревел еще громче. Разглядев краем глаза, как мимо промелькнули сразу две обгоняющие машины, Кокрен немного приободрился и, наклонившись вперед, взглянул между мотающимися дворниками – на задернутой туманной дымкой обочине в сотне ярдов впереди, сигнализируя поднятой левой рукой проезжающим машинам, топала в ту же сторону одинокая фигура в развевающихся белых одеждах.

– Ну, это не может быть тот парень, о котором шла речь, – безапелляционно заявила Анжелика. – Еще рано – Тет только завтра.

Пит нажал на тормоз.

– Нет уж, рисковать чрезмерной разборчивостью я больше не буду.

– Мы же совсем недалеко от Соледад! – напомнила Анжелика, наклонившись вперед и жарко дыша в загривок Кокрену. – Это, наверное, беглый заключенный.

– По-твоему, их одевают в простыни? – негромко отозвался Пит.

Под правой парой шин захрустел гравий обочины, скорбно взвизгнули тормоза, и пешеход остановился.

– Мы в сотне миль к северу от Соледад, – сказал Кокрен.

Пешеход был бос и одет в нечто вроде пончо из жесткого белого материала с голубым рисунком; различив на ткани буквы ЕСНО и присмотревшись внимательнее, Кокрен понял, что накидка сделана из большого плаката, содранного с одной из многочисленных придорожных палаток близ Гилроя, в которых почему-то больше всего торговали чесноком.

– Длинные темные волосы, – заметила Анжелика. – Это мужчина или женщина?

– Борода же есть! – буркнул Пит.

Пешеход повернул голову, чтобы взглянуть на машину, и его стало видно в профиль. Кокрен узнал высокий лоб и весь этот точеный силуэт.

– Это же… – начал он.

Пламтри рядом с ним подскочила на сиденье.

– Летающая монахиня! – взвыла она.

– Скотт Крейн… – сказала Анжелика, изумленно взглянув на Пламтри. – Я запомнила его лицо, пока он занимал стол на моей кухне в «Солвилле». Ну, теперь мы точно угодили в самое варево. – Она нажала на ручку замка, открыла дверь, и в машину ворвался холодный ветер, пахнущий мокрой травой и камнями. – Э… забирайтесь сюда, – позвала она сквозь все усиливавшийся шелест дождя, высунувшись из не до конца остановившегося автомобиля. Из-за очевидного испуга она говорила слишком громко. – Куда направляетесь?

Пламтри дрожащими руками закрутила ручку стеклоподъемника, и Кокрен вздрогнул от ударившего в лицо сырого ветра.

Призрак Скотта Крейна повернулся к ним лицом – под импровизированным пончо он, скорее всего, был голым, но на данный момент был вполне прилично прикрыт. Его борода и длинные волосы промокли и потемнели от дождя.

– Джек и Джилл полезли в горку, – отозвался он, – за ведерком акваморта. В замок, где грааль лежит, чтобы божью кровь стащить. – Он говорил баритоном, но голос звучал слабо, как из радиорепродуктора с пониженной громкостью. – Я не потерплю… форель, не клади бревно в постель, – закончил призрак.

– Пока время не подойдет, – согласилась Пламтри. Она произнесла эти слова голосом Коди, и звучал голос ровно, однако в нем слышалась надрывная хрипотца. – Мы можем подвезти вас туда. – Теперь она уже кричала. – Но вы должны будете сказать нам, где поворачивать.

«Надо нам туда добраться, пока свечка не погасла, – вспомнил Кокрен другую колыбельную, – и ни разу не споткнуться, чтоб успеть назад вернуться».

– Только нам нужно заехать заправиться, – дрожащим голосом сказал Пит.

Кокрен повернулся, положив локоть на спинку сиденья, и увидел, что Анжелика определенно думает о том, чтобы перебраться в багажный отсек машины или, наоборот, через спинку переднего сиденья и усесться к нему на колени, – но к тому времени призрак короля, прихрамывая, подошел к открытой двери, и она попросту сдвинулась влево, насколько могла.

Когда призрак полез в машину, выяснилось, что он материален, как реальный человек (машина даже покачнулась на рессорах), и когда мокрое худое лицо повернулось вперед, Кокрен почувствовал на своей правой руке холодное дыхание.

– Чем заправляться будем? – осведомился призрак. – Надеюсь, не веселящим газом? Я тут на чем-то вроде катушки индуктивности кручусь. – Он, прищурившись, посмотрел сквозь лобовое стекло и сказал: – Прямо на юг, – и с силой захлопнул за собой дверь. Шелест капель сразу стих, и теперь дождь только тарахтел по крыше машины.

– Я знаю дорогу, – нервно сказал Кокрен и, повернувшись вперед, сцепил пальцы на колене, – и если нам нужен Винчестер-хаус в Сан-Хосе, то обойдемся даже без заправки. – Он быстро дышал, но был далек от паники, так как призрак Крейна произвел на него далеко не столь устрашающее впечатление, как его же мертвое тело.

– Отыщите Зеленую Часовню, – сказал призрак. – Возьмите все, что заготовили, предстоит новогодний бал, где произойдет расплата по всем долгам.

Когда Скотт Крейн указал Питу на съезд к Винчестер-бульвар, где большой плакат призывал туристов в «Таинственный дом Винчестеров», Кокрен кивнул и вполголоса подсказал Питу:

– Приготовься свернуть налево, на Ольсен. Там будет стоянка.

Коди указала на выгоревшую маркизу над входом в гамбургерную, на которой красовалась надпись «СТЕЙК САН-ПАСТРАМИ».

– Думаю, нам надо ехать в Сан-Пастрами на Мишион-стрит, – шепнула она Кокрену. Он чувствовал, что ее трясет.

– Сверните налево, на Ольсен, – почти одновременно сказал и призрак с заднего сиденья; его голос прозвучал глубже и громче, чем прежде. – Там будет стоянка.

Кокрен вспомнил, что призраки склонны к повторению услышанного. О том же самом, похоже, подумала Коди, потому что прошептала, не поворачивая головы:

– После появлений Мамаши Плезант мне никогда не требуется полоскание для рта. У призраков нет слюны.

Кокрен покосился на нее как раз вовремя, чтобы заметить выкатившиеся из глаз слезинки.

– У Валори нет слюны… После нее мне тоже не нужно было полоскать рот.

– Я не думаю, что… – начал Кокрен.

– Валори мертвая, – задумчиво проговорила Коди. – Скажешь, нет?

Кокрен взял ее за руку.

– Это… Это не… – Кокрен никак не мог подобрать слов. – Я имею в виду, что ты… – После того как в машину забрался мертвый король, в салоне стало очень влажно. Он хотел сказать: если даже ничего не выйдет, не переживай. – Коди, в каком бы состоянии ни находилась Валори, – сказал он наконец, – ты безусловно живая.

– Но она самая старшая из всех нас! – Коди стиснула его руку, как будто машина опасно накренилась и она боялась вывалиться. – Все остальные младше самое меньшее на два года. Это же в ней, в ней все наше рождение!

Анжелика наклонилась вперед, прямо перед призраком мертвого короля, и стиснула пальцами плечо Пламтри.

– Коди, – с нажимом сказала она, – очень многие разделены в себе из-за каких-то неявных проблем. Большинство лишено счастья узнать, каким образом это случилось, да и просто осознать это, – они лишь ощущают в себе какие-то непонятные перепады давления. – Она сделала паузу, по-видимому, подбирая слова. – Растения сплошь и рядом успешно отделяют от старых корней, если лоза укоренила усики где-то в стороне от того места, где выросла.

Коди больно сдавливала поврежденный палец Кокрена, а правой, забинтованной рукой вцепилась в дверную ручку так, будто пыталась оторвать ее. Ногами она крепко упиралась в скользкий пол машины.

– Но разве я жива, разве все мы живы? – прошептала она. – Дженис оглохла, и ее сны выцвели и стали черно-белыми, даже в пятницу ночью! Тиффани, Дженис, Одри, Коди, Луанна… Неужели всем нам суждено провалиться в эту… в эту гулкую черно-белую дыру, которую именуют Валори?

Призрак короля заговорил, явно обращаясь к Коди:

– На переломе лета этого года, – с мягкой непреложностью произнес глубокий голос, – мы с вами будем стоять под лучами счастливого солнца на холме посреди озера.

Кокрен оглянулся на него – и даже не подскочил от изумления, а лишь ощутил тревожную пустоту в груди, увидев, что призрак уже задрапирован в белую шерстяную мантию, определенно сухую и очень похожую на ту, в которую было завернуто тело Скотта Крейна, пока лежало на столе в «Солвилле». И густая борода, которой позавидовал бы сам царь Соломон, была сухой и пышной.

Они въехали на стоянку, Пит нажал на тормоз, и машина резко остановилась.

– Замок грааля, – громко сказал он. – Зеленая Часовня.

Отсюда особняк заслоняла высокая живая изгородь, но были видны закрытые ворота и указатели, оповещавшие туристов о том, что им следует идти в стоящий справа дом современного вида.

Пит Салливан двинулся впереди своих непрезентабельно выглядевших спутников через стоянку, но не туда, где виднелась будка с острой крышей и за нею музей «Винчестер продактс», а к запертым воротам.

Он на ходу вынул из кармана расческу и стал отламывать от нее зубчики.

– Подозреваю, что они отправляют посетителей с экскурсоводами и тщательно пересчитывают их, – сказал он.

– Да, – подтвердил Кокрен. – От гида и один-то не ускользнет, не то что пятеро. К тому же босого они точно не пустят.

– Вряд ли кто-нибудь будет смотреть в эту сторону, – сказал Пит, – но вы все-таки загородите меня. Прикиньтесь, будто фотографируете дом.

Кокрен взял Пламтри под руку, и они встали слева от Пита, указывая сквозь ворота и оживленно жестикулируя.

– Сделаем вид, будто мы туристы, – сказал он недовольно взглянувшей на него девушке. – Подыграй мне.

Расческа Пита была металлической (по-видимому, из нержавейки). Он отломал от нее два зубчика и согнул их хитрым образом. Теперь же аккуратно всовывал получившиеся крючки в прорезь висячего замка.

Кокрен демонстративно разглядывал дом через прутья решетки. За невысоким рядом кустов, усыпанных розовыми цветами, он видел ближнее крыло массивной викторианской постройки, полукруглую стену башенки с конусообразной крышей и закругленной верандой на первом этаже. Над дверью сквозь вуаль дождя были отчетливо видны ограждение веранды, крутая крыша, крытая плиткой, и множество окон. Во многих окнах горел свет, и оставалось надеяться, что руки Пита сработают быстро.

– На счет «три», – сказал Пит, ковыряясь зубчиками расчески в прорези замка, – мы все входим в ворота и быстро идем к углу этой живой изгороди возле веранды. Я вижу там табличку на столбе и думаю, что там туристам находиться можно.

– Да, – подтвердил Кокрен. – Это часть садовой экспозиции, а по саду можно гулять самостоятельно. Вот только не уверен, что в такую погоду сад будет открыт.

– Отлично. Если кто-нибудь подойдет, – с мрачным видом продолжил Пит, – улыбаемся и говорим на иностранном языке, как будто мы вышли не в ту дверь. А потом… – он угрюмо взглянул на свои ловкие, но болезненно миролюбивые руки, – Сид, ты должен будешь вырубить посторонних.

Кокрен подумал об оставшихся дома Кути и Мавраносе, готовых рисковать своими жизнями, о Салливанах, поневоле встрявших в эту историю, и о Пламтри, надеющейся исправить убийство человека, призрак которого сейчас стоит рядом с ней. Он оглянулся и на эту бородатую фигуру и без особого удивления увидел, что призрак короля облачен уже в нечто вроде тропического белого костюма, хотя ноги его так и остались босыми. Призрак, на вид столь же материальный, сколь и любой из них, походил на прогуливающегося императора.

– Понимаю, что в случае чего без этого не обойтись, – ответил он. – Остается надеяться, что нас никто не заметит.

Пит кивнул, и замок тут же щелкнул.

– Раз, два, три! – Пит приподнял створку, открывая ее, и мокрые петли не скрипнули; Кокрен сжал пальцами локоть Пламтри сквозь кожаный рукав, и они поспешили по дорожке туда, где торчала табличка. Сзади тихонько щелкнули, закрываясь, ворота, и подошвы Пита прошлепали по воде туда, где остановились все остальные.

Кокрен уставился на табличку, укрепленную на уровне пояса, и напрягся, ожидая осложнений, но слышал только дробь дождевых струек по брусчатке, которой была вымощена дорожка, и редкие тяжелые всплески более крупных капель, срывавшихся с колыхавшихся над головами пальмовых листьев, и не видел боковым зрением никого ни на верандах, ни на дорожках, ни среди невысоких кустов, обрамляющих газоны барьерами.

Пламтри успела прочитать табличку:

– Под железным люком шахта для погрузки угля, – сказала она ему. – А окна на втором этаже – это спальня старушки. «Маргаритковая спальня» (не хухры-мухры!).

– Что нам нужно, – сказал, тяжело дыша, Пит, – так это отыскать призрак миссис Винчестер, и, полагаю, тайник с вином pagadebiti?… – Он повернулся к призраку. – Вы сможете это сделать?

Рослый бородатый призрак, глядя на Кокрена, повторил последние слова Пита.

– Вы сможете это сделать, – бесстрастно произнес он.

– Полагаю, так оно и будет, – вздохнул Пит. – Сейчас идем на веранду, и я открою дверь.

Они оказались перед стеклянной дверью самого современного вида, ведущей в холл, застеленный ковром. К двери изнутри была прилеплена наклейка с броской надписью: «СООБЩАЕМ, ЧТО ЭТА ДВЕРЬ ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА», но Пит сумел без труда отодвинуть задвижку своей универсальной расческой.

– Нужно все время прислушиваться, не окажется ли рядом экскурсия, – прошептал Кокрен, как только они оказались внутри. Анжелика вела за руку призрак короля, а Пламтри проскользнула перед ними и теперь старательно держалась сбоку от Кокрена и подальше от призрака. – Если вдруг услышим голос гида и шаги экскурсантов, идем в другую сторону, ладно?

Они быстро двинулись в глубь огромного дома, и вскоре коридор повернул налево и вывел их в просторный пустой викторианский вестибюль, освещенный электрическими бра, имитирующими газовые лампы. Рамы окон и дверей, панели на стенах и потолочные плинтусы были сделаны из полированного резного красного дерева, а инкрустированный паркет со сложными узорами набран из клена и грецкого ореха. Двухстворчатую входную дверь украшали витражные филенки, на которых из сотен резных кристаллов кварца, закрепленных в паутине из серебра, свинца и бронзы, были изображены пышные узоры, где реалистично изображенные цветы сочетались с геральдическими лилиями.

– И сколько же комнат выстроила эта милая старушка? – спросила шепотом Анжелика.

– Не знаю, – ответил Кокрен. – Сотни две.

– Нельзя ли нам как-нибудь позвать ее призрак? Не можем же мы обшаривать все эти проклятущие комнаты?

– Нельзя услышать, как шипят винчестерские гуси, – сообщил призрак короля. – Она может быть в замочной скважине, в любом тайнике, куда спряталась, укрывшись от Диониса, как опоссум, прячущийся в собственную сумку. – Он прикоснулся к белым глянцевым обоям с глубоко пропечатанным узором.

– С каждым разом не легче, – в сердцах сказала Коди. – Пошли, что ли…

Они пересекли холл и оказались в огромном темном бальном зале. Даже в полутьме Кокрен видел, что полы, и разделенные на филенки стены с врезанными полками, и сам потолок, под которым висела серебряная люстра, сделаны из полированного инкрустированного дерева. У дальней от них стены возвышался орган с трубами, наводящий на мысль о церкви, а в примыкающей короткой стене, между двумя высокими узкими окнами, служившими единственным источником света в зале, располагался величественный камин.

Кокрен, напрягая слух, уловил приглушенный скрип и звук шагов по полу над головой и беспомощно огляделся в огромной комнате с высокими потолками. Почти неслышные скрипы и шорохи доносились и из дальних темных углов зала, и он понял, что слышал этот мягкий шелест с тех пор, как они вошли в дом, что постоянно чувствовал внимание, направленное на него и его спутников, но оно было будто бы детским и опасливым и совсем не походило на то, как мог вести себя гид или охранник. Не может ли быть, что призрак миссис Винчестер бегает за ними из комнаты в комнату и сейчас разглядывает их с какой-нибудь отдаленной полки или из ниши? Он согнул в запястье правую руку – но не испытал ощущения помощи от бога.

– Давайте-ка пойдем дальше, – прошептал он.

– Сид! – выговорила, ахнув, Пламтри. – Посмотри-ка на витражи!

Кокрен всмотрелся в россыпь разноцветных стекол, подсвеченных с другой стороны серым дневным светом, и сразу же заметил, что изображенные там лозы обхвачены лентами с надписями. На левом окне было написано «СТОЛЫ НАКРЫТЫ ДЛЯ ГОСТЕЙ СЛУЧАЙНЫХ», а на правом – «ПЛЕМЯ, ЧТО ЖИВЕТ В СЕМ МАЛОМ МИРЕ».

– Слева слова из «Троила и Крессиды», – негромко сказала Анжелика, хотя стол там, кажется, упоминался только один. А справа – из «Ричарда II», когда король заточен в темнице и, за неимением общества, беседует сам с собой. – Она тряхнула головой. – За каким чертом Винчестер поместила сюда эти фразы? Цитата из «Троила и Крессиды» взята из реплики Улисса, в которой он чуть ли не прямо называет Крессиду шлюхой!

Пламтри стиснула холодной рукой пальцы Кокрена, и он почувствовал, что она дрожит.

– Да, тут удивился бы любой гость, хорошо знающий Шекспира, – согласился Пит.

– Это что, ключ, указание, что она здесь? – рявкнул Кокрен, глядя от окна на призрак в белом костюме.

– Вряд ли в комнате с камином, – заметил Пит. – Камины для призраков все равно что… порталы, в которых их уничтожает и отправляет на встречу с богом, точно так же, как в тех пепельницах, где по ободку написаны палиндромы.

– Она обращалась ко мне, – равнодушным тоном сказала Пламтри. – Эти окна были поставлены здесь как послание к… кому-то, кем, судя по всему, оказалась я, и все эти годы оно меня ждало. Вот эту самую свалку-головенку. Черт возьми, да ведь и она сама, похоже, вольно или невольно была сильно расщепленной личностью.

– А послание-то о чем? – спросила Анжелика.

– Она… не хочет вылететь с дымом какого-нибудь из каминов, – ответила Пламтри.

– Поплыли, – заявил призрак Скотта Крейна и резко махнул рукой в глубь дома.

Они отыскали коридор пошире и пошли по нему на цыпочках, инстинктивно прижимаясь то к одной обшитой панелями стене, то к другой, поспешно перебегая через разделяющую их ленту лоснящегося паркета. Электрические лампы отстояли далеко одна от другой, но прямоугольные прогалы между ними были залиты серым светом из десятков внутренних окон, арок и световых люков. Вообще, планировка комнат была настолько открытой и просторной, что необхватность размеров самого дома становилась очевидной на каждом шагу, с любой случайной точки зрения и ни в какой из точек в пространстве нельзя было избавиться от подсознательного ощущения, что дом бесконечен во всех измерениях, как на картине Эшера, – можно вечно идти по этим широким коридорам, устланным коврами, спускаться и подниматься по темным лестницам с одного этажа на другой, всегда незнакомый, и ни разу при этом не пересечь собственных следов. А Кокрен вспомнил слова Мамаши Плезант о том, что этот дом был построен для того, чтобы завлекать, ловить и отправлять в потусторонний мир бродячих призраков, не желающих уходить к богу.

– Все это сооружение кажется открытым, – сказала между делом Анжелика, – но она устроила местную геометрию такой же сложной, как в множестве Мандельброта. Здесь есть совершенно пустые участки, которые с тем же успехом могут быть стальными переборками. Но этого никто никогда не узнает.

Кокрен отыскал лестницу, но она бессмысленно упиралась в потолок, где не было даже люка, потом он провел всю компанию по другой лесенке, которая изгибалась семь раз, но подняла их лишь на один этаж вверх, потому что каждая ступенька была только в два дюйма высотой, а дальше они пошли по галереям с перилами посередине, защищающими от неосторожных шагов устроенные в полу окна, миновали целую серию комнат без стен, где чуть ли не вплотную стояли четыре роскошно изукрашенных камина, и пробрались мимо милосердно запертых застекленных дверей, за которыми открывались провалы в кухни и коридоры, находившиеся внизу.

– Больше похоже на дом для птиц, – пожаловалась Коди, – или мартышек, чем для людей.

– Эфирных человекоподобных сущностей, – согласилась Анжелика.

– Улетающих с дымом через камины, – сказал их бородатый спутник, и Пламтри нахмурилась при этих словах.

В конце концов они оказались в комнате четвертого этажа с открытым балконом, откуда не было пути выше. Комната была не доделана, одну стену закрывала дрань, на которую не нанесли штукатурку, в левом углу шел от пола до потолка кирпичный дымоход без вмонтированного камина.

Пит прошел к балкону, пригнувшись, чтобы его нельзя было увидеть снизу, посмотрел на красные пики крыши и зеленые лужайки и горестно сказал:

– Это бесконечно. Я отсюда не вижу даже края дома. А можно бы ожидать, что будет видно шоссе, или вывеску бензозаправки, или хоть что-нибудь.

– Это место было и остается сверхъестественным лабиринтом, – ответила Анжелика. – И до сих пор приманивает призраков, как свеча приманивает мотыльков. Клянусь, в этих бесконечных галереях и холлах я все время чувствовала их назойливое внимание к нам. Старая леди Винчестер щедро «стол накрыла для гостей случайных» – ее образ мыслей, ее мимикрирующие маски… Ни один из независимых призраков Запада не воспринимал ее как девственницу в психическом значении этого понятия; так же считало «племя, что живет в сем малом мире». Не считая лишь, что выглядит он отнюдь не маленьким, особенно изнутри. – Она резко тряхнула головой и, к изумлению Кокрена, плюнула на пол. – Они все тут, вокруг нас, как паучьи сети. Этим каминам следовало бы гореть во всю мочь круглые сутки.

– Возможно, она предполагала, что ими будут пользоваться, по крайней мере зимой, – сказала Коди. – После ее смерти.

Кокрен перевел взгляд с Анжелики в угол комнаты.

– Этот дымоход словно та лестница, которая нам попалась первой. В потолке для нее просто нет дыры.

Пит Салливан подошел, вскинул руки и ощупал кончиками пальцев неровный край кладки, заканчивавшейся в нескольких дюймах от потолка, наглухо зашитого рейкой.

– Руки у меня зудят, – сказал он, – как будто им хочется заняться этой штукой… Интересно, Гудини случалось когда-нибудь выбираться через камины?

Облаченный в белое призрак ростом выше Пита подошел туда и просунул между кирпичами и потолком всю ладонь.

– Чистый, некарбонизированный кирпич, – важно произнес он, – и золото. Я чувствую, что сквозняк несет запах золота.

– Золота? – повторил Кокрен, глубоко разочарованный тем, что они, судя по всему, нашли какой-то старый клад вместо призрака старухи.

– Ну, золото, прежде всего, поглощает волновое излучение, – сказал Пит, опуская руки и стряхивая о джинсы кирпичную пыль с ладоней. – Призраки – это электромагнитное возбуждение, и поэтому ей нужно было запереться во что-то защитное, чтобы спрятаться. Ведь гробы делают из свинца, чтобы держать призраков взаперти и не позволять их обнаружить. Золото не столь плотно, как свинец, но и оно, безусловно, сгодится.

– И, – добавил, кивнув, Кокрен, – поскольку всем известно, что камины служат для уничтожения призраков, никому не придет в голову искать призрака, который прячется в одном из них.

– Если, конечно, не знать, что этот камин фальшивый, – согласилась Анжелика. – А когда в доме сотни настоящих каминов и дымоходов, разобраться, где среди них поддельный, не так уж просто.

Белый рукав призрака исчез за верхним рядом кирпичей, и Кокрен заметил, что фигура упирается в дымоход лишь одним коленом, а вместо второй ноги над откуда-то взявшимся белым ботинком болтается пустая белая штанина с щегольским отворотом.

– Камин – что та нора, сквозь которую падала Алиса, – мягко сказал призрак. – Сплошь полочки, на которых бумаги, и локоны чьих-то волос, и кольца, и камни, и сухие листья. – Он умолк и через несколько мгновений сказал: – Ах…

В следующий миг штанина заполнилась плотью, отворот опустился и прикрыл башмак, который немного сдвинулся, когда на него вновь надавила тяжесть тела.

Наверху что-то звякнуло и заскрипело, и Кокрен вскинул голову – призрак пытался вытащить что-то из трубы и, судя по всему, ворочал свою находку, чтобы она могла пролезть в узкую щель между кирпичной кладкой и досками.

Предмет никак не хотел вылезать.

– Надо выломать кирпич-другой, – посоветовал Кокрен, с тревогой оглядываясь на лестницу. Оттуда доносились голоса и звуки шагов. – Похоже, идет экскурсия.

Пит просунул руку рядом с рукой призрака и покачал головой.

– Не то чтобы она не лезла, – процедил он сквозь стиснутые зубы. – Она просто упирается; так разреженный воздух сдерживает поршень насоса, или два магнита отталкиваются, если попытаться свести их одинаковые полюса.

Кокрен уже определенно слышал внизу голоса, и они приближались.

– Что там такое? – раздраженно спросил он. – Если это всего лишь старый магнит, или еще какой-то хлам в этом роде, бросьте его, и валим отсюда.

– Оно прямоугольное, – выдохнул Пит, – и тяжелое.

Пламтри шагнула к трубе и подпрыгнула, пытаясь заглянуть в дыру.

– Там золотая коробка, – сообщила она, как только подошвы ее кроссовок вновь соприкоснулись с полом.

– Золото покойницы, – сказала Анжелика. – Она, вероятно, заколдовала верх трубы, чтобы коробку нельзя было вынуть.

– Посмотрим, увидит ли труба разницу между золотом покойницы и золотом покойника, – отозвалась Пламтри. Она вынула из кармана золотую зажигалку «Данхилл» и по аккуратной дуге запустила ее в дыру.

Зажигалка стукнулась о дощатый потолок и исчезла за кладкой, провалившись в фальшивый дымоход, и тут же Пит подался назад и тяжело сел на пол, держа на коленях металлический ящичек, сверкавший золотом сквозь паутину.

Призрак Скотта Крейна тоже попятился (или промелькнул назад, как отражение в резко повернутом зеркале), и когда Кокрен, услышав за спиной какой-то шорох, повернулся, он увидел, что на пол опускается грязное белое полотнище. На нем курсивным шрифтом было аккуратно выведено слово «ЧЕСНОК». Призрак короля исчез.

Кокрен оглянулся на Анжелику и Пламтри, остолбенело уставившихся на пустую тряпку, и сказал, пожав плечами:

– Ты бросила его зажигалку.

– Вот и хорошо, – ответила она, зябко поежившись.

– Там кто-то есть? – донесся голос из двери в дальнем конце комнаты, куда выходила лестница.

Пламтри выхватила у Пита пыльную, в паутине, шкатулку, широко шагнула к двери, ведущей в другую от лестницы сторону, и, кивнув, призвала остальных следовать за собой.

Кокрен помог Питу подняться, и они поспешили за Анжеликой и Пламтри в ведущий неизвестно куда проход. «А экскурсовод пусть объясняет, откуда посреди комнаты взялась тряпка с надписью „ЧЕСНОК“, – думал он. И ругался про себя: „До чего же дурные эти призраки – разбрасывают свой хлам где ни попадя!“»

Они почти бежали через меняющиеся с калейдоскопической быстротой интерьеры; в полу перед ними то и дело попадались застекленные окна, вокруг извивались лестницы, с высоты струился то электрический свет, то серый дневной, напоминающий светящиеся колонны.

На вершине одной выкрашенной в белый цвет лестницы правая рука Кокрена внезапно дернулась в сторону и вниз. Он согнулся, прошипел предостерегающе: «Тс-с-с!» – и поскакал вниз по лестнице, опасаясь, что рука сейчас дернется с такой силой, что он уже потеряет равновесие и просто скатится. Он слышал, как остальные следуют за ним, но не смел оторвать взгляда от мчащихся навстречу ступенек и оглянуться.

Лестница проходила сквозь следующий этаж, но ниже она была сделана из темного дерева со снятыми по углам фасками, а стены, двери и потолки окаймляли рамки из резного красного дерева. Рука Кокрена снова вздернулась и теперь указывала в коридор, и он думал, что почти явственно чувствует теплую мозолистую руку, стискивающую его ладонь, и пульс, сотрясающий ее, как сейсмические колебания.

Кокрен, не пытаясь сопротивляться, провел своих спутников через широкий дверной проем, и на первый взгляд ему показалось, что они оказались в еще одной недостроенной части, но, присмотревшись чуть внимательнее, он заметил, что просторные участки открытой драни окаймлены сломанной штукатуркой и обрывками матерчатых обоев.

– Наверно, это та часть, которая пострадала от землетрясения, – шепнул Кокрен Пламтри, державшей теперь золотую шкатулку обеими руками.

Она осторожно прошла по перекошенному полу к окнам с обычными прозрачными стеклами, обрамленными витражами.

– Мы, наверно, в… Как ее называли?… «Маргаритковой спальне», – почти беззвучно сказала Пламтри, глядя в окно, – или рядом с ней. Вон, я вижу ту табличку, около которой мы недавно торчали, там, левее. Это значит, здесь она спала в 1906 году, той ночью, когда Дионис обрушил на нее башню.

Кокрен согнул руку, для пробы помахал ею в неподвижном воздухе, но в этот раз не почувствовал никаких сверхъестественных уз.

– Не знаю, что мы должны найти, – сказал он, – но это несомненно где-то здесь.

На одной стене, поверх уродливых проплешин обвалившейся штукатурки, висели две большие черно-белые фотографии в рамках. Все так же не решаясь опустить руку и держа ее на отлете, Кокрен подошел к фотографиям и увидел, что это виды дома, каким он был до того, как обрушились три верхних этажа: гораздо больше всяких зубцов, колонн и балконов, а над всем этим еще и возвышалась башня с остроконечной крышей, и, по сравнению с этой пепельно-серой крепостью, запечатленной на старых фотографиях, нынешний красно-бежевый комплекс построек казался весьма скромным.

– Вавилонская башня, – сказала Пламтри, отойдя от окна, и, засунув руки в карманы кожаной куртки, остановилась рядом с ним. – Сдается мне, что бог воспринимал все это хозяйство именно так.

– Когда-то, – негромко сказал Пит из другого конца комнаты, – здесь был камин. – Он присел на корточки возле квадратного, высотой по грудь, проема в стене, сквозь который были видны половые лаги в соседней комнате, и заглянул вверх. – Дымоход здесь был настоящий.

Там, где некогда находилась топка, был вставлен аккуратно вырезанный и выбеленный кусок фанеры. Кокрен подошел туда, опустился на колени рядом с Питом и взялся за угол крышки.

– Уверен, что эта доска приколочена намертво, – вполголоса буркнул Кокрен.

– Вспомни о юном короле Артуре, – сказала Анжелика у него за спиной, – и о мече в камне. Ты… У тебя на руке метка Диониса.

Кокрен дернул доску вверх и чуть не опрокинулся на спину, когда она подалась без малейшего сопротивления. Поерзав коленями на полу, чтобы восстановить равновесие, он вытолкнул фанеру вперед, на лаги, оставшиеся от пола в соседней комнате, и несколько секунд смотрел вниз, в прямоугольную кирпичную черную дыру, которую открыл. Потом вытащил из кармана пенни, мгновение подержал монетку над проемом, бросил, немного подождал, но так и не услышал звука падения.

В конце концов он поднялся и поспешно отступил от дыры. Анжелика, Пит и Пламтри, вместо того чтобы подойти и самим взглянуть на находку, стояли, уставившись на него.

– Ну… – протянул Кокрен, – там темно как, простите, в заднице. Но где-то в метре начинаются ступеньки.

– Ступеньки… – Анжелика быстро подошла к окну и взглянула на нахохлившиеся пальмы, раскачивавшиеся под дождем. – Черт возьми, мы же поехали, чтобы всего лишь купить бензин, пиво и батарейки, – язвительным тоном сказала она. – Кути просил пиццу. Я не… я даже не одета для того, чтобы лазить и обдирать паутину в каких-то поганых (и темных!) катакомбах в доме, полном призраков. – Она повернулась и смерила Пламтри яростным взглядом. – Нузачем, – выкрикнула она, – ты убила Скотта Крейна?!

Пламтри открыла рот, моргнула несколько раз и рявкнула:

– А ты сама кого убила? «Ну зачем»! В той развалюхе в Лонг-Бич ты сказала, что каждый из вас виновен в чьей-то смерти и должен искупать свою вину. Ты говорила мне, что загладить вину и избавиться от угрызений совести без посторонней помощи невозможно, что это все равно что пытаться одной рукой исправить то, что сломала двумя, помнишь? Мне к лодыжкам привязывали вонючие пивные банки, меня привязывали к стулу, меня шарахнули о трубу (да так, что ребра треснули!), а потом дали понять, что я должна считать за большую честь, что мне позволяют есть вместе со всеми вами. – Ее голос дрожал, она напрягла губу так, что открылись нижние зубы, и потребовала: – Так сознайся, сука, кого убила ты!

Несколько секунд Анжелика отрешенно смотрела на Пламтри. Потом сказала:

– Что ж, это справедливо. Я была психиатром, имела частную практику и устраивала по средам ночные сеансы, на которых имитировала встречи и примирения пациентов с их умершими друзьями и родственниками. И пять Хеллоуинов назад, прямо в ходе одного из таких сеансов, имитация перестала быть имитацией. Все сделалось более чем реальным, явились разгневанные духи, натворили всякого – и, в частности, подожгли клинику. Трое пациентов умерли, еще пятеро, по-видимому, до сих пор пребывают в психиатрических лечебницах. – Она набрала полную грудь воздуха, выдохнула и продолжала с таким же непроницаемым лицом. – Один из погибших был влюблен в меня, я нисколько не любила его, но и не отталкивала по-настоящему. Фрэнк Роча. Я убила Фрэнка Рочу пренебрежительным отношением к тому делу, которому меня учили, к той работе, за которую он мне платил. Два года после этого меня преследовал его призрак, а полиция разыскивает до сих пор. – Она устало улыбнулась и протянула правую руку. – Коди, я прошу прощения. Будем друзьями?

Пламтри замотала головой, но от изумления, а не оттого, что хотела отвергнуть предложение. Она сказала:

– У меня никогда не было друзей, – и пожала протянутую руку.

– Это непростая дыра, – коротко сказал Кокрен. Он чувствовал беспокойное подергивание в правой руке и знал, что она хочет указать на кирпичную трубу в полу. «Надо лезть туда самому, пока рука не потащила», – подумал он.

– Дайте мне кто-нибудь… зажигалку, «Бик» хотя бы, раз «Данхилла» у нас больше нет. – Он вздохнул, провел руками по волосам, погладил сквозь ветровку пистолет, прицепленный к ремню, и, вернувшись к лазу, сел на пол и свесил ноги в темную пустоту.

Пламтри вынула из кармана куртки красную зажигалку «Бик».

– Держи, Сид. Я за тобой.

– И мы, и мы, – вздохнула Анжелика.

Кокрен сполз в дыру, касаясь носками обуви одной стены, а ягодицами – другой, и почти повис на локтях. Пистолет в кобуре, упрятанный за пояс, давил на правую почку.

– Чуть ниже, чем хотелось бы, – тихо выговорил он сквозь стиснутые зубы, – есть ступенька, на которую можно поставить ногу. А потом, я полагаю, нужно будет просто сползать вниз, упираясь спиной, пока не появится возможность ухватиться руками за перекладину.

Он услышал несколько вздохов позади и над собой, а потом Пит сказал:

– Я пойду последним и прикрою дыру, как было.

Глава 29

Roma, tibi subito motibus ibit Amor…

Сотад, фракийская Марония, ок. 276 г. до н. э.

Лаз был широким для дымохода, но Кокрен, как ни старался прижимать локти к бокам, то и дело цеплялся ими за грубую кирпичную кладку, а после того, как Пит прикрыл доской вход в шахту, света не стало вовсе, и громкое из-за тесноты, тяжелое дыхание и резкое шарканье ног по железным перекладинам усугубляли ощущение сдавленности; Кокрен с ужасающей ясностью сознавал, что, даже если бы он отцепил кобуру с пистолетом и прижался спиной к стене, ему все равно не хватило бы места, чтобы поднять колено к груди.

В полной темноте ему на голову сыпались комочки грязи из-под подошв кроссовок Пламтри, и он подумывал о том, чтобы приостановиться и чиркнуть зажигалкой, но тянущий снизу сильный сквозняк с запахом глины мгновенно погасил бы огонек, да и он сам не был уверен, что хочет увидеть, насколько близко перед его лицом находятся кирпичи и насколько узок над головой лаз, загороженный башмаками только одного из трех человек, чьи тела преграждают обратный путь к воздуху, свету и пространству для движения.

Когда под правым локтем вдруг оказалась пустота вместо кирпича, глаза Кокрена успели настолько привыкнуть к полной темноте, что он смог разглядеть слабый серый свет из бокового туннеля, уходившего вниз под углом примерно в сорок пять градусов. Он уловил оттуда отзвуки голосов.

– Сбоку дымоход одного из каминов, – прошептал он, задрав голову. – Туда не надо, лезем дальше, вниз.

Он услышал, как Пламтри передала его слова Анжелике и Питу, и продолжил спуск по каменному пищеводу.

Еще через дюжину с чем-то перекладин он осознал, что уже находится ниже первого этажа, а спустившись еще немного, явственно услышал отдаленные звуки музыки из непроглядной тьмы под ногами и ощутил, что неизменно тянущий снизу вверх воздух обрел еле уловимый запах кипарисов, терпкого красного вина и помятой ночной травы.

Он подумал было шепнуть спутникам, что осталось уже немного, но сообразил, что они и сами должны были это заметить.

Он не замечал, что, опуская то одну, то другую ногу, нервно постукивает задником ботинка по стенке шахты, до того мгновения, пока, брыкнув в очередной раз ногой, не наткнулся на отсутствие сопротивления и от неожиданности чуть не выпустил перекладину из рук. В следующий миг он обратил внимание, что поскрипывание, с которым он наступает на скобы, уже не так заметно усиливается эхом, и почти сразу почувствовал, как плечи, а потом затылок шаркнули по нижнему срезу кирпичной стенки за спиной. Теперь он мог в темноте выпрямить руки и отодвинуться от железной лестницы, и звук его дыхания улетал, не порождая никакого эха.

И тут имелся свет… Пусть даже не свет, всего лишь едва уловимый намек на него, но Кокрен увидел тыльные стороны кистей своих рук как белесые пятна, дерзко выделяющиеся на фоне окружающей черноты.

Очень скоро его левая нога, вместо того чтобы болтаться в пустоте в поисках очередной ступеньки, ткнулась в шершавую и мягкую от пыли поверхность; толчок ощутимо отдался в позвоночнике. Кокрен поставил наземь и другую ногу, но шепотом приказал остальным остановиться, несколько секунд ощупывал ногами почву вокруг себя, сгибал колени и лишь после этого осмелился разжать пальцы, стискивавшие перекладину. Затем он чиркнул зажигалкой и увидел, что стоит на пятне сажи, покрывавшей этот угол земляного пола просторного помещения. Каменные стены и низкий каменный потолок убегали в темноту, но он все же разглядел в дальнем конце арку дверного проема. Отдаленные звуки музыки и несущий запахи леса ветерок казались здесь еще слабее, но вроде бы доносились из этой самой арки.

Он заслонял свободной рукой огонек зажигалки, пока трое спутников поочередно вылезали из жерла дымохода и присоединялись к нему на закопченном клочке земли, и за это время его глаза успели так приноровиться к свету, что он мог смотреть на огонек не щурясь. Когда же он отпустил рычажок, чтобы дать зажигалке остыть, темнота вокруг снова показалась ему непроницаемой.

– Перед нами арка, – прошептал он.

– Никакого присутствия… – прошептала Анжелика. – Я совсем не ощущаю здесь призраков.

В тот же миг Кокрен подскочил и беззвучно ахнул, реально ощутив, как большая теплая – но совершенно невидимая – ладонь взяла его за правую руку и мягко, но настойчиво потащила по земляному полу.

– За мной! – прохрипел он и заковылял вперед.

По эху собственного дыхания он определил, когда миновал каменную арку, – и сразу тусклого серого света прибавилось настолько, что он смог разглядеть во всю длину свою вытянутую вперед руку. Как только он доподлинно увидел, что ничьей чужой руки в действительности нет, ощущение ее прикосновения пропало. Он опустил руку и лишь сейчас осознал, что его сердце лихорадочно колотится, и, пока на лице высыхал холодный пот, обвел взглядом стоящий у ближайшей стены стеллаж, из которого торчали какие-то штыри.

Стеллаж оказался винным, а штыри – завернутыми в фольгу горлышками бутылок, лежавших горизонтально на полках.

– Мы в винном погребе! – прошептал он и сразу вспомнил вчерашний рассказ Мамаши Плезант о том, что миссис Винчестер приказала замуровать винный погреб, обнаружив там на стене черный отпечаток руки покойного мужа.

Он снова чиркнул зажигалкой, в трепещущем желтом свете подошел к ближайшему стеллажу и взял наугад одну из покрытых густым слоем пыли бутылок; всмотревшись в нее, Кокрен оторопел от благоговейного ужаса, поскольку в руке у него оказалась бутылка знаменитого «Инглнук каберне совиньон» 1887 года, того самого калифорнийского вина, о котором Андре Симон в 1960 году написал: «Ни в малейшей степени не уступит моим любимым кларетам дофиллоксеровой эпохи».

Он услышал, как за спиной что-то сухо затарахтело, и Анжелика взвизгнула:

– Иисусе! Череп! Здесь на полу валяется какая-то поганая черепушка!

Кокрен резко обернулся, не выпуская из рук бутылку; Анжелика стояла в оцепенении возле арки, немного не дойдя до бугорка, который, похоже, и впрямь был человеческим черепом. Всмотревшись в темные углы помещения, он увидел какие-то белесые дуги и неровные палки – вероятно, тоже кости.

– А тут, – заметно напряженным голосом сказал Пит, – еще как минимум один череп. И старинный револьвер…

– Они старые, – сказал Кокрен Анжелике. – Уже сто лет здесь лежат.

– Да знаю я, – огрызнулась она, явно злясь на себя за этот испуг.

– Сид! – негромко позвала Пламтри от соседней стены. – Подойди сюда с зажигалкой на секундочку. – Она стояла перед свободным куском белой оштукатуренной стены и указывала на смутно различимое пятно на высоте колена.

Продолжая нажимать на рычажок зажигалки и прикрывая огонек на ходу, Кокрен подошел к ней и, наклонившись, осветил пятно.

Это был отпечаток крошечной человеческой ручки, на котором еще оставались частицы прилипшей сажи.

Анжелика поспешно подошла и присела на корточки рядом с Кокреном.

– Ах! – воскликнула она и вскочила. – Ребенок! Бог требовал от миссис Винчестер отдать ему призрак не покойного мужа! Мамаша Плезант ошиблась. Речь шла об умершей дочери Винчестеров! – И Кокрен увидел, что bruja из «Солвилля» перекрестилась на католический манер. – Она сама не смогла заставить себя сделать это, точно так же, как Агава не смогла отречься от призрака своего убитого сына в той пьесе Еврипида, которую пересказывал Арки.

– И она погребла вино, – дрожащим голосом сказал Пит Салливан, – но оставила потайной лаз в дымоходе, чтобы соединить этот погреб со своей спальней. Могу поспорить, что она никогда не разрешала топить ни один из каминов, связанных с этой трубой, после того как замуровала подвал.

Кокрен выпрямил палец, позволив огоньку погаснуть, и, отдав горячую зажигалку Пламтри, вернулся к стеллажу, чтобы, преодолевая нежелание, все же положить на место бутылку легендарного «Инглнук». И как только он это сделал, его руку дернуло в сторону…

И в нос ему ударил запах полыни и сухого камня в пустыне Мохаве за окраинами Лас-Вегаса, и кисловатый запах парижских улиц после дождя, и затхлости того викторианского зала, где он в галлюцинации видел Мондара в зеркале…

И его пальцы крепко сомкнулись вокруг другой бутылки… Он осторожно поднял ее и снова подошел к Пламтри. Та чиркнула зажигалкой.

Эмблема на этикетке принадлежала «Буэна Виста», старому винограднику графа Харасти в Сономе, а под эмблемой и примечанием об ограниченном тираже вина стояли дата розлива – 1860 – и одно слово «PAGADEBITI».

– Вот оно, это вино! – прошептал он. – Давайте esplitavo[35].

– Боже! – воскликнула Анжелика. – Лезть по этой трубе вверх?

В тот же миг пол содрогнулся, и Кокрен, думавший лишь о том, чтобы не уронить бутылку, рухнул на колени, прижимая ее к груди. Зажигалка в руке Пламтри погасла, и когда она вновь зажгла ее, под потолком стояли вертикальные столбы пыли. А за аркой, оставшейся за их спинами, раздавался гулкий грохот кирпичей и железок, сыпавшихся по старому дымоходу.

– Нет, – произнес глубокий мужской голос.

Зажигалка снова погасла; когда колесико опять высекло искру и подожгло газ, Кокрен подскочил от изумления, увидев в арке рослого широкоплечего мужчину. Даже в слабом зыбком свете зажигалки незнакомец выглядел более материальным, чем Кокрен и его спутники, – просто блестел, отражая свет зажигалки, его ноги крепче стояли на полу, и сам воздух, казалось, бессильно отступал от его неприступного на вид силуэта.

Человек, если это был человек, а не кто-то из духов природных стихий, был облачен, словно в тогу, в пятнистую звериную шкуру, в его длинные волосы были вплетены виноградные листья, в руке он держал посох, обвитый виноградными побегами и увенчанный сосновой шишкой.

– Я страж крови бога, – провозгласила фигура. Голос сотряс струйки пыли, висевшие в воздухе; дыхание, казалось, несло слабую музыку и запахи леса. – Вы думали, что здесь не будет охраны? Никому не взять кровь бога из скинии без моего ведома. – Он переложил посох в правую руку, и тот, замерцав в слабом свете, превратился в длинный изогнутый меч, и мышцы крепкой черной руки напряглись, чтобы удержать оружие, которое очевидно обрело новую тяжесть.

– Что еще за чертовщина! – вырвалось у Пламтри. Зажигалка плясала в ее отчаянно дрожавшей руке, и Анжелика взяла ее и снова зажгла.

– Бог, – поспешно сказал Салливан, – хочет, чтобы мы взяли это вино. Он привел нас, чтобы мы его взяли!

– Все так говорили, – ответил черный мужчина, кивая обсидиановой головой в сторону разбросанных костей и не сводя при этом взгляда с четверых пришельцев. – Вы думали, что здесь не будет охраны? Никому не взять кровь бога из скинии без моего ведома.

Когда он выдохнул, Кокрен нервно зевнул, опасаясь, как бы не лопнули барабанные перепонки, и поднял правую руку, обратив ее тыльной стороной к стражу.

– Это метка бога, которой он одарил меня, когда я подставил руку, чтобы не позволить отрезать его лозу! – Он сжал кулак. – Бог привел меня в эту комнату за эту руку полминуты назад!

– Все так говорили, – повторил высокий чернокожий мужчина, снова кивая головой.

Кокрен понял, что этот странный дикарь не слушает их слов, возможно, он даже не способен понять возражений. Это был какой-то полоумный genius loci, по-видимому, константа из божественного уравнения, непримиримая и неразумная в такой же степени, что и изгородь из колючей проволоки под током. Кокрен запустил свободную руку под ветровку сзади и, хоть и осознавал с тоскливой безнадежностью, что какому-то давнему нарушителю «старинный револьвер» определенно не помог, все же расстегнул кобуру.

Пламтри рядом с ним поежилась.

– Если я положу вино на место… – хрипло начал Кокрен.

В тот же миг сверхъестественный страж сделал немыслимо широкий шаг в комнату и горизонтально взмахнул мечом перед собой – клинок со свистом рассек волнующийся воздух…

Подавшись назад, Кокрен стиснул обрезиненную рукоять, выхватил револьвер из кобуры и, сознавая тщетность своих действий, направил дуло в середину широкой груди…

Одновременно Пламтри шагнула вперед, так что ее обязательно задел бы либо обратный взмах меча, либо выстрел Кокрена, и голос Мамаши Плезант повелительно произнес:

– Бакус!

Клинок изогнутого меча замер над левым плечом чернокожего стража, как восходящий молодой месяц над горой, и Кокрен повернул свое оружие дулом вверх.

– Разве ты не узнаешь меня, Бакус? – продолжал старушечий голос устами Пламтри. – Я Мэри-Эллен Плезант, та самая нищая старуха, которую ты взял под опеку в девяносто девятом году! Ты присутствовал при моей смерти через пять лет – и при том, как через три Пасхи после этого бог разрушил Йербу-Буэну ради моего призрака.

– Я узнаю тебя… – произнес страж.

– Являюсь ли я покорной слугой бога, как и ты?

– Являешься.

– Являюсь, – подтвердила Плезант и кивнула белокурой головой Пламтри. – И я уверяю тебя, что бог прислал меня забрать отсюда это вино и принести королю. – Не отводя взгляда от глаз существа, она протянула руку Кокрену. Он осторожно вложил бутылку в ее пальцы.

Несколько долгих секунд высокая черная фигура пребывала в неподвижности. Кокрен держал револьвер нацеленным в потолок, но не вынимал палец из спусковой скобы.

Потом явление перебросило меч в неспокойном воздухе из правой руки в левую, и он снова сделался посохом, обвитым виноградными лозами и увенчанным сосновой шишкой.

Взмахнув им, фигура произнесла:

– Проходите.

Земля снова задрожала, и на этот раз бутылки на стеллажах затарахтели и зазвякали, как кастаньеты и церковные колокола, и этот грохот не прекращался, и Кокрен не упал на сей раз на колени, а лишь пригнулся, как серфер, чтобы удержать равновесие на изгибающемся полу.

Пламтри, не дожидаясь, пока тряска прекратится, повернулась и, пританцовывая, как плясунья на канате, двинулась в дальний конец подвала, в темноту, прочь от арки и сверхъестественного стража. Анжелика погасила зажигалку и, то и дело спотыкаясь, поспешила за ней, а Пит и Кокрен направились следом.

И Кокрену, бежавшему на звук шагов Пита и Анжелики, показалось, что сквозь грохот громадных барабанов земли он слышит отдаленные звуки труб, если, конечно, это не свистело у него в груди из-за того, что у него в панике сбилось дыхание.

Вскоре они увидели впереди падающий сверху серый свет, услышали шорох дождя, земля под ногами сделалась мягкой; добравшись до конца туннеля, они вскарабкались по выкрошившейся кирпичной кладке и оказались в каком-то парке, и порывистый ветер принялся хлестать их дождевыми струями. Кокрен поспешно убрал револьвер в кобуру и прикрыл ее ветровкой.

Под дождем с них сразу же потекла жидкая черная грязь, которой они были перепачканы с головы до пят, но, не сговариваясь, они не побежали прятаться под видневшийся неподалеку навес из гофрированного металла, где стояло несколько столов для пикников, а побрели прямо по траве под очистительным ливнем к ближайшей видимой дороге.

Когда Пламтри обернулась к Кокрену, он увидел, что перед ним снова Коди.

– Наверное, я выгляжу такой же замурзанной, как и ты, – сказала она, стуча зубами.

– Надо думать, – невозмутимо согласился он.

Под ее застегнутой на молнию кожаной курткой, чуть выше пояса, что-то бугрилось, и Кокрен сообразил, что это, конечно же, золотая шкатулка из фальшивого дымохода.

– Клянусь, я чувствую, как она там брыкается, – сказала Пламтри, потрогав бугор.

Глава 30

Дионис же, ради которого они неистовствуют в вакханалиях, тождественен Аиду.

Гераклит

Как выяснилось, дорога называлась Тиш-вей, и им пришлось пройти под дождем с четверть мили по гравию обочины до перекрестка с Винчестер-бульвар; по другую сторону от него стояла сетчатая изгородь, за которой была видна многорядная лента 280-го шоссе с мчавшимися по ней машинами.

Когда они устало добрели до красного грузовичка, то первым делом убрали бутылку pagadebiti в бардачок и надежно обложили тряпками, Пит завел двигатель и выехал со стоянки таинственного дома Винчестеров, но почти сразу же повернул налево, на Ольсен-драйв, и направо, на стоянку большого нового торгового центра, парковочное место на выходящем к Винчестер-бульвар пустом краю, под высоким трехсторонним рекламным щитом кинотеатра, и выключил мотор. Дождь барабанил по крыше грузовика, и каждые пять секунд на ржавой жести собиралась капля, беззвучно падавшая точно на бедро Пламтри, чьи джинсы и без того промокли насквозь.

Сидя рядом с Кокреном на заднем сиденье, она достала из-под набухшей от воды кожаной куртки золотую шкатулку. Она была не больше, чем пара сложенных одна на другую колод игральных карт; ни петель, ни замка, крышку удерживали на месте шесть золотых винтов.

– Пит, отыщи мне отвертку, – сказала Пламтри. – С прямым жалом.

– Нет, – возразил Кокрен, – не открывай ее. Мы ведь вроде как должны бросить ее в океан.

– Но ведь не закрытую наглухо, верно? Если так, то можно было бы с тем же успехом оставить ее в камине: все равно, где сидеть, – в ящике, в трубе или на дне залива. Ее нужно вытряхнуть оттуда, как яйцо из скорлупы. – Пламтри откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. На мокрых волосах, прилипших ко лбу, кое-где все еще чернели хлопья сажи. – Интересно, Мамаша Плезант ушла по доброй воле? Или ты ее как-то заткнул?

– По доброй воле, – ответил Кокрен. – Но она так или иначе уходит. И она, похоже, смирилась с этим. – Салон машины быстро прогрелся, и стало почти уютно по сравнению с промозглым холодом снаружи; он сморщил нос, заметив, что воздух пропитался памятным с детства запахом залитого водой костра.

– Ну и я так думаю. – Пламтри вставила ноготь в шлиц одного из винтов и попыталась повернуть, но винт не поддался.

– Не знаю, в какой степени призраки способны на волевые действия – настоящее проявление инициативы, – сказала Анжелика с переднего сиденья и тут же нахмурилась, как будто устыдилась того, что эта мысль пришла ей в голову.

– Коди, они же мертвы, – добавил Пит.

– Как Валори, – согласилась Пламтри и вяло кивнула. – Так где отвертка-то?

Пит вздохнул, нагнулся и запустил руку под сиденье.

– Если ты выпустишь ее, – сказала Анжелика, которая была явно раздражена, но не готова к решительному спору, – она тут же исчезнет, как облачко пара.

Пит вытащил черный металлический инструментальный ящик, поставил его рядом с собой на сиденье, откинул защелки, открыл и молча протянул отвертку назад через спинку.

– Сомневаюсь, – возразила Пламтри. – Ясно же, что меня выдернули из дурдома и всунули в вашу компанию не только для того, чтобы вы смогли расспросить моего папашу… И, черт возьми, Мамаша Плезант так и сидит во мне.

– О… – смиренно вздохнула Анжелика. – Я… понятно… Коди, я все же думаю, что ты могла бы обойтись и без этого.

Пламтри уже ловко выкрутила из крышки один из винтов.

– Вы только посмотрите! – воскликнула она, держа его в пальцах. – Весь золотой, а не только головка.

– Не представляю себе, чтобы она сгорела, – с горечью сказал Кокрен, – в том месте, которое предполагала своим вечным пристанищем. – Он знал, что отговорить Коди от того, чтобы она впустила в себя еще и призрак этой старухи, если он будет все еще жизнеспособен, не удастся, и лишь надеялся, что новая обитательница не ввергнет ее в неприятности и не станет ломать ей ребра или руки. – Я вот думаю: когда она решила сделать эту коробку и винты?

– Наверняка не раньше 1899 года, – ответила Анжелика, – если отпечаток руки ее дочки появился тогда. До тех пор старая леди, судя по всему, верно служила Дионису.

– Называйте ее миссис Винчестер, – сказала Пламтри. – Я уже выкрутила три винта, и она вполне может слышать наши разговоры. – Пламтри покачивалась на сиденье, рассматривая через стекло лужи, на которых плясали дождевые капли, и Кокрен расслышал, что она напевала под нос «Мы на лодочке гребем». – И как же нам удалось сбежать от этого черного гения-охранника? Только если было очень страшно, не говорите.

– Он оказался знакомым Мамаши Плезант, – ответил Пит. – Я думаю, что он был проявлением этакого косвенного внимания бога и не способен принимать много решений – как лошадиный хвост, который отгоняет мух, пока лошадь смотрит совсем в другую сторону. Но страж узнал ее и позволил нам уйти с бутылкой этого суперзинфанделя. – Он уставился в окно на колеблющееся полотнище дождя над стоянкой. – Несчастная Джоанна, – проговорил он себе под нос. – Сквозь крышу в «Солвилле», небось, хлещет, как из шести брандспойтов.

Пламтри выкрутила последний винт и вытащила его из отверстия. Потом сняла крышку с золотой коробочки и вытащила из гнезда, сделанного из связанных резинкой прядей легких, как дым, волос и скомканных полосок газетной бумаги, стеклянную пробирку, заткнутую пробкой, но пустую на вид.

– Осторожно, не съешь ее, как это делают Шерман Окс или твой Арментроут, – нервно бросила Анжелика.

– Плезант я ведь не съела, скажешь, нет? – Пламтри подняла пробирку и посмотрела сквозь нее. – Я отлично умею (огромный опыт!) отходить в сторону и освобождать место для входящих личностей, например, когда телефон звонит. – Она чуть заметно нахмурилась, и Кокрен понял, что она подумала о Дженис, чьей обязанностью как раз и было отвечать на звонки.

– Откройся настежь, – сказала она затем, обращаясь, вероятно, к пробирке. – Я – та, кто прочел послание на твоем витраже. Прошу знакомиться с населением этой головенки. – И она резким движением выдернула зубами пробку и втянула воздух над стеклянным горлышком.

Пробка выпала из ее губ, и она откинулась на спинку сиденья.

– О мой бог, – выговорила она, тяжело выдохнув и обведя взглядом троих, находившихся вместе с ней в машине. – Все-таки нашел меня, да? – Голос оказался сильным, но тоном выше, чем у Коди или Плезант.

– Нет, – ответил Кокрен. – Мы… Хотя можно сказать и так. Полагаю, что мы вроде как на временной службе у него.

Слезы навернулись на глаза Пламтри и покатились по загорелым щекам.

– Вы вовсе не обязаны уходить, – вдруг сказала Анжелика, – если не хотите. Мы можем… я не знаю. Да будь оно!.. Есть же, наверное, способ снова спрятать вас еще лучше?…

Пит рядом с ней напрягся, собравшись что-то сказать, но передумал, стиснул губы и возвел глаза к ржавому потолку.

Брови Пламтри поднялись.

– Нет, нет. – Она подняла руки Пламтри и пошевелила ими перед лицом. – Я на воле! И следую к богу, следую к морю; и возьму с собой призрак моего ребенка, по крайней мере, тот прах, в который она превратилась. Боже, я и впрямь думала, что нам придется остаться в этой коробке навечно. Думаю, мысли у меня кончились всего через несколько часов, и даже мои сны были только о том, что я сижу в коробке. Воспоминания о ней, которые я хранила (хранила как вызов!), были всего лишь черной пылью. Просто сажей. Если бы я только знала… – Она обвела взглядом мокрую кожаную куртку и еще более мокрые джинсы, которые на ней были, и ее брови поднялись еще выше. – Я… признательна этой… особе за предоставленную мне передышку и возможность вдохнуть свежего воздуха.

«Вряд ли этот воздух можно назвать свежим», – подумал Кокрен и зевнул – исключительно от нервозности и отчаянного желания, чтобы Коди вернулась назад.

– Какая, – спросила миссис Винчестер, а тело Коди будто напряглось, – сегодня дата?

– Понедельник тридцатого января, – ответил Пит, – м-м… 1995 года.

Миссис Винчестер явно встревожилась, и Кокрен подумал, что ее взволновали число и месяц сегодняшнего дня, а не семьдесят с лишним лет, прошедших со дня ее смерти.

– Когда китайский Новый год? – тут же спросила она.

– Завтра, – ответил Кокрен. – Год свиньи.

– И уже стемнело! Что же вы так промедлили? Мы с моей малышкой-дочкой просто не можем ждать еще год, когда свершится поглощение! Мы и так уже давно пропустили все сроки. Бог выбрал короля?

– Да, – в один голос ответили Пит, Кокрен и Анжелика.

– Не теряйте времени и отправляйтесь туда, где он ждет. И побыстрее – это ведь какая-то разновидность авто, да? Кто-нибудь из вас выпил вина?

– Нет, мэм, – поспешно ответил Пит и, повернувшись к рулю, включил зажигание.

– Ах, кому-то из вас обязательно нужно выпить вина! Из моего дома – если вы нашли меня там, если он все еще стоит. Вы нашли вино, не так ли? Бог, в некотором роде, возьмет на себя обязанности хозяина в этой церемонии, но сначала один из вас должен официально пригласить его. Вы должны разбудить его и привести на место. – Она недоуменно посмотрела сквозь боковое окно на площадь стоянки перед торговым центром. – Отыщите рощу, густые рощи до сих пор безоговорочно остаются его святилищами, или кладбище, тихое кладбище с деревьями. – И, понизив голос, добавила, возможно, обращаясь к самой себе: – Я смогу сохранить здравый рассудок для этого заключительного события, если оно произойдет скоро. – Затем она окинула вопросительным взглядом трех своих спутников. – Я не знакома ни с кем из вас, но полагаю, что вы хорошо знаете друг друга. Выбор кандидатуры должен быть очевиден.

– Я думаю, – сказал Пит сквозь стиснутые зубы, переключая передачу, – мы могли бы потянуть соломинки…

– Это я, – перебил его Кокрен. – Я. – Его сердце отчаянно билось, но перспектива сотрудничества с богом у него, как и у миссис Винчестер, почему-то не вызывала отвращения. – Дионис за руку привел меня в винный погреб, поэтому мне кажется, что именно я должен привести его за руку к руинам Сатро. И я должен закончить передачу ему кое-кого… Я знаю, какое будет кладбище. Это прямо по дороге, совсем рядом с… – «Чудовищным, – подумал он, – беспощадным…» – 280-м шоссе. – «С тем же успехом я мог выпить напиток забвения, когда Мондар впервые предложил его мне, – сокрушенно добавил он про себя, – во дворе Отеля „Л’Аббеи“ в Париже».

Он накрепко запомнил то, что призрак Нины сказал ему на кухне их дома две недели назад в ответ на его слова о том, что он хотел бы свести с руки отметину: «У меня никогда не было бы… у меня не было бы твоего ребенка, если бы его отец не был отмечен им. Я была замужем за ним, через тебя».

– Это я, – повторил он. Но он помнил также видение Мондара, явившееся в зеркале в прихожей «Солвилля», и свое опасение, что после этого смертоносный в своей любви бог потребует, чтобы он отдал ему и свои воспоминания о Пламтри, когда та умрет. – Но он заберет у меня только одну женщину.

– Он восторженно встретит в своем королевстве любого из тех, кого ты любишь, – весомо произнесла старуха устами Пламтри, – если только он не полюбит тебя так сильно, что захочет призвать первым.

Пока Пит разворачивал машину и отъезжал от рекламной башни кинотеатра, Кокрен прочитал названия всех трех фильмов, которые там шли: «Легенды осени», «Убийство первой степени» и «Маленькие женщины».

Дом Кокрена в Саут-Дейли-Сити располагался напротив, через 280-е шоссе от Колмы, но городок находился в районе, который он всегда считал «севером юга и югом севера»; когда ехал на работу в винодельню «Пейс» или в Сан-Франциско или возвращался оттуда, он пользовался выездом на бульвар Джон-Дейли севернее города, а когда у него были дела в Редвуд-Сити или Сан-Хосе – выездом на Серрамонт-бульвар южнее, и поэтому, хотя он хорошо знал остальные поселения полуострова, этот странный городок, который он мог видеть через шоссе со своего заднего двора, был ему почти совершенно не знаком.

В последний раз он посещал это место два года назад, когда они с Ниной поехали на другую сторону шоссе, чтобы выбрать для себя смежные участки на кладбище Вудлон. А теперь Нина и их нерожденный ребенок кремированы, и он, повинуясь желанию ее родителей, отвез урну во Францию, где она всегда будет стоять на каминной доске в их доме в Кераке, в Нижнем Медоке, а на участке в Колме спокойно растет трава.

В город Колму переместили все захоронения из Сан-Франциско; до 1938 года почти треть района Ричмонд в Сан-Франциско, от парка «Золотые Ворота» на север до Гири и от парка «Президио» на восток до Мейсоник-авеню, еще занимали кладбища (которых до 1900 года там было еще больше). Изгнанные покойники нашли приют в Колме, на шесть миль к югу, и в тот день, когда Кокрен и Нина пошли покупать участки, Нина заметила, что число покойных обитателей города относится к числу живых, как семьсот к одному.

Пит, следуя указаниям Кокрена, съехал с 280-го шоссе на Серрамонт-бульвар, но там повернул на восток, прочь от дома Кокрена, в сторону Эль-Камино-Реал, и пока они ехали под непрекращающимся дождем по дороге, извивавшейся между холмами, сплошь усеянными белыми могильными памятниками, мимо придорожных мастерских по изготовлению памятников, Кокрен пытался изгнать из памяти солнечный день, когда эта самая дорога и виды вокруг нее воспринимались им и Ниной как пародия на скорбь и смерть.

Затем Пит, по подсказке Кокрена, свернул налево по дороге, взбиравшейся на холм Вудлон, и припарковался у обочины перед мрачной каменной башней, возвышавшейся между двумя каменными арками, за которыми раскинулось кладбище. Четверо растрепанных путешественников выбрались из машины, миновали южную арку и направились по гравийной аллее в гору, к могилам.

Кокрен нес бутылку pagadebiti, а в кармане у него теперь лежала массивная связка ключей Арки Мавраноса, к которой был прицеплен швейцарский армейский нож. Он никак не мог сориентироваться по растущим правильными рядами высоким пальмам и кривым кипарисам, где же находится участок, который они с Ниной выбрали в тот давний солнечный день, и серые дорожки петляли вроде бы совершенно случайным образом.

Во время поездки из Сан-Хосе он то и дело поглядывал на Пламтри, но женщина, которая каждый раз отвечала ему встревоженным взглядом, явно была миссис Винчестер, щурившаяся и дрожавшая в незнакомом теле, укутанном большой кожаной курткой, и поэтому он очень обрадовался, когда Пламтри взяла его за руку и он, посмотрев в лицо, на которое падали не просохшие еще светлые волосы, узнал Коди.

– По нашему виду ясно, что день тот же самый, – вполголоса сказала она, мельком оглянувшись на Пита и Анжелику, – но с чего это нас занесло на кладбище?

– Я… – начал было он, но тут она ахнула и стиснула его руку.

Она смотрела куда-то влево, и он проследил ее взгляд.

Они оказались рядом с той частью кладбища, которая, как он вспомнил, именовалась детской, а посреди газона, на бетонной плите, оклеенной галькой, стояли восемь расписных гипсовых статуй, одна из которых была ростом два фута, а остальные – вдвое меньше. Они изображали диснеевских Белоснежку и семь гномов, а позади них в украшенную резьбой мраморную стелу была вделана позеленевшая медная доска, на которой он смог разглядеть выпуклые буквы:

«ПУСТИТЕ ДЕТЕЙ ПРИХОДИТЬ КО МНЕ»

– Пустите детей… – испуганным голосом прочитала вслух Пламтри. – Сид, кого мы будем хоронить?

– Мою умершую жену, – поспешно ответил он, сообразив, что она подумала о Дженис. – Хотя не столько хоронить, сколько отрекаться. Предавать богу. – Он помахал бутылкой старинного вина, и у него мелькнула идиотская мысль, не взбалтывает ли он чувства там. – Мне предстоит выпить немного pagadebiti, чтобы призвать Диониса.

Ее хватка чуть-чуть – самую малость – ослабилась.

– О, Сид, не надо… Твоя жена… Я сделаю. Выпью это вино.

– Ты… – начал он и остановился. «Ты, скорее всего, потеряешь Валори, – подумал он, – а она может нам понадобиться». – Тебе это вовсе ни к чему. Я вполне могу это сделать: она мертва, и ее призрак исчез, и, помимо всего прочего, моя жена была замужем скорее за богом, нежели за мной, даже когда была жива. – Лишь после того, как он начал говорить, он решил сказать ей об этом, и теперь слегка удивился тому, как трудно оказалось произнести эти слова.

Коди осклабилась в печальной усмешке и кивнула.

– А нам может понадобиться она.

Кокрен понял, что она имела в виду Валори, и задумался, читает ли она его мысли или попросту изучила его настолько хорошо, что может их угадывать.

– Мы с женой купили пару участков, – сказал Кокрен, слегка повысив голос, чтобы Пит и Анжелика тоже слышали его, – где-то здесь, повыше, за этой дорожкой. Это и должно быть тем местом, где я его выпью.

На газоне слева стояли, отстраняясь друг от друга, каменные ангелы и коринфские колонны на пьедесталах над собранными в шеренги вертикальными черными мраморными плитами с золотыми китайскими иероглифами и цветными фотопортретами, а газоны, уходящие вправо, были усеяны рядами плоских надгробий, похожих, подумалось Кокрену, на клавиши огромной зеленой клавиатуры. Тяжесть серого протекающего неба, казалось, уравновешивалась отважными желтыми и красными пятнами цветочных букетов вокруг многих надгробий, а в детской секции, оставшейся позади, на мокром травяном ковре возбужденно блестели, как праздничные конфетти, надутые гелием серебряные шары и яркие вертушки.

Они перешагнули через бордюр, подле которого, будто особенно скромные могилки, пестрели бетонные крышки кранов поливочного водопровода, и побрели по траве.

Изрядно поднявшись, они наткнулись на изуродованный участок. Справа трава была содрана, и обнажилось широкое поле с лужами и буграми глины, среди которых торчали покосившиеся каменные знаки; жестяная вывеска на столбе сообщала, что территория переоборудуется для установки новой спринклерной системы и будет рекультивирована, и предупреждала прохожих: «ГАЗОНЫ В ВУДЛОНЕ ПОЛИВАЮТСЯ НЕПРИГОДНОЙ ДЛЯ ПИТЬЯ АРТЕЗИАНСКОЙ ВОДОЙ». А слева, поодаль от дорожки, посреди усеянной мраморными кубиками лужайки, лежал кроной от прохожих гигантский дуб, упавший, вероятно, во время штормов, обрушившихся на побережье Калифорнии в Новый год; там, где из земли вырвался комель дерева, монументом, превосходившим своей грандиозностью все остальные кладбищенские памятники, вздымалась черная стена облепленных землей спутанных корней, тянувшихся к нависшему небу и дерзко норовящих царапнуть его куда выше, чем мог бы достать человек. Когда же Кокрен и Пламтри, держась за руки, обогнули упавшего гиганта, перед ними открылся густой ковер из свежей зеленой травы, все еще хранившей свежесть на некогда горизонтальной поверхности, вопреки грудам апельсиновых опилок и вертикальным распилам, рассекавшим ствол в нескольких местах, – свидетельствовавших о напряженных попытках избавиться от поверженного великана.

На траве из листов потемневшей от воды фанеры была выложена дорожка для тачек к свежевырытой могиле; земля, наваленная кучей рядом с ямой, была того же оранжевого цвета, что и опилки. На мгновение Кокрен подумал, что могилу выкопали на одном из тех участков, которые купили они с Ниной, и содрогнулся при мысли о том, что ему придется встать у кромки срезанного дерна и заглянуть вниз, но, прикинув расположение двух ближайших пальм, он понял, что его участки находятся по ту сторону разверстой могилы.

– Сюда, – сказал он и шагнул на фанеру. Пламтри держалась рядом с ним, а за спиной были слышны шаги Пита и Анжелики.

Призрак Нины исчез две недели назад, претерпев экзорцизм над кофейной чашкой, полной простой водопроводной воды, в его кухне. Сегодня он намеревался избавиться от всего, что могло оставаться от его любви к ней – от его обладания ею.

«Я поймал тебя на руки в винном погребе, – недоуменно рассуждал он, ощущая холодную воду, текущую по его разгоряченному лицу, – а теперь собираюсь выпустить тебя из своего сердца возле открытой могилы, хлебнув ради этого вина. Получается, я всего лишь прервал твое падение – так? Растянул его на четыре с чем-то года».

«И, – продолжал он, – зародил в тебе спутника в эту дорогу. Была ли эта смерть предусмотрена твоим планом, планом бога? Как я смогу отдать богу кого-то, с кем мне даже не было позволено познакомиться?»

Возможно, по его лицу текли, смешиваясь с дождевыми каплями, слезы, но он не знал этого или просто не замечал.

– Ну, вот и пришли! – с ненужной резкостью бросил он, обогнув трейлер с лебедкой, на котором покоилась большая прямоугольная бетонная рама для намогильного цветника. Конечно, тут не было никаких отметок, указывавших, какие именно участки газона приготовлены для него, поэтому он просто остановился на траве, повернувшись спиной к открытой могиле, и, держа бутылку под мышкой, вынул из кармана связку ключей Мавраноса и откинул штопор на ноже.

Дождь барабанил по его непокрытой голове и стекал с растопыренных локтей, а он вворачивал штопор прямо сквозь хрупкую свинцовую фольгу старинной бутылки, и когда тот плотно вошел в пробку, Кокрен остановился и посмотрел на Пламтри.

– Я больше не хочу любить ее, – чуть слышно сказал он, – а полюбить ребенка мне и вовсе не было позволено.

Пламтри, возможно, не расслышала его слов сквозь плеск дождя, но, как бы там ни было, кивнула.

Он потянул красную пластмассовую рукоятку ножа, и пробка, несмотря на свою древность, сразу выскочила, даже не раскрошившись.

И тут же ветер замер, и последние дождинки прошуршали по траве, и даже капли воды, сбегавшие с ветвей кипариса, казалось, на лишнее мгновение вцепились в мокрые листья, чтобы не упасть и не нарушить тишину. В этой внезапно обрушившейся всеобъемлющей тишине Кокрену даже захотелось постучать рукоятью ножа по бутылке, чтобы удостовериться, что его уши сохранили слух, но он и так знал, что не оглох, да и не осмелился бы он нарушить священную неподвижность воздуха.

Он поднес бутылку к губам, запрокинул голову и набрал в рот pagadebiti.

В первый миг ему показалось, что он хлебнул чистой прохладной воды, настолько сбалансированными оказались танины и кислоты, и фруктовые тона были такими тонкими, что их нельзя было отличить от внешних запахов травы и свежевскопанной земли. Потом он проглотил вино, и оно – как органная нота, поднимающаяся из полной тишины, которая начинается как дозвуковая вибрация, слишком низкая, чтобы воспринять ее, и беспощадно разрастается в хор медных, в котором, кажется, принимает участие сама земля, вышибая слезы из глаз слушателя и заставляя вставать дыбом волосы на руках, – ударило ему в голову волной весеннего раскрытия почек на растущих виноградных лозах, душераздирающим истреблением осенней порой спелых гроздьев в давильне, горячим бурливым брожением в дубовых бочках, в ходе которого душа бога просыпается в горниле, наполненном фруктозой, яблочной кислотой и поднимающимися дрожжами. И Кокрен как будто смог увидеть, стоя на высоком мысу, след бесконечно повторяющихся смертей и воскресений бога, проходящий через ставшие жертвами предательства виноградники долин Жиронды и Луары, через священный Фалерн, что на склонах дремлющего Везувия, и террасные виноградники Небешеха, и за Белую стену Мемфиса на Ниле, на восток через Аравию, Мидию, Фригию и Лидию, и террасные храмовые виноградники на зиккуратах вавилонян и шумеров, смутно, вплоть до первобытных лоз vitis vinifera sylvestris утраченной Нисы, в горах над Ниневией у истока Тигра.

А потом оказалось, что он смотрит из грубо прорезанной земляной двери на серое небо; нет, он лежал на спине, и в голове у него звенело, и все тело ломило от падения спиной вперед в открытую могилу. У него перехватило дыхание, и до тех пор, пока легкие не начали двигаться и захватывать холодный воздух, ему казалось, что из него вышибло и его личность.

Тут по краям могильной ямы показались три лица; Пламтри, стоявшая ближе всех, наклонилась к нему, и он увидел, что она держит в руке бутылку pagadebiti, которую, по-видимому, взяла у него, как только он «поплыл».

– Он убился, – сказала Анжелика.

– Ничего подобного! – яростно возразила Пламтри. – Сид, вылезай оттуда.

Оба голоса звучали странно приглушенно, но при этом гулко, как будто женщины были вплавлены в хрусталь.

– Я… не убит, – отозвался Кокрен. Он перевернулся и поднялся на четвереньки, а затем не без труда начал выпрямляться, опираясь руками на глиняные стены со следами экскаваторного ковша; и по мере того как он с мучительными усилиями выпрямлялся, цвет земли перед глазами становился темнее – от оранжевой глины в глубине до черной почвы на поверхности. – Пит, – сказал он, пытаясь модулировать голос так, чтобы его было слышно в измененном воздухе, – дай мне руку. – Он бросил швейцарский армейский нож на траву к ногам Пламтри.

Пит и Коди наклонились к нему, и он вцепился в их запястья, а за свободные руки их со всей силы тащила Анжелика, упиравшаяся ногами в землю. С общей помощью Кокрен смог вскарабкаться по стене могилы и сделать два неуверенных шага по траве.

«Я не чувствую никаких перемен, – настороженно думал он. – Совершенно точно не чувствую. Если бог и поставил на меня, то, наверно, совсем немного».

Пит наклонился, поднял нож Мавраноса, свинтил пробку со штопора и подал ее Пламтри, а та вогнала ее в горлышко бутылки, как будто спешила заглушить какой-то резкий звук.

Но в действительности стояла тишина, которую Кокрен очень хотел бы прервать. Он шел следом за Пламтри и Салливанами, и сначала под ногами хлопала фанера, потом заскрипел гравий дорожки, по которой они спешили к воротам кладбища, но казалось, будто звук их шагов глохнет в непосредственной близости. И дождя не было, и Кокрен не мог отрешиться от мысли, что капли неподвижно повисли между землей и облаками, как камни на картинах Магритта.

Подходя к изваяниям Белоснежки и семи гномов, Кокрен принялся с тревогой ковыряться в собственной памяти. Он что-то забыл сегодня – он знал, что вино должно лишить его каких-то воспоминаний, но каких именно? Тут он вспомнил собственные слова, обращенные к Коди: «Мою умершую жену», и еще: «Моя жена была замужем скорее за богом, нежели за мной». Из этого следовало, что он был женат и его жена умерла. Ему пришлось напрячься, чтобы не позволить этой мысли ускользнуть из сознания, как это бывает с мыслями, которые появляются поздно ночью, в постели, когда выключишь свет. «А чем в этой истории, – думал он, – был я? Какая-то женщина была замужем скорее за богом, нежели за мной. Но когда же я, вообще, был женат?… Замужем за богом – это за Дионисом? Я вроде бы думал о женщине из той странной версии „Повести о двух городах“, Ариахне. Что-то, связанное с романом Диккенса?… Нет, не помню».

В конце концов он осознал, что что-то забыл, но это осознание не влекло за собой беспокойства, не имело ментального аромата важности. «Если это важно, – подумал он, – мне, без сомнения, напомнят об этом».

Он живо помнил спуск по дымоходу в Винчестер-хаус, и сверхъестественного черного стража винного погреба, и то, как миссис Винчестер обосновалась в теле Пламтри, и то, как она настаивала, чтобы воскрешение состоялось как можно скорее, сегодня, немедленно.

Дважды – первый раз, когда они проходили через каменные ворота, и второй, когда Пит открыл водительскую дверь красной машины, – Кокрену казалось, что ненадолго выглядывала миссис Винчестер (оба раза Пламтри ахала и смотрела по сторонам с явным испугом, совершенно не свойственным Коди), но уже через секунду-другую она вновь превращалась в Коди, которая покрепче стискивала бутылку и пересчитывала своих спутников.

Они все забрались в машину и закрыли двери, Пит еще крутил в руке ключи, когда мотор сам собой завелся. Пит уставился на пустой замок зажигания, потом на сидевшую рядом с ним Анжелику, пожал плечами, но все же вставил ключ в замок и повернул его в рабочее положение.

Затем он медленно переключил передачу на задний ход, взялся за баранку и задним ходом выехал с парковочного места; автомобиль охотно повиновался рулю.

– Я испугался, что он снова поедет сам собой, – пробормотал он сквозь зубы, – как в тот раз, когда Арки ранили.

– Помолчи, – сдавленно бросила Анжелика. – Вези нас отсюда…

Выезжая на Эль-Камино-Реал, Пит немного растерялся. Автомобиль, направлявшийся на север, резко остановился, взвизгнув тормозами, и дважды зло бибикнул, когда Пит повернул на юг, а на блестящей новой белой машине, оказавшейся перед «Сабурбаном», ярко вспыхнули стоп-сигналы.

– Что делает этот белый «Сатурн»? – воскликнул Пит.

Кокрен испугался чуть раньше; после того как он выпил вина, у него кружилась голова, и ему чудилось нечто безумное – будто действия и разговоры вокруг него происходят с неверной скоростью… Как будто кто-то снимал машины и актеров, двигающихся и говорящих слишком быстро, а затем спроецировал это с замедленной скоростью, чтобы все выглядело нормально, но между кадрами остались промежутки, которые теперь воспринимаются подсознательно. И это замечание Пита о Сатурнах, как ему показалось, несло в себе мощное предзнаменование.

– Вот еще один, – сказала Анжелика и, постукивая пальцем по стеклу, указала на встречную полосу, и хотя ее голос прозвучал ничуть не резче, чем обычно, Кокрен подумал, что улавливает каждое натяжение и расслабление ее голосовых связок.

– Этот круг играется втемную, – хрипло проговорила Пламтри; ее голос тоже прозвучал приглушенно и прерывисто, и даже сидя рядом с ней на заднем сиденье, Кокрен с трудом разобрал слова.

Внезапно затхлый воздух в машине разорвал резкий животный рев, и чисто физическое сотрясение заставило губы Кокрена раздвинуться, открыв зубы, и толкнуло руку за спину, где висела кобура с револьвером. Анжелика, скосив глаза на источник оглушительного шума, смахнула с переднего сиденья игрушечную свинью – и Кокрен осознал, что ужасный рев издавала именно игрушка. «Но ведь в ней, – вспомнил он с неожиданно с яростным негодованием, – даже нет батарейки!»

Анжелика колотила грозно ревущую свинью о «торпеду», но без малейшего эффекта! Игрушка задымилась, и Кокрен явственно видел сквозь розовый нейлоновый мех яркие точки горящих угольков…

В окно Кокрен – а будучи в совершенном обалдении, он даже не мог определить, через одно из боковых или лобовое, – увидел сверкающий золотой автомобиль, а в нем – резную деревянную маску, и уже в следующий миг его оглушил громкий металлический скрежет. «Сабурбан» остановился, сильно раскачиваясь, а его пассажиры растерянно отталкивались от спинки сиденья и «торпеды».

Кокрен открыл дверь и неуверенно шагнул на тротуар, а мимо него, подпрыгивая, покатилась к кювету дымящаяся игрушечная свинья. Дождь снова лил стеной; машина, следовавшая за «Сабурбаном» (белый «Сатурн»), остановилась, пассажирская дверь открылась, и оттуда вышел грузный седовласый мужчина.

Кокрен замахал ему рукой.

– Cet ivrogne m’est rentré dedans! – крикнул он, перекрывая рокот ливня. И тут же умолк; ему отчаянно захотелось убежать на обочину и упасть ничком в мокрую траву. Фраза, которую он почему-то произнес по-французски, означала: «Этот пропойца врезался в меня». – У вас, – снова крикнул он, прислушиваясь к себе, чтобы быть уверенным, что говорит не по-французски, – есть сотовый…

Седой мужчина, вышедший из машины, смотрел на него с изумлением неожиданного узнавания. Кокрен смахнул рукавом воду с глаз и ощутил в груди леденящую пустоту, узнав доктора Арментроута…

Кто-то дергал Кокрена за рукав и кричал; он обернулся и увидел Коди, которая вроде не была ранена.

– Машина завелась! – орала она. – Машина цела, и никто не пострадал, мы даже ни в кого не врезались. Залезай!

Она не обратила внимания на Арментроута. Кокрен кивнул ей и поставил ногу на пол грузовичка, чтобы забраться внутрь, но тут увидел, что Арментроут садится в «Сатурн».

Пит нажал на акселератор, и машина задрожала: она определенно была готова ехать дальше.

Но и «Сатурн» был готов сорваться с места. А Кокрен сейчас не помнил ничего, кроме тех слов, которые Арментроут сказал ему три недели назад: «Я вылечу вас, Сид. Обещаю». Все еще воспринимая движения и звуки как отдельные фрагменты, Кокрен нащупал под промокшей ветровкой грязный револьвер, вытащил его, прицелился чуть ниже края белого капота «Сатурна» – посередине, между фарами – и нажал на спуск.

Вспышка показалась ослепительной, зато звук выстрела его измученные барабанные перепонки восприняли всего лишь как глухой удар. Он снова выстрелил, а потом Пламтри высунулась из машины и крепко вцепилась в его воротник. Грузовик медленно двинулся. Кокрен еще раз резко нажал на спуск, одна из фар «Cатурна» разлетелась; он бросил пистолет на пол машины и вскочил внутрь.

Пит, похоже, сразу вдавил акселератор в пол, потому что Кокрена бросило не столько на сиденье, сколько на колени Пламтри, и дверь за ним захлопнулась сама собой. Из-за возобновившейся грозы в машине стало совсем темно.

– …ты творишь?! – выкрикнул Пит, и Кокрен заорал в ответ:

– Это был доктор Арментроут! – За мгновение Кокрен успел нормально сесть и добавить: – В той машине. Он погнался бы за нами. Тот самый, который стрелял в Кути, помните?

Рокот мотора сделался еще громче, Пит обогнал попутную машину и снова немного сбросил газ. Он включил фары, но дорога впереди лишь смутно просматривалась сквозь сияющую завесу дождя.

– Хорошо, – задушенно бросила Анжелика, – хорошо, что ты подстрелил его. – Она озиралась по сторонам, недоуменно вытаращив глаза. – Пит, что нас долбануло? И как эта тачка снова завелась? Мы же…

– Бог вас «долбанул», – сказала миссис Винчестер из темного угла рядом с Кокреном, и в ее дрожащем голосе он уловил нотку удовлетворения, – хоть и совсем не так сильно, как мой дом в 1906 году.

– Я стрелял не в него, – громко произнес Кокрен. – Я стрелял в машину, в радиатор.

– Сейчас нужно выбраться на 280-е и забрать Кути и Арки, – сказал Пит.

– Нет, – возразила Анжелика, – там было еще несколько белых «Cатурнов», и Арментроут, сука, живой. Мы можем навести их на Кути, тем более что наша тарантайка – это маяк, как в магическом, так и в самом прямом смысле. И выключи уже эти фары.

– Анжи, это злые колдуны, – сказал Пит и все же наклонился выключить свет. – Как ты думаешь, что они здесь делают? За нами следят? Головой поручусь, они ищут нового короля, Кути. Возможно, они уже нацелились на дом Кокрена.

– Ах, ты прав, ты прав! – не скрывая отчаяния, ответила Анжелика. – Выбирайся на автостраду, гони по скоростной полосе, чтобы выявить преследователей, а потом резко сверни на первую же выездную рампу, чтобы они проскочили мимо. Кути позвоним из телефона-автомата.

– Время не терпит. Пусть этот человек, этот Кути, сам позаботится о себе, – сказал голос миссис Винчестер.

– Я слышала это! – добавила Коди. – Они наверняка убьют мальчика, а мы просто не сможем воскресить Крейна без его помощи, и без Арки тоже.

А потом бесстрастный голос Валори продекламировал:

– Какими же словами молиться тут? «Прости убийство мне»?

– Телефон есть на автозаправке, – сказал Пит, перебрасывавший ногу с акселератора на тормоз и обратно так энергично, что мокрая подметка взвизгивала. – Нам все равно необходимо заправиться.

Кокрен испугался, что они сейчас убьются: настолько буквально Пит принялся выполнять указания Анжелики. Не обращая внимания на множество фар, приплясывавших позади на непонятном расстоянии, он почти под прямым углом свернул из крайнего левого ряда, и машина пронеслась по глянцевому серому асфальту, пританцовывая на рельефной разметке, как серфер на волнах. В результате Пит чуть не проскочил съезд, и когда левые колеса скользнули по обочине, Кокрена опять бросило на Пламтри.

Пит тут же выровнял руль, довольно плавно, даже не скрипнув тормозами, сбросил скорость до двадцати миль в час, мирно въехал на заправку и направил машину на заднюю часть площадки, где находились туалеты и телефоны. Фары он так и не включил.

– Ни… – начал он, переставив рычаг коробки передач на нейтральную, но его голос сорвался, и он повторил более твердым голосом: – Никто за нами не рванул.

– Похоже, что нет, – слабым голосом отозвалась Анжелика и, тряхнув головой, распахнула дверь. – Давайте позвоним…

Она застыла, держа на весу под дождем ногу, которую успела высунуть из машины. Кокрен проследил за ее взглядом, обращенным к световому конусу, спускавшемуся от фонаря к телефону-автомату.

В первый миг ему показалось, что свет полон мошкары, но потом он разглядел, что колеблющиеся полосы света – это отблески дождевой воды, стекающей по прозрачным фигурам: то фрагмент перекошенного подбородка, то часть согнутой конечности, то невидимые влажные губы, искривленные в дебильной гримасе.

– Что-то нынче вечером страшно взбудоражило всех призраков, – сказала Анжелика. – Может, их притягивают магниты в телефоне, а может, каждому приспичило кому-то позвонить, но ни у кого нет четвертака. – Она взглянула на Пита через плечо. – Я слишком плохо замаскирована для этого. Дыхание, сам разговор – в этой каше? Мой голос… А ведь Арки может и по имени меня назвать! Я не могу скрыть свое… мои психические приметы, имя, день рождения от всех них. Уже через пять секунд в моей голове будут сидеть, как пираньи, не меньше пары из них.

– Так же мыслит «племя, что живет в сем малом мире». – уверенно сообщила миссис Винчестер устами Пламтри, на что Коди добавила: – У всех нас, деток из школьного автобуса, есть и выдуманные даты рождения, и чужие фотки на документах. – И невыразительный голос Валори подытожил: – Ты будешь играть в маске, а говорить можешь каким угодно тонким голосом.

– О, спасибо!.. – сказала Анжелика, явно не зная, каким именем назвать Пламтри на этот раз. – Пит, дай ей четвертак, – добавила она, когда Кокрен открыл заднюю дверь грузовика и шагнул под дождь. – Скажи Кути и Арки, чтобы срочно выбирались оттуда. Только пусть не берут «Гранаду»: мы ехали на ней во время перестрелки с байкерами в яхт-клубе, и они могли запомнить машину. Скажи им, чтобы взяли старый «Торино».

– Плохие парни могут уже торчать перед домом и ждать подкрепления, зная, что мы вооружены, – добавил Пит. – Скажи Арки, чтобы выезжал прямо через теплицу. Кокрен нынче утром говорил, что там проходит грунтовка, выходящая с холма на 280-е.

Кокрен ясно видел, что Пламтри сможет сделать все это, но как только она устало вылезла из машины, он схватил ее за неперевязанную руку.

– Может быть, тебе поможет, если кто-то будет рядом? Я смогу сосредоточиться на тебе и не обращать внимания на призраков.

Морщины, прорезавшие ее лицо от усталости, шевельнулись в слабой улыбке.

– Сид, мне очень хотелось бы этого. И кстати, тебе ничего не грозит, если ты будешь просто молчать и смотреть только на меня.

– Так я и собирался поступить. – Он испытывал нервозную радость от того, что, несмотря на выпитое pagadebiti, все же мог говорить связно; ему пришел на память случай, когда в походе его укусила неизвестная змея, – тогда он весь день внимательно следил за собой, чтобы не пропустить момент, когда у него начнет заплетаться язык, появится онемение или какие-нибудь еще симптомы отравления.

Пламтри взяла у Пита монетку, и они с Кокреном, держась за руки, отправились к пронизанному дождевыми струями и кишащему призраками световому конусу, в котором находился телефон.

Кокрен улавливал шепот и хихиканье призраков, и хоть и старался не прислушиваться, все же разбирал в чуть слышном гуле предложения сексуальных утех, просьбы отвезти в другие штаты или дать денег и предложения помыть окна машины за доллар.

Кокрен не сводил глаз с Пламтри. Ее лицо то и дело менялось в ответ на все это, как меняются позы фехтовальщика, парирующего разные удары, и однажды с подчеркнутой выразительностью она подмигнула Кокрену; он решил, что в эту секунду рядом с ним была Тиффани. Она прошла сквозь множество искаженных форм, словно продралась через паутину, бросила монету в прорезь и набрала его домашний номер, нажимая на кнопки так, будто постукивала кого-то по груди, чтобы подчеркнуть свои слова.

Через несколько секунд она подобралась и сказала:

– Привет, это я, девушка с тысячью лиц. Позвони мне на этот номер, используя глаз старого короля как скремблер. – Она произнесла номер телефона и повесила трубку.

– Хорошо придумала, – сказал Кокрен, не разжимая губ.

– Молчи! Они могут проскочить к тебе в горло. Они вроде как шутят, но шутки у них очень злые; что поделать – таков мир.

Наконец телефон зазвонил, и Пламтри сняла трубку.

– Алло! Алло! – Она отняла трубку от уха и постучала ею по алюминиевому корпусу. – Я ничего не слышу! – заявила она, повысив голос, и проговорила в трубку: – Кути, Арки, надеюсь, вы меня слышите? Я глухая, так что слушайте вы! – Ее голос смягчился. – Арки, у тебя очаровательная задница. Прочь! – рявкнула Коди, по-видимому, на Тиффани. – Слушайте, вам обоим нужно убираться оттуда, немедленно. Через…

Она испуганно взглянула на Кокрена, и он понял, что ей пришло в голову: Дженис слушает ее и может в их ментальном домике Белоснежки выдать планы Омару Салвою.

– В общем, как утром Сид говорил Арки, именно этим путем, понятно?

Она перевернула трубку в руке и закусила наушник – и Кокрен понял, что она слушает через кости головы. Потом, почти сразу же, она снова приложила трубку к уху.

– Ладно, больше ни слова. Нас здесь подслушивают, несмотря на твой скремблер. Хватит и того, что я знаю, что разговариваю не с кем-то посторонним, кому нравится звонить на телефоны-автоматы. Слушай: мы сейчас отправляемся к голове Джорджа Вашингтона.

Кокрен кивнул. В то утро, когда они прошли по туннелю в руинах Купален Сатро и увидели валун, по словам Кути, точь-в-точь похожий на голову Вашингтона, Дженис не было с ними, и Коди не сказала, что это касается важного события и что оно произойдет сегодня, а не завтра, как они все ожидали. Дженис могла выдать все это отцу, но знать, куда отправятся Кути и Мавранос, она не будет.

– Подтверди, что понял, – потребовала Коди и снова закусила трубку. Потом сказала в микрофон: – Отлично. Кстати, хорошо бы, чтоб Кути взял то желтое одеяльце, которое дала ему лысая дама, если оно все еще у него. – Она вздохнула и добавила: – Не задерживайтесь, – и повесила обслюнявленную трубку, на которой даже виднелись следы зубов. Кокрен слабо расслышал, как один из призраков сказал, что телефон предназначен для того, чтобы звонить и заказывать еду, а сам в пищу не годится.

Пламтри взяла Кокрена под локоть и вывела из сумятицы безумных призраков; оба они не дышали, пока не дошли до машины.

– Трубку снял Кути, – сообщила Пламтри, переведя дух, – и тут же подошел Арки. – Они поняли меня, и я не слышала от них ничего такого, что могло бы навести кого-нибудь на след. – Она тревожно взглянула на Кокрена. – Я слышу дождь, а вот насчет голосов ничего не могу сказать. Ты что-то сказал.

Он улыбнулся.

– Vous êtes très magnifique[36], – сказал он, нисколько не сомневаясь в том, что на этот раз заговорил по-французски по своей и только своей инициативе.

Она устало рассмеялась.

– Премного вам благодарна, сэр, теперь я слышу вас отлично.

– Полезайте все в машину, – вмешался Пит. – Я не хочу, чтобы Кути приехал туда раньше нас. Сид, у тебя найдется десятка на бензин?

Глава 31

Подобно тому мореплавателю, о котором говорится в старинном предании, он отдался ветрам и течению; они направили его к подводным скалам, и вот они притягивают его к себе; он чувствует это притяжение и поневоле плывет туда.

Чарльз Диккенс. «Повесть о двух городах»

Тайные коммутаторы города регистрировали десятки звонков в обычно малоупотребительных категориях чудес и колдовства; сообщения о сверхъестественных событиях поступали из Дейли-Сити на юге, из Оушен-Бич и всего района Сансет, из района Ричмонд севернее парка «Золотые Ворота» – рассказы о тормозных барабанах, поющих человеческими голосами, о том, как «Рутбир» и кола превращаются в банках в красное вино, о голосах умерших, своевольно перебивающих радиопередачи нестройным караоке. В китайском квартале под знаменами, развевающимися над улицами, балконами, окаймленными красными неоновыми рамками и белоснежными крышами пагод, прямо среди луж грохотали, как пулеметные очереди, и выбрасывали в дождь клубы дыма сотни обойм с петардами, и стройные молодые люди, шумно празднующие Новый год, часто останавливались под намалеванными на стенах магазинов драконами и стилизованными облаками, чтобы послушать громкоговорители, из которых эхом разносился по городу голос некой азиатки, предсказывающий землетрясения, внезапное повышение атмосферного давления на местном уровне и другие аномалии.

Старые «Фольксвагены», «Шевроле» и «Форды», расписанные золотыми узорами, с бамперами, увешанными венками, вваливались с юга, громко сигналя, в освещенный белым больничным светом туннель Стоктон, чтобы появиться в китайском квартале на улице Сакраменто, все еще продолжая гудеть, и их пассажиры стреляли из пистолетов прямо из окна в низкое небо. Шум усугубляли сирены полиции и скорой помощи, и сквозь грохот пороха и электрические завывания непрерывно звучало шипение ночного дождя и нескончаемый грохот кабельных трамваев, проползавших по рельсам на извилистых улицах со своей извечной скоростью в девять миль в час.

Примчавшиеся из Данвилля, лежащего в отдаленных холмах на востоке от залива, три белых «Cатурна» миновали по мосту Бэй-Бридж базу береговой охраны на острове Йерба-Буэна и направились в Сому, в Чайна-бейсин, а еще два двигались на запад по Оушен-авеню к Грейт-хайвей и Оушен-Бич.

Доктору Арментроуту пришлось чуть ли не со слезами настоять на том, чтобы водитель ведущей машины не ехал в Чайна-таун, а свернул с 280-го шоссе на Оушен.

Арментроут сидел на заднем сиденье рядом с Лонг-Джоном Бичем и своим сдвоенным манекеном; мужчина из «Левер Бланк» вдруг поерзал на переднем пассажирском и произнес:

– Этот гранат… – И, обернувшись, спросил: – Что именно он делает? – И когда Арментроут, враждебно взглянув на него, покрепче стиснул сухой плод и промолчал, добавил: – Мы не станем отбирать его у вас, если вы скажете, где можно раздобыть такой же.

– Я сорвал его с куста около той лужайки, где убили Скотта Крейна, – неохотно пробормотал в конце концов Арментроут, – в его имении в Лейкадии. – Он поднял плод, потряс, и внутри загремели сухие зерна. – При свете дня, даже таком свете, как сегодня, его тень падает не туда, куда положено, а заметно сдвигается в ту сторону, где находится король. Сейчас, полагаю, это мальчишка Кут Хуми. Таким образом я его оттеняю. – Он натужно, с испугом, хохотнул и шмыгнул носом; его до сих пор трясло, и рубашка на нем была влажной не от дождя, а от пота. – И еще, – добавил он, – нынче вечером его даже немного тянет, – он кивнул вперед, – туда.

Арментроут истерично потребовал, чтобы в машину взяли и его манекен из двух фигур, который сейчас восседал на коленях Лонг-Джона Бича, и думал, не ощущает ли старик, как и он сам, что эти фигуры в последнее время сделались заметно тяжелее.

– Плод царский, – провозгласил Лонг-Джон Бич из-за двух пенопластовых голов голосом, который, как полагал Арментроут, принадлежал Валори, – древо царское дало нам.

– Он привел нас к красному пикапу, – вставил водитель, – там, в Колме, где нам пришлось сменить автомобиль. Мальчишка был в машине?

– Не знаю, – ответил Арментроут. – Но я так не думаю.

«В машине были Сид Кокрен и Дженис Пламтри, – мысленно добавил он. – И Сид Кокрен, которому я по неосторожности позволил ускользнуть из моей сети в больнице „Роузкранс“, выстрелил в меня из пистолета!»

– Я думаю, что все они остановились где-то в этом районе, и мы просто наткнулись на пикап, прежде чем нашли мальчика. Но они, должно быть, направились к нему, после того как сбежали от вас, или же позвонили. – Он снова встряхнул гранат и почувствовал, как его руку повлекло на север. – Но, безусловно, сейчас он на северо-западе от нас. Никак не могу понять, почему Салвой не позвонил мне: мы могли бы сейчас ждать мальчишку в любом месте, куда они собираются, а не гоняться за ним таким неудобным образом.

Динамик на панели щелкнул, и усиленный голос произнес:

– Я думал, что мы поедем туда, где находилась Макондрейская часовня.

Водитель отцепил от «торпеды» микрофон.

– Наш лозоходец, – он улыбнулся Арментроуту в зеркало заднего вида, – определенно указывает на западный берег. Сообщи братьям, которые едут из Данвилля, чтобы не теряли время, разъезжая по Вашингтон и Стоктон. Пусть едут точно на запад по Терк и Бальбоа и присоединятся к нам, где-то не доезжая «Клифф-хаус».

– Точно, точно, – повторил водитель следующей машине и отключил связь, и Арментроут мысленно вторил: «Точно, точно», – и вспомнил точки зрачков Пламтри.

– Женщина, которая втащила стрелка в машину… – сказал Арментроут, – это Дженис Пламтри, та самая, в голове которой обретается ваш Салвой. Я хотел бы заполучить ее, после того как Салвой удалится. – «Удалится к вечному отдохновению», – мысленно добавил он.

– Простите, но все, кроме короля, должны выйти в отставку, – сказал человек, сидевший спереди на пассажирском сиденье. – Но нам нельзя торопиться, пока мы не выясним, кто же все-таки король и в каком теле он находится. – Он протянул руку и отцепил микрофон. – Андре, – сказал он, – скажи оперативникам, чтобы не стреляли ни в кого, пока объекты не выйдут из машин, и даже тогда не трогать женщин и мальчишек. Понятно?

Водитель покачал головой.

– Кризис веры! – сказал он себе под нос.

– Нет, – донеслось из динамика. – Оперативники понимают, что истинного короля случайная пуля не заденет.

– Но он может еще не занять выбранного тела! – возразил пассажир с переднего сиденья. – Это-то вы можете им сказать? Это же чистая правда.

– Не нужно усложнять ситуацию, – настаивал невидимый собеседник, – и будем надеяться на лучшее.

Человек с переднего сиденья повесил микрофон на место и вздохнул так, что стекло запотело.

– Оперативники! – едко произнес он. – Отбросы семьи Мэнсона.

– Пустоголовые пустобрехи, – согласился водитель. – Но посудите сами – тело Кута Хуми и есть король, и оно будет отражать пули. Так что мы потеряем только старину Салвоя в теле Пламтри, а это, может быть, не так уж и плохо.

Арментроут прикоснулся к «Дерринджеру», выпирающему в кармане. «Случайная пуля не заденет, – думал он. – Но в этом пистолете случайных пуль быть не может, и я зарядил его парой очень серьезных патронов 410-го калибра. А значит, все пройдет так: парни из „Левер Бланк“ убьют тело Пламтри и всех, кто в нем находится, а я убью паршивца Парганаса. И останется спастись от фанатиков-оперативников…»

По длинному прямому участку Грейт-хайвей, к западу от которого раскинулось черное, как железо, море, двигалась точка темноты – натриевая лампа в каждом из уличных фонарей гасла на мгновение, когда под ней проносился красный грузовичок-пикап.

Вел машину Пит Салливан; сидевшая рядом с ним Анжелика раздраженно протирала карабин бумажными полотенцами. Рюкзачок с запасными магазинами, лежавший под ее сиденьем, тоже промок от дождевой воды, которая протекла с потолка и собралась в лужу на полу.

Анжелика положила ружье на сиденье, распахнула бардачок, выхватила оттуда бутылку pagadebiti и, обернувшись, протянула ее Кокрену и Пламтри.

– Я не вносила часть оборудования в твой дом… – сказала она Кокрену. – Кажется, бутылка «Вайлд теки» с кровью Крейна лежит позади тебя, в отделении с запасным колесом.

Кокрен поморщился, потому что чувствовал, что Пламтри дрожит рядом с ним (но не из-за мокрой кожаной куртки: она дрожит с того самого момента, как закончила звонок Мавраносу и Кути), и это напоминание об ужасной неудаче двухнедельной давности никак не могло подбодрить ее. Но он покачал головой, перегнувшись через спинку, заглянул в грузовой отсек и сообщил:

– Voilà! Она там.

Он мысленно читал таблицу умножения, чтобы не расслабляться, и теперь забыл, на чем остановился.

– Держи, – сказала Анжелика, протягивая бутылку вина через спинку переднего сиденья. – Влей туда немного этого pagadebiti, взболтай, а потом налей обратно. – Кокрен молча уставился на нее, и она добавила: – Я говорю это как ad hoc bruja primera короля[37].

Кокрен взял бутылку.

– Ладно, – и встал коленом на сиденье, чтобы дотянуться свободной рукой до бутылки из-под виски. Потом, снова устроившись на сиденье, зажал обе бутылки коленями и вытащил пробки.

– Стоит мне закрыть глаза, – проговорила Пламтри дрожащим, но узнаваемым голосом Коди, – как я оказываюсь в кресле автобуса, и впереди стоит в сиську пьяный безумец и целится в водителя из пистолета. Мы на лодочке гребем.

Кокрен осторожно поднял винную бутылку, наклонил ее горлышко над горлышком пинтовой бутылки из-под виски и влил туда добрых четыре унции темного вина. Потом заткнул меньшую бутылку, взболтал ее содержимое, открыл и вылил вспенившуюся жидкость в бутылку с pagadebiti.

Между тем Анжелика обратилась к Пламтри.

– Раз так, – осторожно сказала она, – тебе стоит держать глаза открытыми. Однако эти видения в любой момент могут оказаться лучше того, что будет в действительности у тебя перед глазами.

– Очень полезный совет, – съязвил Кокрен и, заткнув пробками обе бутылки, перегнулся и опустил бутылку из-под виски на мокрый пол грузовика за своим сиденьем. Потом вытер руки о влажные джинсы и подумал, как хорошо, что он отхлебнул этого вина перед тем, как испортил его столь диким образом.

Дорога забирала вверх и влево. Кокрен посмотрел в залитое дождем окно и увидел на правой обочине бетонный барьер, желтые дорожные машины и черные скалы за ними.

– Сейчас слева будет «Клифф-хаус», – сказал Пит. – Мы проедем мимо и припаркуемся на стоянке Сатро-Хайтс, на вершине холма. Придется идти оттуда под дождем, но сдается мне, что вымокнуть сильнее мы уже не сможем.

– Ну извини, – бросила Анжелика Кокрену и снова обратилась к Пламтри, на сей раз бодрым, приподнятым тоном: – Конечно, ни с кем из нас не может случиться ничего плохого. Как только мы завершим дело, сможем пригласить Скотта Крейна поужинать в ресторан «Клифф-хаус». – Она щелкнула пальцами. – Разве что мы слишком уж сильно извозимся в грязи!

Пламтри нервно рассмеялась.

– К тому же Крейн, наверное, снова напялит свой мешок из-под чеснока. – И тихонько добавила: – И в некоторые рестораны не разрешают приходить со своим вином.

Пит свернул на подъездную дорожку парка Сатро-Хайтс, не включая фар, медленно проехал в гору и припарковал машину у темного травянистого откоса под нависающими вязами. Свет ближайшего фонаря потускнел, но не погас, и Кокрен порадовался этому, когда вылез из автомобиля с бутылкой вина, потому что хмурое небо было по-зимнему черным-черно. На стоянке было много других машин, на которых вроде бы висели венки, но людей Кокрен не видел.

С моря хлестал ледяной ветер, от которого мокрая одежда совершенно не защищала; он радовался, что хотя бы Пламтри была в кожаной куртке.

Анжелика тоже выскочила на мокрую мостовую, но тут же обернулась и принялась сдирать синий чехол с сиденья, сильно дергая его, чтобы оборвать завязки, крепящие материю к стойкам, когда же наконец справилась и стряхнула с тряпки пыль и окурки, то завернула в нее свою короткую винтовку; приклад был откинут вперед, сверток получился не более ярда длиной, а углы тряпки свободно болтались вокруг пистолетной рукоятки. Положив карабин на капот машины, она набросила на плечи мокрый рюкзак.

– У тебя, как я понимаю, осталось три патрона? – спросила она Кокрена, подняв завернутое ружье.

Кокрен воспринял вопрос как очередную возможность проверить свои умственные способности, скрупулезно восстановил в памяти весь эпизод стрельбы по «Cатурну» и твердо сказал:

– Совершенно верно.

– У меня в магазинах смешано семьдесят разрывных и пробивных патронов, но они пару лет пролежали в грязной воде. Впрочем, я слышала, что эта пушка может стрелять даже под водой.

– Надеюсь, с разрывных не смыло omiero, – сказал Пит, который захлопнул свою дверь и обошел машину сзади.

– Сдается мне, что все призраки исчезнут, – сказала Пламтри, – по крайней мере, после того, как объявится старина Дилидон, или как там его зовут.

– Что? – опешила Анжелика? – Кто?

– Тот знаменитый греческий бог. Как его имя?

– Дионис, – ответил Кокрен, с тревогой взглянув на бутылку, которую держал в левой руке. – Коди, этой ночью не стоило бы над ним подшучивать.

– Как скажешь, – ответила Пламтри. – Похоже, что он забирает с собой призраков. Вся штука будет в том, – добавила она, – чтоб уследить, как бы он не затащил в эту толпу кого-нибудь из нас.

– Ну вот, с этим и прояснилось, – отозвался Кокрен, – и ты сама ткнула пальцем в проблему.

– Я ткну пальцем тебе в глаз, если ты не заткнешься, – сказала Пламтри, но сунула дрожащую руку ему под локоть, и они поплелись обратно по подъездной дороге. Кокрен обеими руками держал бутылку pagadebiti.

Когда они добрались до авеню Пойнт-Лобос, пришлось пройти пару сотен футов на юг по обочине, и они никак не могли решиться перейти дорогу, потому что по повороту то и дело проносились, рокоча шинами, на север и на юг темные глыбы машин с выключенными фарами, и их пассажиры, пролетая мимо, высовывались из окон и стреляли в воздух. Но в конце концов все же наступило затишье, и Кокрен со спутниками стремительно перебежали через автостраду и вскочили на тротуар противоположной стороны, обращенной к морю.

Перегнувшись через мокрое железное ограждение, они сквозь колеблющуюся завесу дождя видели на темной равнине внизу кучки ярких огней. Эти желтые точки – несомненно, факелы – качались и кружились на полосе, разделявшей обширный угловатый бассейн и открытое море, и Кокрен понял, что на узкой бетонной стене пляшут толпы народу. И даже здесь, на шоссе, вознесенном на горный отрог, он слышал сквозь грохот ливня отдаленный бой барабанов.

– Дамбала![38] – хрипло воскликнула Пламтри и добавила: – Звук пилы и топора трудно заглушить.

– Хорошо, барабаны – это хорошо, – взволнованно подхватила Анжелика.

– Скотт Крейн где-то там, внизу, – прошептала Пламтри. – Этой ночью я встречусь с ним, а не его призраком.

Эти слова словно переключили что-то в ее голове, и в конце концов Валори пришлось все же вспомнить день Нового года. Сразу же после рассвета:

На дороге за бензоколонкой грузовики и легковушки громыхали шинами по выбоине в асфальте, и Пламтри приходилось зажимать ухо свободной рукой, чтобы разбирать слова оператора 911.

– Вы убили его гарпунным ружьем? – спросил голос в трубке.

– Нет, – резко ответила Пламтри. Этот кон разыгрывала Коди, она совершала телефонный звонок ранним утром, и эмоции мешали ей говорить. – Только гарпуном. Я ударила его в горло. Этим же гарпуном он уже был ранен в 1990 году.

– Вы ударили его в 1990 году?

– Нет, сегодня утром, час назад.

– Его называли Летающей монахиней?

– Не знаю. Так я называла его про себя.

Валори знала о подозрении Коди, что оператор 911 просто затягивал разговор, чтобы удержать ее возле телефона.

И вскоре у нее за спиной остановился полицейский автомобиль, и полицейские, направив на нее пистолеты, заорали:

– Брось трубку! Покажи руки!

Один захотел выстрелить в нее или хотя бы огреть дубинкой, но другой остановил его.

– Полегче, – сказал он. – Это всего лишь сумасшедшая.

Они сковали ей руки наручниками спереди.

– Пошли. Покажешь нам, где ты его убила.

Но когда ее привезли на лужайку, наклонно возвышавшуюся над пляжем, и высадили из машины, поле оказалось ярко-серебристым от свежих виноградных лоз, травы и фруктов; и поскольку в то утро там слышались только крики диких попугаев, память Валори вынуждена была теперь заставить птичьи крики звучать громко, резко и в бодром ритме.

Полицейские сказали, что на эту траву определенно никто не ступал ни сегодня, ни вчера, и поэтому ее отвели обратно в машину, отвезли в тюрьму и посадили в камеру, с матрасами, лежавшими на приделанных к стенам откидных рамах из сваренных стальных прутьев, выкрашенных белой краской, и непрерывным лязгом в какой-то из соседних камер. На обед дали хот-доги с тушеной капустой, и когда Коди предложили сделать звонок, она отказалась, но спросила, нельзя ли ей, в таком случае, получить двадцать центов или сигарету.

И тут наконец Валори позволила себе вспомнить, собственно, то, что произошло на рассвете.

Тело Пламтри голосом своего отца обратилось к бородатому мужчине, вышедшему босиком на лужайку:

– Подойди-ка сюда, сынок.

Но, стоило тому приблизиться, отец внезапно исчез, и Коди обнаружила, что стоит над распростертым навзничь на траве маленьким мальчиком, приставив к его горлу гарпун от ружья для подводной охоты.

Она посмотрела снизу вверх на рослого бородатого короля, на ее глазах выступили слезы, и она сказала:

– В этом прикупе для меня ничего нет.

– В таком случае, пасуйте, – тихим спокойным голосом ответил король. – И забудем об этом. – Чуть помолчав, он кивнул ей, даже с намеком на улыбку, и сказал: – На переломе этого лета мы с вами будем стоять под лучами счастливого солнца на холме посреди озера.

– Сомневаюсь, – возразил, тяжело дыша, вновь появившийся отец, и мальчик, лежавший под ногами, вздрогнул. – Я позвоню… я позвонил тебе сегодня утром! И я повышаю ставку – на пацана. – Взгляд Пламтри перескочил на бледного ребенка, замершего под остриями оружия. – При таком повышении ты не осмелишься спасовать, верно? – Горло Пламтри затряслось от натужного смеха. – В этой раздаче (наконец-то!) мне флеш-рояль в пиках. Наступил первый день нового года, и тебе придется прикупить карту Смерти – короля-самоубийцу.

Бородатый отступил на шаг.

– Я уже видел тебя… Где?

– Я… Я отмерил твое время, и оно истекло. И ты не получишь от меня никаких моих психических ориентиров…

– Ты дрожишь, – сказал живой король. – Брось в сторону этот гарпун. Не говори мне ничего, и я позволю тебе забрать ставку назад.

– Думаешь, я боюсь тебя? Сейчас? Это было на озере Мид почти пять лет назад. Ты играл в покер, вырядившись женщиной, и остальные игроки называли тебя Летающей монахиней.

Король нахмурился.

– И ты потерпел тогда неудачу, да? Не смог собрать руку, заполучить «Фламинго» и трон. И на сей раз у тебя ничего не получится, уверяю тебя, даже если ты разнесешь все и вся, пытаясь достичь цели. Тебе и сейчас хочется съежиться от того, что я рядом. Бросим карты. – Он указал поднятой рукой на дорогу. – Уходи с миром.

– Да чтоб ты преткнулся о камень! Не потерплю снисходительности ни от каких королей. – Руки Пламтри крепче стиснули древко гарпуна. – Отдаешь ставку?

– Нет, не отдаю, – сказал король сквозь стиснутые зубы.

– Тогда подойди ближе, – прошипел отец из тела Пламтри. И когда король подошел, произнес: – Твое место на страницах комиксов. – И, отдернув гарпун от ребенка, вонзил его в горло короля.

Пламтри отпустила железные перила, как будто боялась, что они могут рухнуть, и вцепилась в руку Кокрена с такой силой, что он чуть не выронил бутылку и подумал, что, вероятно, явилась Дженис или даже Тиффани, но острый профиль явно принадлежал Коди, и она смотрела вниз на огни на равнине.

– Что случилось? – рявкнул он; его колени задрожали в запоздалом испуге, оттого что он мог сейчас разбить бутылку с pagadebiti.

– Ничего, – ответила она, тряхнув головой. – Просто вспомнила, почему я здесь очутилась. Давайте-ка за дело. Раньше начнем, раньше закончим.

Анжелика вроде бы согласилась с ней.

– Да, давайте спустимся, пока Кути туда не добрался.

Они нашли ворота в сетчатом заборе и пошли по тропинке между высокими темными живыми изгородями и заросшими плющом курганами, и уже через несколько шагов Кокрен почувствовал, что они оставили далеко позади и шоссе, и весь Сан-Франциско, и даже двадцатый век. Ночной ветер в склоняющихся кипарисах, монотонный бой барабанов вдали, то вплетающийся в шум прибоя, то отходящий от него, костры и пляшущие в черном воздухе факелы, запахи океана и мокрых листьев на холодном ветру – все это навело его на мысли о каком-то дохристианском острове Средиземноморья с безумными человекоподобными богами, требующими поклонения и жертвоприношений.

Он смотрел налево, через широкое темное пространство бассейна, когда добрая четверть мили от «Клифф-хаус» до отдаленного мыса Лобос озарилась белой вспышкой, заставившей дождевые капли повиснуть в воздухе и уподобиться мишени после выстрела дробью на фоне мраморного узора темных туч, и когда последовавший через мгновение раскат грома швырнул капли ему в лицо и погасил свет; на сетчатке его глаз впадина отпечаталась в виде разрушенного амфитеатра, обвалившихся стен и просевших фундаментов, скрытых под пеной одичавшей растительности.

По игре желтых отражений огней в обширных лужах было ясно, что спуск прекратился, дорожка впереди стала расширяться, и он смог разглядеть приземистое каменное здание, в котором они с Пламтри после бегства из «Солвилля» снова встретились с Мавраносом и Кути. Благодаря кострам, зажженным прямо внутри, на песчаном полу отчетливо вырисовывались силуэты неровных оконных проемов и стены без крыши, и Кокрен явно видел обнаженные фигуры, танцующие на кромке стены.

С полдюжины горящих факелов устремилось навстречу Кокрену и его спутникам, как раз вышедшим на раскисшую почву равнины, и он завел правую руку за спину и прикоснулся к рукоятке револьвера, щурясь на приближающиеся фигуры.

В бронзовом блеске факелов, которыми размахивали многие из вышедших навстречу прибывшим, было видно, что это люди, но их голые тела и лица, на которых выделялись усталые глаза, были густо обмазаны мокрой белесой глиной, так что все они казались бесполыми порождениями ожившей земли. Их было больше, чем факелов, и многие несли камни размером с кулак. У двоих или троих даже были пистолеты.

Анжелика подняла свой сверток, а Кокрен вытащил револьвер и отвел руку с ним подальше от себя, направив дуло в землю. В его ушах звенело, а дыхание перехватывало от мысли о том, что придется поднять пистолет и стрелять в этих людей.

Он открыл рот, чтобы заговорить, но глиняные фигуры остановились в дюжине футов, и поднятые над головами факелы резко опустились, потому что те, кто их нес, вместе со всеми остальными рухнули на колени в грязь.

Облегчение горячей волной нахлынуло на Кокрена – но тут он увидел, что благоговейный испуг у них вызвала не его правая рука с пистолетом, и даже не бутылка вина в левой руке.

Ночь, казалось, просветлела, наполнилась бесчисленными оттенками серого, с которыми резко контрастировала отметина в форме листика плюща на тыльной стороне его правой кисти; из пятна изливалась такая плотная, абсолютная чернота, что первым подсознательным, исходящим из спинного мозга побуждением Кокрена было как-то отрезать руку – и немедленно.

За прудом, по которому звучно стрекотал дождь, среди разрушенных зданий и на осыпающемся ограждении бассейна, и на уступе, где среди огней чернел зев туннеля, все громче и быстрее били барабаны.

– Мы знали, что ты придешь! – хрипло выкрикнул кто-то.

– Из Фригии, – взвыл женский голос, – из Лидии, из Индии!

К ужасу Кокрена, его правая рука дернулась, напряглась и поднялась; ему удалось вздернуть ее еще чуть выше за мгновение до того, как палец нажал на спуск, так что пуля улетела к верхней кромке скал Пойнт-Лобос, но звук и вспышка выстрела потонули в следующем одновременном всплеске белого света и оглушительном громе, и когда эхо раскатилось, сотрясая деревья на склонах, он поспешно сунул пистолет обратно в кобуру.

Люди-истуканы то ли не заметили выстрела, то ли ожидали, что их бог, приветствуя своих приверженцев, попытается убить кого-нибудь из них в знак проявления своей любви; они склонили головы и начали быстро хлопать руками в ритме, контрапунктом сопровождающем барабанный бой, и у Кокрена голова совсем пошла кругом (вероятно, так же дробь барабанов сбивала с толку и призраков).

– А вот и король! – выкрикнула одна из бесполых глиняных фигур, указывая куда-то за спины Кокрена и его спутников.

Кокрен обернулся, почти готовый увидеть возрожденного Скотта Крейна, но сквозь проливной дождь вырисовались два силуэта, один высокий и один поменьше, которые нетвердыми, но торопливыми шагами спускались по дороге от шоссе; до них было не более дюжины ярдов, и через мгновение он узнал Мавраноса и Кути.

Все заметили друг друга одновременно: глаза Кути широко раскрылись, и он метнулся вперед, к Питу и Анжелике, а Мавранос приковылял следом и с натужной бравадой осведомился:

– В чем мы видим проблемы?

– Что случилось? – кричал Кути сквозь шум бури. – Мы проехали на первой скорости прямо по теплице, прямо по скелету Скотта Крейна!

– Все готово, – визгливым от напряжения голосом ответила ему Пламтри. – Мы подобрали Скотта Крейна, голосовавшего на обочине, и он привел нас к дьявольскому вину! – Кути подошел уже вплотную по жидкой грязи, и она, понизив голос до почти обычного, добавила: – И подобрали призрак еще одной старухи. – Она постучала себя пальцем по голове. – Похоже, на сей раз мы все делаем правильно!

Кути и Мавранос кутались в дождевики, на голове у Мавраноса была его греческая рыбацкая фуражка, а Кути надел старую фетровую шляпу Кокрена.

– Но ведь китайский Новый год наступит только завтра! – возразил Мавранос, не сводя глаз с пылающей черным отметины на правой руке Кокрена. – Самое раннее, в полночь! Нельзя же так все переиначить! У меня не было времени подумать…

– В полночь? – повторил Пит. – По стандартному времени или по летнему? – Он указал рукой на извергающееся дождем темное небо. – День кончился.

Кути, моргая, смотрел на бутылку, которую Кокрен держал в левой руке.

– Да, – мрачно сказал он, – солнце скрылось. Я полагаю, что имеются долги, которые вы не намерены нести в новый год.

Мавранос хмуро смотрел на коленопреклоненных глиняных людей, обводя их лучом фонаря.

– Вы тут, никак, добровольцы? – осведомился он рокочущим басом, и Кокрену показалось, что в его голосе звучит отчаянная надежда. – Вы намерены поддержать то, что здесь происходит?

– Мы пришли сюда по собственной воле, а наша воля – это воля бога, – ответила одна из фигур.

Мавранос кивнул, хотя все еще продолжал хмуриться, и сощурился, словно от вспышки сверкнувшей молнии.

– Если не может чаша сия миновать… – пробормотал он и, повысив голос, продолжил: – Давайте-ка пойдем к пещере.

Пламтри взяла Кокрена под правую руку, и они двинулись по превратившейся в болото равнине, а остальные последовали за ними; глиняные люди были вроде бы союзниками, но когда Кокрен оглянулся, то увидел, что Анжелика со свертком из мокрой тряпки и Мавранос с рукой в кармане плаща отстали на несколько шагов, чтобы наблюдать за зданием без крыши, буграми и лощинами и дорожкой позади.

Кокрен внезапно понял (не разумом, а нутром), что не вся королевская свита переживет эту ночь; у него все еще кружилась голова от глотка вина прощения, и он гадал, какие воспоминания и какие любови оно забрало у него, и не может ли оно вскоре отобрать что-нибудь еще.

– Это похоже на шахматную партию, – сказал он Пламтри сквозь зубы, – когда все ладьи, слоны и кони нацелены на одну клетку и наступило затишье, а после все они бросятся в атаку и начнут сбивать друг друга с доски. – Он прибавил шагу и тянул девушку за собой по плавному уклону к зеву пещеры, так что от Пита и Кути их отделяло несколько метров ливня.

– Мне не важно… – сказал он, – нет, на самом деле, очень даже важно, но, что бы ты ни думала, какими бы ни были твои чувства, я должен тебе сказать. – Он покачал головой, словно сам себе удивлялся. – Я люблю тебя, Коди.

Она замерла было на месте, но он потащил ее дальше.

– Меня? – выговорила она, вприпрыжку поспевая за ним. – Сид, я не стою того! Хоть я и люблю тебя…

Он искоса бросил на нее острый взгляд.

– Любишь? – спросил он, наклонив голову к ней, чтобы она услышала, потому что его сердце отчаянно колотилось в груди, и он просто не мог говорить громко. – Ты любишь меня?

Она смеялась, но это был теплый, тревожный смех.

– Удивляешься, что я люблю тебя? – Она свободной рукой вытащила из кармана джинсов мокрый блокнотик официантки. – Позволь мне зачитать протокол.

Далеко позади, где-то посреди густо укрытого лесом склона, где проходила дорога, выше равнины, но ниже шоссе, раздались два громких хлопка, перекрывших дробь барабанов, и едва Кокрен успел подумать, не выстрелы ли это, как дождевые струи сотрясло несколько гулких определенно выстрелов, а потом в темной впадине за его спиной загремела яростная канонада.

Он оглянулся и поспешно шагнул в сторону, загородив собой Пламтри. Мавранос с револьвером в руке быстро отступал к ним по грязи спиной вперед, Анжелика отшвырнула в сторону тряпку и обеими руками сжимала пистолетную рукоять карабина. Кокрен разглядел мелькающие вспышки в отдаленных руинах домов и вдоль стены, отделяющей купальное озеро от моря; по большей части, стрельба велась в воздух, и не исключено, что весь этот переполох был всего лишь праздничным салютом, вроде фейерверков в Чайна-тауне.

Но Кокрен все же вынул револьвер, отметив как бы со стороны, что в нем осталось только два патрона.

– Я все еще здесь! – изумленно сказала Коди, когда они полезли вверх по скользкому склону. – Вокруг стрельба, много стрельбы, а я не бросила карты.

Глава 32

У них были фальшивые усы и наклеенные брови, они были выпачканы кровью, в поту, с чертами, искаженными от неистового крика, а выпученные глаза горели диким огнем, зверской яростью, и видно было, что они давно лишены сна.

Чарльз Диккенс. «Повесть о двух городах»

Сразу же после его первого рефлекторного выстрела, вызвавшего шквал ответного огня, доктор Арментроут с привязанным к плечам отчаянно дергавшимся спаренным манекеном и Лонг-Джон Бич спрыгнули с грязной дорожки налево, перевалились через увитую плющом старую каменную стену, упали и покатились по грязному склону в темноту, подальше от факелов на дорожке. Арментроут полагал, что по крайней мере одного из людей «Левер Бланк» уже застрелили.

Когда они еще сидели в машине, гранат стал тянуть так сильно, что вырвался из его руки, когда он разжал пальцы, и поэтому, после того как они выбрались из «Cатурна» на стоянке на вершине холма, он старался как можно крепче стискивать его, потому что живо представлял, как шарик убегает и скатывается в ночь, чтобы найти короля. Он приказал Лонг-Джону Бичу надеть на него тяжелое сооружение из двух человекоподобных фигур и, перекладывая гранат из руки в руку, крепко удерживал его, пока поочередно засовывал руки в петли; он даже не вздрогнул, когда левая пенопластовая голова приникла к его щеке в жуткой имитации привязанности… или нападения.

Когда он взгромоздил на себя манекены, положившие ему на плечи рукава пижамы, в которых были упрятаны алюминиевые трубки, со стороны должно было показаться, что через шоссе перебежала и начала спускаться к руинам Купален Сатро группа из шести человек, и их, должно быть, заметили. Арментроут, Лонг-Джон Бич и двое из «Левер Бланк» не успели пройти и десяти ярдов, как дорогу им преградили фигуры с факелами, очень похожие на те, которые Арментроут видел раньше, на пляже в Лейкадии.

И нынче ночью он также смотрел в человеческие глаза на глиняных лицах и также, самым властным голосом врача при исполнении своих обязанностей, произнес:

– И что же вы тут делаете, скажите на милость? Отойдите с дороги, пожалуйста.

Глиняная рука указала на гранат, который он держал, красный рот открылся, и в оранжевом свете ближайшего факела сверкнули зубы:

– Это, – сказал юношеский голос, – ты взял у лестницы Лейкадийского Камелота.

Арментроут свободной рукой вытащил из внутреннего кармана «Дерринджер». Он взвел курок, уверенно поднял пистолет и нацелил его в середину облепленного глиной безгрудого торса.

– Отойдите с дороги, пожалуйста, – повторил он.

А затем в плюще справа что-то громко взорвалось, и Арментроута ударом по правому манекену толкнуло в сторону.

От неожиданности он еще сильнее сжал кулаки – левая рука смяла полый гранат, а правая стиснула пистолетик…

И его запястье больно вывернуло от отдачи деревянной круглой рукояти пистолета, врезавшегося в ладонь; дульная вспышка обожгла сетчатку – но ослепила не совсем, так что он смог увидеть, как обмазанная глиной фигура с рваной дырой размером с мяч для гольфа в груди отступила назад и резко осела в грязь.

В кустах засверкало множество ярких вспышек, оглушительно загрохотали выстрелы, и Арментроут с Лонг-Джоном Бичем перепрыгнули через увитый плющом невысокий вал, тянувшийся вдоль дорожки со стороны нижнего склона. Покатившись кубарем вниз, Арментроут пытался подставлять под удары о землю и корни алюминиевые тела и потрескивающие головы манекенов, а сам продолжал стискивать в руках пистолет и раздавленный гранат.

Когда они наконец рухнули в дождевую лужу у подножья спуска, Арментроут сел прямо в воде и покосился на пенопластовую голову над правым плечом. Середину поля зрения Арментроута еще занимало большое красное пятно от вспышки выстрела, но он тем не менее увидел, что пенопластовому человеку выстрелили прямо в лоб, – и поспешно отвел взгляд, потому что на мгновение пустые белые черты превратились в лицо Филипа Мьюра с выпученными глазами и раскрытым ртом, каким оно было после того, как Арментроут всадил ему точно между глаз пулю 410-го калибра.

Здесь, внизу, он слышал сквозь звон в ушах лишь торопливую барабанную дробь, но тут же уловил каскад беспорядочной стрельбы, происходившей в известном отдалении. Глядя сквозь пелену холодного дождя, он увидел мятущиеся и мигающие огни вдоль стен и по дорожкам на равнине.

«Маруты, – подумал он почти с благоговением, – юные воины, описанные в „Ригведе“, возникшие сами собой на этом западно-американском берегу, вооруженные современным оружием вместо мечей и копий и носящие глиняные, а не золотые доспехи. Также воплощают критских куретов и защищают нового короля, устраивая при помощи своего оружия отвлекающий шум».

Гранат все так же тянул его за руку, хотя теперь в нем появилась трещина, из которой выпадали яркие маленькие семена и улетали к темным утесам мыса Лобос на дальней стороне лагуны и невысоким каменным постройкам.

– Мы должны найти короля, – отдуваясь, сказал он Лонг-Джону Бичу, с трудом поднялся на ноги и сунул поврежденный гранат в карман. – Идем!

Лонг-Джон Бич приподнялся на единственной руке, а затем, не упав обратно, поднял ту же руку из воды и отбросил с лица мокрые седые волосы, держа тело все так же под углом к поверхности воды.

Затем он подтянул ноги под себя и встал, и крошечное чудо кончилось.

– Послал я вызов грекам, – сказал старик мертвым голосом Валори, – и верность Валори велит сегодня утром мне явиться пред ними! – Затем он подмигнул трем головам на плечах Арментроута, как будто все они были живыми, и, задержав взгляд на той, что находилась над левым плечом, посмотрел доктору в глаза и сказал: – Королева, ваша мать, в величайшем сокрушении духа послала меня к вам.

Арментроут застрелил бы Лонг-Джона Бича, если бы не вспомнил вовремя, что в его магическом оружии остался только один патрон; тогда он попытался что-то сказать, но из его рта вырвался хриплый, срывающийся нечленораздельный звук, похожий на блеянье козла. Испуганный, разозленный и отчаянно стремящийся снова освободиться от всех надоедливых мертвецов, Арментроут просто сунул пистолет в карман и толкнул Лонг-Джона Бича вперед, к скалам.

Кокрен и Пламтри вскарабкались к проходившей по уступу дорожке; до входа в пещеру оставалось пройти всего дюжину футов налево.

Кокрен не осознал, что слышит моторы, работающие на холостом ходу, пока выше на склоне справа не появились фары – одиночные фары, мотоциклетные, – и одновременно не затарахтели громко моторы «Харлей-Дэвидсонов». Левой рукой он прижал бутылку с вином к боку, а правой взвел курок револьвера. Поскольку весь вечер он размышлял наполовину по-французски, ему удалось разобрать, что орали наездники «Vive le Roi! Vive Le Roi!»[39].

Первые выстрелы были, похоже, нацелены в Пита и Кути, державшихся в середине группы; Кокрен вскинул револьвер и увидел узким туннельным взглядом поверх мушки бородатого длинноволосого мотоциклиста, который держал левой рукой пистолет и наводил его в сторону Анжелики и Мавраноса.

И Кокрен коснулся спускового крючка. Голубые язычки пламени косым крестом вырвались из зазора между барабаном и стволом, и удар бойка сотряс его с не меньшей силой, чем отдача, но он заметил, как наездник кувыркнулся назад, дрыгнув в воздухе ногой в сапоге, потом мелькнули колеса, и мотоцикл упал на истоптанную землю.

Второй мотоцикл наехал на упавший, встал дыбом и перевернулся вперед, вышвырнув наездника в грязь примерно в ярде от ног Кокрена, а машина с грохотом закувыркалась сквозь завесу дождя вниз по склону; теперь Кокрен собрался стрелять в еще двоих мотоциклистов, устремившихся к Питу и Кути.

Но карабин Анжелики и револьвер Мавраноса прогрохотали, как отбойный молоток, цепочкой молний сверкнули вспышки, Кути нырнул в одну сторону, Анжелика прыгнула в другую, и мотоциклы промчались мимо – одна из машин упала на бок, сбросив своего всадника наземь, как тряпичную куклу, а другой мотоцикл перепрыгнул через низкую стенку большой лагуны и, резко зашипев, ушел под воду.

Кокрен повернулся к бородачу, упавшему к его ногам, и увидел, как Пламтри отпрянула от его окровавленного лица с незрячими глазами и отбросила в сторону мокрый камень; капли дождя сыпались на пистолет из нержавеющей стали, лежащий в расслабленной руке. Глаза Пламтри сверкали, она воскликнула:

– Сид, это все еще я!

«А не Салвой», – мысленно продолжил он, вспомнив историю о несостоявшемся изнасиловании в Окленде в восемьдесят девятом. Правую руку Кокрена вновь начало дергать от растяжения после мощной отдачи револьвера, как будто сами нервы хотели отменить содеянное, и он содрогнулся от жалости к Коди, которой теперь позволили собственноручно совершить убийство.

Внизу вновь затарахтела частая стрельба, и в воздухе свистели осколки камней, выбитых из скалы слева и позади него, и взвизгивали отрикошетившие пули. Тут кто-то схватил Кокрена за руку и крикнул в ухо:

– Назад! Арки ранен, а в пещере засели байкеры.

Кокрен обхватил Пламтри одной рукой за плечи и потащил прочь от плюющегося пылью, невзирая на дождь, утеса, вниз по скользкому склону – к огням. Лишь сейчас до него дошло, что его остановил Пит, и тут же он увидел еще несколько движущихся фар на склоне справа. Холодный, полный влаги воздух теперь был пропитан запахами моторного масла и кордита.

– Это не в нас целятся! – проорал Пит сквозь оглушительный шум.

– Ага! – прокричал в ответ Кокрен, который, скрипя зубами, пытался заслонить Пламтри по крайней мере от четверти грохочущей, сверкающей ночи. Они оба споткнулись и сползли вниз по склону вслед за Питом; щурясь от хлещущего дождя, Кокрен увидел, как один из голых, обмазанных глиной людей почти волоком потащил Мавраноса обратно к каменному зданию без крыши, а Анжелика и Кути, низко сгибаясь, последовали за ним. Пламя за каменными стенами теперь разбушевалось, отбрасывало пляшущие тени на истоптанную глинистую равнину, тянулось к ночному небу и, казалось, озаряло красноватым светом даже низко нависающие тучи.

– Люди на м-мотоциклах, – говорил, заикаясь, Пит (вернее, кричал, чтобы его было слышно), – ду-думают, что к-король это К-кути, но они хотят, чтобы он стал их к-королем. Всех ост-тальных они убьют, если смогут.

Звуки снова становились отрывистыми, и отрывки эти делались все короче; Кокрен снова почувствовал, что ощущает время в быстрых, но отдельных кадрах – непрерывный грохот и треск выстрелов вблизи и вдали теперь звучали в быстром, сложном контрапунктном темпе, как хлопки в ладоши глиняных людей…

Кокрен стал спотыкаться, внезапно ощутив себя совершенно пьяным, и вкус вина pagadebiti явственно ощутился у него во рту и заполнил голову…

Неловкими движениями он засунул револьвер в кобуру за спиной, чтобы можно было взять бутылку и той рукой, что отмечена черным клеймом…

В мгновение ока весь шум остановился, и лишь последний дальний отголосок эха заставил улетучиться утешительную мысль, что он оглох; и как будто оглушительный грохот был встречным ветром, служившим ему опорой, внезапное его прекращение швырнуло Кокрена вперед и заставило упасть на колени в грязь.

Пробка со щелчком вылетела из бутылки, и Кокрен вроде бы даже уловил, как она, чуть слышно чавкнув, упала в грязь.

Даже дождь прекратился – воздух сделался ясным и холодным, без малейшего ветерка, и огонь в каменном доме на мгновение взвихрился над головами и тут же встал прямо, высоким золотистым сгустком, ярко сияющим на фоне черной ночи.

Коди Пламтри, тяжело дыша, стояла рядом на четвереньках.

– Когда началась стрельба, – прошептала она, – остальные девушки разбежались, я осталась в автобусе одна, на водительском месте, и уехала от них. – Ее голос был слаб, но в тишине Кокрен слышал каждый звук, издаваемый ее зубами, губами и дыханием. – Но человек, стоявший рядом со мной в этом видении, уже не был пьяным безумцем – это был Скотт Крейн, сильный, мудрый и великолепный, и он направлял меня; и мы прибавили скорости, и проскочили на автобусе прямо через провал на автостраде, и приземлились целые и невредимые на другой стороне.

«От „Грязного Гарри“ к „Скорости“, – подумал Кокрен. – Полагаю, это хорошо».

– Кути сказал, – прошептал он, – когда мы были здесь две или три недели назад, что ты, наверное, носишь призрак Крейна с собой.

– Сегодня его смыло дождем.

Кокрен вспомнил мотоциклиста, которого она убила, и пистолет в его бессильной руке.

– Коди, – сказал он, – ты спасла мне жизнь.

– Старинная китайская пословица, – хрипло отозвалась она: – Тот, кто спасет другому жизнь, должен выкопать две могилы.

К стоявшим на коленях Кокрену и Пламтри тяжелой рысцой подбежал Кути, и чавканье жидкой глины под его ногами пробудило ветер с восточных склонов долины – он порывами сорвался в просторный амфитеатр, пригнул верхушки деревьев, взбудоражил воду в успокоившихся было лужах, взметнул мокрые волосы Кокрена и, миновав его и спутников, умчался в темный океан. Воздух пах сухим вином и свежей древесной смолой.

– Дайте мне вино, – сказал Кути. Его дождевик хлопал полами на ветру, шляпу Кокрена он где-то потерял.

Кокрен посмотрел мимо Кути. Высокое пламя снова металось и вспыхивало, и в его желтом сиянии он видел Анжелику, стоящую рядом с Кути, и рядом с ней Мавраноса, который левой рукой обхватил Пита за плечи, а правую прижимал к боку. Кокрен обеими руками поднял бутылку над головой, и Кути принял ее.

– Теперь я думаю, что Дионис подстроил все так, чтобы я убил ту женщину в его пансионе, ему нужно было, чтобы я это сделал, – тихо сказал подросток. Свет от костра углубил резкие тени на его щеках и в глазницах. – Как бы там ни было, я убил ее – и теперь обязан подставить шею под клинок Зеленого Рыцаря. – Анжелика начала было что-то говорить, но Кути остановил ее, подняв руку. – Мы не сможем попасть в пещеру, пока я не сделаю этого; и я точно знаю, что бог убьет нас всех этой ночью, если я не решусь на это. Помните, чем заканчивается пьеса, которую пересказывал нам Арки, – где люди отказались пить вино бога?

– «Вакханки», – проговорил Мавранос сквозь стиснутые зубы.

Усиливающийся ветер разнес мощный гулкий барабанный удар, а через несколько секунд громыхнул еще один. Как два медленных тяжелых шага.

– Вставайте, – обратился Кути к Кокрену и Пламтри. – Подойдем к воде.

Кокрен с трудом поднялся, помог встать Пламтри, и они вместе с Анжеликой, Питом и Мавраносом последовали за Кути по пологому склону к воде, черневшей совсем рядом с полуразрушенным зданием. Правой щекой Кокрен явственно ощущал жар костра.

Они миновали полдюжины коленопреклоненных юношей, обмазанных глиной; некоторые из них, а также многие другие из собравшихся на равнине стояли спинами к ним и смотрели в сторону скал Пойнт-Лобос, держа наготове пистолеты и даже винтовки. Байкеры в пещере, вспомнил Кокрен. По склону от шоссе к свету целеустремленно шагали четыре потрепанные фигуры; один человек хромал, и двое из спутников, похоже, поддерживали его.

С усилением ветра барабанный бой возобновился и теперь звучал немного быстрее. К первому барабану присоединились в том же ритме по меньшей мере еще два из других точек темной низины. В небе на востоке появились белые пятна – это луна проглядывала сквозь растерзанные ветром тучи.

«Но луны быть никак не может, – думал Кокрен. – Полнолуние было первого числа, всю последнюю неделю луна убывала, и сейчас должно быть совсем темно».

Здесь старый парапет давно развалился, и уклон сходил прямо к воде. Кути остановился в ярде от нее. Из кармана он вытащил затрепетавший на ветру клочок бумаги и осторожно вручил его Кокрену. Это оказалось свидетельство о регистрации автомобиля.

– Арки записал тут палиндром, – сказал Кути. – Когда я кивну, прочтите вслух последнюю строчку.

– Понял, – скрипучим голосом отозвался Кокрен. «Когда я произносил вслух две предыдущие, – думал он, – являлся призрак Крейна, сначала в образе таксиста (после того, как я прочитал латинскую надпись на пепельнице в баре „Маунт-Сабу“), а потом – на этом самом месте, обнаженной зыбкой фигурой (после того, как я прочел следующую строчку со спичечного коробка Валори)».

– Когда ты собираешься пить вино? – спросила Анжелика с плохо скрытым нетерпением. Мокрые черные пряди волос хлестали ее по худощавому лицу.

– Когда подойдем к пещере, – твердо ответил Кути.

Барабаны теперь стучали точно в такт сердцу Кокрена, и он интуитивно знал, что точно так же бой сердца и барабанов совпали у всех его спутников.

И тут Кути быстрым движением, так, что ни Анжелика, ни Пит не успели отреагировать, вскинул бутылку и поднес горлышко к губам; когда же он опустил бутылку, Мавранос поспешно протянул руку и взял ее у него.

– А-а-ах! – Ветер унес в море вопль Анжелики, и Кокрен понял, что она собиралась остановить сына, и Кути знал об этом.

Подросток попятился от воды по вязкой жиже, но не упал. «Что ж, – подумал Кокрен, – он не стоял над разверзнутой могилой».

Кути резким движением запустил руку во внутренний карман и выдернул то самое замызганное желтое детское одеяльце, которое дала ему Диана, вдова Скотта Крейна. В первый миг Кокрен подумал, что он отшвырнет его прочь. Но Кути набросил его себе на плечи, и тут же сделался то ли ближе, то ли выше ростом, а одеяло стало похоже на пятнистую желтую звериную шкуру. В мятущемся свете костра Кокрену никак не удавалось присмотреться к мальчику.

Мокрый бланк регистрационного свидетельства Кокрен сунул в карман. Правое запястье все еще болело, и он пытался сфокусировать взгляд хоть на чем-нибудь – на низких кирпичных стенках, уходящих в темноту, на лице Пламтри, на собственных руках – и обнаружил, что, как ни щурился и ни напрягал зрение, был не в состоянии разглядеть точную форму черной дыры на тыльной стороне болезненно подергивавшейся правой кисти.

Барабанный бой ускорился; обмазанные глиной люди повскакивали на ноги и тревожно засуетились, размахивая ружьями и пистолетами, и ритм барабанов теперь совпадал с быстрыми тяжелыми шагами, доносившимися из-за спины.

Кокрен обернулся, и его передернуло, а правая рука снова метнулась за спину, к револьверу, лежавшему в кобуре.

Озаренная светом костра фигура, устремившаяся прямо к ним по грязи, сначала выглядела как бредовое видение трехголовой Кали, размахивающей четырьмя руками, и у Кокрена на мгновение все внутри заледенело, но тут он увидел, что это полный седовласый мужчина, к плечам которого привязана пара жестикулирующих манекенов в натуральную величину, и, когда уже вытащил револьвер из кобуры, он узнал перепачканное гримасничающее лицо – это был доктор Арментроут, сжимавший одной рукой крошечный серебряный пистолет.

Но следом за Арментроутом бежал другой мужчина; вот он догнал доктора и, по-видимому, толкнул его в спину, потому что голова Арментроута дернулась назад и он рухнул ничком в грязь. Пистолетик вылетел из руки и, скользнув по полужидкой глине, громко булькнув, упал в темную воду.

Туша доктора с ее странным дополнением еще скользила по инерции в грязи, но преследователь уже вскочил на плечи Арментроута, и Кокрен увидел, что это Лонг-Джон Бич. Единственной рукой старик стискивал затылок доктора – две искусственные белые головы растопырились в грязи по бокам, их шеи из алюминиевых трубок согнулись, а голова психиатра яростно дергалась между ними каждый раз, когда Лонг-Джон Бич шевелил над ней культей другой руки.

Кокрен навел револьвер на эту пару, в середину переплетения настоящих и ненастоящих рук и голов, но оружие плясало у него в руках. Он ощущал, что рядом с ним стоит, тяжело дыша, Пламтри.

Не прекращая невидимого избиения доктора, Лонг-Джон Бич поднял круглое лицо с седыми усами, и его маленькие глазки с явным страхом воззрились на Кути.

– Трехголовая собака – на твой алтарь, – сказал он, тяжело дыша, а его культя все так же двигалась с размеренной четкостью метронома, и сквозь свалявшуюся седую шевелюру доктора начала проступать кровь. – Твой путь, – выдохнул он, – определен. – Потом он склонился к обмякшему, но все еще дергающемуся телу Арментроута, и женский голос простонал: – Ричи, дорогой, ты можешь дышать? Если не можешь дышать, скажи что-нибудь. – Голос, по всей вероятности, донесся из горла Лонг-Джона Бича, но Кокрену показалось, что левая голова манекена подергивалась в такт словам.

Теперь уже дюжина барабанов отбивала в унисон быструю дробь, и, хотя она больше не совпадала даже с очень частым биением его сердца, Кокрен думал, что барабаны соответствуют другому ритму внутри него – древней, дикой частоте мозга, которая делала мысль невозможной. Его открытый рот затрепетал от ветра, а нос был полон запахов вина и сока.

Теплая, сильная рука схватила Кокрена за плечо – и он обнаружил, что растерянно наставил револьвер на две фигуры, ерзающие перед ним в грязи, а затем нажал на спуск… Но он, видимо, сбился со счета расстрелянных патронов, потому что выстрела не последовало.

Он ощущал смутную готовность нагнуться над Арментроутом и лупить его по всем трем дергающимся головам рукояткой револьвера, но рука, легшая на плечо, оттащила его назад и с поразительной силой оттолкнула, так что его дважды развернуло, и лишь с большим трудом он устоял на ногах. У него все расплывалось перед глазами, но он все же рассмотрел в свете костра деревянную маску над широкими плечами, укрытыми мехом, и тут божественное внимание переместилось куда-то еще, а Кокрен все еще почему-то не мог обрести равновесие.

«Глиняные» люди вокруг него все как один вскочили и поплелись, а потом зашагали к скалам Пойнт-Лобос. И в тот момент, когда они, разинув рты, зашлись пронзительным не то воплем, не то воем и сорвались на бег, Кокрен решил, что будет понемногу отставать.

Но оказалось, что они с Пламтри бегут вместе со всеми, и Кокрен даже не мог понять, не заходится ли он в том же звериным реве, выдирая ноги из чавкающей глины и пробегая вместе с Пламтри через вихрящиеся языки пламени. Во всепоглощающем шуме он даже не уловил звука, с которым остававшийся в барабане патрон все же выстрелил в землю, и почувствовал это лишь по рывку отдачи и горячей вспышке у бедра, но даже не посмотрел вниз, а лишь перевернул револьвер в руке и взял его за ствол, чтобы можно было орудовать им как дубинкой.

А вот выстрелы со склона впереди он слышал – торопливую пальбу, выдававшую отчаяние и панику, – и видел над мелькающими перед самым лицом глиняными дредами вспышки в пещере. Похоже, никто из бежавших туда юношей не стрелял в ответ: как и Кокрен, все размахивали ружьями и пистолетами над головами, как дубинками, или вовсе отбрасывали их.

Кокрен и Пламтри перепрыгивали через остатки стен и простертые обнаженные тела, а потом он потерял оружие, и они карабкались по глиняному скату к пещере, цеплялись, точно так же, как и окружающие их обнаженные люди, руками и отталкивались ногами. Все факелы и даже ружья были брошены по пути, и теперь толпа, стремившаяся к пещере, напоминала стадо четвероногих зверей.

Выстрелы теперь лишь изредка перебивали пронзительные вопли, и пещера заполнилась напряженными когтистыми силуэтами, изредка подсвечиваемыми только отраженным лунным светом. Кокрен часто дышал сквозь стиснутые зубы, пытаясь пробиться через теснящиеся тела к жертве, пока по плечам двигавшихся перед ним людей не прокатился прямо к нему в протянутые руки тяжелый волосатый шар.

Кокрен оторопело уставился на него. Сначала у него в руках была сияющая золотом голова льва, но уже в следующий миг он разглядел в серебряном лунном свете человеческую голову (бородатую, редкозубую, с вытаращенными глазами), пачкавшую его ладони скользкой горячей кровью. Полуоторванные нос и уши болтались на клочках кожи и были опутаны окровавленными волосами, и у Кокрена мелькнула горячечная мысль: «Ее оторвали от тела!»

Он шарахнулся назад и стряхнул ужасный предмет под ноги, и тот упал в виноградные листья, густо укрывавшие весь пол.

Подняв глаза, он увидел, что Пламтри тоже пятится назад, раздвигая правым плечом трепещущие листья, покрывающие теперь скалу, в то время как на ее левое плечо навалилось сразу несколько облепленных грязью бесполых фигур. Закусив костяшки пальцев, она смотрела туда, где Кокрен бросил оторванную голову; и ее лицо было белоснежным в лунном свете, но когда она перевела взгляд на него, он безошибочно узнал Коди.

Кокрен протолкался к Пламтри и протянул было руку, но увидел, что кисть его руки черна от блестящей крови.

Однако Пламтри тут же вцепилась в руку, и он прислонился рядом с ней к скале, густо оплетенной зелеными листьями, укрывшими ее неровный лик.

«Глиняные» юнцы теперь в пляске отхлынули от пещеры; кружась, они выскакивали из туннеля, размахивая над головами, убранными в множество дредов, частями человеческих тел, и устремились вниз по склону, возвращаясь туда, где заходились в диком ритме барабаны.

Оголтелая пляска не прекращалась ни на миг, но толпа широко раздалась, чтобы пропустить фигуру, шествовавшую ей навстречу вверх по склону.

За ней следовали Анжелика и Пит, поддерживавшие Мавраноса.

Лицо фигуры не закрывала маска, и, конечно же, это был Кути, но он сделался выше ростом, и подпоясанный дождевик и одеяло на плечах развевались на ветру, как мантия, а суровое лицо потемнело и казалось в лунном свете совершенно азиатским. Кокрен вспомнил, что фамилия Кути была как-то связана с Индией.

«Глиняные» танцоры переместились к костру в развалинах дома, зато по раскисшей равнине к утесу торопливо ковыляли нетвердой походкой другие фигуры – в мокрой одежде; одна из них была ростом с ребенка и опиралась на костыли.

Над колышущимися деревьями на вершине парка Сатро и над шоссе нависал белый диск невозможно полной луны, и в ее свете Кокрен видел, что весь утес мыса Лобос за их с Пламтри спинами увит виноградными лозами и пахнущий вином ветер покачивает тяжелые спелые гроздья.

Когда высокая фигура, являвшаяся – по меньшей мере частично – Кутом Хуми Парганасом, подошла к широкому уступу, Кокрен и Пламтри отступили назад и потупили взоры; на исчерченном резкими тенями грунте отчетливо выделялись следы от шин и вмятины от подножек и рулей мотоциклов, но башмаки Кути погружались в грязь глубже и оставляли глубокие вмятины, быстро заполнявшиеся темной жидкостью.

«Мимо только что прошел бог, – сказал себе Кокрен, – этой переломной ночью по скалам Пойнт-Лобос шествует Дионис».

Но мысль была слишком громадной, чтобы улечься в мозгу, и он просто отвел взгляд.

Глава 33

И страшно, дико Феба сотрясло,

Эфирную объяло жаром плоть —

Казалось, это миг предсмертных корч, —

Верней, кончины божьей, коей жар

Сопутствует, а не земной озноб:

Дано богам, оставив позади

Бессмертную, бездейственную смерть,

Скончаться к новой жизни.

Джон Китс. «Гиперион»[40]

Голова Мавраноса клонилась, но он упорно толкал себя вверх по склону здоровой левой ногой; правая штанина его джинсов потемнела от крови. По бокам его поддерживали Пит и Анжелика с напряженными и непроницаемыми лицами. Карабин Анжелика, видимо, потеряла, когда взбиралась по склону, но бутылку pagadebiti крепко держала свободной рукой.

Добравшись до ровного места, Мавранос поднял голову, и его тяжелый взгляд переместился вдоль обвитого виноградом утеса к Кокрену.

– Остался ли в пещере, – сказал Мавранос сквозь стиснутые зубы, – кто-нибудь из этих глиняных детишек?

Кути уже скрылся в туннеле, и Кокрен подкрался ко входу в пещеру, сделал еще шаг и посмотрел внутрь. Туннель был почти таким же темным, как отметина на его руке, но за высоким медленно удаляющимся силуэтом Кути он хорошо видел освещенные лунным светом грани скал за аркой дальнего выхода, и больше ни души.

Прежде чем ответить, он поспешно вернулся туда, где застыли, покачиваясь от усталости, Пит, Анжелика и Мавранос, потому что ему не хотелось, чтобы его голос разнесся по туннелю.

– Никого, кроме Кути, – сказал он. – Они все убежали к кострам, как только… после того как…

Анжелика кивнула.

– Мы видели, что было у них в руках.

– В таком случае, кто? – спросил Мавранос страдальческим голосом.

– Сид, – сказала Анжелика, – помоги Питу держать Арки.

Кокрен шагнул к Мавраносу, и Анжелика вывернулась из-под его левой руки, переложив ее ему на плечи. Сама Анжелика тут же устремилась к пещере и скрылась внутри, не выпуская из руки бутылку. На бегу из горлышка выплескивалось вино, капли падали в грязь, и на этих местах тут же рывками, извиваясь, как потревоженные змеи, вырывались из земли покрытые листьями новые виноградные лозы.

– Я присмотрю за ней, – бросила Пламтри Питу и ринулась в пещеру следом за Анжеликой. Кокрен только скрипнул зубами, вспомнив, что Коди ненавидит пещеры.

– Пойдем, – сказал Пит и, не дожидаясь ответа, шагнул вперед. Кокрен обхватил правой рукой торс Мавраноса, и они вдвоем фактически понесли его в пещеру; Мавранос слабо пытался помогать, отталкиваясь здоровой ногой от пола, усыпанного мелкой галькой.

Кокрен почувствовал, как короткие волосы ниже затылка встали дыбом от резкого металлического запаха, который заполнял туннель, и, сообразив, что это запах свежей крови, постарался дышать только ртом.

Под их ногами то хрустели камни, то плескалась вода в лужах, и сквозь уханье и свист ветра Кокрен слышал, как морская вода разбивается и стекает по камням в проломах под запомнившимися ему железными перилами, которые нельзя было разглядеть в кромешной тьме.

– Прижимаемся к твоей стене, – тяжело выдохнул он, обращаясь к Питу, потому что ограждения находились слева.

Потом он все же разглядел эти самые перила под свисающей с его плеча левой рукой Мавраноса, которая черным силуэтом вырисовывалась на фоне светящейся пены волн, разбивавшихся внизу о каменную стену. «Благодатный ключ, – вспомнил он цитату, которую продекламировала на этом месте Валори, – что излечить любые хвори может».

Его ноги на каждом шагу глубоко погружались в песок, смешанный с мелкой галькой, пару раз он ощутил прикосновение к каким-то тряпкам, а однажды пнул ботинок, который отлетел в сторону так легко, что в нем явно не было остатка ноги. Ничего похожего на клочья плоти или кости не подворачивалось, и все же он продолжал старательно дышать ртом.

Когда Кути вышел на карниз над водой, под рассеянный лунный свет, и силуэты спешивших за ним Анжелики и Пламтри также стали ясно видны, Кокрен услышал в некотором отдалении позади чужие шаги, но не мог повернуться и посмотреть. Должно быть, и Пит услышал их, потому что прибавил ходу, подлаживаясь к Кокрену.

В конце концов все трое вышли туда, где было относительно светло от лунного света, лившегося в разрывы туч. Кути стоял на краю уступа, глядя на темный Тихий океан. Теперь было хорошо видно, что он гораздо выше ростом, чем Пламтри, прижимавшаяся к скальной стене рядом с Анжеликой, и, благодаря каким-то шуткам лунного света и перспективы, он казался даже больше, чем огромный каменный профиль на противоположной стороне плещущего волнами провала, который смотрел на море в ту же сторону.

Кокрену пришлось отвести взгляд; вокруг задрапированных в мех плеч Кути переливался яркий ореол, и у Кокрена, пытавшегося всмотреться в облик подростка, заболели глаза. Он чувствовал тепло, исходящее с той стороны уступа, и беспомощно задумался, не может ли этот апофеоз закончиться самовозгоранием Кути.

Мавранос высвободился из рук Кокрена и Пита, стоял, хоть и покачиваясь, без посторонней помощи и взирал на каменную голову и другие огромные валуны и обломки скал, громоздившиеся по эту сторону мыса Пойнт-Лобос.

Освободившись от тяжелой руки на плечах, Кокрен поспешно обернулся и посмотрел в туннель. Через мокрую каменную горловину шли, самое меньшее, два силуэта, и он не сомневался, что один из них, тот, который на костылях, был не кем иным, как Тутмосом Величайшим, лилипутом-наркоманом, с которым он разговаривал в баре «Богемия – дары моря» и который, по-видимому, не избавился от своего отчаянного стремления глотнуть вина всепрощения.

Увидев их, Кокрен метнулся вперед и встал рядом с Пламтри.

– У нас появилась компания, – проговорил он, тяжело дыша.

Окруженная ореолом фигура, стоявшая на обращенном к морю конце карниза, тяжеловесно обернулась, взбудоражив дующий в одном направлении ветер, и сквозь странные преломления Кокрену кивнула нечеловечески спокойная деревянная маска. В этом движении улавливались почтительное приветствие и, возможно даже, поверхностная, к его счастью, благосклонность, но также и приказ.

Пит прижимался к стене рядом с Анжеликой и, похоже, удерживал ее, не давая кинуться к богу.

Кокрен запустил плохо слушавшиеся от холода пальцы в карман и вытащил мокрую карточку регистрации автомобиля.

Света все же не хватало для того, чтобы прочитать написанное на потемневшей от воды бумаге, а когда он понял, что не может вспомнить ни одного слова на латыни, на него нахлынула совершенная паника.

Он поднял правую руку к лицу, чтобы безнадежно потереть глаза, и вдруг заметил, что черная метка на костяшках пальцев, казалось, излучала тьму, вливавшуюся в буквы на бумаге, которые теперь ярко выделялись такой же глубокой отраженной чернотой.

Он набрал полную грудь холодного воздуха, насыщенного запахами вина и крови.

– Sole, – прочитал он, напрягая голос, чтобы его было слышно сквозь свист ветра в туннеле за его спиной, – medere pede: ede, perede melos. – И тут же вспомнил перевод, который сделала для них незнакомая ему женщина: «О Солнце, излечи вшивость: породи из себя и еще раз породи из себя свой отсеченный побег».

Фигура с закрытым маской лицом, в которой уже нельзя было узнать Кути, затрепетала, и Кокрен почувствовал, как к глазам подступает жар. Он подался назад, поднял руку, чтобы дать лицу прохладную тень, и увидел, как на уступ выбрался Лонг-Джон Бич.

Кокрен напрягся, шагнул в сторону, чтобы загородить Пламтри от пришедшего и взять ее за руку, но старик вдруг съежился и, подняв дрожащую единственную руку, указал за спину Кокрена и вверх.

Волны моря засверкали серебром, поток яркого лунного света с жуткой скоростью протянулся от горизонта к берегу, а потом над скалами внезапно повисла, сияя, полная луна, и Кокрен увидел на вершине валуна, напоминавшего очертаниями Джорджа Вашингтона, обнаженного бородатого мужчину, который ростом, похоже, не уступал микеланджеловскому Давиду.

Кокрен зябко поежился, щурясь от ослепительного лунного света. «Теперь уже Дионис и богиня Луны, – думал он. – Ее, вероятно, призвало детское одеяльце Дианы».

Высокая фигура в деревянной маске грузно повернулась лицом к валуну, и исходящий от нее жар заставил Кокрена еще сильнее прищуриться.

– Нет! – вдруг выкрикнул Лонг-Джон Бич в ярящийся ветер. – Подожди, выслушай стоящего перед тобой! – Все так же сутулясь и ежась перед маской и луной, он тем не менее сделал несколько шагов по уступу к богу в маске. – Воззри на того, кто мнит себя ничем, – жалобно сказал он.

Голос с неба повелел:

– Отпусти дерево.

И, повысив собственный голос, он воззвал к бесстрастной маске:

– Теперь этого мальчика убиваешь ты! Возьми… возьми это тело – оно в свое время вроде как проделало немало подобающей тебе работы, и оно… уже прошло подрезку.

Лонг-Джон Бич пригнулся и сделал шаг вперед по наклонному выступу, залитому ярким лунным светом, – явно преодолевая сопротивление, как будто с тяжелым грузом брел в крутую гору. Анжелика уперлась рукой в скалу, чтобы оттолкнуться и остановить его, но Пламтри и Пит поймали ее и оттащили из-под ветра.

Кокрен был уверен, что этот ветер, или магнитное отталкивание, или изменившееся земное притяжение (или все это вместе) отбросит Лонг-Джона Бича назад…

Но однорукого повезло спиной вперед, прочь от бога…

– Ладно! – взвыл старик, уставившись в небо, и влажный блеск на его изможденном лице, вероятно, появился не от дождя, а от слез. – Согласен, сдаюсь, я… я отрекаюсь от всего!

И вдруг старик рассмеялся, и на мгновение на него словно бы наложилась другая фигура, не совпадавшая по масштабу, зависшая, как будто в разгар танца, над каменным выступом, – молодой человек в пестрой одежде с двумя руками, с узелком, перекинутым через плечо, а рядом собака, пытавшаяся ухватить его за пятку, – и он тут же снова стал самим собой, одиноким, измученным Лонг-Джоном Бичем, но теперь стоял прямо перед фигурой Диониса.

Единственная рука протянулась, проткнув мерцающий ореол, и старик одним пальцем прикоснулся к маске.

А потом Лонг-Джон Бич обернулся к обнаженной фигуре на вершине валуна, и усталым глазам Кокрена, в которые словно песку насыпали, показалось, что он обернулся несколько раз подряд, но с неуловимой быстротой. И сделался выше ростом, шире в плечах, задрапировался в развевавшуюся на ветру серебряную леопардовую шкуру, и теперь маска скрывала уже его лицо.

Кути стал клониться на бок – на нем снова был все тот же старый дождевик; Анжелика и Пламтри рухнули на колени, подхватили его и осторожно опустили на покрытую лужами неровную каменную плиту. Анжелика выронила бутылку, она отскочила от ее ноги и покатилась по уступу, разбрызгивая темное вино на мокрые камни. Кути с лицом, полуприкрытым воротником плаща, немного подергался, пытаясь вырваться из рук женщин, а затем Пламтри освободилась и подхватила бутылку.

Призрак Скотта Крейна мерцал на вершине валуна, как изображение на плохо натянутом экране кинотеатра на открытом воздухе, – и Кути теперь забился в руках Анжелики в том же ритме.

Мавранос шагнул вперед, его правая нога подогнулась, и он упал на колени перед Пламтри.

– О, это выпадет Кути, – выдохнул он, – если я не сделаю этого. Я надеялся, что кто-нибудь из глиняных детей-убийц пойдет на это добровольно, что сия чаша минует меня, но… О Боже.

Он протянул руку, выхватил у Пламтри поднятую бутылку, поднес ко рту и запрокинул… И Кокрен увидел, как задергался его кадык, когда он глоток за глотком вливал в себя вино с кровью. Кокрен скривился, как от кислого, и с сочувствием вспомнил слова, которые Мавранос сказал ему после первой неудачной попытки, предпринятой на полуострове у яхт-клуба: «Что она готова сделать… Сомневаюсь, что сам смог бы решиться».

Из туннеля раздался многократно усиленный эхом вопль, и на уступ, путаясь в алюминиевых костылях, вылетел Тутмос Величайший.

– Мне! Святая кровь… Я так старался…

Мавранос опустил бутылку, нахмурился, и лилипут осекся на полуслове.

– Я умирал от рака! – прокричал Мавранос сквозь дождь, глядя на свою пустую левую руку. – И встретил Скотта Крейна! И то, что он сделал, вылечило меня! – Он стиснул кулак и продолжил, но уже так тихо, что Кокрен с трудом разбирал слова. – Эти пять лет я получил на халяву. Скажите Венди и девочкам, что я… расплатился с долгами. Скажите им, что у них есть муж и отец, которым они могут гордиться.

Он встал, не поморщившись, оперся на правую ногу, сделал несколько шагов вперед и остановился на обращенном к морю краю уступа, наполовину загородив собой высокого бога в маске, очертания которого вдруг стали искривляться рядом с ним. Мавранос, прищурившись, посмотрел через бухточку на высокую обнаженную бородатую фигуру на скале и заорал изо всех сил:

– Скотт! Пого, ты меня слышишь? Прыгай сюда, старина, я тебя поймаю!

И Кокрен поднял правую руку с черной отметиной, загораживаясь от ветра.

Он заставил себя смотреть прямо на безмятежные резные черты деревянной маски, которые видел и на Вигнс-стрит в Лос-Анджелесе, и в психиатрической больнице в Беллфлауэр, и обратился к этой маске:

– Я, Костыль Кокрен, передаю Скотту Крейну воздаяние, которое ты задолжал мне.

Дионис взмахнул мускулистой рукой и столкнул Мавраноса с уступа… Мавранос раскинул руки, пока летел, и, когда он исчез под водой, бутылка, кувыркаясь в воздухе, полетела вслед за ним.

Тутмос Величайший с отчаянным воем рванул от стены, в три невероятных для себя скачка преодолел всю длину каменного уступа, кинулся с его кромки и исчез, как и Мавранос.

Воздух сотряс раскат грома, словно сами скалы гневно заорали басом-профундо, и тут же заряд белой дроби шарахнул по скале и швырнул Кокрена на Пламтри, и в первый миг он подумал, что это взорвалась несвоевременно примчавшаяся луна, но загремело снова, и хлынул яростный ливень; Кокрен посмотрел вниз на белые шарики, катящиеся по камню под ногами, и увидел, что белая картечь – это градины размером с бейсбольный мяч.

Кокрен обернулся против ветра, сокрушительно налетевшего с океана, и сквозь слезы на прищуренных глазах увидел, что на голове Джорджа Вашингтона уже никого нет и край уступа, где стоял Лонг-Джон Бич или Дионис, тоже пуст.

«У нас снова ничего не вышло, – подумал он недоверчиво. Он цеплялся за Пламтри, а из глаз все текли слезы, и плечи дергались. – Мы все шли на смерть, и Арки дошел до нее, но у нас ничего не получилось».

Внезапно Пламтри вцепилась ему в руку выше локтя.

Сквозь грохот шторма было слышно, как кто-то ревел или кричал в океане, и скалы эхом перекликались сквозь дождь с собачьим лаем.

И уступ скалы содрогался.

Кокрен пригнулся и потянул Пламтри, чтобы она тоже пригнулась, а потом хватил рукой мимо нее и поймал Кути за плащ, пытаясь помочь Питу Салливану тащить и его, и Анжелику к туннелю. Сквозь завесу дождя было видно, как валуны перекатывались, срывались с гребней скал и падали вниз, они раскалывались на части и рушились в бурлящее море; в глубине мыса Лобос, вероятно, лопнула какая-то водопроводная магистраль, потому что высоко над валунами взметнулись сплошные изгибающиеся струи, верхушки которых срывал и уносил ветер.

– Внутрь! – крикнул Кокрен Анжелике. – Скала рушится!

– Подождем его! – заорала она в ответ.

Кокрен, тяжело дыша, цеплялся за вздымающийся выступ над кипящим морем; ветер уносил слезы, как только они вытекали из глаз, и брызги, попадавшие в открытый рот, были пресными. Он повернул голову, прижимая ладони к мокрому камню, и закричал Пламтри:

– Иди в туннель!

Падающая скала со страшной силой ударилась о край уступа и разлетелась, как бомба, да так, что его ошарашило само сотрясение воздуха, и он подумал, что отдача через камень от такого удара вполне может переломать запястья.

Две недели назад, когда случилась перестрелка в руинах на полуострове яхт-клуба, он был потрясен скоростью развития событий и человеческой беспощадностью; сейчас же он даже не разумом, а на каком-то клеточном уровне ощущал силу, и физическую массу, и беспощадность Природы. Град, гравий и дождь хлестали, словно цепи, за его спиной, и он пытался отгородить Пламтри от этого катаклизма и затащить в туннель. Под коленями закачался уступ, и Кокрен решил, что через несколько мгновений он оторвется и рухнет в море.

Но Пламтри схватила его за подбородок холодными пальцами, крикнула: «Смотри!» – и уставилась мимо него, туда, где тащились сзади Пит, Анжелика и Кути.

С таким ощущением, будто сейчас вывернется наизнанку, Кокрен оторвал взгляд от столь близкого черного провала туннеля и заставил себя повернуть голову в сторону моря.

Из волн на дрожащий уступ, хватаясь за каждую зацепку так, что вздувались мышцы и напрягались сухожилия, взбирался человек. Он был без рубашки, его широкую грудь закрывала взлохмаченная густая темная борода. Когда он приподнялся и встал на край карниза одним коленом, Кокрен увидел, что он гол, и справа в боку у него кровоточит рана. Кути вырвался из рук Анжелики и начал расстегивать плащ.

Ближе к валуну Джорджа Вашингтона на край уступа карабкалась большая черная собака, мокрая, как тюлень, и Кути застыл на мгновение и завизжал:

– Фред!

Пес вылез на камень, лег на живот и пополз к Кути, стыдливо помахивая хвостом, с которого обильно летели брызги.

Кокрен встретился глазами с бородатым мужчиной…

И, ощутив внезапно пустоту в груди, узнал Скотта Крейна, который наконец-то оказался живым и в своем теле.

Под дождем из его носа, рта и ушей текла кровь, но он улыбнулся сквозь явную боль, а затем собрался с силами, разогнул ноги и встал. Из раны под ребрами тоже текла кровь, сбегая по правой ноге.

Кокрен был уверен, что этого человека сейчас просто сорвет с карниза и разобьет о скалы, но ветер замер, как будто Скотт Крейн уперся в него своими больными плечами, и скалы перестали трястись под тяжестью его окровавленных босых ног.

Собака уже вскочила и радостно прыгала вокруг Кути, но подростку удалось стащить с себя плащ, и он, опустившись на колени, протянул его Крейну. Бородач взял дождевик, медленно натянул на себя, подпоясался желтым поясом и тотчас же перестал казаться Кокрену каким-то морским богом, восставшим из волн, – просто босой и раненый король в мантии.

Дождь теперь падал с неба вертикальными струями, и фонтаны больше не извергались из-под валунов. Скотт Крейн обвел взглядом Пита, Анжелику, Кути, собаку, Кокрена и задержал его на Пламтри. Кокрен сейчас не касался ее, но почувствовал, как она вся напряглась, и ему даже померещилось, что он слышит высокий пронзительный вопль.

Крейн улыбнулся ей и кивнул в знак узнавания.

Затем большая бородатая голова Крейна повернулась, и он оглядел окружающие валуны и отверстие туннеля.

– Где Арки? – сказал он, и его низкий голос без усилий пробился сквозь тарахтение и плеск дождя. – Он все время звал меня от берега Персефоны, из-за пределов Индии.

Пламтри стояла на четвереньках, но теперь осторожно поднялась, опираясь одной рукой на каменную стену.

– Пулевая рана у вас в боку, – выкрикнула она, – это все, что от него осталось. Он отдал вам свое тело – и вы превратили его в свое. – Она вдруг вся затряслась, и Кокрен понял, что она рыдает. – Он вернул вас к жизни.

Ее слова явно потрясли бородатого короля.

– Это правда? – спросил он без всякого выражения.

Кокрен понял, что так оно и случилось, и кивнул, а Кути сказал вслух:

– Да.

Крейн вскинул бородатую голову, развел руки – точь-в-точь как Мавранос, когда падал в море, – испустил нечленораздельный рев, отразившийся эхом от скал, и упал на колени.

– Как я могу принять это? – громко произнес он. – Неужели Дионис выражает свою благосклонность таким образом?

– Да, – ответил Кокрен и понял, что они с Пламтри произнесли это слово в унисон.

– Да, – мгновением позже сказал Кути.

– Medere pede, – тихо, но внятно сказал Крейн, – ede, perede melos. Я услышал эти слова и согласился с ними – и вернулся на этих условиях. А на счету оказалось еще больше крови, и, к стыду и ужасу, крови, пролитой другим вместо меня. Но после того как наступит рассвет, я могу быть уверен, что каждую зиму платить буду только я. – Он выдохнул продолжительное, резкое «а-ах». – Но как же может существовать мое королевство без верного старого Архимедеса Мавраноса?… – Все так же стоя на коленях, Скотт Крейн посмотрел на Кути. – Вы тот… молодой человек, который хранил корону.

– Плохо хранил, – смущенно сказал Кути, продолжая гладить большого пса. – Я убежал утром в день Диониса. И я… не помню, что делал, но…

– Моя семья, – перебил его Крейн, не дослушав. – Мой сын Бенджамин, моя жена – вы не знаете, у них все в порядке?

– У них все хорошо, – сказала Пламтри. Кокрен решил, что ей, невзирая на угрызения совести, необходимо сейчас же поговорить с Крейном, что ей требуется убедиться в том, что этот человек действительно вернулся к жизни. – Если верить словам женщины, представляющейся Нарди Дин, – продолжала Пламтри, – которая заботится о вашем жилище.

– Нарди… – хрипло проговорил Скотт. – Это хорошо.

И снова Крейн поднялся на ноги – плавным движением, но, судя по тому, как застыло и побледнело его лицо, превозмогая сильную боль.

– Встаньте, – сказал он. – Вы пятеро являетесь моими фельдмаршалами и составляете мою армию. – Он одарил их сдержанной, но решительной улыбкой, показав окровавленные зубы сквозь промокшую бороду. – У вас есть машина?

– «Торино», – сказал Кути, взглянув на Кокрена и Пламтри.

– Угнанная, – отозвалась Пламтри. – Мы поедем на машине Арки.

Крейн поморщился – либо от явной боли, которой сопровождалось восстановление его телесности, либо от упоминания старого «Сабурбана» Мавраноса.

– Отведите меня туда, и пусть кто-нибудь из вас сядет за руль. – Он взглянул Пламтри в глаза, и она попятилась. – Нам ведь нужно проводить двух несчастных обанкротившихся старушек на кладбищенский причал.

– Пря… прямо сейчас? – спросил Кокрен, пытаясь придать голосу нейтральный тон. Все они несколько часов мокли под холодным дождем и дрожали под холодным ветром, и он со страстным нетерпением ждал, когда же можно будет включить автомобильный обогреватель, а потом забраться под горячий душ, и еще – выпить как следует и выбросить из головы вид и ощущение оторванной головы в собственных руках.

Тут он взглянул на Крейна, не имевшего на себе из одежды ничего, кроме короткого плаща, мокрого от морской воды, а к тому же еще и раненного, и ему стало стыдно.

– Не то чтобы я…

– Я думаю, что это произойдет сразу же, как только мы доберемся туда, – сказал Крейн. – Да. Нам нужен мраморный храм на кладбище, в конце полуострова. Я думаю, вы там уже были.

«И попали под обстрел», – мысленно добавил Кокрен, а вслух сказал:

– Да.

Вроде бы говорить больше было нечего. Пламтри и Кокрен шли первыми по туннелю и по склону, спускавшемуся ко впадине амфитеатра. Полная луна исчезла за тучами, костер в развалинах дома ослабел, и его языки лишь изредка высовывались над полуразрушенными стенами, а танцоры теперь плясали кругами, размахивая факелами в такт барабанам, бившим заметно тише.

Дионисийская охота сменилась карнавалом по случаю вакханалий. Боги, посетившие приморскую впадину, покинули ее.

Глава 34

Все до одного призраки! Вот призраки красоты, величия, изящества, все призраки гордости, легкомыслия, остроумия, тут призрак юности, там призрак старости, и все ждут его переселения с этих пустынных берегов, все взирают на него глазами, измененными тем смертельным недугом, от которого они здесь умерли.

Чарльз Диккенс. «Повесть о двух городах»

– Вроде как все тело – сплошной синяк, да? – возбужденно говорила Пламтри Скотту Крейну, когда они вышли на подъездную дорожку, круто уходившую к автостоянке на вершине Сатро-Хайтс. – Как будто тебя отбивали молоточком для мяса, да еще и уксусом полили. Особенно изнутри.

– М-м… что-то в этом роде, – тяжело дыша, отозвался Крейн. – Кто ты сейчас?…

– Коди. Коди Пламтри.

Они миновали освещенный кусок асфальта под одним из фонарных столбов, и Кокрен снова посмотрел на короля. Тот отказался принять помощь от него или Пита и упорно шагал вперед, но его бородатое лицо определенно было мокрым не только от дождя, но и от пота, а возможно, даже и от слез. Кути и черная собака то убегали вперед, то возвращались, всегда оставаясь в поле зрения.

– П-п-перемены… – пробормотала Пламтри. – Ну, вам хотя бы не пришлось менять пол.

– Могу себе представить, – сказал Крейн, напряженно кивнув, – насколько это было бы неудобно.

Кокрен уже видел впереди, под нависающими вязами, громоздкий красный пикап, припаркованный среди старых, потрепанных, но расписанных золотом седанов и универсалов.

– Коди, не раздражай его, – прошептал он.

– Я его не раздражаю. Может быть, я раздражаю тебя?

– Я потратил почти все силы, чтобы забраться на скалы, – сказал Крейн. – Мне пришлось перенапрячь… перестроенные мышцы, которые все еще пребывали в шоковом состоянии и благодаря этому практически не чувствовали первоначальной боли.

Пит извлек из кармана связку ключей Мавраноса с подвешенным к ней швейцарским ножиком и перебирал их, отыскивая нужный. Кути и черная собака уже стояли возле переднего бампера.

– Не могли бы вы открыть заднюю дверь? – спросил Крейн. – Мне было бы удобнее лечь там. Я уже ездил так раньше, когда зима случилась особенно плохой.

«И вовсе не так давно, как ты думаешь», – возразил про себя Кокрен, ощущая, как его лицо напряглось при мысли о том, что живой человек сейчас полезет туда, где добрую неделю возили его труп, а потом и его разбитый скелет.

– Конечно, – ответил Пит.

– Там же надо подмести! – испуганно воскликнула Пламтри. – Ведь могли же остать…

Кокрен сделал большие глаза за спиной Крейна, и она умолкла на полуслове.

После того как Крейн с большим трудом, но все же без помощи забрался в кузов и растянулся поперек, Пит закрыл заднюю дверь и сел за руль, рядом с ним расположились Кути и Анжелика, а Кокрен и Пламтри устроились сзади, и туда же забралась собака – втиснулась между ними и уселась на сиденье, громко пыхтя. Дождавшись, пока все двери будут плотно закрыты, Пит завел мотор, сдал назад, медленно съехал к прибрежному шоссе – дворники, постукивая о резину, разгоняли воду, обильно лившуюся на ветровое стекло, – и повернул направо. Похоже, каждому было что сказать; все почти одновременно вздернули подбородки и брови, но никто так и не проронил ни слова, когда грузовичок накренился, с рокотом покатил по изгибу авеню Пойнт-Лобос, через серый лесок, сквозь который проступали лбы скал, и, выехав на бульвар Гири, направился на восток.

Окна ресторанчиков и оштукатуренных домиков на Гири были темными, и сквозь завесу дождя светились только уличные фонари, и Кокрен подумал: «Интересно, который же час. Если бы невозможная в эту ночь полная луна двигалась по небу, как ей полагается, то уже должен бы приближаться рассвет». Как бы там ни было, автомобильная печка работала на полную мощность, выдыхая горячий воздух, в котором дух табака и несвежего пива перебивал запах псины, вымокшей в морской воде.

Пламтри привалилась к левой дверце и задремала, дергаясь и постанывая в беспокойном сне, но Кокрен подумал, что все же милосерднее будет дать ей вздремнуть; однако, когда машина поравнялась со златоглавым собором, она резко подалась вперед и плюнула. Кокрен повернулся и посмотрел на нее поверх настороженной и тоже поскуливавшей собаки.

– Просто позвольте мне сказать, – прошептала Пламтри. – Приговоренный имеет право на последнее слово, особенно если перед казнью не будет суда.

– Коди! – поспешно сказал Кокрен, решив, что она разговаривает во сне. – Мы в нашей машине, грузовике, и воскрешение на сей раз удалось, ты же сама все видела.

Пламтри посмотрела на Кути, который оглянулся с переднего сиденья; у него был изумленный вид, и, судя по всему, он и сам спал минуту назад.

– Значит, ты больше не король, – прошептала она, – но ты разрешишь мне сказать, чтобы меня услышали?

– Э-э… конечно, – буркнул совершенно сбитый с толку Кути.

– Вот и прекрасно, – шепнула она, и тут же вступил голос Омара Салвоя: – Пламтри предстоит умереть. В этом уравнении все еще остаются смерть, а также кровь и раздробленные кости. Твой Мавранос просто умер, чтобы обеспечить тело. Кто-то еще должен заплатить Дионису за возвращение царской души. – Салвой улыбнулся, и лицо уже не принадлежало Коди. – «А я, если дерзка моя попытка, готов как выкуп лечь холодным трупом здесь, на земле холодной», – сказала бы Валори. – Спросите короля, так ли это, или моя выдумка. – Тело Пламтри передвинулось вплотную к двери, как будто Салвою не нравилось соседство с собакой.

«Я-то думал, что ты глухой!» – в отчаянии подумал Кокрен и тут же вспомнил, что глухота досталась Дженис.

После минутной тишины, нарушаемой только ревом мотора и шелестом шин по мостовой, раздался усталый голос Скотта Крейна:

– Это верно. – Он заерзал в кузове и сел. – Даже если бы мне… если я покончу с собой, Дионис все равно потребует плату за воскрешение, случившееся этой ночью. – Он тяжело вздохнул. – Значит, надо понимать, что никто из вас не знал об этом, да? Перед тем как вы начали вызволять меня из Эребуса…

– И это будет несчастная доблестная Пламтри, – сказал Салвой, качая головой Пламтри, – если никто иной не вызовется добровольно. – Пламтри перевела осторожный взгляд на Анжелику, которая собралась было вмешаться: – Мальчик разрешил мне говорить!

– Я вызываюсь, – сказал Кокрен, неожиданно даже для себя.

– Конечно, – продолжал Салвой, будто не слышал его, – я думаю, что на это должен был вызваться тот, кому нужно искупить хладнокровное убийство, кто уже задолжал Зеленому Рыцарю удар топором. Кути! Что ты делал тем утром в пансионе Мамаши Плезант?

– Я… не могу вспомнить, – ответил Кути. – Но я помню, что был какой-то (какой?) разговор о Зеленом…

– Это будет «несчастная доблестная Пламтри», – громко перебила Анжелика, – и вы, мистер. Коди симпатична мне, но все вы или убивали… – Она ткнула рукой в сторону бородатого мужчины, сидевшего в задней части грузовичка, – его, или подстрекали к убийству, и если кто-то должен умереть за это, воздать своей жизнью, то, конечно, толпа Пламтри.

– Дионис решит, – сказал Скотт Крейн. – Это его шоу.

– Вон Костыль уже вызвался. – Салвой заговорил быстрее. – Дайте мне говорить. Кути не ребенок! Кути, ты можешь убить его – просто помочь в добровольном самоубийстве – и сам станешь королем; Крейн стар, и силы к нему еще не вернулись… Пусть он идет домой и разводит розы на покое, а ты сможешь забыть и о том убийстве, и обо всех своих грехах – благодаря pagadebiti. Король всегда может раздобыть бутылочку. Ты пока не говори, ты слушай! Подумай об этом, ты должен был почувствовать вкус этого, когда Крейн был мертв. Чувственно-сознательное восприятие всего американского Запада: как он потягивается, хрустя суставами и нагретыми солнцем горами и автострадами на рассвете, пьет талые воды с гранитных бастионов Сьерра-Невады через Оровилльскую плотину, вдыхая и выдыхая все миллионы страданий, рождений и смертей! – Голос Салвоя окреп. – Давай работать вместе, мальчик!

Кокрен увидел, как оттопырилась нижняя губа Кути, увидел, как в его глазах блеснули слезы, и внезапно испугался, что Салвой откажется от этого опасного диалога и неожиданно подсунет вместо себя глухую Дженис.

Он набрал в грудь воздуха, но не успел ничего сказать: Кути перевел взгляд с Пламтри на собаку и внятно произнес:

– Мама!

Пес лизнул его в лицо, Анжелика обняла.

Лицо Пламтри начало меняться, Дженис озадаченно, хмуро смотрела с него уже в тот момент, когда подросток заговорил, и еще несколько мгновений лицо дергалось, отражая противоборство разных личностей, и в конце концов узнаваемый голос матери торжествующе воскликнул:

– Ха! Я все же вышла в мир! – Глаза, которые вроде бы были посажены ближе, уставились, моргая, на Кокрена. – Мы едем к морю? Вы собираетесь наконец-то отправить ее в края, лежащие за Индией?

– О Коди, – простонал Кокрен.

Пламтри вжалась в спинку сиденья, но «кто за Дамой» снова сработало: следующий вопрос был задан уже голосом Коди:

– Боже, это был он, да? – Она снова плюнула на пол. – Больше не позволяйте мне спать. Едем скорее в этот проклятущий храм на полуострове и побыстрее покончим с расплатой.

Кокрен обнял ее за напрягшиеся плечи, и тут до него дошло, что она-то все время знала, что для нее воздаянием станет собственная смерть.

Но он твердо решил умереть вместо нее.

Темные тучи совсем разошлись, и когда Пит медленно вел грузовичок по служебному проезду за яхт-клубом, небо над причалами Форт-Мейсона налилось густо-алым. Асфальт кончился, под шинами захрустел мокрый песок; Кокрен увидел, что цепь с табличкой «ВЪЕЗД ВОСПРЕЩЕН» висит на прежнем месте.

– Снова краску обдирать… – вяло произнесла Анжелика.

– На сей раз хоть стрельбы не будет, – сказал Пит.

– Это было бы замечательно, – вставил Кокрен.

– Когда-нибудь, – донесся хриплый голос Скотта Крейна из задней части грузовика, – я обязательно попрошу рассказать мне обо всем этом. – Он говорил рассеянно и, моргая и щурясь, пытался смотреть на красное небо впереди. – Мой первый рассвет, – сказал он. – Очень яркий. – По его широким скулам катились слезы, возможно, из-за того, что он смотрел на рассветную полосу.

Пит перекинул рукоять на первую передачу; Кокрен услышал, как захрустела, натягиваясь, цепь, а потом ее разорванные концы задребезжали в низких кустах по сторонам дорожки.

Кокрен опустил окно и, не замечая пронизывающего утреннего холода, глубоко вдохнул морского воздуха. Пахло не только морем, но и цветами, и свежевскопанным суглинком, и он увидел, что придорожные анисовые кусты, коричневые и сухие две недели назад, сделались ярко-зелеными и выбросили крошечные белые цветы.

Пит медленно – хотя тормоза все же скрипнули – остановил машину в нескольких ярдах от уходящей вниз каменной лестницы, по которой Анжелика несла под дождем скелет Крейна две недели назад, когда с неба падали мертвые птицы, и Кокрену показалось, что он видит за каменными стенами медленно переливающееся мерцание.

Лицо Кокрена было мокрым, а во рту, напротив, пересохло; он дышал, мелко хватая воздух, и мысли скакали у него в голове, так и не превращаясь в целые фразы: «Мы все пойдем туда, но не все… Я, а не она… Но я надеюсь, думаю, ты… Не может быть, чтобы нельзя было… Но я, а не она, я, а не она…»

Он не мешкая открыл дверь и, когда спустился на песок, перемешанный с мелкой галькой, держался на ногах вполне твердо, и даже устоял, когда большая черная собака выскочила следом за ним и толкнула его под колени. Он протянул руку и поддержал Пламтри, выпрыгнувшую из машины. Взвизгнули ржавые петли – это Пит откинул заднюю дверь.

Пламтри смотрела на юг, туда, где за узким заливом белели фасады Марина-дистрикт; все окна были темными, однако на тротуарах Марина-Грин можно было разглядеть нескольких велосипедистов.

– Мой родитель, вероятно, сказал вам, что я умру здесь, – тихо произнесла Пламтри, – и не исключено, что он прав. Мне кажется, я ничего не имела бы против – я знала, что это могло входить в цену отмены убийства, – если бы не познакомилась с тобой, Сид.

Кокрен открыл было рот, но не придумал, что сказать. Если бы ему самому удалось в свое время достичь воздаяния за убийство, они с Коди не встретились бы вовсе.

– Я… я чувствую то же самое, – выдавил он после паузы.

Слабый ветерок доносил от воды тихую музыку, далекие колокольчики и струны вели мелодию, которую он знал и давно любил, и она ярко и чуть ли не весело облекала сердцевину ностальгического отчаяния в нарочитую беззаботность. Практически в каждом такте он почти точно угадывал следующую ноту – он даже мог бы подпеть мотив, если бы у него не перехватило горло от горя, – и он знал, что это лишь бридж[41], что мелодия скоро вернется к тщетной доблести основной трагической темы.

Скотт Крейн подошел к беломраморной лестнице и на мгновение остановился, глядя вниз на вымощенный булыжником причал. Потом сел на сломанную коринфскую колонну и уронил голову на руки. Кровь все еще текла из его ушей, и в усиливавшемся свете босая правая нога сияла красным.

Кокрен взял Пламтри за руку, и они тоже пошли по скрипевшему под ногами песку к лестнице. Он слышал за спиной шаги остальных спутников, топот лап и пыхтение пса.

У начала ступенек он остановился и посмотрел вниз, на вымощенный до самой воды прямой перешеек.

В первый миг он подумал, что в этом закоулке неспокойного залива над водой задержался клок тумана; потом его взгляд сфокусировался как-то по-другому…

И вот уже в серой воде покачивалась хрустальная лодка со стеклянной мачтой, и на банках ее располагались сгустки прозрачного дыма; их облик сделался узнаваемым, когда он посмотрел на них в упор, но тут же рассыпался калейдоскопом бесцветных лиц и рук, и он увидел, что это были хрупкие оболочки людей, призраки, мерцающие в рассветном свете. Он узнал слепого старика Паука Джо, у которого на талии все так же болталось множество самодельных пружинных щупов, делавших его и впрямь похожим на паука-косиножку, и вроде бы заметил Тутмоса Величайшего, хотя уже без костылей, а потом совершенно ясно увидел Архимедеса Мавраноса, стоящего на носу. Мавранос повернул голову к людям, находившимся на суше, и Кокрену показалось, что он улыбается и машет рукой.

Слабая далекая музыка на секунду остановилась, словно танцовщица на пуантах, и ее звучание возобновилось и стало сильнее – милостивое, улыбчивое и вызывающее в памяти залитые солнцем улицы и старые огороженные сады, даже когда прощаешься со всем сущим и покоряешься забвению.

Пламтри высвободила руку из его ладони; в этом жесте была безысходность, от которой внутри у него все похолодело, и он обернулся к ней.

И увидел, как будто она стояла в центре кольца зеркал, более дюжины ее образов, которые казались даже относительно материальными, и там, где несколько этих образов накладывались друг на друга, они даже заслоняли красный автомобиль.

Потом он разглядел, что два из них оставались плотными – нет, только один, но это была то Коди, то Дженис, и с каждым переходом сущности Пламтри перемещалась на фоне отдаленных домов, как будто Кокрен беспомощно смотрел на нее то одним, то другим глазом. Растрепанные белокурые волосы не то светились сами, не то сквозь них просвечивало рассветное зарево.

– Я сыграю этот кон, – поспешно сказал Кокрен. – Я заплачу своей жизнью.

– Сид, его убил не ты, – ответила Коди. – Так что мне туда идти. Я полюбила тебя, Сид, и это было настоящее волшебство – такое никогда не было мне свойственно…

Она передвинулась на фоне светлеющего неба, и тут прозвучало:

– Нет, – произнесенное в один голос Дженис и Валори. – Мадам забыла, что мы с ней договорились сегодня утром играть в паре.

А дальше говорила одна Дженис:

– Это момент знакомства Джеймса Бонда и Терезы ди Вичензо из «На секретной службе ее величества», когда он вдруг вызывается оплатить ее проигрыш в карты. Ты не помнишь этого, Коди: ты подпалила книгу и бросила ее, – личность-Дженис сжала кулаки, словно спорила сама с собой. – Я никогда не брошу тебя, папочка: куда я пойду, туда же пойдешь и ты, клянусь жизнью! – Потом она словно бы обмякла, и лицо, поворачивавшееся то к лодке, то к яркому рассвету за далекими пирсами, сделалось безжизненным. – Смотри: открыв ворота золотые, прощается заря с победным солнцем!

Теперь тел Пламтри было два: Коди определенно стояла в стороне от фигуры, в которой воплотились Дженис и Валори, и эта фигура быстро таяла.

Яркие глаза Дженис на мертвом лице Валори повернулись к Кокрену, когда лицо стало прозрачным.

– Прощай, – сказала фигура, превратившаяся теперь в еще одного призрака. – Пусть расцветут твои надежды.

Призрак закрутился в ловком пируэте и собрал в своем нематериальном «я» всех остальных призраков Пламтри, а Коди осталась стоять на песке рядом с Кокреном. Он цепко схватил ее за руку, чтобы удостовериться, что она живой человек, и, конечно, чтобы не позволить последовать за призраком, который уже проскользнул по мраморной лестнице и булыжному причалу к лодке, и на мгновение тихая музыка вроде бы изменилась, и зазвучало: «Я верну тебя домой, Кэтлин».

– Но я останусь одна! – взвыла Коди в явном потрясении и отчаянии.

– Нет, не останешься! – громко сказал Кокрен. Он крепко взял ее за плечи и повторил, глядя в лицо: – Ты не останешься одна.

– Нет, – слабым голосом согласилась она. – Не останусь. – Она прижалась к нему, и он крепко обнял ее.

В его голове все еще звучали слова Омара Салвоя: «В этом уравнении все еще остается смерть». «Ну вот и свершилось, – пришла в голову Кокрену пронзительная мысль, – бедняжка Дженис только что умерла, а с ней и Омар Салвой, наконец, и Тиффани, и все остальные. Неужели бог не удовольствуется этими смертями? И всем остальным, о чем говорил Салвой…»

Но тут Пламтри напряглась в его объятиях, он почувствовал резкое движение ее ребер, и она завизжала. Мгновением позже Пит и Анжелика одновременно воскликнули в испуге, а пес залаял.

Кокрен резко обернулся, согнувшись пополам, у него снова закружилась голова.

Если бы он не видел минувшей ночью доктора Арментроута, бегущего к ним и похожего на паукообразного демона из Вед, он не узнал бы это уродливое чудовище, которое вылезло из воды справа и теперь торопливо приближалось к Скотту Крейну; и тем не менее в груди у него на мгновение стало пусто от холодного ужаса.

Две фигуры, притороченные к плечам Арментроута, были густо облеплены водорослями, а их головы с искаженными гримасами пухлыми лицами были вывернуты наружу, как листья у геральдической лилии, но правая рука Арментроута сжимала тот самый «Дерринджер», который ночью упал в лагуну, и налитые кровью глаза на опухшем лиловом лице Арментроута были устремлены на Скотта Крейна.

Кокрен подался вперед и выставил на пути монстра правую ногу и руку. Головы манекенов внезапно закричали:

– Можешь гордиться собой! – прокаркала одна, а другая провизжала: – Выдерни затычку, позволь мне встать!

Арментроут пробежал еще один шаг, и пухлая рука с пистолетиком поднялась; Скотт Крейн поднял голову и начал поворачиваться, сидя на колонне, но у него не было возможности отскочить в сторону; Пит и Кути двинулись вперед, черная собака вскинула передние лапы, начиная прыжок; Анжелика выхватила из-за пояса пистолет, но не могла успеть прицелиться из своего увесистого оружия прежде, чем Арментроут выстрелит из «Дерринджера».

В памяти Кокрена мелькнули серебристые лезвия садовых ножниц, нацелившиеся на лицо старого короля, и Кокрен инстинктивно загородил удар правой рукой.

Резкий гулкий хлопок патрона 410-го калибра оглушил его, и он потерял равновесие, когда правую руку подбросило вверх. Песок, заваленный обломками мрамора и кирпичей, обрушился на него, и он повернулся левым плечом, чтобы смягчить удар, и врезался в землю. С хрустальной ясностью Кокрен видел капли собственной крови, часто капающие на мокрый песок у переднего колеса пикапа.

Затем он опустил голову, чтобы взглянуть на правую руку, и его зрение сузилось и потеряло всю глубину – потому что запястье кончалось теперь сверкающим красным обрывком кожи и раздробленной белой костью; и оттуда выплескивалась в воздух кровь.

И в мутнеющем сознании возникло окончание фразы Салвоя: «Кровь и раздробленные кости».

Позже Кокрен узнал, что собака Фред прыгнула на Арментроута и отбросила его назад, и что Арментроут уронил раздавленный сухой гранат, который держал в левой руке (плод покатился в гору, ткнулся в ногу Скотта Крейна и высыпал на нее из трещины красные зерна, похожие на капли крови), и что после попытки выстрелить из пустого пистолета в собаку, которая рвала ему все четыре руки, Арментроут и две прицепленные к нему фигуры, спотыкаясь, спустились по мокрым камням в море, чтобы исчезнуть.

Но Кокрен, повернув окаменевшее от шока лицо от своей изувеченной руки на вопль, настолько громкий, что он отчетливо слышал его даже сквозь звон в ушах, увидел, что Арментроут, стоя по середину бедер в море, явно недружелюбно общается с двумя людьми: тучной старухой в мокром домашнем халате и стройным молодым человеком с выпуклыми глазами и рваной дырой посреди лба.

Пес метался между Кокреном и водой, и все рядом тоже кричали. Ошеломленному Кокрену почему-то не пришло в голову, что три фигуры в воде дерутся – ему представилось, что спутники Арментроута вроде бы насильно устраивают ему что-то наподобие крещения с полным погружением в воду, окунают его с головой, а потом вытаскивают, кричат на него и повторяют все снова, а седовласый доктор, похоже, отвечает отказом, бранью и проклятиями. Конечно, это было какое-то насилие, но Кокрену казалось, что все трое пытаются выполнить важное дело.

Анжелика стояла подле него на коленях на мокром песке, бормотала что-то, чего он не слышал, и туго затягивала правое запястье кожаным ремнем. Но в конце концов настал момент, когда Кокрену пришло в голову, что женщина и пучеглазый в последний раз окунули Арментроута в волны и уже не собираются извлекать оттуда.

– Они убьют его! – выкрикнул Кокрен и попытался встать.

Анжелика сзади него сказала:

– Сид, разве это плохо? – И на сей раз он расслышал ее.

Между тем старуха и молодой человек с дырой во лбу, казалось, слились, а затем превратились в фигуру, наложенную на морской пейзаж, а не вписанную в него: стилизованный черный силуэт очень толстого мужчины с короткими конечностями и круглой головой, усыпанной какими-то бородавками. И когда он начал уменьшаться или отступать в каком-то непространственном смысле, не исчезая при этом в воде, он казался то очень толстым голым белым человеком, сплошь покрытым татуировками, то мексиканцем средних лет, то симпатичной азиаткой, то еще какими-то людьми.

Затем фигура исчезла, оставшись ненадолго пятном от бликов на сетчатке, и море сделалось безликим пространством волнующегося серебра, раскинувшимся до самой Марины-Грин.

– Нет, – сказал Кокрен. Он думал, что смерть все еще остается в уравнении. Физически существующее сердце необходимо остановить в буквальном смысле этого слова. – Нет, – повторил он.

Кокрен лежал на спине. Он повернул голову, чтобы посмотреть на Анжелику, а потом сфокусировал взгляд за ее спиной. Там стояли две прозрачные старухи, и их глаза цвета молока, щедро разбавленного водой, были устремлены на лужу крови, растекшуюся по земле под запястьем Кокрена. Их руки тянулись к крови, пальцы расправлялись, как старые паучьи сети, встревоженные проходом человека из плоти.

Наверху, у начала лестницы, Скотт Крейн в какой-то момент происходившего поднялся на ноги. Его борода уже практически высохла и обрела блеск и окладистость, так что при взгляде снизу он походил на Соломона или Карла Великого, какими их могли бы изобразить на иллюстрации к учебнику; голосом, настолько глубоким и гулким, что его внятно восприняли даже поврежденные барабанные перепонки Кокрена, Крейн сказал:

– Леди, с горячей кровью вам сейчас придется проститься навсегда. Не задерживайтесь и проходите в лодку: вот-вот начнется отлив, и вам пора в путь.

Призраки миссис Винчестер и Мамаши Плезант послушно поспешили к ступенькам и спустились к иллюзорной лодке, а потом первые лучи восходящего солнца коснулись железного фонарного столба, возвышающегося на конце полуострова. Кокрену послышалось пение далеких голосов.

Он совершенно обессилел и удивлялся, как ему удается держать голову на весу, но все же сообразил, что Коди Пламтри сидит на песке позади него и держит ее у себя на коленях. Кути с совершенно белым лицом стоял на коленях позади Пламтри, обнимая за шею черную собаку. У самого Кути по шее текла кровь из длинного, мелкого пореза под ухом, очевидно, оставленного шальной дробиной.

Кокрен скосил глаза, чтобы посмотреть на залив, но там было пусто – надутая черная фигура исчезла без следа.

«Зеленый Рыцарь оставил Кути лишь символический порез, – подумал Кокрен и поудобнее устроил голову на теплых, вполне материальных коленях Коди. – Сегодня требования Диониса к воздаянию оказались весьма милосердными».

Пит уже сидел за рулем грузовика и завел старый мотор; и только из-за этого шума, добавившегося к прежним звукам, Кокрен осознал, что в какой-то момент из труб, вздымавшихся из каменной насыпи, запели чистые, как скрипки, голоса, высокий торжественный бессловесный хор, который теперь уговаривал вялый пульс Кокрена включиться в живые ритмы, присущие новому рассвету.

– Вставай, Сид, – сказала Пламтри, и Анжелика добавила:

– Сегодня утром ты можешь смело идти в больницу, не страшась никаких призраков.

Кокрен неуверенно поднялся на ноги и, тяжело опираясь на поддерживавших его женщин, поплелся вдоль работавшей вхолостую трясущейся машины к задней двери.

Белые чайки, сияющие в свете нового дня, кружили высоко в синеве чистого неба, разрывая открытый, не рождающий эха воздух резкими криками, словно возвещали скорое возвращение весны.

Эпилог

На переломе лета…

…Ты четырежды

Оплот мой и надежда; рок и счастье!

Отца ты заменил мне! Ты же стал за мать

Безматернему сердцу сиротливому!

И за сестру закланную один ты мне

Остался, верный!

Эсхил. «Плакальщицы»[42]

На вершине крутого зеленого холма, над озером, окружавшим остров, и над огороженным водохранилищем, питавшим водопад, залегло крохотное озерцо, окруженное лавровишневыми деревьями и стоячими зелеными и оранжевыми камнями. Вода в озере была настолько тихой, что неподвижно отражала каждую ветку дерева.

Коди Пламтри взбежала по ступенькам из врытых в землю шпал впереди остальных и теперь аккуратно приподняла подол белой льняной юбки и шагнула на похожую на алтарь плоскую скалу, лежащую у берега озера в его восточном конце. Эта скала выглядела так, будто когда-то по ней стекала вода, и в то же время казалось, будто на ней в древние времена жгли костры. Она вспомнила рассказ Сида о том, что эти зеленые замшелые камни были освящены друидами для магического противодействия монастырским камням, лежавшим вокруг большого озера внизу. Сид, возможно, не помнит этого сейчас, но узнает, если она расскажет ему об этом, а если еще несколько раз повторит рассказ, то и запомнит.

Эта тема была связана с его воспоминаниями о мертвой жене, которые действительно исчезли. Теперь он знал, что был женат, и даже мог узнать женщину по имени Нина на фотографиях, но он походил на жертву амнезии, не считая того, что жертвы амнезии вроде бы должны стремиться узнать о потерянном прошлом, а Сид вместе с воспоминаниями утратил всякий интерес к тому, с чем они могли быть связаны.

Коди это вполне устраивало, и она, вероятно, не станет напоминать ему об истории местных камней.

Они вдвоем жили в доме Сида в Саут-Дейли-Сити уже пять месяцев. Почему-то, беспомощно думала она, отношения между ними ограничивались исключительно духовной сферой, все как с той заколдованной веревкой из «Солвилля», которую невозможно разрезать. Но она была твердо уверена, что после сегодняшней церемонии все изменится.

Коди не утратила никаких воспоминаний, и ей все еще снились другие девушки, обитавшие вместе с ней в ее голове. Случалось, что она ночами даже видела тот день, когда на нее упало солнце, тот день – сегодня уже двадцать шесть лет назад, пожалуй, вплоть до часа, – когда ее отца сбросили с крыши дома в Соме; это был душераздирающий сон, но она была рада, что он приснился, тем более, что видела она его в цвете, а это говорило о том, что она впитала и полностью усвоила те самые ранние воспоминания, единственной хранительницей которых прежде была мертвая Валори.

Минувшей ночью ей приснилось, что она, сидя за рулем автобуса, разогнала его и заставила перепрыгнуть через широкий провал поперек автострады, и он благополучно опустился на асфальт, и в это время рядом с ней стоял Сид Кокрен.

В двух милях на юго-востоке возвышалась трехногая и трехрогая телебашня на горе Сатро, а обернувшись, она разглядела вдали два дальних устоя моста Золотые Ворота, почти сливавшиеся друг с другом на таком расстоянии.

Следом поднимались и ее спутники – она увидела легко шагавшего по траве Скотта Крейна, высокого, смуглого и улыбающегося сквозь блестящую медно-рыжую бороду; ему было уже пятьдесят два года, но на вид можно было дать от силы тридцать пять, и в этот день в середине лета рана совсем не тяготила его. Он был одет вовсе не как священник какой-нибудь религии, хотя именно эту функцию ему предстояло выполнять здесь сегодня: на нем был темно-синий костюм с белой рубашкой, а длинные волосы были собраны в хвост и скреплены, как она заметила, пока они шли через мост, геральдической золотой пчелой Меровингов.

За ним следовали прочие обитатели лейкадийского поместья, возглавляемые Нарди Дин и Дианой, вокруг головы которой сиял трехдюймовый ореол отрастающих белокурых волос. Венди, вдова Арки, шла вместе с двумя дочерьми-подростками; Пламтри сначала очень боялась встречи с ними, и немало удивилась их ненаигранному дружелюбию и готовности слушать рассказы о последних месяцах жизни Арки. Потом появились сыновья Дианы, Скэт и Оливер, конвоировавшие малышей. А где-то рядом гавкал невидимый пока пес, а это значило, что прибыли и обитатели «Солвилля».

Все воспоминания Валори теперь перешли к Коди, и она весело крикнула Крейну:

– Под лучами счастливого солнца на холме посреди озера.

Крейн беззвучно рассмеялся, но и этого хватило, чтобы зеленая листва зашелестела и по воде озерца побежала рябь.

Сквозь зеленые ветви над головой просвечивало безоблачное густо-голубое небо. День как нельзя лучше подходил для свадьбы.

Сид Кокрен радовался тому, что не послушался советов других торговых представителей из «Пейс» и не надел смокинг. Он оделся в меру официально, а вот смокинг в этих веселых солнечных рощах выглядел бы просто смешно. По той же причине он оставил в бардачке машины свою протезную руку и просто надел на культю правого запястья белый носок.

Позади него прыгал по гаревой дорожке Фред; он был на поводке, потому что Анжелика не хотела, чтобы ласковый пес пачкал грязными лапами парадные одежды людей; Кути можно было сравнить с рыбаком в лодке, который поймал громадного марлина и пытается удержать его на леске, а собаке позарез нужно было обнюхать все мшистые камни вдоль дорожки и носиться по траве. Кути оставил спортивную куртку в фургоне «Солвилля», и Кокрен видел, что под белой рубашкой не было повязки. Анжелика сказала ему, что рана, два года мучившая Кути, наконец-то зажила (в первую же неделю после того, как они вернулись в Лонг-Бич).

– И цементная фигурка Элегуа тоже вернулась домой, даже раньше нас, – сообщила Анжелика, шагавшая между Кокреном и Питом.

– И притащила с собой кучу фотографий, – добавил Пит. – Элегуа перед Стоунхенджем, Великими пирамидами и собором Парижской Богоматери…

Кокрен бросил на него острый взгляд, но лицо Пита было совершенно безмятежным, и Кокрену так и не удалось понять, шутит он или что-то подобное действительно произошло.

Коди на протяжении всех пяти месяцев поддерживала связь с Анжеликой, и они обе пришли к осторожному соглашению, что тяжелый январь пока что не повлек за собой никаких юридических, психических или потусторонних последствий. Больница «Роузкранс» не напоминала Кокрену и Пламтри о своем существовании – возможно, потому, что, согласно газетным сообщениям, доктор Арментроут сбежал, захватив с собой истории болезни нескольких пациентов, после чего, предположительно, убил интерна своей больницы Филипа Мьюра в доме невролога, находившегося в длительном отъезде, а затем исчез неизвестно куда; Коди досадливо рассылала деньги (естественно, не указывая отправителя) людям, у которых украла кошелек и машину, и двадцать долларов в кафе-мороженом, и сотню долларов клоуну Стрюби, а Анжелика благополучно продолжала подпольную практику по консультированию в оккультных вопросах бедняков Лонг-Бича, хотя больше не собирала призраков для клиентов; и никто не разыскивал Паука Джо, которому, если все будет благополучно, предстоит вечно покоиться в мире под автостоянкой «Солвилля».

Газеты сообщали, что Ричард Пол Арментроут, по-видимому, стал в детстве жертвой инцеста со стороны своей одинокой матери-алкоголички, в возрасте семнадцати лет убил ее и попал в психиатрическую больницу для мужчин, где его лечили электросудорожной терапией.

Эта новость почему-то особенно расстроила Коди, и она почти весь день просидела в руинах оранжереи, где все еще были разбросаны кости, и в одиночестве пила водку; Кокрен в конце концов уговорил ее войти в дом, и они стоически продолжили запой вдвоем.

Лишившись руки, Кокрен уже не годился для работы в винном подвале и на винограднике, поэтому он стал торговым представителем фирмы; поначалу перемена вышибла его из колеи – но у него просто не было выбора, поскольку вместе с рукой он утратил и интуитивное восприятие и почвы, и виноградных лоз, и медленного пульса вина, созревающего в бочках.

Ведущая вверх тропа рассекла невысокий зеленый вал, и кроны деревьев над головами раздвинулись.

Они добрались до поляны на вершине холма, и Кокрен увидел свою невесту, которая на дальнем берегу озерца вела разговор со Скоттом и Дианой, Нарди Дин и вдовой Мавраноса, а толпа детей уже лазила по скалам. Кокрен видел Коди в белом костюме с пышными юбками, когда она в Лейкадии садилась в синий грузовичок, но когда он сейчас посмотрел на нее, прямую, стройную, со светлыми волосами, подстриженными под пажа, то подумал, что она даже красивее Дианы.

Увидев, что все вышли на ровную траву лужайки, Скотт Крейн поднял руку – и, спустившись по пологому склону, сделал несколько шагов по дну озерца, пока вода не поднялась выше его лодыжек. Фред принялся брехать на странное зрелище, и Кути пришлось зажать ему пасть.

Даже стоя в воде, бородатый широкоплечий Крейн все же казался выше всех остальных.

– Это место равновесия, – сказал он своим глубоким, раскатистым голосом, – и мы хотим сохранить это состояние, а не демонстрировать себя как всплеск на чьих-то графиках. – Казалось, только Диана и вдова Мавраноса знали, что он делал; Диана смотрела в сторону, туда, где раскинулось большое озеро, окружавшее остров, а Венди задумчиво рассматривала Крейна.

Крейн медленно продолжал:

– Когда я вернулся пять месяцев назад – благодаря самопожертвованию моего лучшего друга – я принял определенные условия, те условия, которые были изложены в палиндроме. Я ожидаю, что теперь буду проводить январь каждого года в Эребусе, как и в эту зиму, но мое безжизненное тело будет оставаться в Лейкадии, и уже не потребуется каждый раз возвращать его к жизни. Три воплощения Смерти, два призрака и один убийца, которому было суждено вскоре умереть, совершили надо мной требующееся таинство.

Он поднял маленький неровный коричневый шарик, который издалека казался сломанным.

– Гранат, – сказал он, – который, по словам Нарди, преодолел дальний путь из моего собственного сада, надлежащим образом. – Он раздавил плодик и позволил большей части содержимого упасть в воду, но поймал что-то крошечное кончиками большого и указательного пальцев. – Одно зернышко, – сказал он. – Точно такое же когда-то съела Персефона. – И он положил его в рот и проглотил.

Дети уставились на него, когда он вошел в воду, но утратили всякий интерес, как только он заговорил; Кути отпустил поводок Фреда, и теперь дети и собака счастливо лазили по камням, пятнистым от солнечного света и теней.

Скотт Крейн, казалось, на мгновение побледнел, но глубоко вдохнул пахнущий цветами воздух и улыбнулся расшалившимся детям.

– Это действительно счастливый день, – сказал он, – и все мы повинуемся тем ролям, которые расписаны для нас по сезонам. А лето, – продолжил он, взглянув мельком Кокрену в глаза, – пора свадеб.

Он повернулся и вышел из воды, с отворотов его брюк на траву сыпались яркие капли.

– Коди Пламтри, – сказал король, протягивая ей левую руку, – которая щедро «стол накрыла для гостей случайных», чтобы многообразные заступники смогли помочь мне пройти через все звездные дома года.

Коди подошла туда, где он остановился, и взяла его за руку своей правой рукой.

– И, – продолжил король, подняв правую руку и глядя на другой берег озерца, – Сид Кокрен, который дважды простирал руку, чтобы спасти старого короля, и самоотверженно хранил божье благоволение, чтобы передать его мне.

Все, даже дети и собака, теперь воззрились на Кокрена; он облился потом, ему вдруг стало очень неловко и захотелось сунуть искалеченную правую руку в карман. Эта полянка на вершине холма и озеро, окруженное изогнутыми лаврами и секвойями, казались ему странно знакомыми. Он подумал, что, возможно, уже бывал здесь когда-то, очень давно… и был счастлив?…

– Подойди к невесте, – подсказал шепотом Пит Салливан и подтолкнул его в спину.

Кокрен встретился взглядом с голубыми глазами Коди, стоявшей на том берегу озерца; она улыбнулась ему, и он в ответ улыбнулся ей и пошел к ней вниз по бережку и прямо в озеро, по чистой, очистительной воде, и дети восторженно хохотали, и собака лаяла. Вода на середине дошла ему до пояса (ступням и лодыжкам даже стало холодно), и он вышел на противоположный берег, прошел по залитой солнцем траве и остановился около нее и короля, чтобы с бесконечной радостью связать себя брачным обетом.

Об авторе

Тим Пауэрс родился в Буффало (Нью-Йорк) в 1952 году. В 1959 году его родители переехали на Западное побережье. Пауэрс получил образование в Университете штата Калифорния по специальности английский язык и филология. В университете он познакомился с К. У. Джетером и Джеймсом Блейлоком, с которыми не только дружит, но и иногда работает вместе; эта троица считается отцами-основателями стимпанковского направления в литературе. Он был дружен также с Филипом К. Диком и является прототипом одного из героев романа «ВАЛИС».

Многие произведения Тима Пауэрса отмечены различными литературными наградами, среди которых две премии Филипа К. Дика (за «Врата Анубиса» и «Ужин во Дворце Извращений»), три Всемирные премии фэнтези (за «Последнюю ставку», Declare и The Bible Repairman) и четыре премии «Локус» (за «Последнюю ставку», «Последний выдох», «Последние дни» и The Bible Repairman).

Четвертый фильм из цикла «Пираты Карибского моря» снят по его роману «На странных волнах».

Тим Пауэрс и его супруга Серена живут в городе Сант-Бернардино в штате Калифорния.

Примечания

1

Здесь и далее перевод Е. Бируковой.

2

Не испытывал уважения к вину (фр.).

3

Важные даты (фр.).

4

Крю – пятиуровневая классификация французских виноградников по качеству продукции.

5

Не говорю по-французски (смесь исп. и фр.).

6

Марка консервов для собак.

7

Перевод Т. Гнедича.

8

Бюро по вопросам продажи алкоголя, табачных изделий и оружия (Bureau of Alcohol, Tobacco and Firearms – ATF или BATF).

9

Персонаж комиксов, пародия на Зорро.

10

От англ. «flop» – второй круг торговли в покере, после сдачи трех карт в открытую в центр стола.

11

Презрительное название, обозначающее жителя Северного Вьетнама или любого восточного человека, вошедшее в употребление в США задолго до войны во Вьетнаме.

12

Перевод Т. Гнедича.

13

Имеется в виду скандал, связанный с дружбой Билла Клинтона с миллиардером Джеффри Эпштейном, который, согласно сообщениям в прессе, возил своих гостей на собственном самолете на сексуальные оргии. Эпштейн умер во время расследования уголовного дела по обвинению в педофилии.

14

Перевод М. Донского.

15

«Зеленый Потрошитель» (The Green Ripper) – детективный роман Дж. Макдональда; «Зеленый Гигант» (Green Giant) – марка замороженных овощей; Зеленый Рыцарь (Green Knight) – герой одной из поэм о короле Артуре и его рыцарях.

16

The Underground Railroad – обозначение тайной системы, применявшейся в США для организации побегов и переброски негров-рабов из рабовладельческих штатов Юга на Север. Действовала вплоть до начала Гражданской войны в США в 1861 году.

17

Перевод С. Лихачевой.

18

Перевод Т. Гнедича.

19

«Тело» – это осязательное чувство плотности, густоты, вязкости вина во рту. Все вина по этим ощущениям разделены на три группы – легкотельные, среднетельные и полнотелые.

20

Контроль подлинности происхождения (Appellation d'origine contrôlée) – сертификат, выдаваемый подразделением Министерства сельского хозяйства Франции (а также Швейцарии), гарантирующий, что данный продукт произведен на строго определенной территории с соблюдением строго определенных правил.

21

Виноградари (фр.).

22

Это невозможно (фр.).

23

Друг (исп.).

24

Вкус терруара (фр.). Так называют характерные признаки, типичные для вина или бренди определенного района.

25

Bob Dylan, «It’s All Over Now, Baby Blue» с альбома 1965 года «Bringing It All Back Home» (у автора он ошибочно назван по первой дорожке – «Subterranean Homesick Blues»).

26

Мой дом – твой дом (исп.).

27

Контаминация лат. пародирования volens nolens с общеупотребительным «волей-неволей» в том же значении.

28

Сынок (исп.).

29

Перевод А. Федорова.

30

«Grateful Dead» – американская рок-группа, выступавшая с 1967 по 1995 год.

31

Перевод А. Федорова.

32

На правах родителей (лат.).

33

Мимоходом, между прочим (фр.).

34

Дейл Карнеги (1888–1955) – один из основоположников обучения приемам эффективного общения, деловому самосовершенствованию и другим навыкам, необходимым для бизнеса. Автор ряда широко популярных книг.

35

Заканчивать (итал., искаж.).

36

Вы прекрасны (фр.).

37

Исполняющая обязанности королевской верховной ведьмы.

38

В религии вуду – бог неба, начало и конец всех вещей; считается творцом всего живого.

39

Да здравствует король (фр.).

40

Перевод С. Александровского.

41

Раздел музыкального произведения, контрастный по своему содержанию окружающим разделам и подготавливающий переход (или возвращение) к основной музыкальной теме.

42

Здесь и далее перевод В. Иванова.

Content

Тим Пауэрс
Последние дни. Том 2

Книга вторая Различные напитки

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Книга третья Вкус терруара

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Эпилог На переломе лета…

Об авторе

Примечания