Азриэль

Высшая мера наказания. Документальный роман

Любимой,

преданной всем сердцем, посвящаю…

Автор стихотворений Эстер-Виктория Застер

В издании соблюдено написание слова “Б-г” согласно религиозной традиции, принятой у русскоязычных евреев.

От издателя

Эта книга-исповедь принадлежит перу Юрия Саркисяна, а рассказывает она о несгибаемом мужестве и о большой любви… О том, как Человек в любых условиях может найти в себе силы и направить свою душу к Б-гу.

Автор уже более 22 лет находится в заключении, потому что был осужден в Армении к смертной казни, замененной впоследствии на пожизненный срок. И пишет в книге он о себе самом. Узнав о таком авторе (а теперь он стал еще и редактором, помогающим мне в работе издательства), люди иногда удивляются. И никак я не могу понять, что, собственно, их так волнует и неужели они не знают не только расхожих истин типа «от тюрьмы и сумы…», но и не чувствуют, что мир на самом деле един, что жизнь одна, что так же, как нет для эмигранта или репатрианта разделения на «в той» и «в этой» жизни, так же и нет, увы, в человеческом обществе разделения на тюрьму и волю… Для меня общение с любым человеком, в том числе и заключенным, естественно. Любая религия (да и просто здравый смысл) говорит нам — каждый человек может стать праведником. А порой бывает и так, что чем страшнее ошибки, которые совершил человек, тем короче его путь к вере в Б-га и праведности. Хотя, конечно, конца у этого пути нет и не может быть…

Я познакомилась с женой автора и героя этой книги в интернете. Она размещала просьбы о помощи (касающейся условно-досрочного освобождения мужа). Ей никто не отвечал. Размещала она их в группах, куда заходят вполне интеллигентные и грамотные люди… Но отчего посты Эстер-Виктории сопровождало гробовое молчание читателей? Люди не верят, не хотят сочувствовать? Виктория просила о материальной помощи, которая могла бы помочь ее мужу выйти на свободу. Однако столь же остро, как в деньгах, она и ее муж нуждались и нуждаются и в моральной поддержке, в понимании, в общении… Что сказать на это? Повторять сентенции на тему — «ах, наши сердца очерствели»? Это неинтересно и скучно. Вероятно, все мы живем в разных измерениях — у одних есть душа, а у других… не знаю…

Я стала общаться с этой семьей. Очень скоро я почувствовала, что они — люди настолько сильные духом, что им впору самим поддерживать других, быть маяком для заблудившихся… И тут мы переходим к следующему аспекту этой истории…

Есть понятие в иудаизме — потерянные дети. Это евреи, которые не знают, что они евреи, или в силу разных обстоятельств (холокост, гонения, запреты на еврейскую традицию и пр.) не имеют ни одного подтверждения своего еврейства у кроме сердца и души, которые тянутся к традиции и вере предков. Герой и автор этой книги и его жена вернулись к еврейской традиции, стали, как принято говорить в религиозных кругах, «соблюдающими». Сразу отвечаю завистникам и недоброжелателям: автор находится в Армении, в заключении, жена автора — живет в Украине. С огромным трудом она приезжает к мужу на свидания. Никаких дивидендов, никаких выгод от еврейства ни она, ни он не получают и не ждут…

В местной еврейской общине Эстер-Викторию хотя и принимают, но иные к ней относятся настороженно — не «опозорит» ли их компанию присутствие жены заключенного? А она, чистая добрая натура, всё равно стремится помогать людям, даже работала как волонтер — преподавала иврит…

Виктория является автором стихов, включенных в эту книгу. Но она стала соавтором не только книги, но и духовного возрождения своего любимого человека. Многие люди, не столкнувшиеся с тюремным заключением, даже не подозревают, сколько духовных сил нужно вкладывать ежедневно в общение с близким человеком, попавшим в беду, чтобы сохранить его психическое здоровье, помочь не потерять веру в людей и добро….

Одним словом, я горжусь, что познакомилась с такими людьми. Я даже им завидую!.. Ведь счастье — это когда тебя понимают, а они не просто понимают — они любят друг друга. И еще счастье — это когда ты нашел свое место — свой народ, свою Веру, свой путь к Б-гу… Виктория и Юрий всё это нашли.

И, наконец, третий аспект этой истории. Люди, заключенные пожизненно, имеют право на условно-досрочное освобождение (через 20 лет…). Юрий Саркисян тоже имеет такое право. Но перед такими осужденными в Армении (а их 96 человек) стоит глухая стена. Никто из должностных лиц их освобождением не занимается и заниматься не хочет. Люди просто находятся за решеткой — и ждут, ждут… Может быть, книга, написанная автором в тюремной камере, поможет сделать хотя бы один шаг на волю?

Э. Ракитская,

член Союзов писателей Москвы, Израиля и Международного Союза писателей Иерусалима

На другой параллели, в ином измерении

«Кто бы мог подумать, что мы будем так много знать и так мало понимать».

Альберт Эйнштейн

Зовут меня Азриэль. Это имя и книга родились в неволе. Лишь благодаря моей жене Эстер-Виктории Застер и поэтессе Эвелине Ракитской произведение обрело свободу. В нём рассказывается о реальных людях, событиях, судьбах. Поэтому большинство имен и названий изменено. Центральной фигурой повествования является человек. Преступником он становится в двух случаях: когда бывает достаточно высокого мнения о себе, либо — слишком низкого о других. Тогда появляется государство и укладывает его в «прокрустово ложе» Закона. Вся дальнейшая жизнь регулируется уже разбойничьей методой. Бережёного Б-г бережет, а небережёного…

В жизни всё переплетено. Очень сложно распознать, где заканчивается личность и начинается Оно… Сперва просто говоришь себе: «Было бы неплохо поступить иначе…» Затем хочется повторить приобретенный опыт. Потом ещё, и ещё… Так ненавязчиво автор проекта внедряется в тебя, закрепляется. А дальше уже не твоя жизнь, неизвестный путь, чужой вымысел. Гоняешься за мечтой, за каждым пролетающим мотыльком, даже не задумываясь о последствиях таких энтомологических увлечений. И уже после, далеко в будущем, сработает эффект бабочки. Но это всё равно что на другой планете, в ином измерении, так что беспокоиться незачем, да и поздновато. Мысли — те же бабочки в коконе. И чем они содержательнее, тем разрушительнее будут освобожденные крылатые фурии. Всё это — действительность, произошедшая когда-то, и преобразующая настоящее время. В буквальном и переносном смысле. Великий шёлковый путь, вымощенный трупами и политый человеческой кровью. Вопрос виновности бабочки шелкопряда никогда не ставился. Человек опутан коконом чужеродных идей. Какой след оставит в мироздании взмах его будущих крыльев, — неизвестно. Тех, кто их имеет, называют Б-жьими посланниками. А весть, несомую ими, — благой.

Порой кажется, будто события разделены непреодолимой преградой и не могут быть вписаны в причинно-следственный ряд. Но на деле, все они — звенья одной цепи. А бывает и так, что человек представляет свою судьбу как череду логически предопределяющих друг друга явлений. Но вдруг происходит нечто непредвиденное и… Всё летит кувырком! Да так быстро, что не успевает «затормозить». Это как стихийное бедствие, несущее страх, крах и сомнительный опыт. Схожих ситуаций не бывает, потому что каждая обусловлена уникальностью требований. Человек не видит дальше собственного носа. Но охотно суёт его всюду, куда не просят. И творит мир иллюзий, подменяя реальный.

Людям важно мнение тех, в чьих глазах они отражаются. Тратят массу слов и энергии, часто срываются на крик, даже находясь вблизи. Но редко бывают услышаны. Почему? Потому что нет никаких жизненных линий — параллельных, пересекающихся или соприкасающихся. Жизнь — это спираль! Бесконечный крутой поворот. А человек за баранкой «крутого» авто. Вспышки вопроса «А что я делаю за рулем?» так и гаснут, не прозвучав.

Ничего не помнит! Никого не узнаёт! Кто, когда и зачем посадил в машину? Движение осознаёт уже на трассе. И вот он «летит». Только и беспокойства, чтобы выйти в лидеры, не сойти с дистанции, не разбиться, не разлететься на части. Где уж тут докричаться друг до друга? Кусочки, фрагменты потом, конечно, собирает. А толку-то? Катастрофа лишь отдаляет от правды, от себя родного. Навязанные переживания из-за краха чужих идей заставляют сродниться с потерей. И вспоминаются последствия изгнания из рая — «В поте лица твоего есть будешь хлеб». Человек лишается частички чужой жизни. Но ему кажется, что это свои куски, своя плоть и кровь, брызги своего шампанского! И некому крикнуть:

— Да ты вспомни! Ведь даже не знаешь, как оказался участником чужой гонки! Где твоя собственная жизнь? Не придуманная кем-то. И не навязанная амнезией. Так кто ты? Ну, давай, вспоминай! Те первые неуверенные шажки. И неуклюжий, захватывающий дух, бег навстречу материнским рукам. Вот то было твоё, родное! А сейчас… Разве это дело, — жить, всё время оправдываясь? Мол «этого не успел», «того не доделал», «Простите», «Извините», «Ваша правда», «Больше не повторится». Вечная погоня за чужим мнением! Существуешь в тени другого и ещё удивляешься отсутствию собственной! А ведь только призраки не отбрасывают тени. Вывод, конечно, очевиден.

Ждать от жизни слишком многого значило бы — прожить её в вечном недовольстве. Люди имеют то, что имеют. И этого достаточно. Единственная преграда, разделяющая свободных и рабов, — это решётка и колючая проволока, засевшая в мозгах последних. Годы изоляции делают узника человеком. Тогда как по ту сторону «запретен» люди смотрят на подобных себе волком. Возможно, что многолетнее ожидание смертной казни побудило его впитать жизнь во всей изысканности. Как бы там ни было, а человека не расстреляли. Находится на другой параллели, в ином измерении, но — живой. Времена года там погоды не делают. Атмосфера ненависти и неестественности давит так, что не продохнуть. Сердце и душа захлебывается в тоске, как в болоте. Но люди выживают. И больше благодаря тому, что частично мертвы. Умирают лишь тогда, когда пытаются оживить воспоминания, несовместимые с неволей. Жизнь словно замерла. И время уступило свою власть вечности. Дни кажутся нескончаемо длинными. Но проходят годы, — десять, двадцать лет… Для узника это — будто вчерашний день. В двух словах не расскажешь…

Арест

В сонной, ночной безмятежности

Пульсирует звезд экстаз.

Бремя подлунной нежности

Сейчас не у нас, не у нас.

Помню сквозь сон, я помню:

Нужно вставать — идти.

Где ты ожиданием томным

Покой навсегда смутишь

Но лаем собачим гулким

Разбудит чужая речь.

Враги из тени закоулков

С собою хотят увлечь

Вырвусь! Буду сражаться!

Но нет… Здесь отец, семья…

Похоже придется сдаваться.

Бесславно закончил я.

Берите, — победа за вами

Стального капкана звук

Сковал в этой странной драме

Свободу поникших рук.

Прощай, город теплой сказки,

В багряном роскошном сне

Вина и восточной ласки

Не видеть сегодня мне.

Что ждет за седыми горами

Узнаю, пройдя перевал

Буду бороться с вами!

Запомните — я не пропал!

Сознание встрепенулось сразу, с первым звуком тревоги. Ресницы дрогнули и человек открыл глаза. Рычание бросилось от окна к забору. И дальше, — к входу. Животная ярость вцепилась в железо, закружила в бессилии по двору. Лай овчарки разорвал предрассветную тьму. Там что-то происходило. Собака буквально захлебывалась от злости. Часы показывали пять утра.

«Надо бы успокоить, может с кошкой сцепился», — неуверенно мелькнуло в голове.

Тихо встал, стараясь не потревожить спящую жену. Одеваясь, услышал шаги отца в прихожей.

«Отлично! Можно ещё поспать», — зевнул парень, откладывая одежду.

Незнакомые мужские голоса и раздражённые нотки в ответе родного человека насторожили. А требовательный стук в дверь не оставил сомнений. Сон улетучился моментально. Быстро застегнул куртку и разбудил жену отрывистым:

— Марин, проснись… За мной пришли!

Затем кинулся к балкону. Однако, уйти садами, как прежде, не удалось. На этот раз споткнулся об угрожающие окрики и клацанье оружейных затворов. Они неслись отовсюду, — из-за деревьев, соседского забора, от калитки. Поняв, что обложен, захлопнул эту дверь и побежал к входной. Её тоже запер на замок. Мозг лихорадочно искал решение. Человек действовал машинально и, не видя выхода, перекрывал входы. Он прекрасно понимал, что жалкая пара досок никого не остановит. Несмотря на решетку, врезанную в окна второго этажа, его дом далеко не крепость. Сравнение с тюрьмой обожгло мозг… Наивные черепашьи манёвры здесь не помогут. Осторожно приподняв занавеску, увидел отца. Тот тщетно преграждал чужакам дорогу. Но сына спасать надо было раньше, — пятнадцать, двадцать лет назад.

«Сейчас…», — взгляд обогнал мысль.

Они уже повсюду. Двое в гражданском приставили пистолеты к груди пожилого мужчины. Ещё один навел оружие на собаку. Хозяину ничего не оставалось, как взять пса за ошейник и поместить в вольер. Там животное и продолжало разъярённо метаться.

Через мгновенье двор заполнили люди в чёрном, — однообразные безликие фигуры… Одни взяли под прицел окна дома и балкон. Другие обыскали гараж, туалет… Всё освещалась неяркими фонарями, вынуждая незваных гостей держаться в тени. О преступнике не было достоверной информации, — ни родственники, ни соседи толком ничего не знали. Полгода безрезультатной слежки за домом, в конце концов, привели к успеху. Столичным оперативникам удалось завербовать соседа, — бывшего главу охраны опального экс-президента Грузии. Пригрозили суровой расправой в случае отказа сотрудничать и не оставили бедняге выбора. Забрав двоих малышей, жену и тёщу, тот уехал в село, на дачу. Что и послужило сигналом для спецслужб.

Осаждённый насчитал не менее пятнадцати человек в обозримом пространстве. Скрытых неизвестностью было наверняка не меньше. Насыщенные мгновения требовали решимости:

«Туда? Сюда? Или головой в бездну?».

Безумство желало войны, — разум её отвергал. Руки до боли сжали опасную сталь… Отчётливо слышалось взволнованное дыхание близких. Воин отодвинул диван и положил автомат в тайник. Земля как будто провалилась под ногами. Он понял, что проиграл. Решение пробилось каплями холодного пота. Мир стремительно менял свои очертания. Усмешка исказила гордые губы:

«Что ж, не всем помирать с музыкой».

Мысль о сдаче казалась предательской. Месяцы бегства так ни к чему и не привели. Он окинул комнату взглядом. Дверь в спальню была закрыта, в детскую — тоже. Не слышно ничьих голосов или плача. Захотелось увидеть Вику и сына. Но их не было. Его настоящая семья находилась слишком далеко. А те, кто вблизи, теперь и вовсе недосягаемы:

«Бедные! Спрятались, поди, от страха? Или за страхом…».

На секунду закрыл глаза. Тишина была осязаемой. Отчаяние и безысходность правили бал. Взор снова скользнул по стенам. Одиночество, загнанное в угол, стало невыносимым. Всей грудью втянул в себя запахи родного дома, ставшего западней. Потом открыл створку окна и громко выдохнул наружу:

— Эй! В доме женщины и дети. Спрячьте оружие и я сдамся.

Ультиматум завис над землёй. По меньшей мере, всеобщее внимание парень себе обеспечил. Тени зашевелились, предвкушая развязку. Мир недолго держал молодого человека на «мушке». Волна облегчения сотрясла воздух и угасла. В основе многих решений лежит жизнь. Сегодняшнее — не исключение. Маски не скрыли радости. И, в какой-то мере, испытали благодарность к преступнику. Они демонстративно защелкали предохранителями, опуская руки.

Дверной замок открылся и парень отступил назад. Победители входили без суеты. Обращались подчеркнуто вежливо. Уточнили имя, фамилию. Почему-то не глядя в глаза, предъявили ордер на арест и сами зачитали обвинение. Двое в масках, молча, подошли, взяли под руки. Третий стянул запястья задержанного одноразовыми наручниками. Замершая, с окаменевшим взглядом, жена на мгновение ожила в попытке набросить тёплую куртку на плечи мужа. Но одеться и попрощаться не дали. Окружив, провели через освещенный двор на улицу и посадили в легковой автомобиль. Пленник чувствовал взгляды соседей из оконной темноты. Об их участии в этой облаве не думал. Эскорт из трех «легковушек» и одного микроавтобуса тронулся в путь. Сын навсегда покидал отчий дом…

На улицах города было пустынно и серо. Молодой человек бездумно смотрел на мелькающие за стеклом дома, деревья. Лишь при виде родной школы взгляд арестанта оживился. Но, то была лишь искра. Ведь поклялся, что живым его никогда не возьмут. Повторял это много раз. И точно знал, что соображения здравого смысла продиктованы трусостью. Она и сейчас убеждала смотреть на ситуацию с позиции слабости, а не силы. Гордость не была уязвлена. Такое малодушие случалось и раньше, — в Афгане. Смерть детей и женщин, расстрелянных на его глазах, мучила до сих пор. Но если первый случай перевернул всю душу, то в этот раз даже не было стыдно. Единственное беспокойство, — чтобы другие не догадались. Человек никогда не меняется. Но проявляется как личность в каждом миге.

Кортеж опасного преступника спустился с гор Метростроя на набережную Куры. Центр древней столицы уже пробудился, зевая и потягиваясь. Станции метрополитена приветствовали ранних пришельцев. На остановках зябко переговаривались курильщики. Встречный свет автомобильных фар мелькал всё чаще и чаще. Когда пересекли мост Бараташвили, соединяющий сердце Тбилиси с армянскими городскими кварталами, арестованный оглянулся. Конвоиры тут же насторожились. Но поняв, что парень просто прощается с родными местами, — успокоились. Сидящий на переднем сидении офицер хмуро произнес:

— Тебе, бичё, надо было почаще вперед смотреть, думать о последствиях, — тогда и оглядываться не пришлось бы.

Пленник, не оборачиваясь, кивнул:

— Ну да. Если бы знал, где упаду, — соломки б подстелил… Тем, кто без оглядки живут, тоже не сладко приходиться. Да им, наверное, и оглянуться то не на что…

— Ну, смотри, смотри. Последнее время что-то на философов везет, — ты уже пятый будешь.

Пленник отвернулся от прошлого:

— А вот мне первый раз такое счастье привалило, — с ментами.

— Угу, шутник, блин. Да ещё и счастливый на всю катушку. Поздравляю, кацо!

Впереди идущий автомобиль требовательно засигналил, сворачивая к какому-то зданию. Разговор прервался. Кортеж проехал мимо будки охранника к входу в Управление МВД Грузии. Выйдя из машины, пленник посмотрел в унылое ноябрьское небо, надеясь увидеть начало рассвета. Но оно было по-прежнему мертвенно-серым. Арестованного препроводили в кабинет начальника отдела уголовного розыска. Там собрались все участники операции по задержанию. Грузины были настроены благодушно. В глубине души каждый благодарил судьбу за успешный исход. В ожидании армянских коллег, задавали подозреваемому вопросы о причастности к преступлениям, в которых того обвиняют. Без масок ребята выглядели вполне обычно. Весёлый, ненавязчивый тон располагал к ответу. Одному из офицеров видать понравился пёс арестанта:

— Хорошая овчарка у тебя, биче! А ведь могли пристрелить.

Пленник насмешливо бросил:

— А собака-то что сделала? Не жалко такого породистого пса убивать?..

Начальник отдела резко встал с кресла:

— Ну, ты наглец, парень! Людей, значит, убивать можно. А собаку — жалко! Да я тебя только за одни эти слова собственноручно бы прист…

Телефонный звонок помешал завершить угрозы. По всей видимости, он получил распоряжение относительно арестованного. И, бросив короткий ответ в трубку, приказал снять с подозреваемого наручники и увести в камеру. Одноразовые путы срезали ножом. Потом тщательно обыскали. Оформили бумаги. И повели вниз, в подвальный этаж министерства. Там находился специзолятор Управления. Пленник усмехнулся, хотя на душе было невыносимо тяжко:

— Сегодня всё время скатываюсь вниз. Сперва — к реке. Теперь — в подвал. И как долго это продолжится?

Сопровождающие надзиратели понимающе улыбнулись. Седовласый прапорщик глубокомысленно заметил:

— Это тебе решать! Можно скатиться на самое дно. Но, если не захочешь, то останешься человеком. И это независимо от местонахождения… В камере тебе это популярно объяснят, — будь спокоен. Ты ведь не судимый, верно? Повезло, что попал к порядочным людям. Хотя за пару часов мало чему научишься…

Арестованный удивлённо перебил:

— А порядочных-то в тюрьму за что?

В ответ загремела отпираемая решетка. Потом следующая. Перед задержанным протянулся длинный коридор с несколькими десятками черных дверей. Возле третьей справа они остановились. Человек понял, что стоит на пороге, от которого всегда зарекался…

После недолгой и непонятной возни с замками и цепью, дверь неохотно отворилась. В нос ударил неприятный запах из смеси человеческого пота, мочи и ещё чего-то специфического. Коридорный свет, проникший через это отверстие, упал в кромешную тьму. Новый узник нерешительно вступил на эту дорожку, которая тут же исчезла. Грохот захлопнувшейся двери заставил вздрогнуть. Ключ с пронизывающим скрежетом провернулся, казалось, прямо в мозгу. Тогда он ещё не знал о мнении специалистов, считающих, что, именно, с этого звука у заключенного начинается тюремный психоз. Не догадывался и о других разрушительных последствиях неволи. Но жизнь полна перемен и необратимых почти не бывает. Узник зажмурился и снова открыл глаза, привыкая к мраку. Теперь он видел, что очутился в тюремной камере с тремя неизвестными. Они тоже смотрели в его сторону, ожидая какого-то продолжения. Произнеся грузинское «Тамарджобат!» (Здравствуйте!), узник прошёл вперёд и сел на настил из досок, напоминающий небольшую сцену.

В голове всё ещё проворачивался тюремный ключ:

«Одна неопределенность сменилась другой и уравнение не из простых. Всего мгновение назад я спал в собственной кровати и вот — здесь. Слишком быстро, чтобы проснуться. Но… давно пора. Сколько ж часов прошло?»

Ощущение нереальности, — какой-то пространственно-временной сдвиг:

«Вроде бы понимаю, — где я. А вот… твердой уверенности нет».

О чём-то спросили. Потом ещё… На вопросы «сидельцев» парень отвечал машинально. Пытался собрать себя, растянутого в этом утре. Участливая тяжесть очередного вопроса легла на плечо рукой одного из арестантов:

— Всё никак не очухаешься, сынок?

Он присел рядом:

— Ты не тушуйся. У них на тебя ничего, кроме подозрений. Пока доказательства ищут, давай-ка лучше чайком побалуемся.

Горячий чай, и дружеская атмосфера вывели из ступора. Разговорились. Познакомились. Собеседник назвался «Дедом»:

— Имя своё я уже подзабыл, сынок… Все так кличут, — «Дед» да «Дед». Вроде сроднился. О том, из прошлого, не вспоминаю… А твоё имя?

Парень задумался вспоминая. Собственное имя осталось где-то там, рядом с девушкой и пятилетним малышом. Оно прозвучало как чужое:

— Юрий.

Второго — двухметрового громилу — звали «Бароном». Оба представляли элиту преступного мира. Последним из сокамерников был молодой паренек, племянник Барона, — Тела. Глаза привыкли к темноте.

Новичок огляделся. Помещение небольшое. Вдоль задней стены общие деревянные нары. В боковой перегородке вмонтирован огромный, как и всё советское, кондиционер. Над дверью, в нише, забранной металлической сеткой, — неприметно ютились лампочка и микрофон. Слева умывальник и «параша». Ни окон. Ни стола. Ни стульев. У подножия нар раскаленная электроплита и горящая свеча. Вокруг этого импровизированного очага все и сидели. Кто на корточках. Кто — на нарах… И только Барон нервно ходил взад-вперед перед дверью, ругая Шеварнадзе на его родном языке. Гостю вкратце объяснили причину безответной страсти великана к маме президента Грузии. Барона обвиняли в организации убийства брата главы Аджарии. И Шеварнадзе теперь из шкуры вон лезет, чтобы угодить лидеру вассального государства. Информацию о политических интригах, предстоящих выборах, необходимости обеспечить голоса и тому подобное, Юрий пропустил мимо ушей. Про Гелу узнал, что того взяли за компанию, как заложника. Гела этим не тяготился. Он мечтал стать вором и ради дяди был готов на многое. Но великан не одобрял его притязаний.

Племянник спросил о причине, резонно добавив:

— Ты ведь меня с пелёнок знаешь! Нянчил, когда я ещё ползать не умел.

Барон недовольно обрубил:

— Вот именно! Ползать-то, конечно, научился. А вот прямо ходить… Молод ты, бичё! Что я твоей матери скажу?

Старик согласился:

— Такие вот — «воры» лишь до «Белого лебедя». Они как наши мандарины, — скороспелые и быстропортящиеся. А брось в печь, — один шлак и останется…

Из рассказа о Соликамской пересыльной Юрий услышал лишь начало. Какая-то тюрьма строгого режима. «Белый лебедь» что ли? Странное слово — «пресс-зона». Там «ломали» так называемых блатных, — даже авторитетных воров. И намёк на Гелу, — …не то, что каких-то «мандаринов». Дальше слушал отрешённо. Не мог забыть бледные лица родных, жену с её неуверенной заботой. Огромные глаза Виктории, наполненные слезами. И Максюша… Что-то весело щебетавший, — взъерошенный, светленький как мама. Мальчик будто предчувствовал долгую разлуку. А может просто чувствовал тревогу родителей. Он обнимал материнские коленки, прижимался… Юрий вздохнул:

«Не надо было уезжать! Дался мне этот развод… Зря не послушал тебя, родная!».

И он вновь увидел любимые глаза цвета лесных орешков. Из них буквально выплескивалось:

«Не уезжай! Не уезжай!! Не уезжай!!!».

Вслух сказать этого она не могла — знала, что он все равно поступит по-своему. Поспешное прощание. Объятия сыночка. Торопливое обещание купить «настаясява» робота, увиденного в какой-то витрине. День рождения малыша через две недели. И подарок готов, — в камере хранения тбилисского аэропорта… Отец никогда не должен разочаровывать ребёнка! Теперь навряд ли успеет. Память оставила их в постоянном месте встреч, — возле барка «Товарищ». Трехмачтовое судно со спущенными парусами покачивалось на волнах. Паруса символизировали скорую встречу. Вот только наполнятся ли они когда-нибудь ветром, — одному Б-гу известно!

«Бррр…», — парня охватил нервный озноб.

Только сейчас он почувствовал, что находится в промозглом сыром подвале. К тому же, — в тапочках на босу ногу. Взглянул на товарищей по несчастью. Дед одет просто, но добротно. Мягкие коричневые ботинки, черные шерстяные брюки, свитер и «душегрейка» из дублёной кожи. Невысокий. Суховатый. Умные проницательные глаза. Короткие седые волосы. Гладко выбрит. На вид лет пятидесяти. В отличие от него, Барон был в расцвете лет. Чёрная щетина лишь подчёркивала серьёзность ситуации. Небрежно-богатый «прикид». Смокинг, пальто из шелкового драпа, матово-лаковые штиблеты.

«Поди взяли с какой-то вечеринки», — мелькнуло в голове.

Племянник тоже «упакован» не хуже. Один Юрий — в лёгкой спортивке и домашних шлепанцах.

Внезапно подвальная идиллия нарушилась. Загремела отпираемая дверь и ограничительная цепь. Жизнь встрепенулась и снова рухнула в сумасшествие. Сначала в кандалах увели Деда. Затем чёрные «браслеты» защелкнулись на запястьях Юрия. Какой — то опер в звании майора. Странная игра в шахматы в неподобающее время, в неподходящем для этого месте и со странным соперником. Его «ход конем». Попытка вербовки… Офицер рассудительно убеждал взять на себя пару нераскрытых убийств. Обещал оставить в стране и «скостить» срок:

— Ты хороший парень! Армяне от тебя не отстанут, — всех собак повесят. Подумай, — время ещё есть. Если что, — дай знать через надзирателя.

Молодой гордец самоуверенно заявил:

— Не понимаю ни армян, ни вас, грузин! Ничего не знаю ни о каких преступлениях! Убийствах! Ни о «шахматах» ваших! Уведите меня в камеру!

Майор усмехнулся:

— Да ты что! Решил под дурака закосить? Ну-ну… Только мой тебе совет! Всех остальных за идиотов не держи! Невиновный не требует «в камеру». А только — на свободу! В общем, разговор не окончен. Ты подумай! Хорошо? Смотри, парень, «романтика больших дорог» требует кое-каких жертв. Ты уверен, что готов? Я дело твое видел. Ты же в юридический поступал. Для сокамерников твоих это — как красная тряпка для быка. А сейчас иди!

Парня увели. Спустили обратно, — в сырость, в отрицание. Сняли наручники. Барон выслушал его жалобу. Назвал «стандартной процедурой» и ободряюще просветил:

— Не бери в голову. Обычные ментовские «ломки». Всех мерят одной меркой.

Но молодой арестант ещё не осознавал подобных стандартов. Снова цепь, ключ в ржавом замке. Это был Дед. Его принесли на руках. Босоногого. Без сознания. Отдельно — ботинки. Ноги — в крови и синяках. Грузинская брань эхом отозвалась в подземелье. Барон снял с себя пальто. Свернув его, осторожно подложил под голову Деда. Потом переговоры с соседними камерами. Вскоре фундамент министерства, буквально, задрожал от негодующих криков, ругани и грохота посуды об стены.

В специзоляторе МВД Грузии начался бунт!

Молчаливый разговор

Чай и свеча дрожащая очертили призрачный круг.

Сгустками, каплями, лицами мир засочился вдруг…

Пламя стоит мерцающе, словно прицел в ночи.

Память воспоминаньями странно и горько кричит.

Велик мой в проруби…

Руки отцовские.

робость и нежность сестер…

Город, смеющийся хлебом и фруктами,

Кто-то в мгновение стер…

И потекли уже новые образы в наш разговор без слов.

Прошлого с будущим, боли и гордости

слышен безмолвный зов.

Руки белеют, свеча отражается

в мудрых, спокойных глазах.

В трепете пламени, в мыслях неслышимых всё, —

и полеты, и крах…

Каин и Авель,

Костры инквизиции,

В рабство голодный уход…

Белжец и Аушвиц, —

Бездна изгнания…

Все же спасенье грядет!

Стылость тюрьмы исчезает от кружки,

тепла, мирных рук…

Нередко слова бесполезны. Нужны тишина, ночь и друг.

— Дед я, — сказал…

Все вопросы легкой улыбкой встречал.

Кто же он был? Мудро, просто,

всё и как есть показал.

Смерть и бессмертие,

Честь и бесчестие,

Тьму и источники сил,

Мысли свободу

И слов покаяние…

Новый рассвет наступил.

Протест человека против любого произвола справедлив и оправдан. Узник дорого расплачивается за собственные грехи. Поэтому его нетерпимость к тем, кто совершает преступления безнаказанно, принимает крайние формы. Взбунтовавшиеся заключенные ломали всё, что ломалось. Вооружались всем, что могло служить оружием. Баррикадировали двери камер, чем попало. Сваливали в кучу матрасы, намереваясь их поджечь при необходимости. Тюрьма готовилась к отражению штурма спецназа. Это была настоящая война угнетаемых с угнетателями. Она никогда не прекращалась. Заключались временные соглашения, но — ненадолго. Нарушался негласный договор исключительно властями, — их очередной попыткой беспредела. Как случилось и на этот раз…

Новичок, распалённый общим негодованием, без раздумий включился в борьбу. Деревянные нары пошли на баррикаду. Поверх досок навалили лишнюю одежду, матрасы. Тела затачивал края алюминиевых мисок. Шла подготовка к бою, привычная для бывшего афганца.

Дед пришел в себя. Узнав о бунте, одобрил все действия Барона. Они недолго поговорили друг с другом. Затем Барон передал слово Деда соседям, вызвав их стуком в стену. Те «прогнали» по всем камерам, чтобы держались изо всех сил, а то менты вконец «оборзеют». Через глазок в двери виднелись ряды спецназа, — в масках, с дубинками и щитами. Откуда-то из глубины подвальной тюрьмы послышался звук открываемой двери. Угрожающие крики перешли в шум борьбы. Стены с новой силой затряслись от ударов металла и гневных криков узников. Затем наступило затишье…

Дед подозвал Барона. Потом вызвали надзирателя. Разговор шел на грузинском. Юрий разобрал несколько слов. Понял, что воры требуют начальника. Через пять минут дверь в камеру отворили. По ту сторону крепостного вала стояли три офицера. Выслушали Деда. Начальник кивнул головой. Что-то ответил на грузинском. И удалился.

Гела, наблюдающий через глазок за спецназовцами, сообщил, что те покидают зону. Потом дверь снова открылась и Барон с Белой вышли в коридор. Новичок вопросительно посмотрел на Деда. Вор объяснил:

— Всё, сынок! Мы своё сказали. И продолжать дальше, — себе во вред. Менты пока поостерегутся беспредельничать. Чуток ослабят режим. Большего сейчас добиться не в силах.

Юрий согласно кивнул. И стал укладывать доски обратно на нары. Вернулись дядя с племянником. Великан был взбешен:

— Нодар Сочинский в «больничке»! Суки попытались ворваться в «хату». Он запалил матрасы. Но бляди его схватили и вытащили из «хаты». Нодар зубами разгрыз вены. Сейчас у них.

Раскаленная спираль грела воздух. Она вернула иллюзию постоянства. Свеча облизывала вязкую тьму. Язычки пламени множились и вновь соединялись. Часов не было. Хотя, судя по всему, там наверху солнце уже закатилось за горизонт. Правда, для многих узников министерского подвала оно даже не всходило. Бунт показал ментам настоящих хозяев в тюрьме. Долго извинялись. Нагнали бригаду врачей. Грозились разобраться со следователем. Хотя и дураку понятно, что это не более чем временные уступки.

И вот — вечер! Это всегда нечто большее, чем порог нового дня. Тот самый переход от мира формы к миру содержания. Племянник и дядя крепко спали. Двое других арестантов пили чай. Одного угнетали годы и боль в ногах. Другого — отсутствие опыта и нежелание с этим мириться. Чужие мысли считают «потемками», часто их путают с интуицией. Готовые образы, подаренные зрением и слухом, как «сыр в мышеловке». И с такими же печальными последствиями. Зато совсем необременительно для совести и ума. Но за гранью осознаваемого всё получается само собой. Юрий больше ничему не удивлялся. События сменяли друг друга в мгновенье ока. Глупо что-либо загадывать наперед. Он учился у жизни. И она была настойчива. Новые мысли. Незнакомые смыслы. Непредсказуемые ситуации. Старался всё заметить, запомнить. Взглянул на Деда. Парню вдруг показалось, что слышит думы старого вора. И воспользовался случаем пообщаться без слов.

«Молодец наш Гела! Знатный чаек сварганил. Знаешь, почему мы его «Кроликом» кличем?», — и Дед поведал о давних проказах Гелы, шашлыках из ворованных длинноухих зверьков:

«А самое смешное, что звучит слишком серьезно! «Кроликами» мы простых людей обзываем. Всех же остальных державных прихвостней — «овцами». Ты пей-пей, пока не остыл… И — слушай».

Лицо полуночного мыслителя вдруг побледнело. Едва не выронив кружку, он схватился за сердце:

«Старость, сынок! Ты на мой вид не смотри, — восьмой десяток размениваю. В нашем мире люди гибнут не за презренный металл. Мы и жизнью и кошельком поступаемся во имя иных ценностей. Словами не объяснить. Законов державных не нарушаем по той простой причине, что никогда их не признаём. Все эти сучьи ярлыки: «подозреваемый», «обвиняемый», — не про нас. Вор — арестант по жизни, а не в силу прокурорской санкции. И вор никогда не кричит о свободе. Это забава рабов, не знающих вкуса вольной волюшки. Для таких мы всегда будем вызовом».

Дед потянулся за кружкой:

«Недавно брата схоронил, — младшенького. Спортсменом был, — гонщиком. Гонка-то родимого и доконала. Только не та, на трассе, а другая. Ведь они не живут, а гонятся за жизнью. Куда им! Она всегда тю-тю…всегда лидирует. А оглядки ихние, — так это не на жизнь, сынок. Пустота…ад на пятки наступает. Вечный закон: не догонишь ты, — догонят тебя. Да и самого быстрого пустыня ждет, — один на один с людской завистью. Мир хочет учиться на чьих угодно ошибках, только не на собственных. Но чужой опыт — плохой советчик. Как, впрочем, и свой. Ничто в этой жизни не повторяется. С годами даже нужду справлять затруднительно. Здесь-то уж все — профессора! На каждом шагу дерьмо. Возьми сегодняшнего прокурора. Про таких говорят, что с них всё, как с гуся вода. Вот кто птица высокого полета. Ты, поди, думал, — «орлы-соколы»? Нет, сынок, — обычные гуси. Эверест перелетают, клюва не отморозив. Потом грифы, стервятники разные. Голуби высоко летают. А вот мы… Орлы и соколы, сынок, чемпионы разве что в падении. За пикированием сапсана глазом не уследишь».

Старик, отхлебнув глоток, взглянул на Юрия:

«Значит, еврей, говоришь?».

Парень пожал плечами:

«Наполовину, — по матери. Отец — армянин».

«Не бывает ничего «наполовину», сынок. Ты каждой клеточкой организма еврей. Мама — это святое! Сколько она носила тебя в себе? А сколько вынесла от тебя после? И первый глоток воздуха! Свет твоих глаз! Вкус пищи! Первое нравоучение! Первая любовь и первое огорчение! Всё это — мама! А ты говоришь «наполовину»… Тебе-то уж точно Б-г выбора не оставил, еврей!»

Молчание остановило время. Свеча светила ровно, бездымно. Юрий взглянул на Деда. Его глаза полыхали огнём и какой-то неуверенностью. Тот думал так, словно проверял прочность собственных мыслей:

«Я к чему спросил-то… Ты вот долю оплакиваешь. А зря! Она у твоего народа — одна на всех. Беды, сынок, даже не начинались. Изгнание из рая — процесс длительный. Братоубийство, потоп, вавилонское столпотворение, Б-г… он требует жертвовать самым дорогим. Тем, чему ты поклоняешься. Ради твоей свободы. Откажись от того, что имеешь и обретёшь большее. Всё это испытания. Твое место там, за Иорданом, на святой земле.

Жизнь еврея как вспышка. Тьма. Потом — свет. И снова, — тьма. Пока не ощутишь источник. Ты — еврей. И у тебя один Господин. Всё остальное человечество имеет выбор. По крайней мере, нам позволено так думать».

Мудрец как-то странно взглянул на Юрия:

«Все люди — братья, парень! Тогда почему Б-г выбрал тебя? А роль «Каина» нам оставил?»

Он отвернулся. В его глазах бушевали огни инквизиции, крематориев Дахау, Аушвица, Белжеца. Пылающая пелена вдруг спала, и он понимающе взглянул на молодого собеседника:

«Ты всё увидел, сынок? Значит, твоей маме не о чём беспокоится. То была минутная слабость… Правда, в масштабе человечества она оборачивается «Хрустальной ночью» Бухареста, миллионами ваших жизней. А ведь увиденное тобою даже не горящая свеча! Всего лишь уменьшенное её отражение. Лучше понять всё сейчас, чем когда окажешься в Египте».

«В Армении», — поправил Юрий.

«Что «в Армении», сынок?».

«Меня везут в Ереван, а не в Египет».

Старик ободряюще сжал плечо:

«Эх, сынок! Для тебя, еврей, любая страна, кроме Израиля, — Египет! Прочти Библию, узнаешь».

В его зрачках заплясали язычки пламени. Юрий отвел взгляд:

«Никогда не верил в эти сказки».

Дед улыбнулся;

«А в Б-га?»

Пламя свечи заметалось, оживляя взор молодого:

«Ну а вы, с вашей верой и опытом, — почему здесь?».

«Это не вера, сынок, а знания. Когда-то я был монахом. Преподавал в семинарии. Пока не намекнули, что нужно и кесарю послужить. А нам двум господам никак нельзя. Сослали в Сибирь. Потом другие лагеря. Вот так и прошёл весь крестный путь от тбилисского Мейдана до Магадана…».

Старик устало потушил пылающие глаза:

«Оставь Всевышнему свои заботы, Божий ты человек! Что бы ты там не натворил, — не приписывай своей воле. Будь по нашему хотению, — сидели бы не здесь…».

«Но убийство…».

«А что «убийство»? Ты думаешь, оно — твоя беда? Это всего лишь громкое слово, отрубленная голова медузы — горгоны в руках закона… Жутковатая, конечно. Но стоит ей вглядеться в собственное отражение и… Громкое слово замолчит. Буквы рассыпятся. А пресловутый «меч правосудия» превратится в миф, камень».

Умудренная годами старость и облагороженная её близостью молодость проходили извилистый лабиринт. Они словно находились на островке, посреди океана ненужных штампов. Пламя, срывающееся с фитиля, оживляло воображение. Эти двое встретились впервые. Но их объединило желание увидеть солнце. И узники заслонились этой мечтой от могильной сырости.

В мрачной беспросветности заскрипели нары. Барон тенью скользнул по стене в сторону «параши». Живой огонек заколебался. Тень потянулась к микрофону над дверью. Ритуальное:

«Шеварнадзе, шени дэда…» (Шеварнадзе! Твою мать…) шевельнуло мглу и пропало.

Призрак снова исчез в храпе великана.

Безмолвие срывало покровы. Оно упорно обрушивалось на тайны, постигая суть. Каждый думал о своём, — самом разном, главном и сокровенном. О благородном молчании, толкающем людей на отчаянные поступки. Низменных порывах, насмешливо упрекающих в благочестии. Дед молчал о запретном плоде, срываемом снова и снова. Миллиарды раз совершенный грех захлёбывался оправданием. Об этом писано и переписано. Но человек носит лишь то, что ему соответствует. Древние предания текут в жилах молоком матери. Ошибки прошлого как каменное надгробье. Их не принято поминать лихом. И люди охотно делают новые.

Парень искоса посмотрел на Деда. Взор старика грелся свечою. Длинные, белые пальцы рук покоились на коленях. Он больше не рассматривал заманчивых предложений. Да и вряд ли они имелись. Жизнь вора исчерпала свои ресурсы. Недосказанность фраз обусловлена временем. И лишь над мыслью оно не властно. Время словно умолкает и течёт по иным законам. Мысль гораздо содержательнее слов. И хотя заносчивость не чужда человеку, но лицемерие разум отрицает полностью. Мозг просто не способен лгать! Юрию захотелось открыть то, в чем ещё никому не признавался:

«Мамы я не помню. Ни глаз. Ни лица. Ничего. Отец забрал меня, но не мои воспоминания. Наверное, у родителей была причина. Вот только знать её я не желаю. Ребенок — не игрушка. И осколки детства довольно болезненны. Я пытался не думать. Пробовал жить без утраченного. Не выходит! Боюсь, что запертый в настоящем, я стал зверем. Тех ребят не обязательно было убивать. Но я это сделал. А ведь я прошел Афган. Бывал на волосок от смерти. И умею ценить жизнь. Те ребята забрали у моих друзей деньги, но не жизнь. Иногда, кажется, что так я отомстил родителям. А самое страшное, что сейчас не испытываю никаких эмоций. Ни угрызений совести. Ничего».

Он закрыл лицо руками. В глазах старика отразились эти пальцы, отгородившиеся от реальности:

«Сынок, не надо так усложнять! Ты не на исповеди. Говоришь же, — сами напросились. Да и не всякая кровь взывает к отмщению. Убийство — древнейший способ улаживания проблем. А что естественно, то… — сам знаешь. Вот насильники, маньяки, педофилы и прочие… — это неестественно. Не по-людски. Разве ты подвесил жизнь на паутинке?»

Похлопав Юрия по плечу, он снял нагар с фитиля. Парень задумался:

«Вы же сами сказали о нежелании играть роль Ка…»

Рука Деда сдавила запястье парня, как тисками:

«Слушай, сынок! Убийство убийству рознь! Братья любили друг друга. Но Отца ещё больше! И ревновали соответственно. Каин убил из-за любви к Отцу. А не в претензиях к брату. Слепо устранил препятствие, которое, как ему казалось, стояло между ним и Б-гом. Осуждают не за убийство. Оно — то как раз и является основным аргументом в политике стран и народов. На засеянных смертью полях войны пожинают горы трупов. И всё это с благословения церкви и чиновников. В любом случае, — не надо приписывать волю Небес собственным прихотям».

Во взгляде Деда заметались всполохи битв. Он медленно разжал пальцы, и кровь в венах парня облегченно вздохнула. На этот раз молчание старого вора обличало. Кричало о других убийствах, протянутых к Небу руках матерей, глазах, иссохших от горя…

«А голод! Он как косой косит человечество. Десятки миллионов жизней ежегодно! Ты представляешь, сынок, пламя миллиарда свечей? Жарче и ярче солнца! И вдруг — голод! Одно могучее дыхание и… наступает мрак. Думаешь, кто-то от этого страдает бессонницей? Здесь каждое утро выбрасывают уйму хлеба, — пайковые полбуханки. А где-то на планете в это время гибнет ребенок. Из-за этой вот полбуханки, так ему необходимой».

Пламя свечи помутнело, заблестело и потекло слезой по морщинистым щекам. Молчание юноши стало более сдержанным. Шёпот порой бывает убедительнее крика. Старость и молодость понимали друг друга без слов. Мрак и тишина остались за мерцающим кругом. Однажды не увидев рассвета, люди нашли его отголосок в ночи. Ведь она никогда не бывает кромешной.

Храп Барона шуршал тараканами по стенам. Всхлипывающее дыхание Кролика бежало за ним, вприпрыжку. Иногда свеча издавала треск. На мгновенье появлялся чёрный дым. Но это всего лишь миг… Жизнь человека трещит и коптит куда чаще! Дед отклонил предложенный чай:

«Ни о чём не жалей, сынок. В этом мире всё происходит по Его воле. Не бери греха на душу, полагая, что нам дано что-либо испортить. Б-г дал! И никто не в силах этого изменить. Воля Его может быть непонятной, пугающей. Всё просто, сынок, — если можешь, то будь благодарен. Тебе, наверняка, придется лгать. Люди любят, ждут чужого раскаяния. И ты его им дашь, но оно не приходит по заказу. Только не занимайся самообманом. Тебе сейчас больно. Видишь свою жизнь, мечты, отношения, — в руинах. Поверь, что это не так. Кажется, война проиграна. Но… Кто знает наверняка!»

Дед устало закрыл глаза. Пламя свечи заметалось, всполошилось. Он знал и это. Сжалившись над пылающим нарциссом, старик вновь показал свою душу:

«Видишь, сынок! Пламя и то хочет красоваться в глазах другого. Так и мы! Из шкуры вон лезем ради мнения окружающих… А ведь человек — это свеча Всевышнего! И только Его Глаза должны быть нашим зеркалом…»

Мрак сомкнулся над оплавленным кусочком воска. Ночь вступила в свои права, навевая сон. Там, за сомкнутыми ресницами, происходят чудеса всех цветов радуги. Появляется свет. Сотворяется мир. Рождается человек. И… умирает. Когда Юрий проснулся, дверь камеры была открыта настежь. Люди в белых халатах и форме. Отдельно — в чёрном. Барон, Тела и ещё трое из соседних «хат». Врачи шептались с ментами. Заключенные молчали. Все смотрели в правый угол, где «спал» Дед, обретший долгожданную свободу. Руки старого вора навечно соединились с сердцем.

Дорога туда

Ловушка, кругом ловушка.

Мысль бьется в сети, кричит.

Игрушка судьбы, я — игрушка. Что делать?

Весь мир молчит.

Спасаться. Но как? Сдаваться?

Что делать, куда бежать?

С любимыми расставаться…Эх, все бы сперва начать!

Дорожкою горной узкой, мне выбраться бы со дна,

С отчаянною перегрузкой свобода сейчас нужна!

Исправить все изловчиться, круг замкнутый разорвать,

От прошлого защититься, собой наконец-то стать.

Все игры меж тьмой и светом, все призраки тишины

Недвижимо, как пред рассветом,

стоят вдоль моей стены.

Как вырваться, как спастись мне?

Осколки судьбы собрать…

Нет выбора, — расплатись с ней!

Прощенья придется ждать.

Молодой еврей вспомнил о рассвете… Наверху, по-видимому, уже светит солнце. Смерть в тюрьме для такого человека как Дед, казалась естественной. Юрий помнил каждое слово ночной беседы. Он мог бы поклясться, что в его сознании думы старика раскрывались словами. Может так не бывает? Не могут люди слышать мысли и — всё тут! Но он готов был поклясться. И это навязчиво восходящее солнце… Восхитительное зрелище! Вот горизонт на востоке медленно озаряется. Поначалу как отблеск большого костра. Затем всё светлее, светлее… И вдруг брызги золота! Огненный шар такой величественный, что хочется хлопать в ладоши как фокуснику. Да! Рассвет — это восторг ребенка. Иное дело — закат. Парень вспомнил глаза Деда. В них была какая-то усталость. Уход солнца — это печаль, утрата. Пытаешься взглядом задержать его исчезновение. Оттянуть прощание. Однако, не человек установил пределы. Закат всегда содержательнее начала дня. И романтичней. Утром всё неопределенно, в хаосе фантазий. В конце же — итоги подведены. Время истекло. Мечты осуществились. Худшие опасения — не сбылись. Закат уносит в себе людскую благодарность. И — беспокойство. Не факт, что завтра всё повторится. Как и нет вообще никаких гарантий. И всё же, парень не мог свыкнуться с мыслью, что Деда больше нет. Как вчера не хотел верить в его реальность. Умерший вызывает какое-то необъяснимое почтение. Живые поневоле снижают голоса. Стараются не шуметь и держаться от покойного на расстоянии. Смерть незримо присутствует на торжестве в её честь. И люди это чувствуют. Человек думал о бренности жизни. О том, что однажды всё прекратится. Мысль оборвется в гаснущем сознании. Сердце остановится. Лёгкие жадно вберут последний глоток воздуха и… Ему не раз приходилось видеть такой закат. Горечи утраты не бывает. О прощании тоже не думаешь. Просто смотришь, как «кредитор» собирает долги. Парень спрашивал себя:

«Можно ли к этому подготовиться?».

Сейчас Дед ответил и на этот вопрос. Нужно ко всему быть готовым. Так будет честнее. Люди — смертны. Игнорировать это глупо. Молодому человеку трудно представить, что может умереть через секунду. В худшем случае, это случится завтра. Но «завтра» — как горизонт. Оно постоянно удаляется в следующий день. Смерть же, наоборот, приближается. Её можно ускорить. Замедлить. Или подождать. Но избежать — невозможно. Еврей посмотрел на скрещённые руки и отвернулся. С минуты на минуту за ним должны прийти. В ушах невольно слышалось слово «Египет». Вот только при чём здесь евреи? Когда-нибудь он узнает и это. Сейчас… Мысль о предстоящем пути ТУДА не давала покоя. Он не знал, каким маршрутом и транспортом его повезут, — этапируют. Мрачно усмехнулся:

«Ещё одно новое слово с запахом ржавых цепей, дорожной пылью, униженной и измученной плотью».

Узников вывели. Камера временно перестала быть тюрьмой. А для кого-то и навсегда. Барона и Гелу завели в соседнюю. Прощаясь, они обняли еврея. Пожелали удачи. Великан задержал его руку в своей:

— Будь самим собой, парень! И не соглашайся на компромиссы. Помни всегда, что ничего наполовину не бывает. А в человеке — тем более. Сам видел. Ты либо есть, либо — нет. Над первым даже смерть не властна. Не давай тюрьме выдавить из тебя человека! Нахомдис, дзмао! Каргат ихавэ!(Прощай, брат, — будь здоров!)

И бывшие сокамерники скрылись за железной дверью. Лестница вывела Юрия наверх. Знакомый майор встретил ухмылкой:

— Ну, как, бичё, — не передумал? Выйдешь за дверь, и я уже не смогу помочь.

«Бичё» поёжился:

— Нет, спасибо! Обойдусь как-нибудь. Лучше поеду в Египет.

Майор непонимающе сморщился:

— Чего? Какой такой «ягипет», бичё? Ты чё, обкурился, что ли?

И опер махнул конвоирам, чтоб увели. Массивные резные двери выпустили узника наружу. Солнце ослепляюще полыхнуло и он зажмурился. Ненадолго. Истосковавшийся взгляд устремился навстречу свету. Внизу были люди, машины. К одной из них он и спустился. Охранник насмешливо пошутил:

— Дорога открыта, — можешь рискнуть. Только не обессудь!

И он коснулся стального затвора. Из толпы полетели смешки. Отделились трое, — явно не местных. Один сел за руль. Другой открыл дверцу «семёрки». Это было особое приглашение. И узник согласился. Салон просторнее недавнего подвала. Есть окна. День. Земля и небо.

Сопровождающих он даже не заметил. Те распрощались с новыми друзьями и сели рядом. Автомобиль тронулся с места и выехал на дорогу. Не было традиционного банкета. Прощальных тостов. Тёплых пожеланий. Армяне просто делали работу.

Суетность центра мелькающе исчезала. Одни спешили жить. Другие им мешали. Потоки тротуаров зажали слой асфальта. Люди пытались убежать от выхлопной отравы. Машины не пускали. Над ними нависли здания, реклама, светофоры. Вот показался мост. Десятки рыбаков опирались о перила. Ранний улов ждал своих покупателей. Белая «семёрка» свернула в район Авлабара. Старый Тбилиси был великолепен. Солнце ласкало черепицу крыш и зарывалось в кружево листвы. Волшебство осени никого не оставляло равнодушным. «Когда-то я любил бывать в гостях у сказки. Теперь стал взрослым…», — парень осмотрелся. Машина остановилась на булыжной мостовой поселка Элиа. Из багряно-золотистого облака показалась девушка. Аромат юной прелести заполнил всё вокруг. Водитель обнял сестру и усадил рядом. Её звали Луизой. Училась на юрфаке в армянском столичном универе.

Пока машина выруливала на набережную, Юрий узнал имена остальных. Лидера охотников за головами звали «Вовой». Он перекрывал левый выход. Русской внешностью обязан, скорее всего, одному из родителей. Второй представился как «капитан Авакян». Брат девушки отзывался на имя «Вардан». Сестра что-то весело рассказывала ему. Миндалевидные чёрные глаза смешинками скользили по лицам спутников. Она проверяла своё обаяние. Каштановые волосы перекатывались с одного плечика на другое, едва поспевая за увлеченной говоруньей. Невзирая на ноябрьскую прохладу было тепло. Порывы ветра не проникали в салон. Невольника этой честной компании разморило, хотелось спать. Сказалось напряжение последних дней. Хорошо, что удалось сомкнуть глаза за час-полтора до… Нет. Он не знает, когда умер Дед. Это случилось раньше пробуждения:

«Час-полтора… Приблизительно столько же осталось до границы с Египтом, то есть — Арменией. Спать сейчас он просто не имеет права!».

Юрий оценивающе скосился на правого опера:

«Высокий, крепкий».

Этот смуглый, остроносый парень тридцати лет был неопасен. Он спокойный и самоуверенный. А значит, возни с ним не будет. Пленник и предположить не мог, что его самого уже взвесили и измерили. Иначе, понял бы причину напускной беспечности. Но молодость не самокритична. И он продолжил тешиться «аналитикой». Брат говоруньи тоже не боец. Вардану на вид не больше двадцати двух. Это возраст рефлексов, а не мастерства. Паренек казался довольно наивным. Но выглядеть перед девушкой серьёзным мешала улыбка в тридцать два зуба. Сестра и брат были похожи, только волосы парня намного короче и «ёжиком». Невысокий, но широкоплечий. Костяшки пальцев сбиты до черноты. Юрий решил, что с этими операми справится без проблем. Но вот как быть с третьим? Здесь «Шерлок Холмс» пасовал. Его опыта явно не хватало. Старший группы принадлежал к типу людей под грифом «Секретно!». Внешность ничего не говорила. Голос, жесты, — тоже. А отсутствие представления о противнике не способствует победе. Но риск считался благородным делом и героя это заводило. Длинные каштановые локоны перелетали с одного гнездышка на другое. С домашних тем она перешла на студенческие. Юрий прислушался. Неужели эти эмоции смогут когда-либо расследовать, обвинять, судить? Воображение отказывалось видеть в девушке будущую суровую беспристрастность. Размышления воображалы бесцеремонно прервали. «Секретный» Вова и «капитан Авакян» проинструктировали арестованного:

— Значит так! Пока обойдешься без наручников. Если не возражаешь, конечно! Четыре — пять часов дороги. Мы тебе не враги. Поэтому, давай жить дружно! С твоим отцом обо всём договорились. Он классный мужик и чача у него тоже отличная. Целый день провели у вас. Семья твоя просила, чтобы ты не делал поспешных выводов. И они правы. Нерешаемых проблем не бывает. В багажнике сумка с твоими вещами, — жена передала. Мы поняли друг друга?

Вова вопросительно смотрел на арестанта. Юрий согласно кивнул:

— Не тупой. А как всё сложится, — будет видно.

Мозг лихорадочно искал лазейку. Эту трассу он знал, как свои пять пальцев:

«Если без задержек, то скоро граница. За ней будет труднее. Как там сказал Юлий Цезарь, — «Сейчас или никогда!».

Неудачное сравнение заставило поморщиться:

«И почему люди возвеличивают тех, кого предают друзья? Поступок Брута, Сальери, Иуды и других братьев Иосифа должен иметь иное объяснение. Возможно, это — кара. Как и в моём случае. Не соседи же нарушили обязательства. Это я вынудил их разорвать договор…»

«Беспечные» ребята моментально догадались о сомнениях, терзающих подопечного. «Капитан Авакян» заинтересовано повернулся к пленнику. Вова тоже напомнил о себе. Он положил руку на плечо арестованного и участливо спросил:

— Ты чем-то встревожен? Или беспокоиться нужно нам? Послушай, парень! Отец тебя в беде не оставит. Так что, подумай, — как бы ни накликать новую! Проблем у тебя и так хватает. Но все решаемы. До определенного момента.

Он убрал свою руку и отвернулся. «Капитан» снова увлёкся грузинским пейзажем. Эти двое были профессионалами и умели убеждать. Арестант задумался. Он, конечно, понимал причину такого снисхождения. Наверняка получили аванс от отца. В родительских способностях сын не сомневался. Однако детский опыт советовал не верить. Хотелось развязать «Гордиев узел» одним ударом. И всё же парень размышляет, колеблется…

Вскоре черта города осталась позади. Юрий так и не оглянулся. Тбилиси навсегда останется в его памяти багряно-золотистым облаком с гортанным говором своих обитателей и гостеприимной преданностью друзей. Это было незабываемое мгновение юности, гордости и вина. Одно из многих незабываемых… Впереди ждал перевал.

Горная дорога, спустилась к виноградникам, извиваясь змейкой. И поползла мимо сверкая фарами, шурша колесами и сигналя клаксонами. Сквозь людей и селения, оставляя след. Жизнь в горах Грузии отличается своей патриархальностью, преданностью традициям, живописными обычаями. Взор углубился в невидимое. Натянутая на барабан кожа отозвалась музыкой. Началась чидаоба — национальная борьба. Еженедельно, в каком-нибудь из сёл, собирались лучшие бойцы всей окрестности. И праздник расцветал. Зрители рассаживались по кругу. И под аккомпанемент свирели и дхола (грузинского барабана) начинался бой. Его открывали самые маленькие борцы. Трёх — пятилетние малыши забавлялись с серьёзным видом. Взрослые — наоборот. Профессионалы международного класса выступали в конце. Выходил чемпион предыдущих игр и бросал клич. Судья перечислял его достижения. Затем заслуги принявшего вызов. Борцы разных стилей сходились в горной схватке и зачастую проигрывали. Лишь самбистам улыбалась удача. Да и то изредка. Сельские горцы воодушевлённо укладывали титулы на лопатки. Победитель уносил домой ягненка или приз покрупнее. Ни второго, ни третьего места. Как, впрочем, и в жизни…

Воровское напутствие не имело акцента. Всё чётко и логично. Оживлённые детали соединились вечностью. «Не бывает ничего наполовину…». Человек — это то, что вокруг. Он никогда не проходит мимо и ничего не теряет. Проникается миром. Пробирается внутрь. Сегодня богаче, чем вчера. На мысль, чувство, явление, эмоцию… Часть его осталась здесь, — в этих горах, людях, деревьях. И так повсюду, где когда-то был, с кем соприкасался. Одни исчезают в многообразии. Другие становятся многогранней. Но остаются все остальные. У зависающих над пропастью нет шансов. Узник искал точку опоры. Остатки самоуверенности сгорели в ночном пламени. Он был растерян, хотя и старался этого не показывать. Мысль Деда о неразрывности судеб, о связи части с целым, звучала убедительно. Детские воспоминания были размыты, и вся дальнейшая жизнь строилась на этой туманной основе. Парню нечего возразить тающей дымке. Она исчезла с первыми лучами восходящего солнца. Испарилась вместе с призраками, порожденными слепой фантазией. Как найти себя? Он посмотрел на дорогу. Подъем становился всё круче и круче. Тот, кто не дождался рассвета, сравнивал судьбу еврея со вспышкой во мраке, — чередой света и тьмы. Еврей же увидел свою жизнь как проторенный в горах путь, непрестанно ведущий вверх. Пока человек жив, он способен на поступки. А тот, кто умирает перед каждым препятствием, навряд ли достигнет цели. Обходной путь ведёт другим маршрутом. И совсем не туда. Живой огонёк заполыхал в глазах Деда с новой силой, — «ничего не бывает наполовину». Без корней. Без рода и племени. В чужой стране. Собственной тюрьме. Его просто не существует. Неудивительно, что жизнь превратилась в черно-белую:

«А было ли когда-то иначе? Что-то не слышу своего детского смеха. Не вижу рук отца, подбрасывающего меня в воздух… Но ведь я был ребенком! Или нет? Что бы ни таилось в провалах памяти, оно не должно оставаться во мраке и затягивать туда всю мою жизнь…»

Машину сильно тряхнуло. Потом ещё раз. Водитель притормозил. Двухметровая змея билась в агонии. Дружбе хладнокровной рептилии и асфальтного тепла пришёл конец. Роковой час для обоих. Столкновение не взволновало убийц. Пресмыкающаяся жизнь оправдывала всё. Так было всегда. Вардан лихо газанул, красуясь в чёрных глазах восхищения. Клубы дыма скрыли очередную жертву. Люди весело болтали. Узник не понимал ни слова. Тбилисский диалект отличался от звучащей речи. Да и не только язык. Вдруг он увидел в руках старшего группы знакомую книгу. Вова листал роман Эрнеста Хемингуэя «По ком звонит колокол». Заметив взгляд подопечного, он кивнул на книгу:

— Твои передали, — о чём она?

Парень усмехнулся:

— Да так, — ерунда. Утопия. Писатель утверждает, что жизнь вокруг и внутри зависит, исключительно, от наших вздохов. По его мнению, несчастье любого из нас — это общая беда. Он создал довольно странные вещи, требующие от вчерашних обезьян абсолютной человечности. Хотя, кто знает?.. Этот мир, вообще, помешан на противоречиях. При хроническом безверии, все дружно кричат, что он отдан на забаву чертям. А когда оказываются лицом к лицу с серьезными фактами, то и их приписывают дьявольским козням, мол, «Чем черт не шутит!». Следуя такой логике, звонить в колокол скоро станет некому. Он так считает. Но сегодня, благодаря «доблестной» милиции, я узнал, что — слава Б-гу! — есть Б-г. Вова с удивлением повертел книгу:

— И он всерьез об этом пишет?

Юрий отрешенно ответил:

— Ну чем черт не шутит…

Луиза заинтересованно спросила:

— А кто автор?

Вова прочитал на обложке фамилию и имя американца. Девушка «загорелась». Попросив у Вовы книгу, она погрузилась в чтение. Наступила тишина. Проехали Марнеули. Армяне остановились возле небольшого базара. С десяток сельских торговцев. Фрукты, овощи. Рыбаки подростки расхваливали мелкий улов, — храмули. Без этой рыбки не обходилось ни одно приличное застолье. Оперативники покинули салон. Остались девушка, Хемингуэй и арестант. Грунтовая дорога поманила вглубь азербайджанского села. И парень соблазнился. Дверца мягко шикнула. Громкий шёпот тут же отозвался:

— Они наблюдают. И будут стрелять, если побежишь. Девичий голос стих. Узник замер:

— Спасибо!

Чтица повернулась:

— Не надо отчаиваться.

— Это и попытался сделать.

Чёрные глаза улыбнулись и опустились в книгу. Через минуту все захрустели пирожками с мясом. Зашипела пепси. Неудачник смалодушничал и здесь, сославшись на отсутствие аппетита. Боль мыслью колола изнутри: «Армяне не рискнули бы стрелять. Среди мусульман, да ещё в чужой стране. Вряд ли! А если б и так? Наверняка бы промазали».

Что его расслабило? Договор с отцом? Мягкое обхождение ментов? Девушка? Или всё вместе взятое? Неужели он примирился с действительностью? Захотелось услышать совет старого вора, свалить ответственность на другого. Мысленное общение с ушедшим другом входило в привычку. Лицо сокамерника. Его умные с прищуром глаза. Участливая рука. Всё это мелькало на фоне ускользающей Грузии. Очередная родина провожала еврея в неизвестность. Там, за багряно золотой чертой изобилия, его ждал «Египет».

Грузинские пограничники участливо смотрели на арестанта. Долго придирались к документам. Куда-то звонили из-за наличия у армян оружия. Процедура заняла не менее часа. На армянском посту, наоборот, обошлось без задержек. Сама природа отделила одно государство от другого. Прямо от шлагбаума начиналось какое-то голое предгорье с разбросанными по нему огромными валунами. Ни травинки. Ни деревца. Другое название Армении — Карастан — «Страна камней». Они и приветствовали «всяк сюда входящего». Невероятное упорство человека превращало их в плодородную землю. Хлеб горцев добывался по определению свыше, — «в поте лица своего». И это не могло не сказаться на всём укладе их жизни.

Девушка читала. Взгляд её брата скучал на дороге. Остальные словно окаменели. Второй день последнего осеннего месяца сумеречно улыбнулся. Солнце покорило какую-то вершину. Земля и небо лучисто соприкоснулись. Обезображенное трагедией подножие напомнило пленнику о дружбе. Закалённая Афганом, она привела их сюда. Усатый грузин и безусый еврей разделили горе армян. Горы содрогнулись криком ужаса, выбив из-под ног почву. Одно мгновенье вместило тысячи жизней. Пролилось рекой слёз. И покрылось множеством надгробий. Седьмого декабря солдаты были в пути. Девятого — в Тбилиси. Столица носила траур. И не только из-за соседей. Масштаб потрясений разрывал воображение. Незыблемость стала мифом и люди потянулись к Небесам. Стереотипы, вера, здания развеялись пылью. Рушилось всё, созданное энтузиазмом. Если за этим не следовало прозрение, то наступала фрустрация. Страшное слово и лучше не знать всех последствий такой катастрофы. Человек разваливался, буквально, на глазах, обманутый в ожиданиях. Мозг отказывался воспринимать «лопнувшие пузыри». Можно обвинить бабочку, взмахнувшую прекрасным крылом на далёком континенте. Но откуда ей было знать, порхающей с цветка на цветок, сколько смертей принесет её мимолетная жизнь? Буря, поднятая нежными крыльями, снесла целые города, селения, судьбы. И продолжала нестись через время, круша империю, строй, идеи. За три года планета кардинально преобразилась. Страшные разломы покрывали не только землю. Они витали в воздухе. В душах, сердцах и умах людей некогда огромной страны. Окружающий мир ждал своей очереди. Но, по-видимому, ураганам не знаком принцип бумеранга. Либо он всё же сработает через какое-то время. Бабочка давно отложила яйца и умерла. Земля и люди залечили раны. Рудименты прошлого воспринимаются как нечто неестественное. История в очередной раз была переписана набело. В эксгумированные факты влили свежую кровь. И события ожили кошмарной жизнью призраков. Им предоставили слово, — мертвых против живых. Призванных обвинять, расследовать, осуждать и казнить. Охота на ведьм не потеряла актуальности. Репрессии снова вошли в моду. И большая семья разделилась на друзей и врагов народа. Вернувшись домой, друзья увидели одни страдания. И отправились искать остатки и останки людей под руинами стен Спитака. Потом были ещё развалины, другие люди, разные судьбы. Нужно было как-то жить, не мешая остальным и сохраняя кусочек неба над головой.

Каменная обездоленность зашевелилась лесом. Живописные ущелья пещерно зазывали в гости. По дну струились бурные потоки, омывая раны Армении. Роскошные декорации украсили фронтоны тюрьмы. Дорога змеёй поползла вверх, к её порогу. Перевалив через него, зашуршала вниз, в долину Арарата. Машина остановилась. Скалы отвесно уносились ввысь. Слева зияла бездна. Торговцы поджидали гостей. Рядом дымились мангалы. Воздух пах шашлыком и люля-кебабом. Из камня пробивалась вода. Она встала между девушкой и Хемингуэем. Живительная влага коснулась уст и лица Луизы. Мужчины вышли следом. Смыв усталость, узник поинтересовался туалетом. И вся компания заспешила к обрыву. Внизу белело каменное строение с противолежащими входами. Узкая тропинка дробно осыпалась. Девушка насмешливо бросила:

— Мальчики, как всегда, налево!

И они пошли. Сперва Юрий. Потом брат Луизы. Узник приготовился. И вот тот самый миг!

— Даже не думай!

Фраза упёрлась в затылок стволом пистолета. На запястьях сомкнулись наручники. И Вова жестко довершил:

— Лафа закончилась! Ещё шаг и ты покойник. Колокол по тебе точно звонить не будет. Лучше не дёргайся! Давай в машину, — живо!

Человек в кандалах, девушка и вооружённая троица окунулись в пучину славы. Толпа молча ждала продолжения. Но это был конец. Поспешно опустив занавес, «семёрка» скрылась за поворотом. Больше никто не проронил ни слова. Мысли зверем бились в замкнутом пространстве. Пленник чувствовал себя разбитым и опустошенным. Он слепо реагировал на мелькание встречного света. Глаза Виктории стали единственным маяком в разбушевавшейся стихии. Он не осмелился оглянуться. Не мог сказать банальное «прости…». И лишь сейчас, из мрака салона, рискнул посмотреть. Высокая, стройная девушка на фоне большого парусника. Она застыла у края пропасти, которая всё увеличивалась и увеличивалась. Одной рукой прикрывала губы, сдерживая крик. Другой прижимала сына, обнявшего её. Сердце мужчины разрывалось на части. Сколько себя помнит, он жил ради этой любви. Сначала её. Потом ради них двоих. Радостями, улыбками, смехом любимой, звучащем как хрустальный колокольчик.

«И что теперь? Как они проживут без меня? Смогут ли пережить очередной удар?», — навязчивая мысль вспыхивала снова и снова.

Если бы удалось бежать… Шесть месяцев он находился в этом «удалось» и мог бы сгладить трения с законом. Тогда остался бы с сыном и его матерью. Но время упущено. А это ещё один упрёк себе — «разумному».

В вечерних сумерках компания осчастливила столицу. Нравы армян упали в глубочайший кризис. Страна никогда не умела выбирать врагов и друзей. Но упорно, раз за разом, наступала на любимые грабли. Объявив о политической независимости, впала в другую. Центральный банк сменился на все остальные. Восток и Запад вонзили зубы в этот отрезанный ломоть. Правительство выкручивалось, как могло. Хлебная пайка, веерная подача воды, газа и тока, вошли в привычку. Зарплаты не было. Собственного законодательства тоже. Правила исчезнувшей системы работали наполовину. «Семёрка» мчалась по неосвещенным улицам. Мимо тротуаров и парков, украшенных пнями. Зрелище не из весёлых. Показался знакомый квартал. В доме сестры горела свеча. Он потёр затёкшие руки. «Браслеты» зазвенели. Автомобиль повернул направо и через минут пять остановился у входа в участок. Там была куча народу. И всем не терпелось взглянуть на добычу. За парнем безуспешно охотились целых полгода. Молодой опер обрадовался как родному:

— Эс инкна, инкэ… Это он, он!..

И уверенно спросил:

— Это ведь ты был в Аштараке на светло-голубой «девятке»? В прошлом месяце.

Юрий его огорчил:

— Точно не я. В вашей стране не был с мая. А месяц назад я отдыхал у друзей на даче. О-о-очень далеко отсюда…

Опер не сдавался:

— Ты, давай, не юли! Я тебя узнал. Причёска, усы.

Узник потрогал щетину:

— Ты им льстишь! Этой растительности без году неделя. Не доросли до усов.

Упёртый опер чуть не заплакал:

— Слушай, ты, урод! Столько гоняюсь за тобой! И в Аштараке тебя видел…

Узник побледнел. Чётко, но тихо уточнил:

— Урод — это ты! Со своими фантазиями не ко мне, а к психиатру сходи.

Опер подскочил к арестованному и замахнулся. Вова остановил коллегу. что-то резко сказал и тот вышел. Пришел начальник. Это был седовласый армянин, лет шестидесяти, с хитро прищуренными глазами. Он взглянул на «гостя». На чистом русском приказал всем уйти. Потом спросил:

— Может ты голоден? Они тебя в дороге хоть кормили?

Задержанный отрицательно мотнул головой:

— Да нет. Не до этого. Меня отсюда куда?

Начальник спокойно достал пачку сигарет. Предложил пленнику. Тот отказался:

— Не курю. Скажите, что меня ждёт?

Ответ всё прояснил:

— Сперва — тюрьма. Потом в зависимости от обстоятельств. Завтра приедет твой отец и мы решим. До этого никто и не о чём спрашивать не будет. Но скажу, что обвинение серьёзное, а вот доказательств никаких. Так что, пока тебе везёт. Только здесь держать тебя не можем, — слишком опасно. Зря ты пытался сбежать на перевале и… до. Угу. Девушка всё рассказала.

Потом оформил какие-то бумаги и вызвал Вову. Тот забрал документы и кивнул подопечному на выход. За дверью поджидали Вардан и «капитан Авакян». Ночь звёздно подмигнула узнику. Он отозвался:

— Красивое небо! В отличие от земли.

кто-то из оперов парировал:

— Мрази слишком много развелось. Через полчаса одной меньше станет и на земле чуть лучше…

Белый автомобиль выехал на финишную прямую. Ереванский Централ затерялся в самом конце города, в районе кладбища и свалки. Места были знакомые. Но узник не мог предположить, что там же находятся и людские «отбросы». Для себя он уже всё решил. Если отец не поможет, то он покончит с собой. Решение зрело с момента ареста. Исполнение откладывалось до приезда отца.

«Семёрка» свернула на какую-то разбитую дорогу и завиляла между выбоинами. Дорога к тюрьме никогда не бывает гладкой. Человек оглянулся на луну, которая, возможно, в этот момент отражается в глазах любимой женщины.

Тюрьма

Стены страдания

С влагою слезною

Сжаты рукою Творца.

Сердце дрожащее

Кровью пульсирует,

Ждет без надежды конца.

Плечи любимые,

Мысли гонимые,

Будут прощать и держать…

Боль и отчаянье

Каждой молитвою,

Каждою клятвою, —

Душу научат взлетать…

Новая жизнь, начавшаяся с предрассветного часа, так и не засияла цветами радуги в лучах восходящего солнца. Не было вспышек, лучей, щебета птиц. Только люди, скрывающие лица. И лица, скрывающие людей. Сотни километров отделяли пленника от того мгновения. А перед глазами какое-то громоздкое здание, окруженное пятиметровой стеной. Освещённое прожекторами и ещё чем-то неразличимым в наступившей ночи. По сигналу автомобиля железные ворота разошлись в стороны и поглотили новую жертву. Конвоиры сдали арестованного тюремной охране и спешно ретировались. В этом месте, на болоте, все чувствовали себя неуютно. В приёмной находились военные, — трое мужчин и женщина. Пожилой майор представился дежурным помощником начальника СИЗо. Он подошёл:

— Ты грузин, что ли? К нам за что?

«Грузин» кивнул на сопроводительные бумаги, перед женщиной-прапорщиком:

— Там написано, что я из Грузии. Но, вообще-то, армянин.

К своему еврейству решил сначала привыкнуть, а уж потом распространяться. Майор повернулся к сотруднице:

— Эси инч одвацова? (Этот по какой статье?)

Та заглянула в документы:

— Таснхиньг аруров… (по 15100…)

ДПНСИ (дежурный помощник начальника следственного изолятора) бросил арестованному:

— Попытка убийства у тебя. С кем что не поделил?

Ответ прозвучал неохотно:

— Я и сам толком не разобрался. Так уж получилось.

Майор весело произнес:

— Ну, ясно дело! Тоже не виноватый? Овечки здесь часто попадаются.

Он взял со стола бумаги и начал читать. Бесстрастное любопытство сменилось заинтересованностью. Потом вдруг покраснел. Весь как-то перекосился:

— Так это — Ты! наконец-то! Знаешь, сколько жду тебя? Ашот — это мой зять. Ты в него стрелял! В моих внуков и дочь, — сиротами хотел их оставить!

При таких обстоятельствах трудно удержаться от злоупотребления властью. Майор размышлял. Принятое решение воодушевило его, успокоило. что-то тихо сказал сотрудникам и вышел.

Ситуация была недвусмысленной. Такого узник, конечно, не мог предвидеть. Как, впрочем, и все события до сих пор. Лишь почувствовал, что жизнь в опасности. Женщина вышла почти сразу за офицером. В распахнутую дверь вошли ещё трое. Уже впятером они набросились на арестованного. Били дубинками, старались попасть в голову. Пленник пытался защитить её руками. Избиение неожиданно прекратилось. Как по команде исчезли дубинки. Послышались громкие голоса и три офицера вошли в помещение. Упитанный полковник что-то зло выговаривал подчинённым. Даже не взглянув в сторону арестованного, приказал всем выйти. Стены коридора были окрашены в грязно-желтый цвет. Узник не сразу обратил на них внимание. Вроде стены как стены. Слегка неровные. В пятнах крови и плоти от размазанных по ним насекомых. В сырых, ржавых разводах.

Мысль о раздавленных ими человеческих судьбах напрашивалась сама собой. Тюрьма, конечно, начинается не с этих стен. И не с главного входа и мрачной охраны. Или майора с его палачами. Она становится темницей тогда, когда замечаешь во взглядах и отношении близких другую непроницаемую стену. После уже ничему не придаешь значения. Тюрьма для тела тоже страшна. И выйдя отсюда на волю, очень трудно будет избавиться от решётки, отделившей человека от всего остального мира. Но сейчас он всё ещё полон жизни и веры. Произошедшее за закрытой дверью осталось в тумане. Впереди ожидали ещё двери, за ними другие и ещё… Узкий коридор выводит в некое подобие холла с полом, выложенным керамическими плитами. Дальше стальная решётка с такой же дверью, изолирующая с двух концов длинный коридор. По обе его стороны находилось множество чёрных дверей. Отсек назывался «боксами» и отделял здание тюрьмы от административного корпуса. Но вначале человек об этом понятия не имел. Его втолкнули в одну из камер боксов. И захлопнули дверь с чернеющим в центре «глазком» для наблюдения. Помещение в четыре на восемь метров было тускло освещено. Вдоль двух стен стояли скамейки, обитые жестью. Узник осмотрелся:

«Значит, это и есть моя камера. Мрачновато. Без нар и умывальника. Но не на курорте же я, в конце концов!»

Сверху тянуло прохладой и он поднял голову. Под потолком темнело решёткой небольшое окно. Стены здесь имели особое отличие. Помимо пятен от насекомых и сырости, они были забрызганы, свежей и уже потемневшей от времени человеческой кровью. Повсюду хлесткие черные полосы от резиновых полицейских дубинок. Узоры, говорящие сами за себя. Ещё этот запах! Стоял до тошноты отвратительный запах.

Он сильно устал. Было далеко за полночь. Третьи сутки без сна и пищи. Хотя, нет. Вчера, под утро, он немного вздремнул. Тело болело после недавней расправы. К тому же, несколько часов в машине, оторвавшей от Тбилиси, — его сказочного города. Но сказки рано или поздно закачиваются. И не обязательно счастливо. Бункер ереванского Централа даже не начало этого конца. Человек вытянулся на узкой скамейке и моментально заснул. Резкого звука отпираемой двери и громких голосов ворвавшихся палачей он не слышал. Несколько любителей расправ над заключенными во главе с ДПНСИ явились продолжить самосуд. Узник не успел проснуться. От удара по голове потерял сознание, безвольное тело сбросили на бетонный пол и стали ожесточенно пинать. Парень так и не узнал, сколько длилась «забава». Очнулся на холодном полу. Ничего не было видно. Малейшее движение причиняло боль. Подумал, что спит и закрыл глаза. Яркий свет, упавший через дверной проем, разбудил его окончательно. Тёмный силуэт надзирателя стоял в двери. Другой вошёл тенью и забрал ведро. Через минуту вернул его на место. Это был заключённый из обслуги. Узнику посоветовали выйти из камеры. Ничего не соображая, он поднялся на ноги и вошёл в свет. Тень подняла с пола облако пыли. Узник вернулся во мрак. Скрежет ключа и звон цепи отозвались болью во всём теле. Человек не воспринимал реальность. Не мог понять, где находится и как здесь оказался. Эта было не то помещение, с высоким потолком и хоть каким-то освещением.

Темница напоминала погреб. До потолка можно было достать рукой. В правом углу серело квадратное окошечко, забранное стальной сеткой. За ним едва различимо брезжил рассвет. Дотронулся до колюче-шершавой стены. Справа от входа нащупал небольшую нишу, где стояла пустая алюминиевая кружка. Чуть дальше крепились деревянные нары. Сейчас они были подняты и заперты на замок. Рядом, под ними, табурет, приваренный к полу. От окна, где стояло ведро «параша», доносился мышиный писк. Человек попытался усмехнуться, морщась от боли и вкуса крови:

«Хорошо, что хоть какая-то компания».

Он сплюнул противный сгусток и осколки зубов. Хотелось пройтись, размяться. Но не тут-то было. А ведь до этого всё было сносно. Пришлось сесть. Опять послышался шум отпираемого замка. Это было отверстие для подачи пищи. Протянули тяжёлую буханку непропеченного, липкого, темного хлеба и наполнили кружку кипятком. Частью воды умылся. Остатком запил скудный тюремный завтрак, — первый с момента ареста. Немного хлебных крошек бросил в пискливый угол. Свет сюда не пробивался. Но было заметно, что стена напротив какая-то тёмная и блестящая. Из неё сочилась вода. Стены плакали. Они, буквально, истекали крупными каплями. Вспомнились слова Вовы, что «в этой стране по нему точно колокол не зазвонит…». Улыбки опять не получилось:

«Зато есть, кому оплакивать. Но откуда эти «слезы»? Специально, что ли? Чтобы сырость довершала работу палачей. Но всё же, — как я сюда попал?».

Подошел, дотронулся. Посмотрел на пальцы, ставшие влажными. Ничего. Никаких ассоциаций. «Слёзы» пахли отсыревшим бетоном. Узник вновь отошел к табурету. Сел и попытался вспомнить.

Память обладает одной уникальностью, — человек не помнит начала! Первая страница всегда принадлежит вечности. Как, впрочем, и последняя. Люди должны быть благодарны, что допущены к этой второй. Могла бы быть десятая, двадцать вторая, сотая… Или, вообще, никакой. Узник не считал себя центром вселенной. Старый вор открыл ему, что человек лишь заполняет пустоту, любезно предоставленную. Некто слегка потеснился. Уступив чуть-чуть пространства. А люди уже претендуют на большее. Им трудно согласиться с тем, что они сами и жизнь их со всеми составляющими, — это как мысль! Ведь никто не станет утверждать, что помнит начальную мысль. И ни один человек, в здравом уме, даже не попытается копаться в этом направлении. Для сознания это безначальный поток, — возникший из абстракта, без первичных предпосылок. Мысли не существовало и вдруг… Некто захотел, чтобы она потекла, мчалась, летела. Философ расправил плечи. Спина была как одна сплошная рана. И сильно болела. Он кое-как прислонился к нарам:

«Мысль. Ну вот, она в моей голове. Кто думал её до меня? В каком виде она пребывала прежде? И куда улетают те мысли, которые не воплощаются в наше время, в каких-то идеях, действиях?.. А жизнь! Её могло не быть. Но Некто захотел иначе. Мужчина полюбил женщину. Любовь породила ребенка! Вот так! Неожиданно! Вдруг! Случилось Чудо и человек стал мыслить! А ведь такое происходит непрерывно, как сама мысль. Но люди ничего не замечают. Всё превратилось в рутину. В основе реальности всегда лежит чья-то выдумка. И наоборот. Когда человек оказывается в одиночестве, пусть и вынужденном, — значит, что он либо намного опередил всех. Либо безнадёжно отстал».

Важно было вспомнить многое. Но он даже не знает собственного местонахождения. Опять, как в день ареста, — пространственно-временной сдвиг. Только на этот раз с провалом в памяти. Но и такое случалось, — с детскими воспоминаниями. Это тоже боль, — боль памяти, души. В ночном пламени свечи Дед рассуждал о матери. Узник ничего не ощутил. Ни мамы. Ни первого крика в этом мире, детского лепета, слова, первых шагов.

«Где всё это?», — узник хотел услышать через года свой счастливый детский смех.

Но… Пыль, дым, туман. Какие-то фрагменты, эпизоды. Ничего связного, достоверного. Одни осколки детства:

«Конечно, можно привыкнуть ко всему. И к боли в том числе. Но это всё равно… больно. Тут уж точно, чётко и достоверно. Осколки детства и… Ты плачешь кровавыми слезами. Или плачут другие. Близкие, чужие, многие. За что?»

Опять вспомнил тот повторяющийся сон. Всегда пробуждался с криком и в поту. Якобы, бежит по какому-то лабиринту, населённому чудовищами. На руках пятилетний мальчишка. Существа не подходят, боятся. Он видит себя со стороны этаким великаном, спасающим ребенка. И понимает, что таким же его видят те твари. Но вдруг кто-то кричит: «Да он вовсе не великан!». И спящий видит себя обычным человеком. Тут на него нападают. Наваливаются со всех сторон. Парень успевает выпустить ребенка из рук. Подталкивает, чтобы тот бежал, спасался. Откуда-то появляются ещё дети. Но их лица неразличимы. Тогда он кричит: «Уходите! Уходите!». И пробуждается. Очевидно, что тем ребенком был он сам. И спасал сам себя, своё детство. Ресницы дрогнули:

«Да. Осколки жизни разлетелись во все стороны. Зона поражения длиною в вечность».

Острая режущая боль и душа истекает кровью. В глазах — печаль. Раненый, искалеченный ребенок хочет жить в любом возрасте. У каждого свой путь и все на этом пути одиноки. Миллиарды дорог, столько же веков одиночества. Но когда осколки… Ты будто слатан из сотен отдельных кусков. Заключённый открыл глаза:

«Старый вор оказался провидцем. Мир разлетелся на части, множество кусочков. Сколько же здесь эпизодов, фрагментов, непрожитых дней? Бабушка! Мама! Почему в ответ только холод? Ведь, несомненно, и я был когда-то ребёнком. И любил их той естественной детской любовью. Вот только где эти чувства, нежность, ласка, восторг?».

С трудом встал и немного прошёлся. Не хотелось больше думать о том, чего не вернуть. Должен был приехать отец. И как-то, что-то должно изменится. Но гадать на кофейной гуще не стоит. Да и гущи-то никакой нет. Допросы не пугали. Хотя и не знал, как выкрутится. О содеянном тоже не думал. Возникли строки то ли из «Фауста», то ли ещё откуда, — «Я испугался, но не ужаснулся».

Преступление. А что вообще о нём известно? Как относятся к преступнику, — это он узнал. Имеет значение масштаб. Убивший одного, двоих — всего лишь убийца, подонок и мразь. Душегубство в большем количестве списывают на поломку в мозгах. Рангом выше стоят террористы. И с башкой у них нет проблем. А про тех, кто убил миллионы, даже молчат шёпотом. Люди живут бок о бок. Ходят по одним улицам. Посещают общие школы. Приобретают сравнительно одинаковые знания. И называются похоже, — людьми. Но это до поры, до времени. Взгляд натыкается на спину соседа. А это вызывает вопросы. Встречают, как водится, по одежде. Провожают — по уму. Но, без надлежащей поддержки, ум остаётся невостребованным в легальной сфере. Зато в теневой всё зависит, исключительно, от мозгов. Мораль требует сохранения безукоризненности внешних атрибутов. И это не так уж трудно. Живёшь себе, аккуратно стряхивая с рукава оседающие пылинки. Так и становятся человеком-невидимкой. Виден только костюм. Сбросив же и эти условности, человек вообще не воспринимается окружением.

Люди всегда боялись того, чего не понимали. И уничтожали всё необъяснимое. где-то читал выводы психологов, что наказание действует лишь первое время, а потом человек адаптируется. Так и не понял, на чём основано это мнение. Но даже, в самом начале, осознаешь, что привыкнуть к страданиям и боли невозможно. Правда заключается в том, что жизнь гораздо больше, чем пресловутые «две стороны медали». Она многогранна. И, по счастью, не зависит от предубеждений специалистов. Человек — это единство материи и духа. Души и тела. Когда тяжело одной из этих составляющих, — другая страдает не меньше. Попытки разделить, обезличить, представить другого субъекта в качестве объекта с невозможностью проявления к нему сострадания (якобы он уже адаптировался и тому подобное) — просто, неэтичны. Легко сказать «адаптировался»! А что это, вообще, такое? Привык, сдался или забылся, забыл? Каждый день, лишенный радостей жизни, ударяет тебя по-новому! И не важно, сколько это длится. Потому что, ничего не повторяется. Отмеривается всегда той мерой, какой меряем. Проблема в том, что редко вспоминаем об ответственности за действия других в отношении нас. А ведь они возникают не на пустом месте.

Узник окинул взглядом темницу:

«С какой легкостью жил, — так же легкомысленно и всё потерял… Разве можно об этом забыть? Память-то уж точно не адаптируется».

Послышался гул голосов, спускающийся откуда-то сверху. Затем шум отпираемой двери. Потом ещё… Теперь голоса раздавались из коридора за дверью камеры. Сперва они удалились. Потом начали медленно приближаться, сопровождаемые руганью, издевательским смехом, звуками ударов и стонами. Узник ждал своей очереди. И в то же время хотел, чтобы она миновала. Но зазвенела цепь и к ногам протянулась светлая дорожка. Жмурясь от света, вышел наружу. С десяток тюремщиков обступили его полукругом. Высокий, худощавый, со смуглым лицом аскета, офицер спросил на русском:

— Новичок? Так это ты обругал начальника режима? Сильно борзый, да?

И чёрной перчаточной рукой попытался наотмашь ударить. Узник уклонился. Это их раззадорило. Со всех сторон посыпались удары. Кто, чем и как попало. Парень молчал. Кистями и локтями прикрывал наиболее уязвимые места. Били сосредоточено, словно выполняли работу. Каждый норовил внести свою лепту в общее дело. Ждали криков, стонов. Но молодость презрительно щурила глаза и стойко терпела.

Смуглолицый остановил избиение:

— А ты здоровый! Но надолго тебя не хватит. Продолжим в следующий раз.

Мрак вновь сомкнулся за спиной. Узник долго растирал ушибы на руках. Боль не проходила. Зато старые болячки притаились. Начал отжиматься от табурета, приседать. Стало легче. Захотелось пить. Но кружка была пустой. Прикоснувшись к плачущей стене, поднес руку к губам. Запаха не было. Но вкус отвратительный. Сел на табурет, положив голову на руки, сложенные на коленях. И провалился в сон. Шум отпираемого замка вернул в действительность. «Кормушка» загрохотала похлебкой из кусочков гнилой капусты и картошки. Кружка согрелась кипятком. Баланду отставил в сторонку. Умыл руки. Доел остаток хлеба. И запил кипятком. Тело уже не так болело, как утром. Узник усмехнулся:

«Похоже, адаптировался».

Потянуло на прогулку, размять затёкшие ноги. Шесть шагов от двери к окну. Потом обратно. Звон цепи вмешался и на этот раз. Пришли за ним. Вывели. Напротив другая дверь. Ступеньки наверх привели к третьей. Круг первого этажа был разделен на пять отсеков стальной решёткой. Четвёртая дверь вывела из круга в знакомые боксы. В комнате пыток ожидал капитан Авакян. При виде синяков и ссадин он резко встал со стула. Начал что-то быстро выговаривать сидящему за столом офицеру. Повернутой вверх ладонью указал на узника. Вызвали дежурного тюремного врача. Тот осмотрел раны. Подтвердил, что они не опасны. И подписался под актом. Капитан Авакян защёлкнул наручники на распухших запястьях и вывел наружу. Свежий воздух наполнил лёгкие. Узник на миг забыл о боли. В чёрной «Волге» находились ещё двое в милицейской форме. Выехали за ворота. За пределами тюрьмы, капитан Авакян спросил о причине нахождения в ШИЗо (штрафном изоляторе).

Узник пожал плечами:

— Я даже не знал, где нахожусь. А причина? Спроси у майора, которому меня сдали. Я вроде зятя его чуть на тот свет не спровадил.

— Это он тебе сказал? Или ты предполагаешь?

— Он. Синяки — ерунда. На его месте я бы поступил так же. Если не жёстче.

— То есть, претензий не имеешь?

— Никаких.

Капитан Авакян сменил тему:

— Отец сейчас у прокурора. Тебя переводим в КПЗ. Так лучше для тебя и для нас. Остальное узнаешь после. Всё будет хорошо. У тебя отличный отец.

Парень отрешённо кивнул:

— Да. Он умеет решать проблемы. А как он себя чувствует?

— Вроде бодро. Но волнуется, конечно. Переживает. Ты же у него единственный?

Арестованный не ответил. Мысли не могли оторваться от ярких картин. Дальше ехали молча. Улицы были полны народу. Город жил обычной жизнью. Тоска цеплялась за мелькающие краски. Хотя жить среди людей не так просто. Много всяких барьеров. Приходиться заботиться друг о друге. Стараясь не ошибиться. Не упасть. Не оттолкнуть. Не потянуть за собой в пропасть. В семье все в одной связке. Ответственность лежит на каждом в равной степени. Но пока остаются «белые пятна» в отношениях и вопросы друг к другу, — опасность сохраняется. Уверенность — это отсутствие вопросов. В тбилисском доме этого не хватало. Семья всегда либо восхождение, либо спуск. Оба состояния требуют взаимности. Падение одного может стать общим поражением. Даже если кто-то, как-то, за что-то зацепиться, то он всё равно обречен. Вместе со всеми, кто находится в этой связке. Потому что исчезает уверенность. Возникает сомнение. Рано или поздно оно принесет плоды. Возможно, произошедшее — это следствие чего-то, идущего из генетических глубин? Или протянется в следующие поколения? Кто знает! Совместная жизнь возможна лишь друг в друге. Душа в душу. А иначе, бездна, гибель. На пересечении выдуманных реалий человек теряется. Нужно выбрать, а не из чего. Во всех случаях, это — воздух. Узник вспомнил известную шутку профессора Стэндфордского университета Андрея Линде: «Люди, которые не имеют хороших идей, иногда имеют принципы».

«Ему из-за принципов пришлось эмигрировать. А я, за неимением хороших идей, оказался в Египте. Хотя называется это как-то по-другому? Депортацией, что ли».

«Волга» остановилась возле двухэтажного здания. Гостя в «браслетах» любезно пригласили в контору. В канцелярии, за столом сидели двое. Упитанный дядя приказал снять наручники. Предложили сесть. Дядя оказался прокурором Дзержинского районного отделения. Плюгавенький, с землистым цветом кожи, человечек лет тридцати, назвался Петросом Погосяном. Старшим, особо важным и ещё каким-то архи-следователем. Прокурор назвал только фамилию, — Сафарян. И продолжил:

— Ты догадываешься, почему именно мы санкционировали твой арест?

Узник прикинулся дурачком. Сафарян взглянул по-прокурорски:

— Преступление, в котором тебя обвиняют, было совершено в соседнем Ленинском районе. За месяц до этого в нашем убили двоих авторитетных вурдалаков, заправлявших валютными махинациями в стране. Припоминаешь что-нибудь? Или тебе помочь?

«Дурачок» слегка поумнел и заумничал:

— А разве не вы тут всем заправляете?

Архиважный вмешался:

— Ты давай, мне дуру не гони! Твой фоторобот встречался с обоими накануне смерти.

«Дурачок» обиделся:

— А я при чём? Робота и спрашивай.

Следак особо сважничал:

— Есть и свидетель, видевший тебя на месте преступления. Мы сэкономим время и деньги, если станешь сотрудничать.

Упитанный добавил:

— Час назад с отцом твоим условились о чистосердечном признании. Получишь минимум. А без этого потянешь на «вышку». Сейчас отведут в камеру. Родные передали еду и одежду. Отдохни! Петрос всё сделает как надо.

И Сафарян приказал увести задержанного.

Двенадцать метровых квадратов светлели небольшим окном. Пол деревянно скрипел. «Шконки» двух-ярусно жались к обоям. Для полного счастья не хватало остальной мебели. За спиной закрылась дверь. Чуть мягче, чем в тюрьме, но всё же закрылась. Тот же скрежет и звон. Узник поставил домашние гостинцы на одну из шконок. Лёг на соседней и сразу заснул. Знакомый шум ворвался тревогой и он вскочил. Сказался прошедший день. В камеру втолкнули человека. как-то демонстративно грубо. Обернувшись, тот выругался по-русски, многоэтажно. И прошел вперёд. Сделал это по-хозяйски, обстоятельно. Сел. Поздоровался:

— Здорово! Русский? Из местных, али как?

Узник ответил:

— Здравствуй! Да нет. Я из Грузии, Тбилиси. И не русский. Разве что, по рождению. Еврей я.

— Бывает. Можно и ошибиться. Больно на русского похож. У меня родня в Тбилиси. На Авлабаре и в «Африке». Галумовы.

Не дождавшись реакции, представился:

— Зарзант. Из города. Недавно вышел и вот опять. Но на этот раз я чист, только…

И разговорчивый сокамерник посвятил соседа в подробности ареста и собственных планов. Чтобы отвязаться, тот указал на сумку и предложил перекусить:

— Составишь компанию? Всё домашнее, свежее.

Через минуту нижнюю шконку превратили в грузинский стол. Шашлык и вареная курица ещё были тёплыми. Зарзант не заставил себя упрашивать. А вот соседу кусок в рот не лез. Он попробовал любимую рыбу. Взяв королёк и виноград, отошел к своей шконке. Зарзант был голоден. В перерывах между блюдами, похвастался авторитетностью и рассказал о побегах. В конце трапезы предложил бежать вместе. Доверившись новому знакомцу, захотел компенсации. Поинтересовался степенью осведомленности ментов. И без семи пядей во лбу ясно, что не всё чисто. Но узник не подал виду, что догадывается о причине расспросов. Хотелось спать. И вскоре его мерное дыхание прервало словесный поток «стукача».

Короткий сон восстановил силы. Не открывая глаз, размышлял о ситуации:

«Главный козырь в игре — он сам. Попробуют разыграть и получить с отца по-полной. За отсутствием зацепок, его будут раскручивать на чистосердечное. Чем они готовы поступиться ради этого? И до каких пор сможет отрицать причастность к убийству?».

Полуприкрытые веки скосились в сторону «седки». «Авторитет» сыто отдыхал. Не сняв обуви. Похоже, мужик ждёт вызова. Но тот даже не захрапел на звук отпираемой двери. Увели еврея. В канцелярии ожидал зам Сафаряна. Зачитал постановление о заключении под стражу на время следствия. После ознакомления счастливца увели. По-пути заглянули в туалет. Там же удалось умыться. Впервые за последние сутки водой из-под крана. Конечно, это не родник на перевале. Но лучше штрафного кипятка. Очутившись на нарах, посвятил Зарзанта в суть вызова. Затем сели ужинать. На этот раз узник ел с аппетитом. «Боржоми» завершила трапезу. Часовая прогулка от стены к стене настроила на определённый лад. Жизнь окрасилась в очередной решетчатый цвет. Относительно спокойная ночь со дня ареста. Утро началось с рассвета, прячущего взгляд. Любезно пригласили к следователю. Культурный важняк ждал с нетерпением. Кроме «холла» для допроса, на втором этаже находились женские камеры. Петрос пришёл с коллегой. Тоже важняк из прокуратуры района убийства. Плюгавый вскользь заметил, что по соседству допрашивают Людмилу. Это был «запрещённый приём». И узник не выдержал. Не мог же допустить ареста сестры! Голос сорвался:

— А причём сестра? Ответы на вопросы получите, если немедленно отпустите её! Она всё равно ни о чём не знает.

Заморыш-следак часто замигал глазёнками:

— Значит, признаёшься в убийстве?

— Я уже сказал, — отпустите сестру. Пообещайте, что никого из родных тревожить не будете. Тогда и получите ответы.

Петрос переглянулся с коллегой:

— Обещаю! Рассказывай, как было дело!

Бросил резкую фразу в трубку телефона о прекращении допроса Люси. И взглянул на узника. Тот усмехнулся:

— Да ну! За лоха держишь, начальник? Этого недостаточно! Только после личных гарантий прокурора.

Прокурор явился сразу. Всё пообещали, заверили. Исчерпав формальности, показали фотографии убитых:

— Узнаёшь?

Парень кивнул:

— Да. Их убил я.

Петрос записывал. Прокурор спрашивал. Третий мент слушал. Обрадованные автографом убийцы, побежали хвастаться. Спустя час обиженно вернулись обратно. Пленник удивился собственной популярности:

— Неужели соскучились?

Петрос нервничал в клубах сигаретного дыма. И спрашивал исключительно устами коллеги:

— Там, куда ты нас послал, никакого убийства не было. А вот у нас стреляли. Но не из берданы, а пистолета. Так, кто кого за лохов держит, парень?

Плечи узника приподнялись в искреннем недоумении:

— Я не идеален, начальник. Наверное, ошибся. А мог и бес попутать. У вас такие трущобы, что сам чёрт ногу сломит. А оружие… Дак ведь, у меня только охотничье.

Немота Петроса пискляво заорала:

— Издеваешься! В тюрьму захотел! В карцер! У меня и не такие раскалывались! Быстро выкладывай всё! Место преступления? Подельники? Мотив? И где оружие? Или нам родню твою спросить?

И узник рассказал. Тут же показал на этих важняках, как всё было. После этого второй ушёл. Петрос с усмешкой спросил:

— Ну и чего добивался этим цирком? Либо с нами, либо против. Середины нет. Выбирай!

Узник заглянул в злые глазенки:

— Зачем тебе сказка? Без доказательств!

Тот рассмеялся:

— Ха-ха-ха… Был бы человек, а проблемы обеспечим! Я уверен в твоей виновности. Остальное, дело техники. Спасибо скажи, что в тюрьме не оставили. А то бы ни тебя, ни признаний не увидели. Мертвякито авторитетными были. А вот ты этим похвастать не можешь. Так что, в твоих интересах сотрудничать, а не умничать. Тогда проживёшь ещё пару месяцев.

Отпущенное время летело быстро. Отец нанял адвоката. Чуть ли не самого лучшего. И договорился с прокурором. Дело оставалось за выкупом. И вдруг перевод в другую тюрьму. Какой-то «подвал КГБ». Объяснили заботой о здоровье и жизни узника. А в итоге подвергли опасности и то, и другое. Тюрьма армянской госбезопасности была очередным «фанклубом». Выпытывали о торговцах оружием. На «поклон» спешили все спецслужбы. Россию интересовало тёмное прошлое на её территории. Армяне в фантазиях не уступали. Навязывали личины рэкетёра, убийцы губернатора, киллера. Предложения фанатов вежливо отклонялись. Через две недели несговорчивый узник надоел всем. И его отправили обратно. Встреча с важняком была эмоциональной:

— Ты как тёмный лес. Чем дальше, тем страшнее. Свидетели утверждают, что ты был не один. Какаято вишнёвая «девятка». Может, назовешь пособников?

— Но ведь это не серьёзно! Про это только песню слышал. Никаких пособников.

— Серьёзнее не бывает, парень! Ты признался в убийстве. Но это в теории. Где доказательства? Родня твоя кричит о куче оружия. Но ни одного не нашли. Кто ты такой, вообще!

Он показал на папку с бумагами:

— Вот их показания. Жена написала, что не станет подтверждать устно. Сестра призналась на тех же условиях. Тебе «вышка» светит! Ты это понимаешь?

Юрий потер пальцами глаза и сел на стул:

— Ты же говорил, что всё будет хорошо! А договоренность с отцом? Прокурор обещал не трогать моих. А ты их допрашивал. В чём дело?

Тот нервно буркнул:

— Ещё не хватало отчитываться перед тобой. Делаю то, что должен. Твой отец не торопится. А работа не ждёт. Ещё будут очные ставки. Опознание. Судебно-медицинское обследование. И не очень приятные сюрпризы. Кстати, о сюрпризах. Людмила передала еду и тёплые вещи. Проверят и заберешь в камеру. Если есть, что послать в стирку, — я скажу, чтобы разрешили. Завтра твоя сестра заберёт.

— Всё пропитано кровью и грязью. Нельзя это домой.

— Хорошо. Распоряжусь, чтобы отдали в прачечную. Но ты подумай над моими словами. Кореша тебя бросили. Получается, они первые предали.

— Я уже сказал, что был один. Не могли меня предать. Никому настолько не доверяю.

— А твой двоюродный брат утверждает обратное. И признался в соучастии.

— Что ещё за «брат»?

— Гагик Саркисян.

Узник хохотал от души:

— Ха-ха-ха… Гагик? Да ты его видел? Ну, какой из него «подельник»? Ты и то надёжней. Отпусти парня, ради Б-га! Пусть детишек своих нянчит. Тоже мне «преступник»!

Петрос что-то быстро написал. Потом зачитал:

— Ну, что, подпишешь? Или завтра с адвокатом прийти?

— Да нет. Подпишу.

Впервые за последнее время узник был доволен собой. Словно не Гагик, а он обретёт свободу. С удовольствием поел. Выпил чай с гвоздикой. Такой заваривала только Люся. Переоделся во всё чистое. Окровавленную одежду сложил в сумку и отправил в прачечную. Затем провалился в сон. Дни потянулись неделями, недели вмещали года. Всю его жизнь. Петрос добивался выдачи предполагаемых пособников. Иногда называл заказчиками и организаторами. Грозил бросить на расправу в пресс-хату. Пугал каким-то сюрпризом. И вскоре это случилось. Им оказался очередной свидетель, вызванный для очной ставки. Молодая девушка, лет восемнадцати, вдруг с плачем набросилась на Юрия. Она била по его груди кулачками и причитала:

— Негодяй! Подлец! Почему я? Что я сделала тебе плохого? Зачем ты поломал мою жизнь?

Петрос успокоил, оттащил, дал стакан воды:

— Так вы узнаете этого гражданина?

«Девушка», рыдая, закивала головой. Следователь предложил:

— Расскажите! Где и при каких обстоятельствах с ним познакомились?

«Девушка», всхлипывая, быстро-быстро заговорила:

— Это было весной, в марте этого года. Я прогуливалась по парку Комитаса. Когда стемнело, поспешила к выходу. И тут этот подонок на меня напал. Я кричала. Но он закрыл мне рот рукой. Сорвал с меня одежду. И потом…

И словно потрясённая воспоминаниями, громко зарыдала. Петрос вызвал милиционера и попросил вывести «потерпевшую». Только после этого с усмешкой обернулся:

— Ты ещё и насильник! Представляешь, как «обрадуются» твои родные, друзья и там, где вскоре окажешься! Не завидую тебе, парень! Но этого можно избежать.

Узник дотронулся до лба, висков:

— Никто не поверит.

— А мы поможем.

— Вполне в твоем репертуаре. Делай, что хочешь. Мне уже всё надоело.

И он всерьёз задумался о самоубийстве. Менты это предполагали и подсадили очередную «седку». Молодой интеллигент культурно навязал свою историю. Взяли, якобы за наркотики, которые менты и подбросили. Просидели вдвоём до этапа. Обросший рыже-каштановой бородой, еврей «отдыхал» от бесчисленных «почитателей», подвалов ереванского Централа и КГБ. Связь с родными ограничивалась пищей и одеждой. Людмила приходила каждую неделю. Но свидания запретили. Лишь кровь на одежде брата рассказала о пытках. Важняк обманул и передал одежду сестре узника. Таким образом прокуратура хотела поторопить отца. Сын тоже был обеспокоен его задержкой, но по другой причине. Года два назад у старика обнаружили аритмию сердца. Волнения этих двух месяцев не способствовали излечению. Адвокат Пахлавуни надоедал жалобами о невыплаченной части гонорара. Плюгавый следователь наглел с каждым днём. Брызгал слюнявыми угрозами. Одни надзиратели довольствовались остатками домашней пищи. И ни к чему не придирались. Приближался новый год. Христианский мир готовился к неизбежным расходам. Каждый спешил выжать из своей профессии максимум. Нравственная составляющая в этом не мешала. За неделю до праздников узника посетил главный судмедэксперт с коллегами. В присутствии адвоката и следователя. Врачи спрашивали и что-то записывали. Показывали разные картинки, рисунки. Пациент комментировал. Главврач поинтересовался убийством:

— Как это случилось? Чувствуете угрызения совести? Или считаете, что исполнили волю небес?

Узник понял, к чему тот клонит:

— Может, и так. Исполнил чью-то волю. Того, кто сильнее. Предшествующие обстоятельства привели к роковому исходу. Не понимаю, почему умерли те двое. О собственных мотивах могу лишь догадываться. Предполагать. Что хотите знать? Был ли то всего лишь первый шаг? Всегда трудно решиться. Дальше идёт на автомате. Ствол, патрон, курок, смерть. Были ли разочарования, угрызения? Нет. Сожалел, что не забрал деньги. Они принадлежали моим друзьям. Но с трупа не смог. Выбора не было ни у кого. Умер тот, кто должен был умереть. Произошла логическая развязка. Дань необходимости. Не знаю, что вам сказать? Не было крутого поворота, повлекшего аварию. Ничего такого не было!

Врач внимательно слушал:

— У вас положительная биография. Служили в десанте. Армейская группа «А». Это что за подразделение? Приходилось убивать по долгу службы?

Юрий на мгновенье закрыл глаза. Погладил бороду левой рукой, словно припоминая то, куда толкнул его вопрос:

— Охрана и сопровождение секретных грузов и документации. Ничего примечательного. В Афгане охраняли электростанцию, аэропорт. Тоже обычная служба. Никого не убил. В десантской учебке «грелся» на продовольственном складе. Вы же знаете кавказцев. Потом Учебный Центр ЗабВО. Но это же советский период. Потому и положительно. А вот после… Всё это случилось после.

Врач возразил, заглядывая в какие-то бумаги:

— Институт тоже был после. И бизнесом занимались успешно. Хотя, да. Вы связались с криминалом, — рэкетом.

Узник покачал головой:

— Это криминал связался со мной. Попытались навязать свои правила. А я настоял на собственных. Отсюда и закрутилось. Я же сказал, что не было крутого поворота, аварии. Чтобы отнять жизнь другого, нужно стечение обстоятельств. Они у меня имелись в полном наборе. С развалом союза исчезла стабильность, уверенность. Мир располагал к агрессии. Оружием владел и был готов защищаться. Строить крепость. Работать мешали. И я ушёл в криминал. Всего лишь обеспечивал утерянную стабильность. Стал гарантом честности в торговле. Как бы смешно это не звучало. Обманщики расплачивались очень дорого. И постепенно исчезли. Избегали меня. Сложилась репутация. Всё было хорошо до этой истории. Меня, как гаранта, просто растоптали. Сперва один. Затем другие. Что оставалось делать? Не мог же и я скатится до уровня уличного воришки. Но есть категория паразитов, которых грабить не зазорно. Они обирают, обманывают тех, у кого за душой ни гроша. Сейчас понимаю, что вся эта «экспроприация экспроприаторов» — чушь собачья. Бред! Нужно было как-то обосновать низменные мотивы. И я выдумал себе роль Робин Гуда. Смешно? Да. Вот и я посмеялся. Но не долго.

Врач усмехнулся:

— Значит, вообразил себя Лёнькой Пантелеевым?

Ответ был в тон вопросу:

— Так и есть! Пантелеевым, Доном Карлеоне, Фиделем Кастро. Да кем я себя только не воображал! Мнилось, что мир крутится лишь для меня. А оказалось, что всё это, — пустые иллюзии. Грёзы детского ума, требующего компенсации за утраченные мечты. Случилось то, что должно было случиться. И как бы я ни проигрывал в уме всевозможные варианты, — итог мог быть только таким. Либо — либо… Со щитом или на щите. Среднего не дано. То был мой путь проклятия. Вопросы излишни. Ибо сам всё понял. Сожаления ни к чему. Ведь я даже не знал погибших. Хотя ещё не ясно кто стал жертвой. И ещё! Человек убивает из самозащиты. Так, как он это понимает. Умеет. И находит целесообразным. А защищать всем есть что. И образ мысли. Жизни. И форма сосуществования.

Врач возмутился:

— У тебя крыша поехала, парень! А не пугает, что всю жизнь проживёшь с клеймом маньяка?

«Маньяк» выпрямился. Поднял голову. Посмотрел в эти блестящие стекла-глаза в золотой оправе. Голос прозвучал почти шёпотом:

— Доктор! Вы когда-нибудь видели окно в никуда? Стены плача, забрызганные человеческой кровью? Вас избивали до полусмерти? Пытали электрическим током? Подвешивали за выкрученные назад руки к потолку? Какое «клеймо»? Это же не вырванные ноздри. Вы посмотрите на сидящих здесь! У Петроса жертв побольше моего будет. А ему хоть бы хны. Вот и на меня виды имеет. По пути ещё и отца моего съест, да не подавится. Нет, доктор! Меня пугает только неволя. А всё остальное поправимо. Ведь не маньяк же я, в самом деле!

— Хорошо! Больше вопросов нет. Желаем удачи! До свидания!

Два последующих дня узник «знакомился» с материалами уголовного дела. В присутствии номинального адвоката. И такой же переводчицы. Важняк торопил. Те двое тоже. Какая разница, что там написано! Всё равно по-армянски. И узник подписал, не читая… Предварительное расследование завершилось. Предстоял суд и приговор. Но так далеко ни один заключённый не заглядывает. Всё, что его интересует, ограничивается сегодняшним днём. Некий психологический барьер. Не дожив до завтра, ум отказывается думать о будущем. Вскоре наступил день этапа. Заключенных рассаживали по «воронкам». И отправляли в «места не столь отдаленные». Для Юрия таким местом стал ереванский Централ.

Детство

Рождается человек задолго до появления на свет. Из глубины веков — фантазиями предков. В детских играх будущих родителей. В их шутках, мечтах, воображении. Во вздохах влюбленных. И только там, в ритме биения двух сердец, зарождается новая жизнь. Первый импульс маленького сердечка, и вот… Она полилась. Потекла по венам. Полетела мерцающей мыслью! Ребенок приходит в этот мир тем же путем, каким появилась вся воспринимаемая реальность. Точно так же! От мрака к свету. Из хаоса в упорядоченность. Отделением вод — к жизненному пространству. Первое, что видит малыш, — это глаза матери, наполненные любовью. Позже многообразие красок отвлечёт его внимание от счастливой улыбки. Солнце и луна станут отсчитывать дни, прежде умещающиеся в мгновенье. В миг между кормлением и убаюкиванием, поцелуями и лаской. Биография новорождённого начинается раньше его зачатия и простирается далеко в вечность, мерно перекатываясь в этом безбрежном океане и время от времени обрушиваясь на какие-то вехи истории. Тогда мёртвое для человечества возрождается снова. Чтобы завершить начатое. И дать начало следующему.

Море стало колыбелью многих любовных историй. Их отголоски прибивало волнами к подножию Кавказа с незапамятных времён. Там, на земле древней Колхиды, судьба свела и родителей Юрия. Для его матери это была первая самостоятельная поездка в такую даль. Валерия радовалась, как девочка, принимающая облака за белые паруса. В день восемнадцатилетия мама подарила ей путёвку в санаторий на Чёрном море:

— Лерочка, доченька! Поезжай, отдохни. К родне наведайся. До начала занятий ещё два месяца. А ты всё из книжек не вылезаешь. Развейся в горах, позагорай. Я вот тётке таёжных гостинцев собрала. О приезде твоём сообщила. Сама встретит.

Валерия, высокая сероглазая девушка, радостно подбежала к матери. Обняла и звонко чмокнула. Встряхнув тяжелой каштановой косой, она засмеялась:

— Мамусь, да сделаю я всё. Не волнуйся! И к тете Клаве заеду. И дядю Юру навещу. Мы с Настюхой собираемся ещё в Гагры и Новый Афон съездить. Там такие красивые пещеры! И на озеро Рида. Я тебя очень люблю, мамусь!

Поезд прибыл в Сочи на шестые сутки. Девушек встретили. Повезли в санаторий, расположенный в районе Бытхи. Рядом с пляжем. По дороге они знакомились с местными красотами. Им рассказали о недавнем шторме, обрушившемся на побережье. Лера и Настя заворожено слушали. Смотрели на город. Вдыхали изумительный аромат моря и солнца. Любовались пляжами и лазурной гладью до горизонта. Единственное море, которое они видели прежде, это священный Байкал. Но там всё свое, родное, таежное. А здесь — необыкновенное, экзотика. Дни летели незаметно, как это обычно бывает в молодости. Родня не хотела отпускать редких гостей, уговаривали остаться. Но подруг манили новые открытия, знакомства, ощущения. Молодость была чиста, наивна и беззаботна. Они веселились, смеялись, щебетали, как птички. И порхали по побережью от одной диковинки к другой. Тогда-то, в Новоафонской пещере, они и повстречались. Бравый армянин пригласил девушек прокатиться на прогулочном катере. И подруги согласились. Потом эта солёная качка на волнах. Брызги лазури, чудесно оживляющие лицо. И стая дельфинов, показавших молодёжи свои лучшие акробатические номера. Красивое имя откуда-то из древнегреческой мифологии — Татевос. Он был среднего роста. Большой прямой нос, как у греков. Шевелюра тёмно-каштановых кудрей. И настоящие усы джигита. Остроумный балагур покорил сердце Валерии. И она наслаждалась, словно сбылась мечта о принце.

Днём Татевос развлекал подружек, сопровождая в походах. А вечером гуляли вдвоём — мужчина и женщина. По пустынному пляжу. Под музыку волн. Шептали слова любви. И наслаждались счастьем уединения… Неизбежная разлука протянула нити взаимных клятв и обещаний. Прощальные объятия и долгий поцелуй поставили многоточие ещё в одном курортном романе.

Валерия училась в финансовом техникуме. О своей любви никому не сказала, даже матери. Но время шло. В её лоне зрела новая жизнь. Вскоре это стало невозможно скрывать. Мать обозвала дочь последними словами, грозилась выгнать из дома. Но буря улеглась. И её мама, любимая «мамусь», уже строила планы относительно внука или внучки — неважно, кто будет! А Лера ждала принца, своего древнегреческого героя. И тот появился. Как и следовало ожидать — на коне и при параде. Армянин приехал на новеньком мотоцикле «Урал». С коляской, забитой армянским коньяком, шампанским и сладостями. Оказалось, что предприимчивый кавказец взял строительный подряд на постройку элеватора в соседнем Агинском округе. Лера была счастлива и горда за своего избранника. Ведь он ради неё предпочёл суровый край благодатному югу. «Принц» был счастлив, узнав о беременности. И с каждым приездом привозил то детскую кроватку, то коляску, то пеленки и распашонки светло-голубого и синего цвета. Уверенный, что родится сын, даже слушать о дочери не желал. Заметив усмешку будущей бабушки, он с улыбкой говорил:

— Вот увидите, Сара Макаровна! Родится настоящий богатырь. И мы такой пир устроим!

Она укоризненно качала головой:

— Вы бы поженились по-человечески! А то перед людьми срам — без мужа, а с пузом.

Татевос успокаивал:

— Успеем ещё свадьбу сыграть! Ну, куда сейчас, в таком положении?

Новорожденный оправдал ожидания. И пир был, как говорится, «на весь мир». Однако на этом всё. Уже через два дня Валерия со слезами провожала «принца» в непредвиденный путь домой, в Тбилиси. Свадьба не состоялась. Не было больше встреч, разлук. Татевос имел семью — жену и дочь. Нити клятв и обещаний были разорваны. Как и сердце несчастной девушки. Валерия перестала смеяться и заплетать волосы тяжёлой каштановой косой. Девятнадцатилетняя женщина испытала первое разочарование, её сердце было разбито. На следующее утро предстала перед матерью коротко остриженной. И заявила о своём решении продолжить учебу, если мама позаботится о внуке. Она не назвала мальчика сыном. И никогда не называла:

— Мамусь, молока у меня всё равно нет. А кормить из бутылочки и Танька сможет. Я на каникулах наведаюсь к твоему внуку. Привезу, что нужно будет. Мамусь, извини! Ну, не могу я его сейчас видеть! Больно мне! Мамусь, родная, отпусти, а?

Бабушка малыша плакала:

— Это я виновата! Отправила тебя в этот санаторий. Девочка моя, прости меня, пожалуйста! Езжай, учись! Я обо всём позабочусь. Не думай! Выращу, поставлю на ноги. Вас вон, пятерых, взрастила. Да тебя не уберегла, доченька моя любимая!

Валерия покинула отчий дом с намерением никогда не возвращаться. Всё, во что она поверила, все принцы и мифические герои, лунная дорожка на поверхности моря и… Всё это оказалось сказкой, туманом. Но если прошлое — сказка, то будущее всё ещё её ждет. И она уехала.

Мальчик рос сиротой при живых родителях. Никакая любовь бабушки не могла их заменить. Через полгода Лера вернулась домой уже с женихом. На этот раз всё произошло, как хотела бабушка: «по-человечески». Молодожены сыграли свадьбу в узком кругу. Расписались в ЗАГСе. И спустя несколько дней уехали в Ростов-на-Дону. Мальчика забрали с собой. Так началась самостоятельная жизнь маленького Юры. Имя получил в честь деда — первого мужа бабы Сары.

Память ребенка запечатлела краткий фрагмент того времени. Ходить он ещё не умел. Да и говорить тоже. Мальчик воспользовался разгаром гулянки. Выполз из комнаты, где взрослые развлекались. В прихожей стояло несколько пар мужской и женской обуви. Малыш нашел баночку с ваксой и размазал ее по этой разноцветной обувной палитре. Всё одним цветом. Что происходило тогда в мозгу ребёнка? Сам он этого не помнит. Но хлопот доставлял немало.

Следующая вспышка воспоминаний уже в трёхлетием возрасте. Или чуть раньше. В кроватке мирно посапывал новорожденный. Родители поднялись к соседям, на этаж выше. Может, мальчику стало скучно, и он разбудил братишку. Или тот сам проснулся? Юра помнит только плач малыша. И, чтобы успокоить плаксу, он дал тому большую карамельную конфету. Сперва всё было нормально. Братик зачмокал губами, вкушая сладость. И вдруг стал задыхаться. Покраснел. Посинел. Юра испугался. Побежал за мамой. Маленького Игорька спасли. И всё бы обошлось одним испугом. Но… Случилась другая беда. Отчим, убедившись, что с родным сыном всё в порядке, бросился к пасынку. Сильно, с размаху, ударил его. Мальчик упал. Вместе с деревянной лошадкой, на которой сидел. Мать вступилась за первенца. Встала между сыном и взбешенным супругом. В его руках сверкнул топор. Через минуту лошадка превратилась в щепки. С подаренной им же игрушкой было покончено. Настала очередь мальчика. В расширенных глазах ребёнка отразилась блестящая сталь. Но вмешалась мать, попробовала успокоить мужа. Лезвие коснулось её шеи, и хлынула кровь. Безумец опомнился, выронил оружие, схватился за лекарство. Но было поздно. Шрам на шее стал очередным рубцом в судьбе женщины. Забрав сыновей, она уехала от мужа навсегда. В Забайкалье братья расстались. Младший остался с мамой. В бараках, на руднике. Старшего взяла бабушка. Валерия не смогла простить трёхлетнему ребёнку развода. И осудила на всю жизнь.

Бабушка посвятила образованию внука всё свободное время. И к пяти годам мальчик бегло читал и писал. В школе также делал успехи. Мама вышла замуж и снизошла до сына. Теперь они жили вместе. В собственном доме. Отчим совмещал неприятное с вредным. Был музыкантом на похоронах. И пьяницей с той же радости. Но пасынков не обижал. Поначалу. С рождением Серёжки изменилось и это. Все «пряники» стали перепадать новорожденному. А тумаки — братьям. Кому «повезёт». Юра оказался «счастливее» Игоря. И непримиримей. Убегал от произвола. И попал на заметку ментам. А поскольку не хотел провоцировать развод, о причине молчал. Слава трудного подростка ребёнка не волновала. Одна бабушка знала правду. Но уважала решение внука. Учёба и книги помогали сохранить краски жизни. Отрицательные персонажи ассоциировались с отчимом. В роли положительных героев мальчик видел себя. В играх с ровесниками он всегда был на стороне «наших».

Запомнились скалы. В нагромождении каменных глыб было много пещер. Там ребятня играла в «войнушку». У подножия сопки простирался детский «рай». Огромная земляничная поляна. Чуть дальше начинались жилые постройки. Между ними и лесом лежала пустошь. На случай пожара. Мальчишки гоняли в футбол. Взрослые играли на ней в баскетбол и волейбол. Имелась и «парашютная» вышка. Дети взбирались на макушку берёзки, а затем «парашютировали» вниз. Крепко хватались за деревце и отбрасывали тело в сторону. Берёзка плавно сгибалась, опуская ребёнка на землю. Именно здесь мальчик столкнулся с детской жестокостью. С ужасом видел, как сгибали два противостоящих деревца. Привязывали к верхушкам щенка или котенка за лапы и отпускали. Разорванные тушки животных склёвывали птицы. И тоже гибли под прицельным «огнём» юных садистов. Рогатки довершали картину. Юра знал о боли не понаслышке в свои восемь лет. И не желал страданий другим.

Почему человек жесток? Что такое эта самая «жестокость»? Откуда она в таком нежном возрасте? Радикальное любопытство как склонность к причинению боли другому существу заложено в природе всего живого. Но у людей оно вознесено на уровень разума. В некую категорию гуманности. Ребёнок, не задумываясь, ломает игрушку. Или отрывает кузнечику ножку. Это в порядке вещей. Так люди познают мир! Иногда мир также испытывает человека. Ломает. Уродует. Калечит. Радикальное любопытство продиктовано желанием узнать степень возможности самореализации. Ценой жизни другого. Последствия кровавых экспериментов волнуют людей в той мере, в какой они сами могут оказаться в сходной ситуации. Вопросы нравственного характера отступают на задний план. Юридическая составляющая вовсе не рассматривается. Подумаешь, детские шалости! Даже Б-г сказал, что «помысел сердца человека зол от молодости его». Но «шалости» взрослеют вместе с человеком! Меняются правила игры, её масштабы. Лишь мотив остаётся тем же! Сделай ты, пока не сделали тебя. И семи-восьмилетние мальчишки убивают. Сначала из любопытства. Потом — бравада. Дальше — больше. Вначале со страхом. Затем — чтобы вызвать страх у других. Так рождается агрессор. И заканчивается мирное сосуществование. Игры сменяются драками. Неравенство сил навязывает поиск союзников. Их возрастающая численность порождает разноречивость мнений. И возникает потребность в «третейском судье». Некой авторитетной личности, чьё мнение — Закон. И — всё! Желая властвовать, человек попадает в полную зависимость от средств исполнения собственной прихоти. В итоге оказывается во власти жестких требований всеобщей войны.

Юра учился выживать с самого детства. Как мог. Убегая от боли и собственных обид. Мальчик умел радоваться жизни, несмотря ни на что. Она отвечала тем же. Рука судьбы всегда была простерта навстречу ребёнку. Как и случилось однажды весной. Ручейки весело обгоняли друг друга. Капель наигрывала радостную симфонию. Девятилетний мальчик мчался по улице на велосипеде, прямо по лужам. Во все стороны летели брызги. Река была покрыта льдом. Но его голубизна местами темнела проталинами. Не сбавляя хода, велосипедист съехал по пологому берегу. И помчался вперёд, лихо объезжая полыньи. До водонасосной станции оставалось метров сорок-пятьдесят. Вдруг лёд провалился. Велосипед утонул сразу. А мальчик оказался в ледяной воде. И ни одной живой души вокруг. Пытаясь выбраться, он хватался за лёд. Края обламывались. Начал кричать. Звать на помощь. Весна, призывающая мир к жизни, была упряма. Ребёнка спасли. Работники станции, услышав детский крик, поспешили на помощь. Взрослые ползком добрались до полыньи, толкая перед собой широкую доску, на которую и втащили мальчика, обвязав под мышками верёвкой. И поволокли к берегу. Лиц и имён спасителей Юра не помнил. События молниями разрывали грозовое небо детской памяти и замирали в глубине, складываясь в сложную мозаику человеческой жизни. Годы летят незаметно, подгоняемые растущим любопытством. Первые четыре класса был круглым отличником. Удостоился награды — бесплатной путёвки в международный лагерь Артек. Солнечный Крым подарил мальчику самое дорогое сокровище на Земле — любовь всей его жизни! И это была первая счастливая пора детства ребёнка, повзрослевшего в атмосфере суровости и разочарований.

Её искорка замерцала через десять месяцев после рождения Юрия. По другую сторону Кавказских гор, у подножия двуглавого Арарата. Женщина, в лоне которой прорастала новая жизнь, носила красивое имя — Неолина. О ребёнке мечтала всегда. Но лишь в тридцать лет всерьёз об этом задумалась. Не о замужестве. Нет. Печальная судьба матери ещё была свежа в памяти. Измену отца и предательство сводной сестры матери восприняла как личное оскорбление. Как осквернение святости родственных уз. Опасаясь повторения истории, Нелла в каждом потенциальном женихе видела предателя. И всё же желание стать матерью оказалось сильнее. И молодой женщине оставалось разглядеть достойного. Из бесчисленного количества коллег по работе никто не отвечал её критериям. Она всегда говорила:

— Всё или ничего!

«Всё» не приходило. «Ничего» не хотелось. Неолина была ведущим инженером на автомобильном заводе и часто ездила по командировкам. В таких бесконечных разъездах они и встретились. На строительстве нового автомобильного завода в Ереване. Он был весёлый. Вечно окруженный «свитой» из помощников и… дам. Разведённый. Обеспеченный. Видный мужчина. Прекрасный специалист. Умница. Но он был… рыжий. Точно не в её вкусе. Несколько лет с лёгким юмором наблюдала за его балагурством. Слушала «вполуха» своеобразные шуточки. Нередко с удивлением и осуждением. Вроде взрослый, а ведёт себя как ребёнок. Они полюбили друг друга сразу. С первого взгляда. И только привычка одиночества не желала мириться с этим чувством. Стали встречаться под разными предлогами. Гуляли по горной столице, взявшись за руки. Посещали лучшие рестораны. Танцевали под прекрасную музыку Востока. Любовь подарила им себя. И влюблённые были благодарны! Чувство росло. Расцветало. И уже совсем скоро принесло плоды. Вернее, единственный. Прекрасный. Солнечно-рыжий. Смеющийся. Это была девочка. К тому времени счастливая пара навсегда покинула столицу Армении. Построили и уехали. Туда, где их ум и руки были востребованы. На Украине и явилась на свет эта солнечная принцесса. Дочка была ангелочком с золотыми кудряшками, большими красивыми глазами и тонкими чертами лица. Назвали Викторией. Красиво. Победно. И многообещающе. Родители окружили девочку любовью. Баловали. Ни в чём не отказывали. Но и не попустительствовали. Первые слова принцесса произнесла в полтора годика. Они жили рядом с Днепром. Нередко ходили на пляж. В тот день, оказавшись на берегу, малышка Витуся, неожиданно для всех с восторгом закричала:

— Море, мамочка, море!

Мама удивилась:

— Почему «море»?

Маленькая Вика так же как и Юра, рано научилась читать и писать. Огромную книжку «нянчила» гораздо чаще, чем куклу. Книги родители привозили из каждой поездки. Смех малышки хрустальным колокольчиком разносился по дому. Отзывался теплом в сердцах родителей, бабушки, дяди с тётей, не имеющих собственных детей. Витуся обнимала маму и спрашивала:

— Я ведь похожа на принцессу, мамочка?

Мама смеясь, прижимала дочурку к себе. Нежно целовала. И, заглянув в глаза, уже серьёзно говорила:

— Конечно, радость моя! Ты самая лучшая и солнечная принцесса на свете!

Вика недоверчиво шептала, надув губки:

— Правда-правда?

И, не дожидаясь ответа, радостно хлопала в ладоши. И заливалась колокольчиком.

Лео вскоре уехал в Москву. А потом в Набережные Челны. На должность начальника управления оборудования КаМАЗа. Семья оставалась в Запорожье. Неолина часто ездила к мужу. И всякий раз привозила из столицы подарки для Вики. Малышка радовалась каждой новой забаве. Желая разделить радость с другими детьми, выносила игрушки во двор. Там-то, в детской песочнице, ангелочку впервые пришлось спуститься с небес на землю. Мир оказался вовсе не таким гостеприимным и доброжелательным, как в её ранимом сердечке. Дети завидовали красивой одежде и дорогим игрушкам солнечной девочки. Обижали малышку. Исподтишка кололи колючками. Отбирали игрушки. Бросали песок в глаза.

Пачкали грязью её одежду. Малышка никогда не плакала. Никому не жаловалась. Лишь стояла в растерянности, опустив ручонки ладошками вниз. И только маленькие кисти непроизвольно поднимались параллельно земле. Словно подбитые крылышки птички. Неолина догадалась обо всём после очередного похода дочурки по её грустному виду. Усадила малышку к себе на колени и спросила, ласково заглядывая в огромные с грустинкой глаза:

— Ну что, ангелочек? Мир оказался не таким, как в твоих книжках? И тебе больно и обидно, да?

Девочка заплакала. Рыдала так же, как и смеялась. С переливами, перехватами, захлебываясь слезами. Неолина прижала кудрявую головушку к груди:

— Они твои друзья и подруги. Только пока не знают об этом. Помоги им уважать себя. Если обижают, то давай сдачи. Увидишь, как обижают других, — заступись. А эта твоя роскошная одежда не для песочницы.

Назавтра ангелочек появилась во дворе уже в брючном костюме. И в кепочке «а-ля Гаврош». Малышню её вид насторожил. Какойто мальчишка попытался стянуть кепку с головы Вики. Да не тут-то было. На плач задиры прибежала его мамаша. Не разобравшись, хотела схватить девочку за ушко. Но остановилась как вкопанная. Рука ангелочка в кепке сжимала огромный камень. Разъярённая женщина процедила сквозь зубы:

— От скаженна дытына!..

Дети не сразу примирились с новой реальностью. Всякие попытки обидеть девочку заканчивались одинаково. Забияки с плачем бежали к родителям. Те — к Неолине. Она неизменно отвечала:

— Ваши детки научили её быть такой. Теперь не жалуйтесь!

Но дети есть дети! Они вскоре поняли, что Вика не только себя не даст в обиду, но и других тоже. Её стали побаиваться. И уважать. Так ангелочек стала общепризнанным лидером детворы. На новом месте снова всё повторялось. А переездов было много. Бесконечные родительские командировки. Иные города. Новые знакомства. Характер девочки закалился. В её глазах светились ум и уверенность. И какое-то потаённое превосходство. Ровесники чувствовали себя не очень уютно рядом с ней. И в то же время что-то сплачивало их вокруг этой солнечной девочки. В школе Виктория была одной из самых успешных учениц. Но и самых своенравных и сложных.

Встреча

Лето нашего детства, — море, костров огонь…

Девочка — золотая рыбка. Узенькая ладонь.

Неподалеку мальчик, с лазурной волной играл

И вдруг провалился под воду, жертвой проказницы стал.

Не удержалась от шутки несносная егоза.

Он кашляет, и не улыбка, — слезинка блестит в глазах.

«Ох уж, мне эти девчонки!» — подумал, но промолчал.

И руку юной шалуньи в невольной досаде сжал.

— Будем знакомы! Вика! Ты на меня не сердит?..

Ну что с ней, такой, поделать?

— Нет… горло немного болит.

Всё, что случилось позже, — прочно срослось в одно

Сплошное и неразрывное дружбы большой полотно.

Выдумщик и мечтатель, — уверенный, волевой…

Проказница-непоседа с шалостью очередной.

Она его вечно дразнила! Смех эхом в ушах звучал…

А он возле скал пугался и временами ворчал.

— Скажи! Но ведь я не болтушка?

Ну, Юр! Ну, давай, скажи!

— Да нет, Викуль! Ты — молчунья!

Слезай и не мельтеши!..

Они так могли часами и днями вместе гулять,

Не думая, не замечая, что учатся доверять.

— Я, знаешь, что ненавижу? Хитрость и жалкую ложь.

Друг другу мы можем верить? Дай слово, что не соврёшь!

Но громом пришло расставание, —

нежданное как всегда…

Наивные обещания: — Ты будешь писать — да? — Да!

Банально и монотонно — деревья и стук колес.

И поезд, что равнодушно мальчишку домой повез.

«А дальше, мой рыцарь верный,

мой гордый и лучший друг?

Не вспомнишь о нас, наверно,

средь прежних друзей, подруг?»

Мы просто легко, как дети, — день жили, и снова день…

Утром глаза откроешь, — весь мир твой —

и свет, и тень…

Нет в нем ни «вчера», ни «завтра»,

жестокости и доброты.

Есть только сейчас, сегодня, реальность, полет мечты!

Умение быть счастливым и верить всему вопреки.

Даны, как подарок дружбы. Мы, как и тогда, близки.

Лето нашего детства, — море, костров огонь…

Девочка — золотая рыбка, узенькая ладонь.

Мальчик стоял по грудь в воде. Пытаясь отдышаться, чтобы вновь погрузиться в накатывающую синеву. И вдруг кто-то коснулся ног. Схватил. И потянул вниз. Лазурные волны предательски расступились и сомкнулись над его головой. Так быстро, что едва успел глотнуть воздуха. И хотя вокруг были дети, мальчик испугался. Растерялся. Но всё закончилось так же неожиданно, как и началось. Ноги освободились. И мимо, к поверхности, скользнуло тонкое девичье тело. Тёплое море вновь стало дружелюбным. Вытолкнуло его следом за незнакомкой к солнцу. Судорожно глотнув воздух, он оглянулся. И увидел её. Вернее, худенькие плечи и голову. В больших глазах, уголках губ и в каждой черточке лица дрожал еле сдерживаемый смех. Проказница была явно собой довольна. И ждала аплодисментов. Мальчик растерялся ещё больше. Начал краснеть. Он не знал, сердиться на эту красивую рыжую девочку или за что-то просить прощения. Она невинно посмотрела на него. В глазах плескалась морская лазурь. Смешно и обиженно надула губки. И вдруг прыснула смехом, встряхнув рыжими кудряшками. Смех колокольчиком разнёсся по пляжу, вызывая улыбки. Дети оборачивались, приветственно махали руками. Вздёрнув носик, девочка как-то по-взрослому жеманно протянула узкую ладошку:

— Меня зовут Виктория! Можно просто Вика. Ты не обиделся? Вот и хорошо! Так забавно ныряешь, что я не удержалась.

Хрустально рассмеялась:

— Я тоже люблю под водой. Но плаваю лучше. И быстрее. Попробуем?

Он смущённо пожал её руку, недавно тянувшую ко дну. Но от «попробуем» решительно отказался:

— Нет. С девчонкой не буду. Да и не люблю соревноваться. Можно просто поплавать. Меня Юрой зовут.

Так они и встретились. Совершенно разные. И абсолютно одинаковые. Вокруг кипела лагерная жизнь. А эти двое уже жили другой. Той, что зарождалась в сердцах.

Разгар лета. Лазурного цвета вода. Кипарисы. Бамбуковые заросли. Это был настоящий рай! В Артеке проходил международный детский фестиваль «Пусть всегда будет солнце!». Полторы тысячи пионеров. Сотни гостей со всех концов света приехали участвовать в грандиозном шоу. Политики вели большую игру. И главной ставкой были дети. А юные сердца просто радовались жизни. Целебный горно-морской воздух. Туристические походы. Экскурсии. Дети больше не соревновались друг с другом за лучшую успеваемость. Они, наконец-то, отдыхали от гонки, к которой их принуждали взрослые. Спортивные игры требовали лишь участия. Разные творческие конкурсы — того же. Синие ночи у Чёрного моря «взвивались» пионерскими кострами. Днём огонь разжигали исключительно от солнца. Игривые волны ласкали детвору в своих объятиях. Повсюду солёными брызгами разлетался радостный смех, отпугивая чаек и привлекая стаи дельфинов. Но мальчик из таёжной глуши больше не обращал на это внимания. Видел только её. Слушал. Удивлялся новым ощущениям. Вика что-то оживлённо рассказывала, не забывая напоминать, что вовсе не любительница разговоров. Юра молча улыбался. И серьёзно кивал в ответ на милую болтовню. Согла шалея, что она совсем не болтушка. Вытерлись одним полотенцем. Оделись. И пошли гулять. Подальше от шума моря. Детского гвалта. А девочка всё говорила и говорила… Забегала вперёд. И так, глядя ему в глаза и пятясь спиной, рассказывала о своём городе. Родителях. Друзьях. Мечтах. Юра беспокоился за неё. И подстраховывал, чтобы не споткнулась. Проказница весело смеялась этому страху. Дразня его, вскакивала на бордюры. Или близко подходила к краю скалы. Они учились доверять. Время летело. И дружба крепла всё больше и больше. Друзья обследовали каждый уголок лагеря. Но, увлечённые друг другом, почти ничего не запомнили. Неминуемая пора расставанья была забыта. Но она наступила.

Мальчик лежал на верхней полке в купе скорого поезда. И смотрел в окно. Крым остался позади. Величественная гора Аю-Даг. Лазурное море. Там, за окном, насколько хватало глаз, простирались бескрайние степи, изредка пересекаемые лесополосой. Перед его взором сияли глаза Вики. Рыжие кудряшки. Кокетливо надутые губки. Прощались они почти так же, как и познакомились. Она протянула узкую ладошку. И он нежно коснулся её своими пальцами. Мальчик был растерян. Не знал, что говорить, что делать. Вика старалась не показывать волнение. Но огромные глаза блестели от сдерживаемых слёз. Пообещали писать как можно чаще. Поклялись никогда ничего не скрывать друг от друга. Они обменялись пионерскими галстуками, значками и пилотками. Вике от обиды хотелось разрыдаться. Ведь этот мальчик так трогательно заботился о ней. Она дала себе слово, что обязательно разыщет его, когда вырастет. И сделает своим рыцарем. Довольная смелым решением, девочка расставалась более весело. Юра хоть и не подозревал о будущем рыцарстве, но настроение подруги передалась и ему. Они разъехались. Он — на восток. Она — на запад.

Колёса отстукивали увеличивающееся расстояние. Сердце запульсировало тоской. Это была его единственная любовь. На родине мальчика ждали не только родственные объятия. Отчим напивался до белой горячки и не давал пасынкам проходу. Избивал регулярно и безо всякой причины. Ногами и руками. Жестоко. Нередко до крови. Учёбу пришлось забросить. Убегал из дома. Ночевал где попало. Дни проводил в библиотеке или на чердаках бараков. Читал взятые из библиотеки книги. Без Вики прежняя жизнь стала невыносимой. И мальчик погрузился в мир приключений.

Безотцовщина — это вечно кровоточащая рана! Родные никогда не рассказывали мальчику об отце. Но постарались чужие. Армян представлял очень чёрными. Укладывающими асфальт. Рядом с железнодорожным вокзалом находился асфальтозавод. Про битумное озеро этого предприятия рассказывали страшилки. Якобы там гибнут коровы. И туда же бросают людей. Однажды мальчик подошел довольно близко к «асфальтчикам». Хотел услышать их речь. Но язык показался тарабарщиной. Армяне вскоре уехали. Наступили холода, и они улетели. Как птицы — в тёплые края. А с ними и интерес к отцу. Зимние ночи мальчик коротал в колодцах теплотрассы. Питался отбросами возле столовых. Иногда забирался в буфеты кинотеатров и школ. Голод заставил воровать. Риска не боялся. Оказавшись на перепутье, шёл по бездорожью. Подальше от людей. Заранее расписанный сценарий не прельщал. Неизвестность всегда увлекательней. Вначале было трудно. Затем пообвык. Стал беспризорником. Свыкся с холодом и голодом. Школа первой забила тревогу. Вызвали мать. Собрали педсовет. Довели до суда исполкома. Осудили. В школу-интернат. Она находилась далеко-далеко от дома, ставшего чужим.

Жизнь человека — это всегда монолог. Даже когда двое. Пятеро. Целая толпа. Единственным мерилом воспринимаемого мира является сам человек. Именно из себя самого и творится кумир. Из Артека мальчик привёз с собой нежность, любовь. Дома его ждала ненависть. Он родился почти в тюрьме. Тридцатитысячное население городка составляли потомки евреев. Политических ссыльных из Польши. Работали на угольных шахтах, алмазных копях, урановых рудниках. Жили в деревянных двухэтажных бараках. Из прошлого мальчику почему-то запомнилось слово «мусор». Раньше так называли евреев, выслуживающихся во власти. А вскоре это выражение стали употреблять и в блатном жаргоне. По-русски переводится как «предатель».

Отношения сына и мамы не складывались. Возможно, мальчик и был частью её монолога к миру. Может быть, по-своему, она его даже любила. Но — увы! — аргумент оказался несостоятельным. Колёса поезда убаюкивающе выстукивали, и мальчик заснул. Мама разбудила, когда состав уже стоял у перрона. Потом была школа. что-то вроде казармы. Вокруг глухой забор. Очередная тюрьма в жизни ребёнка.

Нет ничего ужаснее, чем одиночество в стенах людского равнодушия. Тем более для мальчика десяти лет. А прошлое, настоящее и будущее уже лежали в руинах. Он ещё мечтал о далёких морских путешествиях, земных подвигах во имя человечества. Как в книжках. Но только затем, чтобы доказать себе и другим, что он не пустое место. Не «ублюдок». Ради хрустального смеха и полных надежды красивых глаз девочки хотелось жить. Потому что это романтичнее любой поэзии. Всех этих гимнов от искусства. Конечно, играть роль, выбранную родителями и учителями, — задача ответственная. Но прожить собственную жизнь, полную неожиданностей и чудес, гораздо интересней! А главное, никто не сделает этого вместо и лучше тебя. Любая ситуация — это оптимальнейший результат! Не могло быть лучше или хуже. Жизнь никогда не оставляет выбора! Она требует. И ты подчиняешься. Это после кажется, что можно было бы поступить иначе. Лучше. Разумнее. Нет! Человек живёт в одном мгновении. В следующий миг — это совершенно иной человек. Либо вообще перестает им быть. А сейчас, в эту самую секунду — Вот Я! Такой! Годы — как остриженные волосы. Только что они были твоими. И вот уже летят в урну, срезанные беспристрастной рукой. Мусорная корзина времени вместит в себя всю жизнь, как бы высоко человек её ни ценил. Конечно, всё было заранее предопределено. Запланировано. Санкционировано.

Чуть раньше. И так до бесконечности. Люди, в определенном смысле, бессмертны. Отзвук шагов на Земле разносится по всей Вселенной. Вызывает бури. Кто не слышал про эффект бабочки? Или про свет звёзд, умерших миллионы лет назад? Человек всё это видит. Слышит. Чувствует. Никто не вправе судить о собственном поступке, потому что любое действие простирается в вечность. Разве можно увидеть в начале пути всю дорогу, до самого конца? Откуда знать, какие свершения произведет брошенный кем-то камень? Посаженное дерево? Родившийся ребёнок? И это не вопрос времени. Ответа здесь нет. И не может быть. Ни здесь, ни где-либо ещё!

Валерия уехала одна. Наверное, она всегда была одинокой. Трое мужчин, не ставших мужьями. И трое сыновей, лишенных материнской любви. Могло ли быть иначе? Нет. С ней не могло! Да. Это всё тот же взмах крыльев бабочки. Страшно. Может, где-то и больно. Но такова человеческая доля! Кому-то пришлось бы нести её бремя? Тогда почему не Лере? Её сыновьям? Вике? Все люди хотят жить в раю. Но даже там желают получить больше, чем предлагают! В итоге становятся узурпаторами. И пожинают участь изгнанников.

Из тюрьмы-интерната мальчик сбежал на следующее утро. На вокзале уговорил охранников почтово-багажного поезда взять его с собой, до Чернышевска. Откуда к их городку шла отдельная ветка. Наплёл какие-то небылицы о забывчивой старшей сестре. И ещё чего-то… Скорее всего, ему не поверили. Но взяли на поезд. Накормили. И вдобавок ко всему научили играть в шахматы. До родных мест мальчик добрался через сутки. Сразу к бабушке. Своей единственной защитнице. Он никогда не жаловался. Но бабушке этого и не требовалось. Она любила своего первого внука. Чувствовала себя ответственной за него. Мальчик ни в чём не нуждался. Хотя внешняя обеспеченность не могла заполнить бездну души. Он был одинок. В окружении непроницаемой тьмы. Всего лишь сгусток света в коконе мрака. И бабушка приняла окончательное решение! Внука отправила к своей сестре, в город Сретенск. Шилка была самой крупной из рек его детства. Мальчик всё воспринял как новое приключение. Отлично отдохнул. Развлекался купанием и рыбной ловлей. Однажды даже поучаствовал в ночной рыбалке. Тихонько сидел в уголке плоскодонки. Лодка бесшумно скользила по тёмной воде. Один дяденька-рыбак грёб вёслами. А другой, с факелом и острогой, стоял на корме. Вдруг показалась тень, поднявшаяся из глубин и заскользившая им вслед. Такого огромного сома мальчик видел впервые. После того как добычу выловили, ему рассказали, что это — хищник. Зарывается в донный ил и выжидает свою жертву. Но он любопытнее детей. И «летит» на свет факела, как мотылёк. Уха из любознательной рыбины удалась на славу! А Юра получил очередной урок. На следующий день дядька с острогой забрал его к себе, в деревню Утан. Там тоже была речушка. Дяденька оказался двоюродным братом Юриной мамы. Вместо кисти правой руки у дяди был протез в чёрной кожаной перчатке. Он научил мальчика ездить на лошади. Жеребца звали Серко. Красивой, светло-серой масти в белых яблоках. А в начале зимы вернулся домой, к бабушке. В школу он всё-таки пошел. Находилась она в пяти километрах от дома, на другой стороне реки. Юра шёл вместе со своим другом, Мишей Ханкевичем. Перейдя мост, дети заметили мотоцикл с коляской, который мчался на них. Миша вскочил на завалинку водокачки. А Юра бросился через дорогу прямо под носом мотоцикла, надеясь добраться до забора напротив. Вдруг его словно схватили за ноги и потащили вниз. Очнулся в больнице со сломанным ребром, помятой грудной клеткой. В палате находились бабушка, мама и соседи, оказавшиеся хозяевами злополучного мотоцикла. Они принесли фрукты и сладости — дорогое удовольствие в сибирской глуши. Водитель дядя Саша извинялся. Просил не жаловаться в суд. И что-то ещё. Юра посмотрел на бабушку и маму. Ему были до лампочки все эти «суды-жалобы». Внимание льстило детскому самолюбию. Обилие заморских лакомств привлекало не меньше. Мальчик уминал фрукты за обе щёки и соглашался со всем, что ему наказывали взрослые. Вкусный подкуп был благосклонно принят. Вскоре он поправился. И обо всём забыл. Как это часто бывает в детстве.

Над замёрзшей рекой взлетал детский смех. Катались на коньках. Играли. Двоюродные братья веселились со всеми. кто-то из девчонок сообщил, что их зовёт баба Сара. Побежали домой. Разгорячённые и раскрасневшиеся мальчишки вбежали в зимовье. И растерянно остановились на пороге. Дом был полон людей. Сидели за столом, на стульях, кровати. И даже на старинном сундуке у входа. Вся многочисленная родня. Из стоящей возле печи группы отделился мужчина с черными волнистыми волосами и большим носом. Подойдя к мальчишкам, обнял Ваню. И стал целовать. Вокруг засмеялись. Бабушка Сара насмешливо позвала:

— Эх, папаша, папаша! Это же Нинкин сын! Твой тот, постарше.

И указала на Юру. Встреча состоялась. Отец мальчика отпустил смуглого Ваню и с сомнением посмотрел на сына. Первое впечатление всегда особенное. Своего рода «идея-фикс». Сомнение оказалось непреодолимой стеной между отцом и сыном. Валерия не желала видеться со своим прошлым и была рада, что ничто ей о нём больше не напомнит. С сыном рассталась без колебаний. Татевос задержался ещё на два дня. На семейное торжество. Дочери младшего брата Валерии исполнялся годик. И отец Юры взял на себя все расходы. После этого увёз сына оттуда навсегда. Наверное, человеку свойственно терять. По-видимому, он нуждается в этом время от времени. Если подумать, то мальчик ничего не утратил. Просто, прекратил поиски давно утерянного. Отчаявшись. И устав. Жизнь полна сюрпризов. А ребёнок верил в чудеса. Сказки. Доброту. На фоне печальной реальности отец казался добрым волшебником. К летучести иллюзий мальчик ещё не привык. Начальное образование в школе жизни завершено. Ученик обрёл знания. И смотрел через их призму на мир, живущий совсем по иным законам.

Сутки на поезде. Потом самолетом. Белокаменная столица мальчику совсем не понравилась. Вика рассказывала об этом городе. Красной площади. Мавзолее вождя пролетариата. Кремле. Юра мечтал увидеть мир, восхищающий его подругу. Но там всё оказалось не так, как ожидалось. Слишком каменно. Железобетонно. Люди какие-то отрешённые. Потерянные. Зато Кавказ приятно удивил. Солнечная, волшебная столица Грузии очаровала с первого взгляда. Вечерний Тбилиси излучал тепло недавно зашедшего солнца. И извечного южного радушия. Стоял ноябрь. Город укутался в осенний багрянец листвы. Справа от дороги, на склоне горы, красовался огромный плакат с призывом «Превратим город в сад». И это работало! Он цвёл сказочной осенью, булыжными мостовыми, черепично краснел крышами. И повсюду улыбки людей. Своеобразный герб города. Сердце мальчика билось совсем не по-осеннему, предвкушая весенние перемены. Ведь где-то рядом находится она! Расстояние стало призрачным. В новом доме чувствовалось то же тепло. Вместо двух братьев стало три сестры. Отчима заменил отец. Рядом с ним та, которую мальчик никогда не сможет назвать мамой. И множество родственников, соседей, просто знакомых. Без отца ребёнок словно надломленная ветвь. Разлука с матерью ломает окончательно. Это не сразу осознаётся. Сначала мальчик даже не вспоминал родную даль. Только бабушку. Он с головой окунулся в новые впечатления, сказочную атмосферу изобилия — до поры до времени. Маленький северный гость не был знаком с обычаями Востока, моралью общества, веками культивирующего лицемерие как способ выживания. Притворство было во всём: улыбках, чарах, радушии. Но мальчик принимал всё за чистую монету. Светловолосый, с нездешними чертами лица, он явился живым доказательством супружеской измены. Вслух об этом не говорили. Люди приветствовали. Улыбались. Поздравляли. И… проклинали. Колючие взгляды царапали спину. Родственники. Жена отца. Даже маленькие сестрички. Шла игра. По каким-то непонятным правилам. По-видимому, причиной был он. Мальчик привык к искренним проявлениям чувств. Чистой любви. Открытой ненависти. Но новизна всегда увлекает. Поначалу. И Юра принял вызов.

Школа была огромной. Поделённой на сектора. Только русский насчитывал около тысячи учеников. В их классе — тридцать два. Большинство девочек. И лишь двое русских. Остальные предпочли родному языку чужой. Среди учителей русскими даже не пахло. На новичка косились все. Преподавателям не терпелось доказать, что в другой школе он не приобрёл особых знаний. А одноклассники хотели убедиться, что не претендует на роль реформатора. Ни одна из сторон не была разочарована. В погоне за успеваемостью соперниками были девчонки. Это не слишком привлекало. Участвовать же в мальчишеской борьбе за самоутверждение выглядело как-то по-детски. Ребята комплексовали. Им всегда твердили о мужском превосходстве. Но девочки оказались способнее. Такое фиаско трудно переварить. Никто не объяснил, что такова природа. Она заложила в женский организм более раннее созревание. Именно это и было причиной раздельного обучения в старые времена. Ради самоуважения. И почитания другого пола. Юра тоже не знал этих тонкостей. Но думал, что правильнее будет выдержать паузу. Понаблюдать. А это было ошибкой. Жизнь не допускает пауз. Хотя новая семья позволяла совершать ошибки. Отец — из чувства вины за тяжёлое детство сына. Другие — из подспудного желания показать Татевосу его собственную большую ошибку. Если бы Юра не «падал» добровольно, то получал бы «тычки» в спину. Поэтому всё складывалось как нельзя «лучше». Для взрослых.

С сёстрами было гораздо сложнее. В первый школьный день за старшего брата пришлось вступаться сестре. Он ждал Полю в коридоре. Её одноклассникам это не понравилось. Обступили со всех сторон и стали задирать. Девочка вовремя подоспела на помощь. Разогнала мальчишек портфелем и увела брата домой. Они долго не могли привыкнуть друг к другу. Совместные игры ещё не делали их родными. Сперва это было только в сознании. И лишь позже родились чувства. Детский опыт мало чему учит. Малыш просто подражает взрослым. Встает на ножки. Пробует ходить. И падает. Больно! Но делает новую попытку. Затем другую. Третью. Десятую. И вот малыш пошёл. Побежал. Всё твёрже. Быстрее. Увереннее. Если устанет, то к его услугам рука взрослого. А когда ребёнок взрослеет? Оступается. Падает. Вопит от боли. Или устаёт. Выбивается из сил. Теряет родных. Друзей. Себя. И катится, катится, катится вниз, по наклонной. Что тогда? Где найти те руки, которые бы поддержали? Душу, способную понять. Простить. И согреть. Где?

Страдание не захлебнётся слезами подростка. И боль не утонет в вине. Через всё это мальчик уже прошёл. Самоубийство тоже не решение. Криминал всё только осложнит. Об этом написано много книжек. У отчаявшегося человека остаются два пути. Две древнейшие профессии. Паперть или панель. Одна удовлетворяет чужое тщеславие, другая — похоть. Душа проигрывает в обоих случаях.

Мальчик рассказывал сёстрам о трудностях детского одиночества. И девочки соглашались. Выход находится в самой природе людей. В гордом имени — Человек! Как в любимом мультике. Маугли вырос среди волков, но не стал одним из них. Дети видели, что в решающие моменты Маугли, как заклинание, говорил:

— Я — Человек!

И природа покорялась. Зло отступало. Хищник поджимал хвост. Дети перефразировали известный принцип «Divide et impera!» (Разделяй и властвуй!) в другой — «Объединяй и Властвуй!». Сложи как мозаику. Соедини сердца. Души. Притягивай. А не отталкивай! Если падаешь, где стоишь, — иди! Спотыкаешься при ходьбе — беги! Много препятствий — лети! Только не сковывай себя тем, что внушают взрослые. Потому что подросток, юноша ещё ничего не знает. Только-только хочет спросить. Ответить. Не надо бояться ошибиться. По большому счёту, ошибки исключены. Каждый поступок начинает новую историю. Взмах крыльев бабочки и… Процесс пошёл. Возможно, в этом и нет логики. Но зато какие бури! Только дети умеют радоваться и быть счастливыми без видимых на то причин. В этом он, ребёнок — человек!

На первой странице дневника мальчик записал фразу: «Не бойся открытого моря! Но берегись скал и камней у берега». Сколько детских грёз и устремлений разбилось о прибрежные «скалы и камни», так и не увидев открытого моря. В новой «игрушке-братике» девочки разглядели живого человека. Немного странного, но родного. Они были почти ровесниками. Одна младше на год. Вторая — на три. Старше всех была Людмила. Училась в институте. Детских восторгов она не разделяла. Но брата любила, потому что мечтала о нём всегда. Юра во многом походил на неё, внешне и характером. На её ласки гордо заявлял:

— Не люблю телячьих нежностей.

Это вызывало смех. И старшая сестра уже специально обнимала. Ради этих слов. Так они и стали семьёй. Из желания быть ею.

Отец потакал капризам сына. И удивлялся, что мальчик этого совсем не ценит. Он полагал, что, забрав ребенка к себе, безмерно его облагодетельствовал. Но оба говорили на разных языках. В прямом и переносном смысле. Отец лелеял мечту о лучшем образовании для наследника. И не понимал отказа мальчика содействовать её воплощению. Сын явно не уважал отца. Даже ни разу не назвал папой или по имени. Только строго подчёркнутое «Вы». Так же обращался и к жене Татевоса, избегая ситуаций, когда невозможно не окликнуть по имени. Попытка договориться с упрямцем закончилась провалом. Сперва Юра вообще отказался говорить на эту тему. Ушёл в свою комнату, демонстративно хлопнув дверью. И отец разозлился. Вышиб запертую дверь. Ворвался с намерением проучить сына. Но остановился перед дулом собственного охотничьего ружья. Жена и дочери всё видели. Испугались. За мужа. За брата. В подобной войне победителей не бывает. Положение казалось безвыходным. Отправить мальчика обратно не решались — люди засмеют. Но и оставлять такого разбойника тоже опасно. Поди знай, что ещё выкинет сорванец. Большой семейный совет, возглавляемый дедушками с обеих сторон, постановил спрятать всё имеющееся оружие и установить строгий надзор за мальчиком.

Дети не посвящались в детали решения дедушек и бабушек. Происшествие возвысило Юру в глазах сестёр. Кавказское воспитание предполагает беспрекословное повиновение родителям. И тут вдруг такое! Они почувствовали, что отныне мальчик на особом положении. И, действительно, больше никто не навязывал ему своего мнения. Мог делать, что заблагорассудится. Стал пропускать уроки, проводил время в парках, Ботаническом саду, зоопарке, цирке и кинотеатрах. Денег давали столько, сколько потребует. Экзамены еле вытягивал. Хотел ограничиться восьмилеткой. Отец работал строительным подрядчиком на севере Иркутской области и забирал сына с собой. Мальчик из чистого упрямства пожелал заработать деньги, а не сидеть на иждивении. Отец сделал и это, хотя ребёнок и не мог осилить взрослую норму. Его жалели. Помогали. Отец доплачивал за это. И сыну платил столько же. Постепенно Юра втянулся. Набил мозоли. Узнал им цену. С первого заработка купил подарки сёстрам и их матери. И очень гордился этим. Первые два года возвращался домой с отцом. Потом Татевос разрешил уезжать вместе с другими рабочими. И у Юры появилась возможность встретиться с Викой. Проездом. Всего на несколько часов. Это были незабываемые мгновения! На набережной. У парусника. К себе домой Вика его никогда не приглашала. Да мальчик и не стремился. Он увозил с собой неизгладимое впечатление.

Любовь

Время летело. Дети взрослели. Росло и их чувство. У Юры ломался голос, а с ним и стереотипы. Прикасаясь к девичьей руке, испытывал непривычное волнение. Сладкую дрожь. И нежный голос ласкал уже не только слух. Он мог просто смотреть в её прекрасные глаза. На упругие губы. Изгибы красивой фигуры. И полностью растворяться в этом блеске, желании, аромате. Девушка всё замечала. Встречи становились более продолжительными. Расставания затягивались. Никто не произносил заветных слов. Не было страстных объятий, поцелуев, слёз. Дружба не переходила границ, всего лишь взволнованно дышала. Если в лагере они с радостью удивились схожести запаха собственных тел, то сейчас он за секунду до её появления улавливал необыкновенный и ни с чем не сравнимый аромат нежной кожи. И уезжал, окутанный им. Туда, где о девушке даже не подозревали. Почему дружба оставалась тайной? Молодые люди об этом не задумывались. Всё произошло как бы само собой. Они не планировали своих отношений. Ну, разве что обещание Вики, данное самой себе: обязательно сделать Юру своим рыцарем. Всё же остальное получалось спонтанно, вдруг. Так дети познакомились. И таковыми же были все их последующие встречи. Узнав о романтическом увлечении рыцаря киркой и лопатой, Вика презрительно хмыкнула:

— Хм! И что здесь хорошего? Всей радости — пара мозолей. Да полный кошелёк. Фи! Тебе учиться надо. Подниматься на другой уровень.

— А толку‑то? Ну, стану, как твой папа, с места на место. Словно перекати‑поле. Ты же не собираешься в инженеры?

— Ещё как собираюсь! Я стану ученым, физиком. Знаешь, как это интересно!

— Ну да. Ты мне рассказывала. Только я хочу вообще школу бросать. Пойду в армию. Добровольцем. Границу охранять.

Вика хрустально рассмеялась:

— Кому в армии ты, недоучка, нужен! Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом. А где ты видел генерала без высшего образования? И в рыцари ты тоже не сгодишься.

Юра удивился:

— Какие ещё рыцари?

Вика загадочно улыбнулась…

Юрий так никогда и не узнал, что подразумевала его подруга, говоря о рыцарстве. У неё были родственники в Москве и Грузии. Иногда она их навещала. И дарила своему рыцарю счастливые мгновения. Встречи длились несколько дней. Они открыли юноше и девушке много нового. Когда Вика предпочла центру Тбилиси его окраину, Юрий не удивился. Но и в последующие дни девушка пожелала встречаться на тбилисском море. Он решил всё выяснить:

— Знаешь, Вик, ты — мой друг. Твоё желание — закон. Но очень странно, что старательно избегаешь центра города. Не хочешь, чтобы встречал тебя у метро. Рядом с домом твоей родни. Уже не говорю о том, что ни разу не пригласила к вам домой. Или к этой твоей родне. Заметь! Я никогда не спрашивал. Просто подумал, может, пора и это обсудить.

Вика отошла к краю берега. Волны почти касались ног. Долго молчала. Смотрела куда‑то вдаль. На чаек или сквозь них. Потом резко повернулась:

— Да. Ты прав. Об этом пришлось бы говорить, рано или поздно. Понимаешь, все родные и мои друзья — они из другого круга. Ты мне нравишься. И твоя семья. Всё, чем ты живёшь, занимаешься. Но они не поймут. А может, и поймут. Только надо как‑то их подготовить, что ли.

Сказано это было твёрдым голосом. Девушка смотрела прямо в глаза. Юрий побледнел:

— Выходит, ты меня просто‑напросто стыдишься! У меня что — рога на голове или копыта? Что не так в моей семье? Кругу? Ты извини, но я не понимаю.

Вика подошла. Дотронулась до его руки. Обидчиво надула губки. Проказница знала, что это безотказно сработает:

— А сам‑то! Ни разу не пригласил к себе! Я ведь тоже не спрашивала! Понимаю — ты стесняешься, что я не армянка. И воспитана по‑другому. Но раз мы друг друга люб… ценим и стали друзьями, то со временем наши это примут. Нашей дружбы я не стесняюсь. Наоборот, горжусь. Поэтому и здесь, с тобой. Но мне будет стыдно, если родители или родственники этого не поймут. Поэтому и пока так несуразно получается. Не обижайся, пожалуйста!

От этой её манеры изъясняться он всегда млел. И пасовал. Посмотрел в красивые глаза. Невольно улыбнулся. Вика захлопала в ладоши. Засмеялась — радостно и искристо. Да. На горизонте небосклона этой пары не было ни облачка. И ничего их не предвещало. Всё прояснилось. От этого отношения друзей только выиграли.

Юрий не забросил учёбу. Обрадовал отца желанием поступать в институт. Татевос не догадывался, что благодарить за это нужно юную красавицу из чужого мира. И не знал о промежуточном этапе в плане образования сына. По окончании школы Юрий всерьёз задумался о службе в погранвойсках. Забрал с собой в Киренск полугодовалую восточно‑европейскую овчарку Герду. Намеревался завершить дрессировку. Отцу сказал, что собаку не с кем было оставить. К началу осени овчарка стала идеальной служебной собакой. Но хозяин хотел проверить привитые навыки в полевых условиях. Попросил отца договориться с промысловиками, чтобы те взяли его с Гердой на охоту. Татевос выполнил и эту прихоть. Вскоре Юрий оказался в тайге. За триста километров от ближайшего человеческого жилья. Вертолёт сел на песчаной отмели, в устье таёжной реки Россохи. Четверо охотников выгрузили снаряжение. Распрощались с «вертушкой» и цивилизацией. На земле лежали мешки с провиантом, бочки с горючим для моторки. Рыскала свора лаек и овчарка. Требовалось перенести весь груз в зимовье неподалёку. Юрию всё было внове. Щёлкал своим «Зенитом» направо и налево. Взяв часть поклажи, парень двинулся вслед за всеми, вглубь девственных зарослей. Огромные листья каких‑то растений покрывали землю. Ориентировались в основном по затёсам на коре деревьев. Перешли изумительной прозрачности глубокий и широкий ручей. Он буквально кишел рыбой. Мостом служили два лиственничных ствола. Они были надёжно скреплены вместе и привязаны к кольям, вбитым в берега ручья. Впереди виднелся просвет. Метров через сто вышли на просторную поляну. В центре стоял охотничий домик. Собаки кинулись вперёд, яростно лая. Герда осталась рядом с хозяином. Шерсть на её загривке вздыбилась. Зубы обнажились в оскале. Раздалось глухое рычание. Юрий не понял причину тревоги. Сделал несколько кадров. Поляна напоминала мусорную свалку. Повсюду валялись обломки разной утвари: кастрюли, чайник, вёдра и многое другое. Словно кто‑то вволю похулиганил. Справа, на трёх столбах пятиметровой высоты, стоял лабаз для хранения съестных запасов. Внизу лежала сломанная лестница. Слева была печь для копчения. И до десятка деревянных бочек для засолки рыбы и икры. Их тоже не обошло внимание таинственного «хулигана». Охотники остановились и взяли карабины наизготовку. Ждать пришлось недолго. Откуда‑то сбоку, из‑под зимовья, выскочил огромный бурый медведь и кинулся на людей. От лаек отмахнулся лапой. Юрий чуть не выронил фотоаппарат. Машинально щёлкнул зверя, окруженного разъяренными собаками. Никто не стрелял, опасаясь поранить четвероногих помощников. В нескольких метрах от людей мишка остановился. Встал на задние лапы и шагнул навстречу смерти. Гром выстрела тревогой разнёсся по тайге, и зверь рухнул к ногам человека. Без единого звука. Эта встреча и убийство не входили в планы. По всей видимости, медведь готовился к спячке. Просто не в том месте и не в то время. Берлогу под зимовьём засыпали. Всё вокруг прибрали. Стали заготавливать брёвна для баньки. Шум бензопилы и звон топоров заглушили голос природы. Стены возводили «в лапу»: вырубали в брёвнах выемки и соединяли. Сруб ставили рядом с ручьём. Небольшой предбанник, парилка. Щели между брёвнами законопатили мхом. Окна‑отдушины завесили целлофаном, двери — брезентом. Установили «буржуйку», духовку наполнили камнями. И баня готова. Опробовали её уже под вечер. А утром двое отбыли на свой участок.

Жизнь в тайге интересна, в первую очередь своей обособленностью. Без привычного шума механизмов, гула голосов, нагромождения строений. И хотя у охотников есть транзисторный приёмник, рация, современное оружие, всё равно чувствуешь себя первобытным, зависящим от собственных успехов или промахов. Единственной неприятностью был гнус. От мошкары не спасали ни москитная сетка‑накомарник, ни мази. Лицо и руки добровольца распухли до неузнаваемости. Глаза превратились в маленькие щёлки. Мошка забивалась под одежду, лезла в уши, рот, нос.

Бывалый охотник успокоил:

— Терпи, терпи. Это с непривычки так. Скоро пройдёт. Да и холода на носу.

Юрий, конечно, терпел. Что ещё оставалось делать, сам напросился. Прогноз дяди Васи подтвердился. Мошкара вскоре исчезла. А лицо вновь стало узнаваемым. Пока реку не сковало льдом, занялись рыбалкой. Сети растягивали вдоль берега, у входа в тихую заводь. Вечером ставили, утром выбирали. Рыбы было много. Через недели две бочки заполнились засоленной рыбой и красной икрой. Особенно вкусным был ломовой хариус. Ловили его у плотины, из‑под поваленных стихией деревьев. С одной стороны расставляли сеть, с другой выпускали под «лом» сигнальную ракету. Живность в панике бросалась прочь и попадала в заготовленную ловушку. Охотились и на водоплавающих. Самой лёгкой добычей оказались крохали. Крупные утки не могли взлететь сразу. Их легко можно было догнать на лодке и пристукнуть веслом. Такую птицу даже совестно убивать. Чаще стреляли рябчиков, наполняющих прибрежные заросли. Встречался и сохатый. Отстрел лося был ограничен из‑за малочисленности. Доход промысловика составляла пушнина — мягкое золото. Сезон охоты на соболя, белку и других наступал зимой. Угодья дяди Васи занимали большую территорию. От одного зимовья до другого было километров пятнадцать. С охотой это расстояние проходили за четыре‑пять часов. Зимовий было четыре. Дальнее находилось в сутках ходьбы. Поначалу дядя Вася не отпускал своего гостя одного в тайгу. Но со временем тот научился ориентироваться на охотничьих тропах и рискнул отправиться в самостоятельное путешествие к ближайшему зимовью.

Выслушав напутствие, юноша вышел на тропу охоты. Оделся в костюм цвета хаки. На голове — ушанка. На ногах — болотные сапоги. За плечами — рюкзак. Соль и спички в непромокаемом коробке. На поясе патронташ, нож и топор. Через плечо неизменный «Зенит». В руках — ружьё «Белка». Карабин не взял. На случай встречи с хищником нижний ствол зарядил пулей тридцать второго калибра. Сопровождали его четыре лайки и овчарка. Восемь километров преодолел за три часа и без приключений. Они поджидали в конце пути. Уже показалось зимовье на краю утёса, нависшего над рекой. Краем глаза заметил какую‑то тень на склоне сопки, среди деревьев. Принял за лося. И лишь когда собаки с лаем кинулись туда, он насторожился. Зверь бежал в его сторону, задрав морду и смешно выбрасывая лапы. Человек оцепенел от страха, забыв об оружии и бегстве. Овчарка испугалась не меньше, поджав хвост и прижав уши. С визгом кинулась к ногам хозяина, чуть не сбив с ног. Медведь галопом мчался по склону, разбрасывая камни и глину. Лайки еле поспевали за ним. Человек очнулся, понимая необходимость что‑то делать. Обезумевшая от страха Герда жалась к нему. И он не нашёл лучшего применения оружию, как бить по стволу дерева и кричать. Шум озадачил косолапого, заставив притормозить. Лайки не замедлили этим воспользоваться. Окружили и погнали обратно в тайгу. Возможно, собак удивила неадекватная реакция человека, и они пришли на помощь. Юноша нашёл в себе силы добраться до зимовья, подальше от собственного страха.

Этот домик был намного просторнее того, где они с дядей Васей обитали сейчас. Но обстановка такая же. Справа от входа стояли деревянные просторные нары.

Чуть дальше — полки с разной утварью и боеприпасами. Слева в углу приткнулась «буржуйка». В полуметре от неё, под небольшим окошком, ютился грубо сколоченный стол и пара таких же табуреток. В зимовье было всё, что может пригодиться заблудившемуся туристу или охотнику. Юрий разжёг огонь в печи, поставил чайник с водой и вышел проверить собак. Лайки отдыхали у входа, закрыв глаза. Герда беспокойно ходила кругами, обнюхивая землю. Парень выпотрошил рябчиков и отдал требуху четвероногим спасителям. Поужинав, он лёг спать. О своём страхе перед медведем старался не думать. Стыда не было, лишь желание сохранить этот позор в тайне. Проснувшись утром, Юрий прибрал за собой. Взял две коробки с патронами, о которых просил дядя Вася, и отправился в обратный путь. На дальний участок наведались уже вдвоём. Шли с ночёвкой. Спали на «перине» из еловых веток. Спину прикрывал плотный навес из тех же веток. А в лицо дышал жаром большой костёр. На ужин ели сытный бульон из глухаря, подстреленного в пути.

Незаметно пролетел месяц, и наступила зима. Снег поставил охотников на короткие и широкие лыжи. Снизу они подбивались полосой из шкуры какого‑то животного и смазывались жиром. Жёсткие шерстинки способствовали подъёму. Насладиться всеми прелестями зимней охоты парень не успел. Вертолёт поторопил распрощаться с дядей Васей, лайками, природой и тайными страхами.

В мире людей незадачливого охотника ожидал сюрприз. Татевос довольно своеобразно воспринял желание сына учиться. Он обеспечил через свои связи место на юрфаке Иркутского универа. Родительский диктат разозлил упрямца. Но война с отцом уже надоела, и он подчинился. Просто из чистого любопытства. Неинтересный эксперимент довольно быстро надоел. И парень подал заявление в деканат и военкомат. Отец, конечно, был взбешён его очередным сумасбродством. Успокоившись, решил взять это дело под свой контроль. Мол, раз хочет сорванец, то пусть служит, но в престижных войсках. На призывном пункте тбилисского военкомата всё было «схвачено», и отец радостно прощался с сыном:

— Ты правильно сделал, сынок, что предпочел армию. Станешь мужчиной, научишься самостоятельности. А вот и наш друг идет!

Он указал на бравого капитана в форме десантных войск. Они дружески обнялись:

— Ну, что, Резо, куда моего мальчика определил? Капитан самодовольно ухмыльнулся:

— Как договорились, кацо! Со мной в Москву поедет. Отец будущего солдата гордо расправил плечи:

— В самой столице будет служить, да? Молодец, генацвале, спасибо, дорогой ты мой!

Резо смущенно поправил:

— Ну, не в самой Белокаменной, а немного восточнее. Зато после учебки прямо в Кремль попадёт. Клянусь мамой, кацо!

Новобранцев погрузили на поезд. Двое суток до столицы. С вокзала прямо в аэропорт. И самолетом отправили «немного восточнее» Москвы. С гор тёплой Грузии молодые кавказцы спустились по трапу самолета в снежный буран. Это был военный аэродром Иркутска. Дальше полетели военно‑транспортным — в Забайкалье. Где их там высадили — неизвестно. Ночевали в каких‑то палатках, переполненных замерзшими юнцами. Грязная, вонючая столовая, несъедобная бурда. Утром более сорока человек увезли в закрытых военных грузовиках. Так Юрий очутился в отдельном 281‑м отряде спецназа. Место дислокации красиво называлось — «Ясная». Подразделение формировалось по «афганскому» штату. Насчитывало сотен пять солдат, около двух десятков офицеров и столько же прапорщиков. Командовал отрядом полковник Кузьмин. Но в Афганистане отряд никогда не был, лишь отдельные группы. В одну из таких групп и попал искатель приключений через пять месяцев десантской учебки. Начались военные приключения, о которых даже не мечтал. С Артека грезил о службе в погранвойсках. Готовился стать кинологом, дрессировал собаку. Но попал в «учебку» ВДВ. Оттуда командировали в Афганистан исполнять интернациональный долг. А может, погрязать в долгах более высоких.

Долги

В Кабуле приземлились затемно. Но и без дневного света стало ясно, что Афган — это далеко не та романтика, о которой мечтали в песнях. Каменным недружелюбием дышала каждая пядь исстрадавшейся земли. Люди выглядели затравленными, напуганными. Подразделение из двадцати трёх солдат направили в северо‑восточную часть, в провинцию Нангархар, охранять гидроэлектростанцию в Даруйте, недалеко от Джелалабада. В низине протекал Кабул, а вокруг были самые настоящие джунгли. В знойную местность, окруженную горами, — люди и ветры проникали через узкую щель — Гиндукушский перевал. Когда‑то эта естественная цитадель являлась главной крепостью талибов, но революция «вымела» всех подчистую. Построили электростанцию с многоводными каскадами. Долина процветала. И, казалось бы, служить здесь будет не так уж трудно. Но Афган есть Афган! Это странное государство всегда было непредсказуемым и ненавидело всех пришельцев, как врагов, так и друзей. И те и другие меняли оскал на улыбку так часто, что перестали замечать разницу между ними. Зато местные жители видели лишь окровавленное лицо убийцы.

О войне на этой земле пуштунов можно говорить только с сожалением и стыдом. Отряды спецназа именовали особыми мотострелковыми. К таким мотострелкам и прикомандировали новую группу. Глядя на мрачные лица местных жителей, Юрий спрашивал себя: «А что я здесь делаю? Это чужая страна, куда меня не приглашали».

Семь месяцев они обеспечивали охрану сооружений, собственной чести, своего права смотреть в глаза людям. Но безуспешно. Каждый день пребывания здесь покрывал солдат позором. Многие ребята гибли просто из‑за того, что не считали себя вправе жить после устроенной бойни. «Моджахеды» воевали с «шурави», а не с предателями собственного народа. Они защищали свою культуру, традиции, образ жизни, отличные от западного и советского. Юрий видел, как прямой наводкой из «Града» выжигали целые кишлаки, не щадя женщин и детей. Летающие «Крокодилы» охотились за теми, кто уходил из‑под обстрела. Во время одной такой операции он попытался помочь раненой афганской девочке. Малышка плакала от боли и страха, прижимаясь к убитой матери. Солдат поднял её на руки и понес в санчасть. Из резко затормозившего «УАЗика» выскочил незнакомый майор:

— Стоять, солдат! Что это ещё за пособничество врагу? Я тебя спрашиваю! А ну, опусти это!

И он указал на плачущего ребёнка. Юрий тихо, сквозь зубы, выдавил:

— Она истекает кровью, товарищ майор! Срочно нужен врач.

Офицер ухмыльнулся:

— Ты чё, солдат, в парке погулять вышел, что ли? Да ты сам у меня щас кровью харкать будешь! А ну, сдать оружие!

И сорвал с плеча Юрия автомат. Парень даже не успел заслонить малышку. Короткая очередь снесла ей полголовы. Он стоял и смотрел обезумевшими глазами на окровавленное тельце, на собственные в крови руки. Майор зло швырнул автомат и скрылся за клубами пыли. Юноша не помнит, сколько он так простоял и кто забрал из его рук мёртвую девочку. Но кровь ребёнка на руках останется надолго.

Нет, это была не их война! Сама природа поднялась против советских надругателей. Тропические болезни выводили из строя треть контингента. Ядовитые пауки, индийские кобры, климат, настроение — всё гневно кричало: «Убирайтесь из нашего дома!»

И они убрались, подгоняемые миллионами проклятий, оставляя после себя страх, смерть изменникам, попранные святыни. Взвод из Забайкалья включили в состав армейской группы «А» для охраны вывозимых грузов и документации. Потом будущий рыцарь Виктории переводится во взвод охраны ЗКП ЗабВО, а ещё через какое‑то время — в учебный центр ПВО того же округа. Он регулярно получал от своей девушки длиннющие письма. И аккуратно отвечал на каждое. Но никогда не рассказывал о тех безумствах, которыми больно человечество.

Возвращение

Чёрная весть о страшном землетрясении в Армении накрыла тенью всю Страну Советов. Разваливался «союз нерушимый», и никого больше не убаюкивала колыбельная о светлом будущем. Незадолго до Спитакских событий громовые раскаты прокатились по Нагорному Карабаху, подняв народное восстание против тирании Азербайджана. Те же раскаты молнией поразили советский интернационализм в Афганистане и срикошетили в Берлинскую стену. Люди не верили ни во что, но надеялись, что всё к лучшему. Хотя и понятия не имели об этом самом «лучшем». Но знала партия, которой они доверяли, — не могли не доверять. Она вела народ к победе коммунизма. По пути расправились с царизмом и фашизмом. Маркс, Энгельс, Ленин и, конечно, «дорогой Леонид Ильич» — они знали всё и за себя, и за народ. Стихийное бедствие многие восприняли как злую волю партии, её карающую десницу. Армяне обвиняли М. Горбачёва в организации направленного взрыва. Возможно, доля правды в этом имелась.

На непроторенных дорожках разное случается: свернёшь не туда и… Хаос надежд сменился отчаянием, предрекающим конец света, межнациональные конфликты. Народная армия утопила в крови её породивших. Исчезли партия, гарантии, облигации 3 %‑ного государственного займа. Брежнев стал прахом. Но они, вечно живые, — Маркс, Энгельс, Ленин — всё ещё взирали со своих пьедесталов на царящий беспредел. Тогда люди набросились на холодные статуи. Сбросили, растоптали, растёрли в порошок, развеяли по ветру. Действительность не сделалась более определённой. Разве что народ перестал оглядываться на мёртвых идолов. Однако «свято место пусто не бывает», и тысячи претендентов на роль кумира толпы кинулись в азарт аудиторий. Со всех сторон неслось евангельское: «Я — Спаситель!»

Вернувшихся с войны солдат встречал совсем не тот мир, который их туда отправил.

Дружба, проверенная в боях, сделала братьями многих воинов. Юрий и Коба уважали друг друга за порядочность. Они были ровесниками, оба побывали за «речкой», и теперь возмужавшие и закаленные жизнью и смертью ребята возвращались домой. В Гагре друзья навестили родителей раненого товарища. Утешили, как могли, вестью о его скором возвращении из госпиталя. Под вечер рейсовый автобус доставил их в село Агара, где их ожидало широкое застолье. Отец Кобы погиб в автокатастрофе несколько лет назад. Мама Тамара растила детей в одиночестве — сына и двух дочерей. Проводила в армию ребенка, а теперь плакала на груди у высокого усатого солдата. Около двухсот гостей и музыканты встречали её единственного сына. Наутро ребятам удалось сбежать. А к обеду их такси миновало знаменитый монастырь, воспетый М. Лермонтовым в поэме «Мцыри». Впереди «сливался, шумели струи Арагвы и Куры».

Тбилиси встретил зимней прохладой и какой‑то настороженностью. Ещё через полчаса рука Юрия коснулась двери отцовского дома. На звонок вышла Полина. Услышав родной голос, открыла дверь и бросилась на шею брату. Нехотя уступила родителям, продолжая держать за руку, словно боялась, что снова уедет. Все прошли в дом, и Юрий представил друга. Пока готовили ужин и накрывали на стол, Поля рассказала о землетрясении. Обе их сестры находились в Ереване, который тоже изрядно «потрясло». Телефон и телеграф не работали, и оттуда не было никаких вестей. В тот же день друг уехал обратно в Гори, чтобы встать на учёт и забрать паспорт. Договорились встретиться на следующий день в Болниси. Утром Юрий поспешил в военкомат. Седой подполковник предложил службу в местном отделе КГБ. Парень вежливо отказался, объяснив намерением участвовать в спасении жертв землетрясения. Военком одобряюще кивнул. А во дворе уже ждал Коба.

Спустя час автобус пересёк границу Армении. Неиссякаемый автомобильный поток медленно продвигался вглубь зоны бедствия. Гуманитарная помощь поступала со всего мира. Команды спасателей пытались вырвать из пасти смерти живых, но обезумевших людей. Каждая секунда была дорога, любые промедления, нерешительность стоили кому‑то жизни. Военные явились первой и наиболее организованной «армией спасения». Вторым эшелоном шли медики, милиция и многочисленные добровольцы из разных стран. Всё ещё не опомнившиеся от нагрянувшей беды местные были скорее помехой. Без раздумий и соблюдения мер предосторожности кидались на каждый стон развалин и становились жертвой собственных эмоций. В первые часы после затишья люди продолжали гибнуть сами и становились причиной смерти других. Друзья присоединились к одному из воинских подразделений, работающих на руинах города Спитака — эпицентра трагедии. Поздним вечером Юрий, предупредив друга и командира их группы, уехал в Ереван, к сёстрам. Радость встречи на фоне всеобщего несчастья была сдержанной. Убедившись, что с девушками всё в порядке, Юрий вернулся в Спитак.

Последующие события проходили как в кошмарном сне. Спасатели трудились без устали. Из‑под развалин выносили живых и мёртвых. Соотношение было, к сожалению, не в пользу первых. Вдоль дорог стеной чернели тысячи гробов. Палаточный госпиталь Красного Креста не справлялся с огромным количеством исковерканных болью людей. Выживших после катастрофы ещё требовалось спасти, вернуть к жизни, к осознанию реальности. Многих так и не удалось. Однажды пережитой страх закреплялся на уровне инстинктов — бедняжки боялись закрытых помещений, городских улиц с нависшими домами, тротуаров. При малейшем шуме впадали в панику, порывались бежать. Извлечённые из‑под завалов останки срочно предавали земле. А то, что ещё осталось от живых существ, отправляли в международные реабилитационные центры.

Вскоре появились и неизлечимо «больные» — группы мародёров, без нравственных и моральных ограничений. Жажда наживы двигала падальщиками, и всё человеческое было им чуждо. Для борьбы с этим явлением и охраны различных ценностей формировались отряды добровольцев. Друзья‑афганцы тут же присоединились к защитникам элементарных человеческих качеств. Спитак стал испытательным полигоном для многих людей.

Одни выжили. Другие потеряли этот шанс навсегда. Нужна огромная сила воли, чтобы не стать очередным убийцей и причиной страданий.

Группа окружила участок земли с провалившимся домом. На поверхности виднелась только крыша. Из глубины доносились плач и хриплые голоса. Со стороны сада внутрь развалин вёл свежевырытый лаз, откуда и слышались живые звуки. Оба друга и один из местных пролезли в отверстие и оказались на верхнем этаже. Плач пробивался снизу полосками света. Сквозь большую дыру в полу соседней комнаты увидели двоих мародёров, угрожающих женщине ножом. Армянин перевёл друзьям, что подонки выпытывают у несчастной жертвы о месте хранения ценностей. Скоординировать свои действия спасатели не успели. Не дослушав перевода, Коба спрыгнул вниз и вырубил гада с ножом. От второго его оттащили товарищи. Преступников увели, а женщину доставили в госпиталь.

Ограбленных и убитых оказалось много. Трупы, найденные на пятые и последующие сутки, были обобраны до нитки. Вырывали зубы, кольца и серьги отрезали вместе с плотью. Банды стервятников слетелись со всех концов планеты. Маскируясь под спасателей, они грабили всё, до чего могли добраться, от банковских хранилищ до зубных коронок заживо погребённых. Горе народа обогатило не одного подонка «по‑жизни». Взирающие на происходящее с высоты служебного положения мародёрствовали не меньше. Гуманитарная помощь уходила «налево» и разнообразила торговый ассортимент кавказских и других рынков. Но товар и деньги не пахнут. Огромные суммы из благотворительных средств исчезали в бездонных карманах ненасытных чиновников. За короткое время в разных местах страны выросли роскошные особняки. Никто не собирался компенсировать ущерб выжившим после землетрясения. Во многих случаях это было просто невозможно. Подземные толчки, разорвавшие армянскую землю зияющими провалами седьмого декабря тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года, продолжали разрушать веру, сердца и умы её жителей. Больше ничто не могло убедить армян в твёрдости почвы под ногами.

Из Спитака автобус выехал задолго до рассвета. В Тбилиси добрались к полудню. Прощально светило солнце этого года. Приближался новый, полный хороших и не очень сюрпризов. Но молодые люди были готовы ко всему. Проведённое вдали от дома время пошло на пользу. Хотя кое‑что юноши предпочли бы не знать. Но раз судьба сочла иначе, значит, вскоре и этот опыт может понадобиться. Юрий предложил зайти в ресторан, развеяться:

— Неохота со всем этим идти домой. Да и обсудить надо кое‑что насчёт… Короче, есть одна идейка! Но это после праздников. Надо сперва в Херсон наведаться по делу. А у тебя какие планы?

Коба устало сказал:

— Давай, выпьем сначала, а там видно будет. Всё ещё не могу прийти в себя.

Небольшой ресторан рядом с метро «Исани» казался подходящим для «развеяться». Заказали фрукты и бутылку шампанского. Сели за столик в тени, у стены. Первый тост выпили за тех, кто сам этого делать не в состоянии. Потом был тост за дружбу, родителей, любовь. Пили небольшими глотками, и опьянение пришло — лёгкое, туманящее мозги. Вдруг раздалась пальба. За соседним столиком какой‑то пьяный палил из пистолета в белый свет. Почти в центре города, напротив ментовской конторы. Никто не препятствовал, не паниковал. Здоровый молодой официант стоял перед хулиганом навытяжку. Юрию не хотелось вмешиваться, но Коба, как всегда, не раздумывал. Быстро подошел к буяну и выхватил из руки оружие:

— Слушай, дух! Здесь люди отдыхают, радуются. Ты что‑то против имеешь?

Пока хулиган пытался сообразить, его собутыльники кинулись к Кобе. Первый наткнулся на Юрия и как‑то неловко плюхнулся обратно на своё место. Двое других корчились от боли у ног усатого грузина. Друзья расплатились по счёту и вышли. Уже за порогом их догнал официант и, извинившись, вернул деньги:

— Аршак просит прощения за то, что помешал вашему отдыху, и будет рад, если присоединитесь к нему. Он хотел бы поговорить.

И они вернулись в зал. Аршак оказался хозяином заведения и неглупым человеком. Он правильно оценил ситуацию:

— Я малость перебрал сегодня. Спасибо, что вовремя вмешались. Ствол оставьте себе, если хотите. Присаживайтесь, поговорим, познакомимся. Может, чем и пригожусь. Вы ведь после армии? Нам такие нужны — хорошие люди в большом дефиците нынче. Давайте‑ка, мужики, выпьем за знакомство, за нас с вами!

Подняли бокалы, выпили со всей компанией. Друзьям не хотелось никуда идти, а новые знакомые могли оказаться полезными. Вопрос Юрия им явно не понравился:

— За нас‑то хорошо. А вы в курсе, что недалеко отсюда люди завалы разбирают, живым помогают? Среди вас и армяне вроде есть.

Не глядя на него, Аршак медленно выговорил:

— Лозунги не всегда уместны, парень. Не надо агитировать. Я же не объясняю тебе прелести воровской жизни. Взрослые люди сами выбирают. А нация значения не имеет. Помогают не армянину, грузину или негру, а человеку. «Недалеко отсюда» уже не спасают, а наживаются за счёт и мертвых, и живых. В этом участвовать западло, — ты уж извини за прямоту, братан.

Повисло неловкое молчание. Юрий чувствовал правоту слов Аршака. Хотелось что‑то сказать, возразить горькой правде. Но не мог. Как всегда, выручил друг. Расправив усы, грузин поднял бокал с вином:

— Давай, братва, выпьем за справедливость и уважение — этого всем хочется. По этой же причине мы и здесь сейчас.

Просидели до вечера. Расстались друзьями. Коба вернул Аршаку оружие. Попрощались со всей компанией и договорились встретиться снова. Домой поднялись пешком — всего пять километров вымощенной булыжниками дороги. Город был предпразднично оживлён. И хотя огромная страна трещала по швам, люди старались настроить себя на радостные мысли, памятуя о том, что «как встретишь новый год, так его и проведешь». Дома царила та же атмосфера — улыбка сквозь слёзы. Из Еревана вернулись Людмила и Анна. Но старшая с детьми уехала к родителям мужа. Брат помог сёстрам нарядить ёлку и украсить по‑новогоднему дом. Отец был где‑то в городе, закупал недостающее для праздника. Его жена занималась стряпней. Вечером, после ужина, Юрий проводил друга до автовокзала. Договорились встретиться в январе, и автобус увёз Кобу в Гори. Восьмидесятые годы вышли на финишную прямую.

Взросление

Двадцать лет — это жизненный период, жаждущий независимости. И любая привязка к «соске» воспринимается в штыки. Назревает внутренний конфликт, грозящий перерасти в полномасштабную войну, если у парня не появится шанс проявить себя. На грани двух десятилетий впервые пробуждается ответственность за другого человека. Осознаётся необходимость создания собственного гнёздышка на двоих. Вчерашний ребёнок по‑прежнему обожает родителей, братьев, сестёр и всех прочих родственников. Но отныне не они его цель в жизни.

Такова природа всего живого. Выживает не сильнейший, а наиболее приспособленный к переменам. С возрастом человека покидают стремление и сила. К самостоятельности готовятся заранее. Если не сделать этого в двадцать лет, то более зрелое дитя отнять от «груди» не получится. Оно даже не заметит, что сосёт уже не молоко, а кровь. В старину мама с папой сами отправляли молодца «мир повидать да себя показать». Сейчас поступают в точности до наоборот. Возможно, от неуверенности в правильности воспитания питомцев и боязни, что это откроется широкой общественности. Может, поэтому максимум усилий затрачивается на поиски виноватых, а не для решения возникающих проблем. Как поступают люди в семье, так проявляют себя и вне нее, это тоже известная закономерность.

Зима на юге Украины была совсем не южной. Друзья мёрзли в ожидании на набережной Херсона, на правом берегу Днепра. Волны играли песком, шлифуя гальку. Великая река поёживалась от холода, не желая покрываться льдом. Юрий нетерпеливо оглядывался в поисках Виктории. Они условились встретиться у парусника ещё два часа назад, а её всё нет. Коба предложил подождать в пивном баре. Юрий отказался — пиво он не пил, а Вика может прийти в любой момент. Друг убежал греться, а он стоял и смотрел на тёмную воду. И тут почувствовал её присутствие — совсем близко, прямо за спиной. Всё ещё не веря, оглянулся. Девушка сильно изменилась: стала выше, стройнее и как‑то увереннее. Тонкие черты красивого лица по‑прежнему выражали лёгкое упрямство и избалованность. Прекрасные глаза сверкали обидой, нежные упругие губы капризно надуты, копна рыжих кудряшек обрамляла разгневанный облик богини. Волосы, шарф вокруг ворота и полы светлого пальто развевались на ветру. Руки юноши потянулись навстречу, коснулись хрупких плеч, мягкого золота у щеки. Она позволила поцеловать:

— Ты уехал не попрощавшись. Даже не предупредил! Так нечестно! И сейчас! Ты ведь ещё в прошлом году вернулся — почему не приезжал, не писал? Мы же договаривались в детстве совсем о другом! Правильно говорят, что все мужчины — обманщики.

Виктория была верна своему имени — лучший козырь победы в нападении. Вот только он подзабыл её манеру общения и пытался вспомнить, что же будет дальше. Но фактор неожиданности был следующим в её арсенале. Не дав опомниться, девушка сама обняла Юрия и поцеловала, обжигая ухо шёпотом:

— Я знала‑знала‑знала! Мне сон приснился, что ты именно сегодня приедешь. И я всегда была уверена, что ты ко мне вернёшься! Как все рыцари.

И смех хрустально зазвенел на морозе. Парень весело сдался:

— Я тут с другом. Он в баре отогревается. Сейчас вас познакомлю. Ему пора идти по делам. А мы немного прогуляемся, если не возражаешь.

Коба давно заметил девушку, но не хотел мешать встрече. Юрий представил друга. Тот взглянул на часы и виновато улыбнулся:

— Очень приятно было познакомиться! Но, к сожалению, есть срочные дела. Надеюсь, мы ещё не раз встретимся! До свидания! Желаю вам приятно провести время!

Виктория тоже вежливо улыбнулась:

— И мне приятно пообщаться с друзьями моего друга!

Они остались вдвоём. Девушка рассказала о себе — о том, что срезалась на вступительных, потом год в ПТУ, теперь учится в институте. Юрий поведал о своих достижениях, разочарованиях, трагедии Спитака и нежелании возвращаться на юрфак. Молодые люди продрогли, и Юрий предложил зайти в гостиницу, в свой номер.

Они долгие годы тщательно скрывали свои чувства, с большим трудом сдерживаясь, чтобы не слиться в поцелуе, объятиях друг друга. На этот раз всё было по‑другому. Открывая дверь номера, он ощутил её близость, аромат моря и цветов, упругость губ… Затем всё смешалось во времени и пространстве. Мужчина и женщина просто стали одной мыслью, поцелуем, плотью. Это была любовь! Ни первая, ни вторая, а та самая — с первого взгляда и на всю жизнь. Его ласки наполняли тело Вики истомой. Её поцелуи будили чувство вины. Только через несколько часов, провожая девушку домой, Юрий рассказал о своей измене:

— Родная! Девочка моя! Ты должна знать, что люблю я тебя одну. То, что случилось в армии, было ошибкой. Я встречался с одной пару раз. Не знаю, зачем это делал. Но ты должна быть в курсе, и она не может стоять между нами. Ты меня прости, пожалуйста!

Вика побледнела:

— За что простить? Я просто ждала тебя. Но ты ничего не обещал. А эта девочка, кто она? Как зовут?

— Ну, какая разница, Вик! Допустим, Катей звали, и что с того?

Подруга детства негодующе воскликнула:

— Значит, ты считаешь, что о девушку, как о половую тряпку, можно вытереть ноги и забыть! Извини, но я не думала, что ты способен на подлость. У твоей Кати может родиться ребёнок от тебя. О нём тоже забудешь? А дальше кто на очереди? Это же низко, по меньшей мере!

Юрий раздраженно пожал плечами:

— Я что, жениться на ней должен, по‑твоему? Это же случайная встреча, ошибка! Семья не может быть построена на ошибках. Да и мои не согласятся на русскую невестку. И вообще, почему мы из‑за этого должны ссориться? Я рассказал, потому что люблю тебя и не хочу ничего скрывать. Давай прекратим, а?

Виктория отвернулась к реке и долго так стояла, вслушиваясь в гул тёмной бездны. Девушке было обидно, но она уже не сердилась. И всё же решила помучить его немного, чтоб неповадно было. А ещё она подумала о том, что предположила у далёкой Кати, — о ребёнке. Девушка мысленно улыбнулась:

— Ты поступил подло и гадко. Я ненавижу предателей и не хочу видеть тебя. Не желаю! Уезжай сейчас же. Я не могу дружить с таким негодяем.

Они расстались чуть ли не злейшими врагами. Он был возмущен её манерой смешивать прошлое с настоящим и недоумевал:

— Сейчас‑то какая разница? Хотя ты права — я поступил непорядочно. А что мне делать? Я уже говорил, что не смог бы на ней жениться. Отец настаивает на армянке, я люблю только тебя.

Они поссорились. Он даже не стал её провожать. Вика злилась и на себя, и на него. Юрий чувствовал себя не лучше. Он никогда не понимал женщин, а свою подругу детства тем более. То она жизнерадостная, как солнышко, то с надутыми губками — пойди и пойми! Юрий решил не заморачиваться этим, надеясь, что в будущем всё наладится, хотя и не такой развязки ждал сегодня. Но завтра предстоит важная деловая встреча, и личные неурядицы только помешают.

Рассвет встретили уже на трассе, по пути во Львов. Друзья спешили. Водитель — двоюродный брат Кобы — заверил, что к вечеру прибудут на место:

— Всего девятьсот километров, кацо (парень), за двенадцать часов домчу. Птичка моя старенькая, и бандиты на неё внимания не обращают. Во Львове начальник угрозыска азербот, так он там азербайджанскую мафию крышует, а может, и возглавляет, кто их разберёт? Эти беспредельщики всю трассу контролируют.

Юрий заинтересовался:

— Что значит «крышует»? Милиция преступников покрывает, что ли? А кто тогда народ защищает?

Гурам насмешливо посмотрел на это «чудо в кепке»:

— Дзмао (брат), ты с луны свалился, что ли? Какой народ! Какие законы! Сейчас не те времена, кацо. Мишка с Райкой по Америкам гуляют, а наша Белая Лиса страну разваливает. Этот Шеварнадзе Афганистан твой сдал и сейчас Германию готовит, переговоры ведутся о сдаче фашистам. Скажи мне, за что мой дед воевал, а? Эх, дзмао, был бы жив Сталин, всех этих предателей к стенке поставил.

Гурам зло нажал на газ, и «копейка» жалобно заскулила. Юрий поправил кепку и, откинув голову на подголовник, надвинул козырек на глаза:

— Деды не за это воевали, а за нас, наших родителей и бабушек. А чужая земля должна быть возвращена. Но вот беспредел — это уже проблема. Ладно, со временем разберёмся и с этим.

Коба внимательно слушал, глядя в окно автомобиля. Он больше молчал, иногда спрашивал о чём‑нибудь. Коба привык во всём доверять своему другу еврею‑армянину. Вот и сейчас он уверенно кивнул головой, соглашаясь, что «со временем разберемся и с этим». Парень думал о необходимости ремонта дома, о маме. Они везли с собой около пяти килограммов золотого лома в виде обручальных колец. Намеревались продать с выгодой и у поляков закупить импортные шмотки для перепродажи в Тбилиси. Начальный капитал дал отец Юрия, а как его приумножить, это уже их забота, а точнее только его — еврея и армянина в одном лице.

Первая сделка прошла успешно. Сдали золото, получили доллары, закупили шмотки и погрузили в их допотопный транспорт. Менты и рэкетиры даже не косились в сторону «птички» Гурама. Немного побродив по старинному городу, новоявленные бизнесмены убрались из Львова восвояси. Уж очень не понравилась перспектива встречи с азербайджанской мафией. И лишь спустя сутки, оказавшись за Сурамским перевалом, в восточной Грузии, ребята могли поздравить себя с почином. А раз «первый блин не комом», то и в дальнейшем всё пойдет как по маслу. Уверенные в своей удаче друзья вовлеклись в челночный бизнес.

Охлажденные горбачёвской перестройкой, юношеские мечты облеклись во вполне материальные формы. Ребята покупали и продавали — без особых проблем и острых ощущений. Ресторан «Колхиду», бывший местом встречи, пришлось сменить на «Красный бар» тбилисского фуникулера. Общение с Аршаком принесло свои дивиденды. Но дальнейшая дружба попахивала не очень приятно. Разговор состоялся через неделю после удачного рейса во Львов. Аршак не хотел ограничиваться одним разом:

— Юра, мы взрослые люди и знаем, что рука руку моет. Я вам помог с «рыжьём». Теперь ваша очередь возвращать должок. В новой партии товара гораздо больше и отдают дешевле предыдущей. Люди доверяют мне, я — вам. Условия прежние. Что не устраивает?

— Аршак, мы на такое не подписывались. За твою помощь мы с тобой рассчитались. В наши дальнейшие планы продажа краденого не входит.

— Братан, так дела не делаются. Здесь интересы больших людей затронуты. Ты же не думаешь, что «рыжьё» в моих карманах растёт? Соскочить так просто не удастся.

Юрий переглянулся с другом. Коба наполнил бокалы вином и встал:

— Давайте выпьем за наших мам, за нас и за это вино! Пусть на месте наших встреч льются «слёзы земли», а не кровь! Да не коснётся печаль сердца матери! Ни твоей, Аршак, и ни чьей из присутствующих здесь. За нас, братва!

Все встали и молча выпили. Юрий протянул Аршаку руку:

— Повторяться не буду, брат. На дружбу нашу можешь всегда рассчитывать. А всё остальное — как Б‑г рассудит! Был рад знакомству!

Аршак задержал его руку в своей:

— И всё же ты подумай о выгоде. Там же шестизначные цифры. Я тоже рад был с вами поработать и надеюсь продолжить! Всего доброго и успехов!

Друзья попрощались. Отныне местом отдыха станет бар на горе Мтацминда, возвышающейся над столицей Грузии. А для деловых встреч арендовали домик на берегу Куры.

До наступления весенних оттепелей успели вторично посетить Львов и несколько раз — город Сочи. Юрий помирился с Викторией, хотя пришлось чуть ли не на коленях умолять девушку о прощении. Парню было невдомёк, что его искусно подвели к этому. Мужчинам не нравится, когда их отталкивают или бросают, тем более те, кого любят. Ссора с подругой детства мучила и влияла на всё, чем он занимался. Теперь Юрий радовался жизни всем сердцем. Правда, Вика взяла обещание подумать о получении высшего образования, но оно того стоило! Девушка с нетерпением ждала своего рыцаря, и эти короткие встречи сближали их всё сильнее. Однажды его оглушила неизбежность. Влюбленная пара смотрела на белый трехмачтовый барк, представляя себя на его борту совершающими «кругосветку». Юрий попытался обнять девушку, но она вдруг отстранилась, повернулась к нему, положив руки на грудь. И как‑то странно посмотрела в глаза:

— Ты будешь отцом.

Он отвел взгляд от парусника, пытаясь найти связь в разорвавшемся мгновении, и озадаченно брякнул:

— Как? Когда?..

Девушка обидчиво надула губки, глядя в растерянные глаза. Он коснулся её руки:

— Родная, мы же сами ещё дети! Ну, какой ребёнок? Зачем? А твои родители? Ты же не хотела даже отцу говорить о моём существовании?

Прекрасные глаза гневно сверкнули:

— Это наш с тобой! Ребёнок уже есть! Что значит «зачем»? И причём здесь родители?..

Он снова попытался обнять, но она упрямо не поддавалась.

— Ты зря так! Я же ничего. Просто сказал, как думаю. Сейчас я спешу, но мы обязательно вернёмся к этому, хорошо? Да улыбнись же, Солнышка, а то какой‑то тучей сегодня.

Девушка громко разрыдалась, каждая слезинка обжигала сердце мужчины упрёком:

— Так нечестно! Мы всегда были вместе, вдвоём. И решали всё вместе. Ты просто умываешь руки, сбегаешь. Как какой‑то предатель! Как с той юной девочкой в армии.

Юрий не умел противостоять женской слабости. Терялся, не знал, что говорить, делать. Обоим нужно было подумать, проанализировать ситуацию, обсудить ещё раз вдвоём. Но молодость не знает компромиссов и не умеет ждать. Она требует всего и сразу. И так же, в один миг, всё теряет. Он оказался в тупике и свернул на бездорожье — сбежал от ответственности, слёз, укоров и собственной совести. Выход, выбранный Викторией, был продиктован обидой.

Тысячи образов — они живут в человеке призрачно и неуверенно. Но это реальные люди. Или, по крайней мере, были такими когда‑то. Жили, общались, говорили. Просто люди непостоянны — меняются, исчезают и вновь появляются. Порой кажется, что рядом человек, и это навсегда, надежно, свято. Привыкаешь, срастаешься, пускаешь корни. И вдруг почва уходит из‑под ног, корни рвутся, ветви ломаются и… Рядом больше никого, никакого человека. Вопросы‑слёзы, выламывание рук, ломка стереотипов, переоценка ценностей. Потом другой человек, пятый, десятый… История повторяется, но не люди. Они на две третьих состоят из воды, вот и струятся потоком, спадают каскадом, низвергаются водопадом, бурлят, клокочут. Могут ошпарить. Или охладить. Человек непредсказуем, его жизнь лишена логики.

Неисповедимы пути Господни, и человек — наглядное тому подтверждение. Следующий миг его жизни известен лишь Б‑ту.

Тонкая грань

В полумраке «Красного бара» за столом, напротив широкого окна с видом на город сидели четверо молодых парней. Юрий держал в руке надкушенное яблоко, о котором забыл. Он смотрел вдаль невидящим взором и вспоминал Вику. Мысли о будущем ребёнке не давали покоя. Понимал, что повёл себя необдуманно, и реакция подруги была адекватной. Но для того, чтобы создавать семью, нужны твёрдый источник дохода и крыша над головой, чего на данный момент он не имел. Собственное детство многому научило, и он не желал повторения в судьбе детей. Нужно было всё это объяснить девушке, а то получается, что он вроде как не доволен зарождением их ребёнка. Но слово не воробей. Юрий глубоко вздохнул: «Ладно. Вот организую бизнес, куплю дом, а уж потом и к Солнышку с повинной».

Возня с «барахлом» порядком наскучила, да и перспектив никаких. Другое дело российский рынок — там можно развернуться по‑настоящему. Он прислушался к грузинской речи товарищей. Коба в чём‑то убеждал своих родственников — Гелу и Дато. Те владели кооперативом по изготовлению швейных и ковровых изделий и давно мечтали о новом рынке сбыта. Но ехать в Россию не решались из‑за разгула преступности. Юрий и Коба обещали помочь преодолеть этот барьер и гарантировали безопасность бизнеса. Взамен хотели поручительства, чтобы взять у других «цеховиков» продукцию на реализацию без предоплаты. В Тбилиси уже «отоварились» на сходных условиях. Столько же ожидали и от западной Грузии. Юрий говорил о новом проекте твёрдо и ясно. Хотя о ситуации в России ничего не знал. Это была авантюра чистой воды.

Шасси грузового самолета ИЛ‑76 коснулось взлётно‑посадочной полосы московского аэропорта Внуково. Один из пилотов, спустившись вниз, сообщил метеосводку о погоде в столице. Сопровождающие груз поблагодарили любезного летчика за полет и мягкую посадку парой бутылок коньяка. Добраться отсюда до другого аэропорта оказалось не таким простым делом. Все грузовые автоперевозки контролировала мафия. Вопрос был не столько в заоблачных ценах, сколько в принципе. Платить бандитам друзья не собирались. В поисках выхода набрели на диспетчерскую автобусного парка. Арендовали четыре «Икаруса», заплатив в кассу. И по бутылочке «Столичной» каждому водителю. В итоге уложились в сумму вчетверо меньше бандитских расценок. Перед въездом на территорию грузовых складов стояли несколько десятков бортовых и легковых автомобилей. И везде кучками толпились бритоголовые крепкие парни. Никто не преградил путь неуместным здесь автобусам. Быстро организовали погрузку, и скоро транспорт был забит до отказа — и багажное отделение, и салон. Приготовились к отправке, когда возникла ожидаемая заминка. Бритоголовые качки приближались явно не с дружеским визитом.

Юрий завершал свои дела с кладовщиком, рассчитался с грузчиками. Краем глаза уловил движение около водителей. Банда вернулась в белый «РАФ». Подвигав мускулами, бандиты заявили о компенсации за простой грузовиков. В противном случае обещали позаботиться об «Икарусах». Арендаторам и водилам ничего не грозило. Родственники Кобы запаниковали и, отчаянно жестикулируя, убеждали друзей заплатить рэкетирам. Ситуация выглядела тупиковой. Подобный грабёж средь бела дня наверняка согласован с милицией. Юрий понимал, что проблему нужно решить как можно быстрее, и поспешил в здание аэровокзала. Через диспетчера вышел на сотрудников КГБ. Вкратце обрисовал положение и свою принципиальную позицию. Те молча выслушали бывшего афганца, решившего стать бизнесменом. Куда‑то позвонили, на кого‑то накричали и беспомощно развели руками:

— Там договаривайтесь сами, ребята. Мы готовы оказать любую поддержку на территории, кроме района грузовых складов. Извини, друг, времена нынче такие.

Юрий тут же сориентировался:

— Отлично! Раз нельзя выехать, тогда подъеду с грузом обратно к самолету. А вы обеспечьте выезд в город и сопроводите до Домодедовского аэропорта. Все расходы будут оплачены. Это возможно?

Сообразительность оценили по достоинству:

— Это выльется в копеечку. Но хозяин — барин. Давай, действуй!

Через полчаса колонна из четырёх автобусов в сопровождении чёрной «Волги» миновала дипломатический выход и двинулась в направлении Домодедова. Там тоже обошлось без задержек. Юрий договорился со спасителями о будущем взаимодействии на тех же условиях. Распрощавшись с Москвой, друзья улетели покорять Сибирь, окрылённые удачей.

В Иркутске управились за неделю. Товар сдали в городской потребсоюз, взяли «наличкой» предоплату и заключили договор о следующих поставках. С тем же успехом навестили других монополистов. Гела с Дато от радости сплясали лезгинку. Обратно в Тбилиси вернулись уже с идеей расширения производства. Карусель закружилась без продыха. Отсыпались в воздухе, во время перелёта. Схема оттачивалась до тех пор, пока механизм не заработал безотказно.

Но жизнь не любит монотонности серых будней. Ей подавай краски, переливы. Один из таких дней заставил Юрия пересмотреть планы и мечты. Была поздняя осень, когда они встретились. Настало время обзаводиться семьёй, и он приехал обсудить это с ней и ребёнком. И похвастаться успехами. Вика была какой‑то напряжённой, холодной. Она взяла сына на руки, словно отгораживаясь от Юрия. Препирательство со своенравной подругой не отвечало важности момента. Подошёл и молча взял ребёнка из её рук:

— Мальчик или девочка?

Ответ ускользнул от его внимания. И сам уже увидел, что это мальчик. Незнакомое чувство нежности и гордости переполняло парня:

— Поехали. Отец требует жениться. Уважим старика! Сразу и дедом станет.

Она молчала. Что‑то происходило с девушкой — что‑то непонятное. Счастливый отец поднял сына над головой и с любовью посмотрел на неё:

— Похож, а?

Она колебалась. Нужны были слова, а их‑то как раз и не находила. Мысленно попыталась сделать его виноватым. И это спасительное «отец требует» предрешило ответ:

— Я замужем. Ребёнок не твой. Уходи!

Фраза оглушила почище грома среди ясного неба, больно и неожиданно. Он поцеловал сына и осторожно положил малыша в коляску, сосредоточив на нём всё внимание. Старался не смотреть в её сторону. Перед глазами какой‑то туман, в голове гудит. Говорить не хотелось, звук голоса мог наделать беды, оборвать все нити. Лучше уйти, притвориться, что ничего не было: сюда не приезжал, никого не видел. Ушёл, так и ни взглянув на неё. Будто кто‑то вдруг выключил свет, и парень оказался в тёмной комнате, без окон и дверей. Его Виктория, такая милая, неповторимая и никогда не повторяющаяся, уже больше не его. Понял, что в ней одной был весь смысл его существования. Ради этого единственного сердечка готов на всё. Она стала его роковой женщиной, его Еленой Прекрасной. Жизнь мужчины — это история троянской войны. Исключительно ради них были сотворены Земля и Вселенная. «Шерше ля фам» в каждой искре во тьме, в мысли, открытиях, завоеваниях. Вся эта болтовня о мире, управляемом мужчинами, — всего лишь миф, придуманный женщинами. Это они заправляют балом, где «белым», по сути, является каждый танец. И на сей раз Юрий явно остался в одиночестве.

Жизнь научила скрывать чувства и слабости. Никто из окружения не догадался о причине его внезапной гиперактивности. Дома почти не бывал, занимая мозг и тело работой. Доход без остатка пускал в оборот. Стал придатком хорошо отлаженного механизма. Для себя решил, что дело нужно сворачивать. Хотел организовать это без ущерба для компаньонов. Время слегка поторопило события. И после очередного нового года всё разрешилось само собой. Затаившуюся любовь сменила жажда острых ощущений. И бизнесмен превратился в преступника. Да и могло ли быть иначе? Ведь прихорашивается человек лишь перед зеркалом, а когда наедине с собой, то сойдёт как есть. Вика была для него всем, в её глазах хотелось выглядеть идеально. Теперь это не важно. Юрий был человеком долга. Долг аннулировали, отобрав любовь и сына. Но оставался другой, требующий расплатиться по обязательствам. Друг полностью согласился с переменой рода деятельности:

— Ремонт дома закончил, мама осталась довольна. Из этого дела мы уже достаточно взяли. Нас рано или поздно зацепят — те ребята никогда не оставят в покое. С ними договоримся — объявятся другие. Либо мы, либо нас.

Юрий согласился:

— Да, позиция незавидная. И охотником быть предпочтительнее, чем жертвой.

В очередной раз друзей потянуло на опасную авантюру. Решили, что «открытое море лучше прибрежных скал и камней»…

Рейс стал последним в короткой бизнес‑карьере армейских друзей. ИЛ‑76 набирал высоту. Чрево самолета было забито до отказа. Юрий взял с собой нескольких кооператоров, чтобы в дальнейшем те смогли работать с заказчиками без посредника. Познакомил их с нужными людьми, рассказал, на какие «кнопки» надо нажать в случае необходимости. В Иркутске распрощались с теперь уже бывшими компаньонами и сели на самолет, следующий в северные районы области. Под крылом АН‑24 расстилалась заснеженная тайга. Зима выдалась трескучей. На стыке восьмидесятых и девяностых экономический кризис кусался довольно ощутимо. Государство больше не обременяло себя заботой о всеобщем благе. И эту миссию охотно выполняли «великие комбинаторы». Проказой расцвела спекуляция. В условиях свободного рынка нажива за счёт людей, оказавшихся в тупике, была делом обычным. Предприятия перешли на хозрасчёт, позволив народу пробовать, кто во что горазд. Но никто ничего не умел. После семидесяти лет муштры и ослепления человеку вдруг развязали руки и отпустили на все четыре стороны и… Естественно — он растерялся. Аферисты заработали на этом кучу денег, да ещё и гордились, что облапошили слепого. Такой цинизм не мог остаться безнаказанным. Там, где попирается нравственность, найдется место для тех, кто хочет её отстоять.

Аэропорт Киренска находился на большой земле, в отличие от города. Тот обособленно возвышался над окрестностями и современностью. Реки Лена и Киренга сжимали остров в ледяных объятиях. Друзья спустились по трапу и через взлётное поле заспешили в небольшое кафе, подгоняемые морозом. Здесь они были своими — встречные узнавали и приветствовали. По тропинке, проложенной в сугробах, вышли к самому входу уютного одноэтажного домика. На пороге стоял Васо — хозяин заведения. Вокруг — около двух десятков молодых парней. Увидев Юрия, тот обрадовано замахал рукой:

— Ты, как всегда, вовремя. С приехалом вас, ребята!

Затем повернулся к столпившейся ораве:

— Всё, парни. Это сын хозяина, с ним и решайте. Я тут не при делах.

Нельзя сказать, чтобы встреча озадачила друзей. Сейчас она выглядела вполне закономерной. Переглянулись, как бы говоря:

«Что ж, от судьбы не уйдешь».

Юрий посмотрел на толпу, пытаясь вычислить вожака:

— Здорово, мужики! У вас ко мне какие‑то дела?

Один, постарше возрастом, подошёл вплотную и резко приставил к его груди стальной шампур:

— Мужики на лесоповале, фраер. У нас к тебе, ара, не дела, а предъява. Вы с паханом наш район уже лет тридцать «доите» и ни с кем не делитесь. Это надо исправлять. Платите, либо «петушка» подпустим и в кафешку, и в общагу. Понял, фраер?

Он самодовольно обернулся к своей банде. Послышались смешки, грубая ругань. Юрий аккуратно отстранил острый конец шампура от своей куртки и тихо произнес:

— Конечно, мы заплатим. Только не сейчас — завтра или в любой другой день. Сам видишь, я прямиком с самолёта. Скажи, куда доставить «бабки», и я принесу. Твоё лицо мне знакомо… Мы встречались?

Вожак презрительно хмыкнул:

— Так‑то оно лучше, ара. Я здесь, в РСУ, работаю. Завтра же приходи, только без фокусов, мы цирк не любим.

И громко переговариваясь, «нелюбители цирка» ушли к автостоянке. Кавалькада из трёх японских тачек лихо развернулась перед кафе и скрылась за снежной пылью. Стряхнув снег с одежды, друзья прошли внутрь помещения.

Зал был полон народу, и Васо подгонял четырёх молоденьких официанток. Притворился занятым по уши, лишь бы не встречаться глазами с Юрием. Они приходились друг другу родственниками, и ему было стыдно за своё малодушие. Даже не взглянув в его сторону, друзья прошли в подсобку. Родной брат хозяина кафешки зашёл следом. Сергей дружил с Юрием уже лет восемь и год — с Кобой. Они обнялись. Сергей коротко рассказал о недавнем «атамане» всё, что знал:

— Тренирует тут шантрапу в местном клубе. Об истинных масштабах его влияния я не знаю. Слышал, что город и район поделён между «братвой» Володи Цыгана и этим Олегом с его спортсменами. Здесь часто шашлыки брал, но сегодня, видать, аппетита не было.

Схема знакомая, и друзья знали, что произойдет дальше. Если, конечно, позволить. Выбор оружия всегда диктуется врагом. Действовать нужно решительно и быстро. План был довольно прост. Обсуждение деталей заняло несколько минут. И вскоре они мирно спали в тёплом гостиничном номере.

Скромная должность начальника отдела кадров в городском ремонтно‑строительном управлении служила неплохой ширмой. У «атамана «был свой кабинет, что позволяло беседовать без свидетелей. Юрий пришёл утром, не заставляя себя ждать. При дневном свете и в официальной обстановке бандит выглядел вполне респектабельно. На вид не дашь и тридцати. Русые волосы и голубые глаза. Непримечательная славянская внешность. Он не спешил, наслаждаясь моментом. Предложил закурить, выпить. Юрий отказался:

— Давай ближе к делу! Сколько мы будем платить и за что?

Олег подошёл к окну и закурил. Выпуская в форточку кольца дыма, расслабленно произнёс:

— Куда так спешишь, ара? Я ведь не какой‑то грабитель — Афган прошёл и дважды ранен был. С батей твоим лет десять работаю и знаю, как он «бабки» загребает. Да и забегаловка ваша левой продукцией торгует. Так что поверь, я честно заработанное никогда не возьму. Ты платишь за то, чтобы не было проблем. А я это гарантирую. Как любил говорить твой отец: «Рука руку моет, а две руки — лицо».

Юрий улыбнулся знакомой фразе:

— Ну, это только одна сторона медали. Руки ещё много чего делают. И есть вещи, от которых не отмоешься. Так ты что гарантируешь? Проблемы, что ли?

— Ну, это когда как! В данном случае — их отсутствие.

— Хорошо. Я и мой друг‑грузин тоже служили в Афгане. Да и в других переделках побывали. Отца в этом городе все знают и уважают. Платить буду лично, но чтоб никто не догадался. Это можешь гарантировать? Больше ничего от тебя не нужно.

Олег повернулся и внимательно посмотрел на парня:

— Вообще‑то, условия здесь я ставлю. Но раз для тебя это так важно, то без проблем. А в Афгане где служил?

Юрий улыбнулся:

— Значит, договорились! Подъезжай завтра к кафе, рассчитаемся. Лучше вечерком. Служил в Джелалабаде, в 66‑й мотострелковой, связистом при штабе.

Олег удовлетворенно воскликнул:

— А я что говорю! Вы, армяшки, везде пристроитесь! Сколько штабных крыс ни встречал — все чурки. Ты не обижайся, но, будь моя воля, всех бы пинком под зад из России. Ладно, завтра вечером буду. Давай!

Пожал «армяшке» руку. И они расстались, довольные собой.

Друзья провозились на набережной Лены до вечера. Вагончик очистили от всего лишнего, запасли две канистры с соляркой. Тысячи жестяных порожних бочек из‑под битума были горой свалены рядом с асфальтозаводом. Никто не найдет труп в одной из них. А солярка уничтожит все следы. Можно было бы и поджечь. Но это вызовет подозрение, понаедут пожарные, менты. Бандитский ультиматум не оставлял выбора. За эти сутки Юрий разузнал, что «спортсмены‑рэкетмены» обложили данью всех кооператоров. А «крышевал» всю эту компанию тесть Олега — важная шишка в обкоме партии. Блатные довольствовались небольшим процентом, отстегиваемым Олегом в общак, и наряжали мелких рыночных торговцев. Утренний разговор с мафиозиком показал, что вся схема замыкается на нём одном. А раз так, то ликвидация ключевой фигуры решала возникшую проблему. Вот только сделать надо всё чисто. Сергей был с друзьями заодно. В правомерности своих действий никто не сомневался. И даже не задумались о последствиях. Всё, что происходило вокруг, было направлено против людей и делалось с одобрения или попустительства властей. Благородные идеи высоких трибун были пустым звуком. Нарушители спокойствия необходимы государству для оправдания затрат на армию, милицию и тюрьмы. Если бы враги и преступники вдруг куда‑то исчезли, то их бы создали искусственно. К тому же это неиссякаемый источник дохода. Афган и Спитак многому научили друзей. Но Юрий понимал, что устранением заносчивого нациста проблема не исчерпается. Робкий шаг за черту закона должен стать твёрдой поступью. Морозная ночь прокралась сном в его думы, и они потекли в ином направлении.

Всё было готово к приёму «гостя». Коба и Сергей ожидали в вагончике на набережной. Юрий скучал в кафе, просматривая газеты. Уже смеркалось, когда на автостоянку возле гостиницы въехал знакомый «Ниссан Патруль». Он вышел и зашагал в противоположную сторону по дороге, ведущей к реке. Краем глаза видел, что джип тронулся следом. Завернув за угол здания аэровокзала, парень остановился. «Японец» притормозил рядом. Олег в машине был один и явно под хмельком. Он насмешливо покосился на «армяшку», занявшего соседнее сиденье:

— Здорово, конспиратор! Ну что, приволок должок?

— Здорово. Ты для начала всё‑таки определись с суммой. А сейчас едем на наш завод, там рассчитаемся. Всё, как договорились и главное, без свидетелей.

Олег пьяно засмеялся:

— Выходит, я те чё, даже суммы не назвал? Не боись, связист, солдат ребёнка не обидит. Короче, пять — неустойка и по штуке с ваших объектов ежемесячно. Меньше не могу, а то твои земляки в городе обидятся.

«Связист» понимающе кивнул:

— Да нормально всё. Только чтоб ни одна живая душа…

Олег покровительственно хлопнул его по плечу:

— За базаром следи, фраер! Ещё ни у кого не было повода усомниться в моих словах. Сегодня прощаю, но на будущее заруби себе на носу, что в нашем мире слово дорогого стоит. Живее будешь!

Юрий сдержанно повёл плечом, сбрасывая руку:

— Я запомню.

Замаячили огни метеостанции. За ней темнел пристройками асфальтозавод. Олег подрулил к небольшому вагончику возле камнедробилки. Заглушив двигатель, потянулся к бардачку и достал оттуда нож с изогнутым лезвием:

— Вот он, мой красавчик! Я со своим «ятаганом» никогда не расстаюсь. Трофейный, ещё с Афгана. Ну, веди, связист, в свою хибару.

Глаза «связиста» округлились от восхищения:

— Ух, ты! Не видал таких! А можно взглянуть?

Олег поёжился от озноба:

— Оно и понятно. Ты, поди, и живого «духа» не видел. Ну и мороз!

Он протянул оружие и хлопнул дверцей. Юрий тихо возразил:

— Доводилось. А насчёт связиста я пошутил, чтобы тебя повеселить.

Холод отрезвил «атамана»:

— Я что‑то не догоняю, фраер? Ты клоун, что ли? «Клоун» открыл дверь сторожки и вошёл, включив свет. Олег поспешил следом, в тепло. Реакция у него была отличная. Левая рука грузина сжала воздух. Вправой остался клок волос. Юрий даже не обернулся. От удара локтем в лицо Олег рухнул на пол. Сергей схватил ноги, а Коба выкрутил руку и наступил на горло. «Клоун» склонился над врагом с «ятаганом» в руках. Рванул полушубок и приставил острие к груди. Сердце десантника бешено колотилось. Он пытался осознать случившееся. Почувствовав нож, отчаянно прохрипел:

— Ребята, не убивайте! У меня дети, семья! Только не так! Пожалейте! Я же Афган прошёл! Всё, что хотите, отдам. В Иркутске у меня дом, машины, дача… Деньги! Я заплачу сколько надо! Только не убивайте! Вечным должником буду! Не трогайте, парни! Ну, пожалуйста, простите, не убивайте!

Спешил выговориться. Боялся, что не успеет, умрёт. Из разбитого рта с хрипом вырывалась кровь. И Юрий понял, что не сможет убить человека — не этого и не сегодня. Было противно и стыдно. Лиц друзей не видел, но знал, что те тоже сожалеют об этой идиотской затее. Нельзя вот так вот унижать другого. Вынуждая говорить такие вещи, имена родных, выкуп… Он тихо произнёс: — Слушай внимательно! Ты сам довёл до этого. Ничего не нужно, кроме информации. Ответишь — будешь жить. А нет, так пеняй на себя.

Для пущей убедительности слегка надавил ножом. Поверженный заторопился:

— Да я жизнью обязан буду! Что за вопрос! Всё что угодно! Не обижайся, братан, это не со зла, так получилось. Я на войне выжил и вдруг такое! Думал, заколете, как собаку.

Коба убрал ногу, помог подняться. Все молчали. Прятали взгляд. Человек всё же существо разумное. И когда поступает не по‑людски, то стыдится такой низости.

Олег был не в состоянии вести машину, и за руль сел Сергей. Через двадцать минут распивали армянский коньяк в кафе. Алкоголь разрядил обстановку. Юрий заговорил первым:

— Ладно, что было, то было. Думаю, в общих интересах, чтобы всё осталось между нами. Дни выдались напряжённые, так что давайте отдыхать. Олега домой я провожу.

Тот долго тряс руки Сергея и Кобы. Благодарил, клялся. От былой спесивости не осталось и следа. Затем сел за руль джипа. У дамбы остановились, спустились к проруби. Ледяная вода смыла остаток неприятностей. Дотронувшись до разбитой губы, Олег пошутил:

— Издержки профессии!

— Но домашние‑то навряд ли догадываются о ней.

— Знают, что пацанов тренирую. Я все царапины этим объясняю.

Достал из багажника сумку, переоделся. И снова превратился в респектабельного мафиози.

Человек — это плотно упакованный подарок, обвязанный ленточкой. Стоит потянуть за неё, и… Две прелестные дочурки чуть не сбили отца с ног восторженными объятиями. Сразу забылись все переживания, его руки подхватили малышек. Выбежала молодая красивая женщина, бросившись к мужу с не меньшей радостью. Заметив постороннего, смутилась, покраснела. Как‑то не по‑русски потупила глаза:

— Ой, извините! Проходите, пожалуйста!

Олег весело присоединился к жене:

— Это наш друг, Иринушка! Юр, ты проходи, проходи, дорогой!

Ирина взяла из рук гостя куртку и шапку. Повесив в шкаф, указала в сторону комнаты:

— Сюда, пожалуйста! Нет‑нет, обувь не надо снимать…

И не закончив фразу, смущённо замолчала. Муж нежно поцеловал супругу. Та вспыхнула, убежала на кухню. Олег прижал детишек к груди:

— Стеснительная она у меня. Тоже из ваших краёв — из Осетии. Ну, пошли, что ли! Посидим, выпьем, закусим, а там и на вопросы твои полный расклад дам.

Ирина накрыла стол, забрала дочек с рук мужа и вышла, прикрыв дверь. Юрий с улыбкой напомнил хозяину: — А ты вроде всех нерусских собирался из Расеи‑матушки выгонять. А как же жена?

Разоблачённый «шовинист» ухмыльнулся:

— Кто старое помянет… Страна большая, живите, сколько влезет. Это у меня приёмчик такой — коммерческий, чтобы платили, но всё равно оставались должниками. Ладно, дорогой, давай выпьем!

Выпили чисто символически — предстояла серьёзная работа. Олег рассказал о своих бедах‑победах на криминальном поприще. О богатствах, протекающих через Киренский район. Якутские алмазы, бодайбинское золото, пушнина, нефть, лес — всё это уходило по левым накладным, перепродавалось втридорога. А заправляли бизнесом приезжие воротилы. Олег хотел наладить полный контроль, но местные не потянули такой уровень, и с идеей пришлось расстаться. В его словах слышались отголоски недавних событий:

— Рано или поздно должен был появиться кто‑то вроде тебя. Так уж получилось. А ведь сегодня этого разговора могло не быть…

— Не думаю. Я бы не смог. Хотя выхода ты нам не оставил. Я благодарен судьбе, что всё обошлось.

— Я тоже.

Проговорили до утра, нового для них обоих. Теперь планы Юрия определились более чётко. Родилась идея о создании организации, в которой будут задействованы все ресурсы, официальные и неформальные. Это смахивало на утопию, но при должном подходе могло стать реальностью. Целый регион без коррупции и преступлений — своеобразный оазис безмятежности в этом неспокойном мире. Лишь бы удалось договориться с остальными и убедить в преимуществе взаимодействия. К осуществлению задумки приступил в тот же день.

В райкоме обрадовались возможности пополнить бюджет. Многие дружили с отцом Юрия и не особенно вдавались в детали предприятия. Прокуратура и милиция восприняли затею скептически, но поддержку обещали. Проблема возникла там, где чужим не доверяют. Через человека Олега назначили встречу с братвой. С появлением звёзд к кафе начали съезжаться тачки. Блатные прибыли на четырёх одинаковых белых «Нивах». Всё было подчеркнуто сдержанно. Прикид вполне приличный для провинции. Короткие волосы, небритые лица да наколки на руках выдавали «романтиков с большой дороги». Рассаживались, угощались чаем с сушками. Люди согрелись, задвигались. Цыган первый нарушил молчание:

— Спасибо! Чай в такую холодрыгу самое то! А теперь давай по теме! Зачем этот сходняк устроил? От нас, конкретно, чего нужно?

Невысокий, смуглолицый, черноглазый вожак говорил твёрдым голосом. Даже не взглянул в сторону хозяина застолья. Окидывая взглядом своих людей, он как бы выразил желание большинства. Юрий не спеша допил. Отставил блюдечко с чашкой и опёрся о стол руками. Все они были молоды — от двадцати до двадцати пяти лет. На их лицах застыл один и тот же вопрос:

— Сходняк? Слышал о вас и благодарен за согласие встретиться. Если очень коротко, то предлагаю жить по понятиям, но в масштабе всего региона. Это реализуемо, необходима лишь ваша поддержка. Мне изложить детали?

Теперь Цыган смотрел прямо в глаза:

— Ты, Юра, давай попроще. Без лозунгов, которых сам не понимаешь. Понятия — это образ жизни, а не способ выжить. За тебя замолвили словечко, и вот мы здесь. Так что давай ближе к делу! Но оставайся в рамках.

Упрёк был молча проглочен. Юрий понимал, что нельзя необдуманно бросаться словами. Постарался в доступной форме рассказать о своей идее, перспективах и прочем. В глазах блатных появилась заинтересованность. Цыган призадумался. Не дожидаясь завершения, закурил и вышел в коридор, к телефону. Через пять минут он вернулся:

— Ладно, Юра. Базар закрыт! Красиво всё излагаешь, но мы вне твоей темы.

Юрий удивился:

— А что не так, Володя? Поступления увеличатся, и в общак тоже.

— Да за одни такие разговоры по башке могут настучать. Здесь всё Андрюша решает — вор. Хочешь говорить, то только с ним. Могу подвезти!

Ни Олег, ни прокуратура об Андрюше ничего не сказали. Это было упущение. И делу точно повредит. Но встретиться со смотрящим необходимо:

— Идёт! Давай тогда завтра.

Восточная окраина города обрывисто падала в реку. Ледяное дыхание Киренги обжигающе щипалось. Высоко над горизонтом белело солнце, искрясь в каждой снежинке. У самой кромки обрыва приютился дом вора. Над крышей, из трубы, стлался дым. На лай вышел сам хозяин. Гости продрогли, ожидая, пока Андрюша утихомирит голубоглазую лайку и отопрёт калитку. Кивком головы пригласил войти. Окоченевшие от холода, они поспешили в тепло. Единственная жилая комната утопала в солнечном свете. Из окон открывался красивый вид на русло реки и бескрайнее море тайги. Между окнами приткнулся к стене небольшой стол, накрытый потертой клеёнкой. По бокам — четыре табурета. Третье окно, рядом с входной дверью, смотрело во двор. Справа находился шкаф для посуды. Чуть дальше, у той же стены, под ковром, стояла железная кровать. Напротив входа топилась русская печь, которую кочегарил молодой паренёк. За ним виднелась комнатка поменьше, деревянная скамья — по‑видимому, там была баня. Сбросив телогрейку и валенки, хозяин прошёл к столу. Гости последовали его примеру. На потёртой клеёнке стоял самовар с заварочным чайником на крышке, горка обжаренных сухарей в стеклянной вазе и колотый кусковый сахар. «Кочегар» принёс граненые стаканы и поставил на стол, кивнув ребятам в знак приветствия. С таким миром безмолвия, скромного угощения и незатейливого обихода Юрию ещё не доводилось сталкиваться. Он посмотрел на Андрюшу, макающего в чай сухари.

«И о чём можно с ним говорить? Тем более что все аргументы голословны».

Хозяин словно услышал:

— Ну что, Юра, оклемался от наших морозов? Рассказывают, что ты мастер народ баламутить. Только избавь меня от своих сказочек, паря. Я знаю, что за тобой никого нет. И про Олежку слышал. Но там — это ваши проблемы. А вот слухи нехорошие о нас распускать не стоило, придётся ответить.

— Какие слухи? Я о вас вообще ни с кем не разговаривал!

Хозяин встал. Взял с подоконника пачку «Беломора», достал одну папиросу, размял её и как‑то фигурно сдавил картонный мундштук. Подойдя к печи, открыл дверцу и выхватил из огня тлеющий уголёк. Прикурив, бросил уголёк обратно и вернулся. Затянувшись, вор прищурился от удовольствия и взглянул на Юрия:

— Видишь, паря! Так я вру, по‑твоему? Ты даже не знаешь, о чём говорят собственные слова. А что ты вообще знаешь? О чём думал, когда рассуждал, что мы не умеем вести дела и не контролируем положение в должной мере? Предлагаешь жить по понятиям, а сам о них толком ничего не знаешь. Рассусоливаешь о больших деньгах, но что ты об этом знаешь? Ты что — финансист, экономист? Кто ты такой вообще? Сперва с властями договариваешься, а после блатным стрелку забиваешь. Совсем рамсы попутал, паря?

«Паря» пробовал оправдаться, но ему и слова не дали вставить. Сердито дымя папиросой, хозяин оборвал на полуслове:

— Ты, паря, молчи и слушай! Все твои ответы я знаю. А говорю для твоей же пользы. Преступный мир — не только этот город или область. Мы не разбойники, а честные воры. Если через нас идёт груз, значит, где‑то его ждут. Мы лишь обеспечиваем сохранность. Также и наш груз дойдёт из любой точки земли. Это — понятия. В основе лежит порядочность. Она и есть наша гарантия. От таких, как ты, от продажности, рабства. Ты парень смекалистый, но не умный. Мой тебе совет — не лезь туда, куда голова не лезет. А ещё лучше — иди и учись. Хорошенько запомни, что средство должно быть всегда достойно цели, а не порочить её. На первый раз тебя прощаю. Второго шанса не будет.

Юрий пытался уловить незнакомый смысл в привычных словах. Понимал, что сегодня ему подарили жизнь, но не заставили об этом просить, умолять. Вспомнил Олега, светловолосых малышек, их маму. Детский смех, взрослое смущение. Он был благодарен вору за то, что тот по достоинству ценил простые истины. На краю обрыва воцарилось безмолвие. Цыган кивнул в сторону двери, давая понять, что пора уходить. Юрий задержался на пороге, хотел что‑то сказать, объяснить… Но прозвучало только одно слово:

— Спасибо!

Его уделом опять стали «скалы и камни у берега». Открытое море подразумевает не только наличие корабля, но и знание навигации. Без этого обречён барахтаться на мелководье. Или попусту тратить время.

Отметить неудачу решили шампанским. Юрий пил, чтобы забыть обо всех неприятностях последних месяцев. Но вспоминал их всё сильнее и сильнее. Музыка, танцующие пары пробуждали поблёкшие картины прошлого. Тут ещё какая‑то девушка подошла и дотронулась до его волос:

— А ты, красавчик, почему здесь один скучаешь?

Он грубо отбросил её руку и, еле держась на ногах, вышел из зала. Мысли о сыне и Виктории, их последней встрече не давали покоя. Знал, что она обиделась. Из‑за этого могла выйти и замуж. Наверняка и тогда произнёс слова, о значении которых не задумывался. Ему казалось, что девушка всегда будет рядом. Привык и уже не беспокоился о необходимости беречь любовь. Жизнь реальна настолько, насколько человек в ней присутствует. Нельзя абстрагироваться от ситуаций, уходить от ответственности. Человек творит внутри себя и снаружи в любом случае. Нищий под забором лежит там не по своей воле, а в силу желания проходящих мимо. Солнце восходит не согласно законам природы, но ради того, кто в нём нуждается. Для него был сотворён мир, от мельчайшей букашки до полярного сияния. Воспринимая это иначе, люди просто оказываются на задворках жизни. Инерция мышления ведёт от убеждения к предубеждению. Люди становятся невосприимчивыми к проявлению необыкновенного. То, что однажды поразило воображение как чудо, при многократном повторении становится обыденностью. Объяснимая на первый взгляд закономерность как бы низводит явления с недосягаемых высот до уровня сознания. И вот рождение всего живого и неживого, безграничность их проявлений в мире, обиды, природные катаклизмы, многое «разгаданное» и неизведанное стало лишь полем научных изысканий. Человек уподобился белке в колесе. Круговорот событий — история всё время повторяется. Открытие сменяется опровержением, очарование — своей противоположностью. Плоды цивилизации несут смерть, куда более масштабную, чем невежество прошлого. Человек врывается в непостижимость, не задумываясь о том, что это очередной «ящик Пандоры». «Нечто», величественное и страшное в своей непредсказуемости, больше не возвратится в небытие, в то «Ничто», которое разбудили. «Блага» на самом деле не являются таковыми. Всё, что преподносят на блюдечке сильные мира сего, — это сыр в мышеловке, способ связать человека по рукам и ногам, посадить на иглу зависимости. Власть предполагает осуществление тотального контроля, любой ценой и всеми средствами. На это же запрограммирован каждый человек с момента появления на свет. Но людям не суждено властвовать над себе подобными. Отсюда недопонимания, обиды, ссоры. Вселенная расширяется, увеличивая расстояние между явлениями и объектами. Но даже в условиях прогрессирующего отчуждения люди всё ещё могут пойти навстречу друг другу и сделать тот единственный, решающий шаг вперёд.

Днепр встретил их, против обыкновения, холодно. Друзья устроились в гостинице и сошли на набережную. Юрий целый час проторчал в телефонной будке, безуспешно набирая заученные цифры. На следующий день, утром, наконец‑то удалось дозвониться. Незнакомый женский голос ответил:

— Виктории нет, молодой человек. Она с мужем сейчас в Запорожье. А вы, простите, кем ей приходитесь?

«Значит, всё‑таки замужем. И про ребёнка, скорее всего, не соврала», — подумал Юрий. Назвался однокашником Вики и, извинившись за беспокойство, повесил трубку. В Тбилиси отправились поездом — Юрию хотелось подумать, да и Коба не торопил, понимая состояние друга. Вечером в вагоне‑ресторане повстречали Анзора — двоюродного брата Кобы. Титулованный спортсмен теперь увлекался не столь почётным занятием. После очередной бутылки вина чемпион рассказал о своих приключениях на новом поприще. Друзья заинтересовались, стали задавать вопросы. И пьяная беседа завершилась вполне трезвым решением. Анзор обещал замолвить за них словечко перед своим одноклассником Мишей Минаго — главарём одной из бандитских группировок Приморья. Уговор скрепили новой партией алкоголя. Прокутили до станции Агара. Там Юрий распрощался с грузинскими друзьями, и через два часа поезд въехал в столицу их благодатной родины.

Дома всё было по‑прежнему. Две сестры находились в Ереване. Поля полдня училась, а остальное время помогала матери. Отец тоже был постоянно чем‑то занят. Брат с сестрой были довольно близки. Полина всегда делилась новостями и впечатлениями. Но сейчас вела себя как‑то странно. Вроде хотела что‑то сказать, но не решалась. И брат пригласил её на прогулку. Несмотря на холод и промозглый ветер, девушка с радостью согласилась. Они вновь окунулись в детство, комнату смеха, головокружительные карусели. Любуясь вечерним Тбилиси с высоты колеса обозрения, Юрий заметил в её глазах знакомую тревогу. Зашли в ресторан, выпили шампанское, потанцевали. Но он так и не спросил о причине грусти. И уже дома, перед сном, позвал её:

— Сестренка, у тебя какие‑то неприятности? Может, поделишься?

Девушка погрустнела, отвела глаза в сторону и долго молчала. Потом села рядом, обняла:

— Не знаю, что сказать. Лучше проводи меня завтра и сам всё увидишь. Спокойной ночи!

Поцеловала и убежала к себе, озадачив брата. Утром он не вспомнил этого разговора. И только когда сестра не вернулась из института, её тихая просьба кольнула мозг. Вспомнил колебания с ответом, печаль в глазах. Девушке нужна была помощь, но не решилась довериться вспыльчивому характеру брата. А он не видел, что девочка выросла, стала другой. Теперь поздно упрекать себя в эгоизме, в том, что был поглощён собственными проблемами и оказался плохим старшим братом. Сестрёнка пропала по его вине. Скорее всего её похитили, и, учитывая вчерашнее настроение, это сделали против воли. Для Кавказа такой дикий обычай являлся нормой и никогда не рассматривался как преступление. Чаще девушек похищали по обоюдному согласию, когда родители одной из сторон по каким‑либо причинам не одобряли брак. Или свадьба была не по карману. И по иным соображениям подобного рода. Но редко без согласия невесты. В любом случае девушка не могла вернуться домой без ущерба для собственной репутации. Вынужденно становилась женой насильника. В теории всё выглядит не так страшно. Но когда насилие касается тебя лично, это — трагедия. Юрий не находил себе места, переполошил всех родственников и друзей. Милиция не вмешивалась, зная, чем завершаются такие истории. Выяснилось, что похититель — деверь двоюродной сестры девушки. Родственники на этом успокоились, но не брат. Узнал адреса родных похитителя и выехал с друзьями на поиски сестры. В далёкий Лагодехский район добрались ещё затемно. Беспрепятственно обыскали несколько домов, но ничего не обнаружили. Родственники обещали всё разузнать и уговорить виновника привезти жертву в Тбилиси. Друзья тоже принялись убеждать Юрия не горячиться без толку. В конце концов здравый смысл возобладал над гневом, и они вернулись. А через три дня возвратились и виновники переполоха. Первыми навестили дочь родители. С брата взяли обещание вести себя сдержанно, и он поклялся, что сделает так, как пожелает сестра. Спустя полчаса они встретились. Поля всегда была скромной, тихой, домашней девочкой. Никогда не проявляла лишних эмоций. Если обижали, то скрытно плакала. Никогда ни на кого не таила зла, считая, что не стоит тратить время на такие мелочи. Юрий не переступил порога дома, готовый разнести его по кирпичикам. Подождал Полю на террасе, нависающей над оврагом. Она подошла и сразу спрятала голову у него на груди. Еле слышно прошептала:

— Я этого не хотела. Но домой вернуться уже не могу… Прости!

Брат ласково погладил её по голове:

— Это ты меня прости, что не услышал вовремя твои слова.

Испытания градом сыпались на парня. Казалось, им не будет конца и края. Но он знал, что жизнь полна непредвиденных сюрпризов. Представлял её как песню. Если какой‑то напев, начатый с воодушевлением, вдруг обрывался, то парень на этом не зацикливался. Оглядываться назад не любил, не желая видеть обрывки собственных грёз. Терял родных, друзей, идеи. Но так и не обрёл того единственного, истинного смысла, который определяет весь путь до самого конца. Слова «мама» и «папа» так и не выпорхнули из сердца сына. Любимая девушка выбрала в мужья другого. Родную сестру позволил забрать насильно. Юрий никогда ни с кем и ни с чем не церемонился. Судьба отвечала тем же. Жить по принципу «кто кого» — всё равно что переходить бурную реку, прыгая с камня на камень: обязательно поскользнешься и грохнешься в воду. Хорошо, если не смертельно… О втором варианте в молодости не задумываются.

Очередной вехой на узкой тропинке авантюризма стал Владивосток. Крупный город с разномастным населением встретил друзей промозгло. У трапа самолёта ожидала Тойота Land Cruiser. Сперва прокатились в ночной клуб «Леон». На втором этаже заведения, в роскошном кабинете, гостей ждали хозяева местной жизни. Грузины радостно обнялись с рыжим, коренастым парнем и представили Юрия:

— Познакомься, Миша, вот тот парень, за которого мы говорили, тоже бывший «афганец».

Коренастый пожал руку гостю. Повернувшись к высокому, светловолосому громиле тридцати лет, спросил:

— Ну, чё, Макар, берём ребят на испытательный срок? Думаю, пока со мной поработают, а дальше будем посмотреть.

«Макар» являлся хозяином клуба и ещё много чего другого. Почти не раскрывая рта, процедил:

— Как скажешь, Миха. Надёжные люди всегда нужны. Вы, мужики, проходите, располагайтесь, поговорим.

Приглашающе указал на кресла вокруг какого‑то макета. Руки он так и не подал. Непринужденный допрос вернул друзей в прошлое. Каждый ответ Макар коротко резюмировал: «Ну, ясно, понятно, — угу!» Пару раз вмешался Миша. Интересовала до— и послеармейская деятельность бандитов‑новобранцев. Рассказ породил букет эмоций. Обоих мафиози рассмешила попытка улаживать проблемы через комитетчиков. Зато решение оставить легальный бизнес и заняться более мужской работой дружно одобрили. Но вот трения с братвой вызвали бурю негодования:

— Эти урки вконец оборзели, всё под себя гребут! И всё им мало! Сюда тоже понаехало блатных, не продохнуть. Ты, Миха, введи людей в курс дела, и пущай осваиваются. Ну, а проблемы, вопросы какие возникнут, приходите, разберёмся.

Жизнь в Приморье бурлила вовсю. Квартиру сняли в районе морпорта, рядом с новым местом работы — автостоянкой и спортзалом. Около трёх десятков бойцов группы — это бывшие спортсмены, выходцы из Грузии и Осетии. Промышляли в основном скупкой и перепродажей иномарок. В аморальные сферы бизнеса друзья не вовлекались. Какое‑то время всё шло гладко и спокойно. Но незваные гости из блатных расхозяйничались настолько, что нарвались на неприятность. У ресторана «Дары моря» застрелили авторитетного вора. Смерть Ватулика положила начало криминальной войне, где нет ни фронта, ни тыла, ни мирного населения. Хозяева города были организованнее. Кровавый отпор блатным не понравился, и они отступили. Вслед за ними уехали и наиболее активные бойцы обороны, подальше от любопытных сотрудников отдела по борьбе с оргпреступностью. Авантюристы из Грузии покинули тихоокеанское побережье без сожаления. И только в самолёте, над заснеженными вершинами Кавказа, друзья поняли, что остались живы.

Тбилиси пахнуло в лицо теплом, вином и хлебом. Здесь ничего не изменилось, и сразу забылся страх выстрела из‑за угла. Анзор с Кобой уехали в Гори, а Юрий вернулся домой. Встретила его Поля. Она готовилась стать мамой и в период беременности жила с родителями. Не желая терять времени даром, Юрий решил жениться. Жизнь улыбнулась счастливыми глазами сестры, и парню вдруг захотелось обзавестись семьёй. Казалось, что, изменив ситуацию, поменяет судьбу. Забудет о Виктории, её замужестве. Поля с радостью поддержала брата и тут же рекомендовала сокурсницу. Фотографию кандидатки принесла на следующий день. Та не блистала неотразимостью, но жениху хотелось скорее покончить с формальностями. Узнал имя, место жительства, а большей информации ему не требовалось. Нашёл свах и повёз в дом к девушке. Выяснилось, что родители против замужества дочери до окончания института. Жениха это не устраивало, и пришлось отправляться на поиски невесты в Ереван. Живое участие сестёр упрощало дело. Смотрины начались чуть ли не с порога. Сокурсница Анны понравилась сразу. Высокой, смуглолицей армянке нездешний парень тоже не был противен. Но у её родителей маячил пунктик по поводу образования будущего зятя. Претендент и сам не прочь стать образованнее, но потакать кому бы то ни было не в его характере. Следующей невесте не повезло, потому что училась в ЕрМИ. А к девушкам‑медикам Юрий относился с предубеждением. Потом были ещё девушки. У одной оказались некрасивые руки, другая носила очки, пятая была слишком болтливой, и так далее. Такая привередливость объяснялась просто — он искал противоположность Виктории. Но разве могла другая вызвать в его душе симпатию! Жениться же без какого‑либо чувства парень не мог. Страну невезения пришлось оставить. Коба пытался сосватать другу грузинку, но и та не заменила подругу детства. Пустую затею отложили до лучших времён. А друзья занялись насущной проблемой.

Жизнь не раз убеждала, что без определённых знаний и навыков легко остаться «за бортом». Заполнить пробел в образовании требовалось быстро и гарантированно. Годами сидеть за партой не имело смысла. Отец давно советовал один престижный вуз, где имелись друзья и связи. Этим Новосибирский ИИВТ был удобнее остальных, позволяя учиться без отрыва от «производства». Отправив документы на факультет «Экономика и управление на транспорте», Юрий с друзьями отбыли в Приморье. Там шла борьба за существование, появились новые формирования, подминающие под себя конкурентов. В городе заправляли братья Захаровы, создавшие группировку из уголовников и бывших спецназовцев. Им противостояли чеченцы. Сюда же приехали попытать счастья прибалты. Морская торговля со странами Азиатско‑Тихоокеанского региона привлекала в Приморье многих любителей лёгкой наживы. Наиболее доходным был наркобизнес. Но группа Мишы Минаго на это не претендовала и потихоньку занималась авторэкетом. Работа не пыльная и бескровная. Простые моряки оставались довольны. А спекулянты с удовольствием переплачивали. Друзья приобрели по спортивному японскому автомобилю и в августе месяце отправились в Грузию уже на собственных колёсах. На пару недель задержались в Новосибирске, отметили поступление в институт и укатили в Москву. Машины сбыли на «южном рынке» и там же, в «Узбечке», встретили бывших сослуживцев‑чеченцев. После Афгана ребят направили в столичный гарнизон. А по окончании службы земляки предложили выгодный бизнес. Этот разговор подарил Юрию новую идею, и он договорился с чеченцами о сотрудничестве.

Ресторан «Узбекистан» стал колыбелью очередной авантюры, проводив друзей в недобрый путь.

На берегу Куры стоял молодой парень, кутаясь в длинный плащ. Хозяин небольшого домика, пожилой усатый грузин, объяснял гостю премудрости рыбной ловли. Он спешил поймать свой завтрак до пробуждения города. Слушатель вникал в рассуждения рыбака, думая о предстоящей работе. Воодушевлённый старик продолжал:

— Терпение, батоно, терпение… Оно и на трон возведёт. И чуть повыше. Это — кому как! Аппетит‑то не у всех одинаков. Я вот мелкой рыбёшкой довольствуюсь. Стар стал за крупной‑то бегать… Вишь, заплясал танцор!

Он указал на поплавок:

— Бывало, и без улова оставался. Так я не горюю. Дал Б‑г зубы, — даст и хлеба! Снасти у меня самые что ни на есть подходящие. На энтой вот, — «мормышка». Для мелочи всякой. А тут чуток покрупнее крючочек. И сига, и окуня выдержит. Приманкой‑то у меня саранча цветнокрылая. Дак она любого гурмана соблазнит. Так‑то, батоно! Приманка — это главное! И — терпение! Да и ворон на рыбалке считать нельзя. А то упустишь момент, — обдерут как липку. Гляди! Гляди! Как теребит краснопёрый! Стянуть норовит. Но терпеть надо, батоно! Ждать, пока ухватиться и топить начнёт. Вот тут‑то и подсекай! Только сразу не выдёргивай, дай заглотить, потрепыхаться. Рыба‑то, она себя сама ловит. Тебе лишь вываживать остаётся. Дёрнется — ослабь леску‑то. Успокоится — опять тяни…

Парень задумался, вслушиваясь в простые выкладки старого грузина, пропитанного рекой и рыбой. Ему вспомнилась история о других рыбаках и иных уловах. Тысячелетняя сказка из уст деда ожила в воображении красочными образами. Поверхность реки играла седыми барашками. Туман сгустился ещё сильнее. С берега послышался шум осыпающейся гальки. Едва различимые тени удалились в сторону домика. Рассвет был не за горами, пора готовить свои удочки‑приманки. Юрий благодарно дотронулся до плеча старика и поспешил к друзьям.

«Пора красных яблок» — это время сбора урожая, помолвок и свадеб. Проведать бабушку Софью и остальных родственников поехали всей семьёй. Как всегда, будет встреча многочисленной родни за обильным и шумным застольем. Татевоса почитали как благодетеля. Чуть ли не каждый родич обязан ему своим достатком. Юрий никогда не задумывался об искренности этих простых людей. Знал, что отец заслужил их уважение, а не лицемерие. Татевос заботился обо всех дальних и близких родственниках. Находил тех, с кем давно не было связи, и восстанавливал её. Несколько раз в году собирал всю родню вместе. Ни одна свадьба не обходилась без его участия, а невеста — без золотых часов и бриллиантовых украшений. И на этот раз всех объединил благодарный голос крови, а не личная выгода. По крайней мере, так это выглядело. По возвращении домой жена Татевоса против обыкновения, села на переднее сиденье. И Юрию ничего не оставалось, как занять заднее. Увидев досаду на лице сына, отец заговорчески подмигнул. По дороге взяли женщину с девочкой лет шестнадцати, что ещё больше разозлило парня, который не любил ездить в тесноте. До Тбилиси доехали через час, и всё это время девчонка, не умолкая, отвечала на вопросы Татевоса и его жены. Юрий плохо понимал по‑армянски и не прислушивался к беседе. Только дома узнал, что этого ребёнка прочат ему в жёны. Естественно, что Юрий наотрез отказался. Отец, недолго думая, предложил жениться на дочери соседей — Марине. Эта идея также наткнулась на отказ. На следующий день приехала Поля, и Марина пришла её проведать. Юрий попросил сестру оставить его с гостьей наедине. Сел напротив и прямо спросил:

— Хочу тебе кое‑что сказать, только пообещай не обижаться.

Девушка усмехнулась:

— Говори, я не обижусь.

Он встал и отошёл к окну:

— Марин, мы в детстве часто ссорились, но сейчас выросли. И ты мне нравишься. Выходи за меня!

Девушка отрицательно качнула головой:

— Нет! Нет и нет!

Он подошёл:

— Ты три раза повторила «нет». Даю три дня на размышленье. Не передумаешь — будем считать тему закрытой.

И вышел из комнаты. По истечении указанного срока дочь соседей опять посетила подругу. Юрий сделал знак сестре, чтобы та покинула собеседницу. Оставшись наедине с ней, спросил:

— Ну как, Марина, не передумала?

Девушка улыбнулась:

— Пусть это обсудят наши родители.

— Так «да» или «нет»?

Марина опустила глаза:

— Да.

Вечером Татевос с женой отправились к соседям обговаривать детали помолвки. А ещё через три дня состоялось обручение. Свадьбу назначили на конец года, дав молодым испытательный срок в три месяца. Те могли встречаться днём, при свидетелях, ходить куда‑нибудь. Но союз двух сердец невозможен мимоходом. Ему просто не на что опереться. Оба старались, но характер не переможешь. И разорвать помолвку тоже не решались. Юрий думал, что всё разрешится само собой, но у них не было шанса. Сославшись на учёбу, парень отправился с друзьями в Россию. Лабиринт становился всё запутаннее и запутаннее. Но он ни о чём не сожалел, считая, что любой узел при необходимости можно «разрубить» одним ударом. Обручение завершилось женитьбой. Годы шли, но теперь дом стал ненавистным. Жена провожала и встречала притворной улыбкой, а в сердце каждый раз проклинала. Детей не было, как и любви. Большую часть времени Юрий проводил в Новосибирске. Учился кое‑как, полностью отдаваясь новой работе.

Августовский путч девяносто первого и последующий развал Союза внесли некоторую сумятицу в дела. Затем всё наладилось. Создали мобильные группы, обеспечивающие гарантированный бизнес в Новосибирской и Иркутской областях. Никто из посторонних не догадывался о взаимодействии групп. Каждая в отдельности не вызывала опасения у конкурентов и не привлекала к себе внимания. Промышленные и торговые предприятия, отдельные бизнесмены, ознакомившись с перечнем услуг, охотно подписывали соглашения с новой организацией. Возникающие по ходу дел недоразумения улаживали совместными усилиями, не давая перерасти в крупный конфликт. Неожиданное появление в одном месте большого количества вооруженных людей и их последующее внезапное исчезновение вызывало разные толки, местные газетчики окрестили явление «гастролями артистов». Но поскольку инциденты не повторялись, то о криминальной стороне их деятельности вскоре забывали. Демонстрация силы и бряцание оружием помогали избегать кровавых разборок. В общении с партнёрами по бизнесу действовали более дипломатично. Обычно сделки заключал сам Юрий. И этим гарантировал неукоснительное выполнение условий договора. Но бывало, происходили накладки. Ни личный авторитет, ни разумные доводы не убеждали зарвавшегося дельца пойти на взаимовыгодные уступки. В таких случаях вызывали группу «переводчиков». Она доводила до сознания клиента необходимость предельной честности в деловых отношениях. «Переводчики» оттачивали своё искусство в Афгане и находили общий язык даже с религиозными фанатиками, добиваясь отказа от злых намерений. Важен был не технический, а осознанный результат. И профессионалы его получали.

В девяносто втором на организацию вышла группа московских дельцов, возглавляемая человеком, которого все называли «Профессор». Им требовалось посредничество для сделки с предприятием «Якут Алмаз». По завершении Профессор обратился к Юрию с предложением о сотрудничестве и привёл ряд интересных доводов. Ещё раньше Юрий навёл справки об этих дельцах и узнал, что их называют «акулами» и мошенниками. Но он был уверен в своей способности управлять ситуацией, хотя и без особых оснований. И всё же на этот раз колебался, понимая, что в той сфере бизнеса, куда его приглашают, он — профан. Привык иметь дело с живыми людьми, конкретными цифрами, чёткими ситуациями, а биржа, акции и всё с этим связанное было не для него. Но, посоветовавшись с друзьями, он решился. Из общака были выделены деньги на покупку акций терминала морского порта города Поти и других перспективных предприятий в республиках бывшего Союза. Профессор клялся, что через некоторое время их можно будет с большой выгодой продать. И не обманул. Навар, действительно, был нехилый. Часть денег опять вложили в акции, а другая пошла на покупку земли на одном из пяти континентов. Планы у Профессора были грандиозные, но они не сбылись. Сперва в Москве застрелили старшего брата, возглавлявшего какой‑то российско‑французский концерн. Затем началась охота на самого Профессора и его троих компаньонов, что заставило «акул» скрыться в глубинах неизвестности. Связь с ними была утрачена, как и инвестиции со всеми составляющими.

Друзья продолжили бизнес, но без прежнего энтузиазма. Они чувствовали, что их «развели», как последних лохов, и «кинули». Вот только вслух этого никто сказать не решался, поскольку исчезновение компаньонов обусловлено слишком явной необходимостью. Анзор первым запросил «отпуск» и улетел во Владивосток к Мише Минаго. Коба держался до последнего, не желая огорчать друга. Они пришли к Юрию вчетвером — все, кто координировал деятельность групп по Иркутской области. Натянутые улыбки, жёсткие слова, бегающие глаза и заверения в дружбе говорили о недоверии к лидеру, потерявшему общие деньги. Возражать не хотелось. Да и что‑то кому‑то доказывать — тоже. Уважения всё равно силой не вернёшь. И он позволил людям думать, что провели его. Было лишь желание уехать в Тбилиси, подышать свежим воздухом, окунуться в аромат садов. Почувствовал, что задыхается в этой атмосфере. Домой парень летел через Сочи. В приморском городке было душно. Прогуливаясь по рынку, заметил помёт снежно‑белых щенков венгерского волкодава. Малыши были такими забавными, что не смог пройти мимо. Выбрав самца и самочку, Юрий посадил их в плетеный короб и повёз в аэропорт. «Снежки» проспали весь полёт и всю дорогу. Шумно позёвывать стали лишь у самого дома. Росли щенята быстро и почти не болели. В память о прошлом их назвали Каем и Гердой. Развлекали «венгры» всех, кроме Марины. Она жаловалась, что собаки портят полы и пачкают ковры. Кроме Юрия, возиться с собачками было некому. И они попали в клуб собаководства.

Утро тепло коснулась спины. Он повернул голову и увидел сестру. Полина улыбнулась:

— Привет! А у тебя гостья! Мне надо кое‑что сделать, посмотришь за ней?

И убежала, не дожидаясь ответа. Нянь скосился назад. Малышка беззубо зафыркала, усердно задышала и поползла по дяде к его голове, соблазнительным волосам. Так было всегда: стоило Юрию появиться в поле зрения маленькой Кристины, она тут же тянулась к нему ручонками. Но не он сам вызывал интерес ребёнка, а светлые волосы. В отцовском доме малышки все были смуглыми, темноволосыми, вот девочка и стремилась к противоположности. Наконец‑то добралась до головы и стала играть, усевшись на дядину шею. Тот боялся пошевелиться, изображая послушную игрушку Слишком активные движения карапуза могли привести к мокрым последствиям. И Юрий осторожно приподнял проказницу и встал. С трудом освободившись из её цепких пальчиков, он оделся и вышел, взяв малышку на руки. Девочка была без ползунков, и дядя нёс смеющуюся шалунью на вытянутых руках. Её мама сидела на кухне с бабушкой и попивала кофе. Он подошёл к двери, подняв малышку перед собой:

— Поль, по‑моему, Кристине на горшок надо. Мне пора в город, возьми ребёнка!

И в это время сверху полилась тонкая струйка. Прямо на рубашку, брюки… А ручонки жадно потянулись к заветным волосам… Он застыл, растерявшись от неожиданности. Женщины весело хохотали. Виновница ещё усердней задвигала ручками и ножками, тоже беззвучно смеясь над дядей. Сестра утешила:

— Это она так тебя одарила, любя…

Облагодетельствованный парень спешно ушел переодеваться.

Марина, перенеся несколько операций, перестала доверять грузинским врачам и попросила Юрия отвезти её в Ереван. Молодая женщина чувствовала себя ущербной из‑за бездетности. А врачи умело наживались на этом. Юрий знал, что в Армении история повторится, но отвёз жену к старшей сестре и вернулся обратно. Но, подумав, что дом Людмилы слишком маленький для ещё одной гостьи, вынужден был снова ехать в Ереван, арендовать квартиру и обставлять её. Зато теперь в ней вместе с Мариной могла жить и Анна. Юрий тоже решил остаться на некоторое время в Армении. Шёл сентябрь девяносто третьего. Профессор так и не появился, от Кобы и Анзора также не было вестей. О Виктории старался не вспоминать. Хотя не думать о своей солнечной принцессе не мог, даже короткое время. Образ любимой сопровождал юношу во всех злоключениях и не раз удерживал от отчаяния. Парень цеплялся за это «старание не вспоминать», как за спасительную соломинку, каждый раз, когда попадал в затруднительную ситуацию. Вот и сейчас её прекрасные глаза ободряюще смотрели, говоря: «Я верю в тебя, любимый! У нас всё получится!» И он верил. Да и как можно не верить любимой девушке! Ничто не предвещало грядущих неприятностей, против которых его любовь к Виктории окажется бессильной…

Точка невозврата

Армения — это в первую очередь горы: они повсюду. Потом появляются люди, каждый на своём бугорке. Они громко говорят, пытаясь докричаться друг до друга, точно зная, что это бесполезно. И отчаянная жестикуляция только усложняет общение. Армяне смотрят на весь мир свысока: с вершины Арарата, древности происхождения, великих завоеваний и разного другого. Кичатся собственной прошлой помпезностью, даже стоя по колено в навозе. Но история их страны, вопреки обыкновению, не повторяется. То, что кануло в Лету, камнем ушло на дно. Однако сверху данный факт выглядит несколько иначе. Армяне — народ необъяснимой слепой веры. Иногда фанатичность поднимает кого‑нибудь до уровня национальных иллюзий, подпитывая веру в их реализацию. Подобное безумие страшно тем, что подталкивает к самоутверждению за счёт других людей или народов. Есть, конечно, и положительная сторона, когда величие древности обязывает ей соответствовать. Всегда смешило задирание носов, тяготеющих к отвисанию. Но Юрий не пытался кого‑то переубеждать. Зачем? Считает себя умнее, выше — ну и на здоровье! Делу‑то это только на пользу. Откуда было знать, что именно завышенная самооценка армян станет причиной многих бед.

Зима в горах была покруче сибирской. Там морозы хоть и крепче горных, но не такие сырые. Центрального отопления не было. Воду и электричество включали на пару часов утром и вечером. От электроаппаратного завода напротив протянул левую фазу, и обогрев одной из двух комнат был обеспечен. В ней спали, ели, смотрели телевизор. Там же студентка готовила уроки, домашняя хозяйка — пищу. Девушки спали на раздвижном диване, а Юрию досталась раскладушка. Было немного скучновато, пока не купили забаву — щенка немецкой овчарки. Это был довольно знатный малыш. Фотографии родителей украшали страницы многих каталогов по собаководству. Кличку‑«имя» щенку дали соответствующее — Зигфрид фон Рой. Домашним позволялось звать его ласково — Рой. Теперь зимние вечера проходили весело и разнообразно. Малыш рано стал проявлять смышленость, и пришлось определять его в школу для щенков. Возиться с умным «немцем» — одно удовольствие. Но надо было ещё и работать. В стране, помимо всего прочего, была острая нехватка горючего. И Юрий договорился с бензоколонками о поставке топлива из Северной Осетии. Друзья в Орджоникидзе и Тбилиси быстро организовали транспортировку. И дело пошло. Но щенок капризно требовал внимания и часто притворялся больным, чтобы с ним нянчились. Ему нравилось кататься с хозяином в машине, и он захватил весь задний отсек седана. Так они и колесили вместе по горной столице. Проблем не возникало. Все звенья щедро смазывались и не скрипели. Родные не знали, чем Юрий занимался, ни сейчас, ни прежде. Сестра как‑то увидела пистолет, но не забеспокоилась, а взяла поиграть. Так же отнеслась она и к автоматам, которые брат держал в нише дивана. Анна не задавала лишних вопросов, и Люда тоже ни о чём не спрашивала, хотя многое замечала. Марина, может, и хотела бы спросить, но предпочитала оставаться в неведении. Так и жили. Когда жена прошла полное обследование, её положили в больницу, на операцию. А на Новый год она и обе сестры Юрия уехали в Тбилиси. Мужское население квартиры, наконец‑то, вольно вздохнуло. Правда, через полмесяца всё вернулось «на круги своя». Тот вечер приёма гостей ничем не отличался от остальных. Юрий обрадовался армейскому другу, несмотря на недавние разногласия. Коба приехал вместе с двоюродным братом. Дальше как в сказке — их напоили, накормили и спать уложили. Разговоры отложили на утро. Тёплую комнату уступили гостям, а хозяева легли в другой, непротопленной и сырой. За завтраком братья рассказали Юрию о деле, которое привело их в Ереван, и попросили помочь. Двоюродный брат Кобы работал с неким банком города Уфа, который взялся обменять любое количество вышедших из употребления советских денег на новые русские банкноты по курсу один к одному. Теперь они ездят по республикам бывшего Союза и скупают денежный мусор. Юрий свёл их с местными дельцами чёрного валютного рынка и уехал, выполнив миссию. Чем она завершилась, узнал лишь спустя восемь дней.

Голос на другом конце провода срывался от волнения:

— Выручай, брат! Мы влетели по‑крупному! За пятьдесят шесть штук баксов они нам тонну макулатуры подсунули. Ты хату обеспечь, остальное сделаем сами. Через пару дней с пацанами будем у тебя.

Войны рядом с домом допускать нельзя. Этого принципа никогда не нарушали. Но армейский друг уже наплевал на многие обязательства, поэтому рассчитывать на его порядочность сейчас было бы неразумно. И Юрий решился:

— Сделай одолжение и мне, и себе: не дёргайся раньше времени! Здесь моя семья, и я сам всё улажу, идёт?

Тишину в проводах разрывали лишь потрескивания электрических разрядов. Коба переваривал услышанное. Потом раздался голос:

— Хорошо! Я всё понял. Но если мои пацаны понадобятся, то мы готовы. Давай, пока! Буду ждать твоего звонка.

Юрий молча повесил трубку. Рой сидел у его ног и внимательно слушал, забавно склоняя голову с большими острыми ушами то к правому, то к левому плечу. Хозяин ласково потрепал умного щенка по широкой груди. Тот в ответ положил лапу на его руку. Щенок словно чувствовал приближение беды. В отличие от собаки, человек таким чутьём не обладал. Юрий ощущал лёгкую досаду, да и ту торопился отогнать, так как, кроме помех, она ничего не давала. В конце концов, улаживание подобного рода недоразумений было частью его работы на протяжении последних лет. И он начал готовиться. К утру знал о дельцах всё. «Крышевали» валютный бизнес местные блатные, и наверняка поучаствовали в «кидалове». На всякий пожарный узнал и имена воров, стоящих за всей этой пляской. Дальше дело техники. Договорился с дельцами о встрече в людном месте.

В полдень к гостинице «Двин» подошёл молодой парень — не старше двадцати шести, высокий, светловолосый, спортивного телосложения. Одет в чёрную кожаную куртку, того же цвета шерстяные брюки, перчатки и полусапожки. Привлекал внимание большой прозрачный полиэтиленовый пакет, набитый аппетитными пончиками. В фойе ожидали двое мужчин приблизительно сорока и тридцати лет. Это и были чёрные кураторы валютных махинаций — Арут и Хачик. Поначалу установилось взаимопонимание. Дельцы клялись, что произошло недоразумение, которое будут рады исправить. Сперва Юрия повезли домой к старшему куратору. Пока жена Арута варила кофе, сам хозяин куда‑то звонил, якобы затем, чтобы собрать нужную сумму. Потом принёс что‑то около двух тысяч долларов и аппарат, определяющий подлинность купюр. Сказал, что его помощник договорился о кредите в требуемом размере и вся сумма будет готова в течение часа. Помощник Хачик вскоре к ним присоединился, и все трое сели в белый «Мерседес». Кредитор жил недалеко от центра города, в серой пятиэтажке. Ехали молча, кроме них троих, в салоне находились ещё двое — водитель и телохранитель. Высадив Юрия с дельцами у подъезда, «Мерседес» свернул на стоянку. Арут первым открыл дверь в темноту:

— Освещения нет, так что на пятый своим ходом.

Юрий шагнул следом, но как‑то получилось, что очутился впереди дельцов. Минуя третий этаж, услышал армянскую речь. До сих пор эти двое общались на русском. Говорил молодой:

— Ари има, кани бан чи джокел… (Давай сейчас, пока он не сообразил…)

Арут шикнул в ответ:

— Шшш… Тох ира вотов гна герезманэ. (Шшш…Пусть своими ногами идёт к могиле.)

Горькая усмешка показалась и исчезла. Юрий был готов и к этому, но до последнего момента надеялся, что всё обойдется. Сделав вид, что заправляет штанину, пропустил дельцов вперёд. Когда вновь поднял голову, то в тусклом свете, пробившемся сквозь грязные окна, увидел блеск направленного на него оружия. Цепкий взгляд бывшего солдата успел заметить всё. Рука, держащая пистолет, мелко дрожала, а палец тщетно жал на спусковой крючок… Выстрела не последовало. Арут волновался, и это мешало думать. Их было двое, что позволило предположить качественное превосходство. Юрий оказался быстрее, армейские рефлексы сработали безотказно. Что бы ни было причиной осечки, она спасла ему жизнь. Другого шанса может не быть. Всё остальное произошло как авария, нравственная катастрофа… Парень не успел себя остановить. Левой рукой ударил по запястью Арута, выбив оружие, а правой выхватил собственное и выстрелил в висок дельца. Дальше — как в замедленном фильме. Падение тела, ожог на виске, и только спустя какое‑то время появилась тонкая струйка крови… Теперь повернулся к другому. Хачик стоял на коленях — успел расстегнуть пальто, но оружие так и осталось за поясом. Полумрак подъезда не мог скрыть страха, исказившего это лицо. Руки безвольно висели, и лишь губы что‑то пытались сказать. Слух Юрия поразили слова:

— Прошу! Не надо! Не делай этого! Не убивай меня! У меня трое детей…

Но фразы не достигли цели. Холодный ствол прижался к потному лбу:

— Не я это затеял. Мы все чьи‑то дети.

Хачик зажмурился. Ни выстрела, ни звука падающего тела Юрий уже не слышал.

Чтобы выстрелить в другого, приходится сперва расстаться с человеком внутри себя, иначе никак. Хладнокровных, бесчувственных убийц не бывает. Это целая буря чувств и эмоций, внезапным смерчем налетевшая на убийцу, круша и ломая всё на своём пути: жизненные устои, ценности, всё человеческое… Другого человека убивает уже не человек! Потом наступает гробовое затишье. Юрий слышал собственное сердцебиение — громко, отчётливо… Оно повсюду: в висках, глазах, ушах, груди, в самом воздухе. Затишье после бури — это ужас человека, на мгновение пришедшего в себя. Ужас и отрицание: «Нет! Нет! Нет! Я не мог этого сделать! Это не я! Я не виноват». Аффект? Да. Убийство совершается лишь в таком нездоровом состоянии.

Юрий быстро спускался вниз, перепрыгивая через ступеньки. Пакет с пончиками каким‑то образом снова оказался в руках, хотя, заправляя штанину, ставил его на ступеньку. Парень на ходу снял куртку и прикрыл оружие. На лестничной площадке, между третьим и четвёртым этажами, остались лежать не два трупа — там был убит и Юрий. Там в неподвижности застыл весь мир, оцепенев от ужаса и омерзения. Там же, в руинах, лежали мечты, планы, любовь, семья и все те связи, которыми держатся люди друг за друга, и что объединяет всех в одно целое — в человечество.

Из тёмного дверного проёма подъезда вышел убийца. Был час пик. Стояла ясная солнечная погода. Щебет птиц сливался с людскими голосами, наполняя воздух. Шумели дети, играя в свои игры. Взрослые, хотя и более сдержанно, поигрывали в свои. Весело переговариваясь, две молодые мамы везли в колясках очаровательных малышей. Вот они поравнялись с бледным существом, только что отнявшим жизнь. Женский взгляд скользнул по пакету с пончиками и вернулся к детям. Окружающий мир радовался вечному солнцу, теплу и свету. Все, кроме убийцы. Он нуждался сейчас во тьме, чтобы скрыться, убежать, исчезнуть. Дверь белого «Мерседеса» была открыта. Водитель грыз семечки, свесив ногу на асфальт, и чуть не подавился, увидев своего пассажира. Метнулся вперёд, пытаясь его остановить, но был отброшен выстрелом из‑под куртки. Сидевший рядом телохранитель выскочил и бросился прочь с криком:

— Огнэээцеэк! (Помогииитееэ!)

Юрий мигом настиг его и сбил с ног:

— Не ори! Твой друг ранен — беги, помоги!

И указал пистолетом в сторону машины. А сам поспешил в подворотню. Солнце, земля, люди остались прежними. И жизнь не прервалась в этой цепи закономерностей. Но для убийцы мир изменился. Да и он сам стал иным, перестав быть человеком для людей, света и себя самого. Поглотившая тьма была всеобъемлющей и непроницаемой. Что ему оставалось? Помутился не только рассудок. Все его составляющие — тело, дух, ум, энергия, опыт, образование, предпочтения и склонности — подчинились единственному инстинктивному позыву — бежать! Из законов физики известно, что бури продолжаются до предотвращения дисбаланса, вызвавшего их.

Но распространяется ли это правило на душевные бури? Убийца будет заложником своих опасений долгое время. Ему остаётся одно — бежать. Подальше от места преступления, где каждая капля пролитой крови взывает о мщении. Миллионный, миллиардный раз на этой планете человек разрушает свою сущность, попираются Божьи законы, благословению предпочитают проклятие. Каждый камень на Земле вопиет о людской неблагодарности! Убийца спешил укрыться. Обходя многолюдные места и широкие улицы, он сворачивал в узкие проходы между зданиями и безлюдные переулки. Многоэтажки обходил сзади, частные дома — садами. Каждый встречный вызывал подозрение. От человеческого голоса вздрагивал. Окружающая вселенная стала враждебной. Чувства и мысли обострились. Инстинкт самосохранения творил собственный мир, где всё зависит от интуиции, которая часто подводит.

В течение трёх часов убийца плутал по городу, как заяц, запутывая следы. От переживаний дыхание перехватывало, во рту пересохло. Хотел было купить минералку в небольшом магазине, но с порога повернул обратно. Показалось, что люди в очереди и продавец как‑то подозрительно косились на него. Парень остановился в тени дерева и взглянул на небо. Солнце близилось к горизонту, поторапливая мир в его хлопотах. Утренняя бодрость улыбок потускнела усталостью, мечтающей о тепле семейного очага. Он вышел из тени. Протянул куртку и перчатки старику, рывшемуся в мусорных баках. Ему же отдал пакет с пончиками. Потом остановил такси и назвал метро рядом с домом. На железнодорожном мосту опустил боковое стекло и выбросил пистолет. Открывая входную дверь, услышал радостный лай Роя. Дома всё было как обычно. Готовились к ужину, и Юрия отправили за хлебом. Вернувшись с двумя «матнакашами», парень отказался от ужина и вышел с собакой на балкон. Рой тихо лёг у ног хозяина, почувствовав, что сегодня не до игр. Смеркалось. День подходил к концу, и человеку нужно было решить, сможет ли он жить дальше так же, как прежде?

Юрий хотел как‑то определить границы произошедшего, предсказать возможные последствия. Но трагедия не поддавалась анализу. Это не было паранойей. Рассветы и закаты будут сменять друг друга, мелькая во времени. И только для убийцы оно остановилось в пространстве между этажами девятнадцатого марта девяносто четвертого года.

Со дня убийства минуло почти два месяца. Виновник продолжал жить в том же городе. Правда, в другом месте — доме Людмилы. Больше не поставлял горючее из Осетии, чтобы не «светиться» на таможне. Но парень «засветился» по другой части, предположив, что в его беде виноваты те, кто наживается на обмане других. И возомнил себя невесть кем, решив бороться с мошенниками своим способом. Первой целью стали наркоторговцы. Вышел на двоих санитаров из психиатрической больницы, снабжавших столичный рынок морфием и разными психотропными препаратами. Тридцатилетние упитанные здоровяки бахвалились своей предприимчивостью, увидев в Юрии потенциального клиента:

— Друг! У нас лучший товар в Армении — высшего качества и государственного производства. Можем достать любое количество. Слушай, пациентами психушки являются всякие подонки и отморозки, по которым тюрьма плачет. Этим уродам лекарства всё равно не помогут.

«Друг» согласился:

— Вы правильно делаете, мужики. Думаю, обо всём договоримся. Давайте, сейчас возьму то, что есть, но надо съездить в Ареш за бабками.

Здоровяки переглянулись. Они сидели впереди в салоне автомобиля «Жигули» девятой модели, а Юрий находился на заднем сидении. Водитель засмеялся:

— Так ты, значит, впервые у нас, да? Оно и видно.

Прежде чем встречаться с тобой, мы узнали, где и с кем ты живёшь. И то не Ареш. А вот этот район как раз тот, что ты назвал.

И оба засмеялись, довольные собой. Юрий посмотрел в темноту за стеклом автомобиля:

— Да, я не из Еревана. Но мне не нравится то, как вы относитесь к местным, отравляя их жизнь наркотой.

Водитель едва не поперхнулся собственным смехом:

— Да кто ты такой, парень! Нам плевать на твои вкусы! «Нравится — не нравится». Тоже мне, моралист. Ты потратил наше время, а оно денег стоит. Так что плати! Или ты решил, что можешь нам условия ставить?

И он всем корпусом повернулся к «моралисту», целясь в голову никелированным пистолетом. Дважды за два месяца оказаться под прицелом — это уже слишком! Но Юрий твёрдо знал, что не станет больше убивать. Противник был в довольно неудобной позиции и получил ранение. Сам спустил курок, когда его кисть была заломлена в запястье и локте. Пуля задела шею и прошла навылет сквозь щёку. Второй санитар вырубился от удара рукоятью того же пистолета в затылок, так и не разобрав, что произошло. Взяв оружие и спортивную сумку, которую держал на коленях оглушенный санитар, Юрий вышел из машины. Хотел предупредить сестру об опасности, но дома застал только Анну с племянниками — детьми Люси. И тут послышался шум автомобилей. Потом визг тормозов… Дальше не слушал. Крикнув сестре, что стрелял в человека, он попытался забраться на крышу. Но уйти через соседний дом не удалось. Край шифера обломился под его тяжестью. Не раздумывая, поднял крышку погреба, сбросил вниз сумку и спрыгнул следом, закрыв за собой вход. Над ним послышались угрожающие окрики, знакомое клацанье оружейных затворов и учащённое дыхание преследователей. Загнанный зверь ждал своей участи, держа пистолет наготове. В тот день, одиннадцатого мая, он поклялся себе, что никогда не сдастся живым и ни за что не сядет в тюрьму.

Облава

Неожиданно для себя убеждённый атеист стал набожным. Хотя прежде упоминал имя Всевышнего разве что всуе. Убийца молил Б‑га о помощи и получил желаемое. Смотрел вверх с замиранием сердца, ожидая чуда. И оно произошло. Около двух десятков сыскарей шарили по дому, заглядывая во все уголки. Будто слепые, топтались над головой преступника, запинаясь о неплотно прикрытую крышку люка. Возбуждённые азартом охоты на человека, оперативники буквально принюхивались к воздуху, чувствуя близость жертвы. Убежище могли обнаружить в любой миг, и тогда темнота взорвалась бы вспышками смерти. Но этого не случилось. Преследователи оставили засаду в доме и наружное наблюдение. Остальное — согласно инструкции. Допрос родных подозреваемого и опрос соседей также ничего не дали. Всё это время пленник напряжённо вслушивался в каждый шорох. Только в предутренние часы удавалось забыться чутким сном. Но и тогда рука твёрдо сжимала холодную сталь пистолета.

Неудачная попытка брата забраться на крышу испугала Анну. Она в ужасе отводила взор, когда кто‑либо из милиционеров приближался к укрытию. Но ничего не сказала домашним, до утра не сомкнув глаз. Едва забрезжил рассвет, занялась уборкой. Под этим предлогом переставила все вещи в пристройке. Незаметно передала воду, бутерброды. Опустив крышку люка, замаскировала горшочками с комнатными цветами и детскими игрушками. Вскоре помещение осветило солнце, и растения потянулись навстречу. Девушка мысленно пожелала брату удачи. Она его любила и доверяла. Он, конечно, бывал временами несносным, упрямым и своенравным. Иногда напускал на себя смешную суровость. Но это не мешало быть дружелюбным со всеми. Страшное признание и эта облава никак не вписывались в образ родного человека. Чтобы быть рядом, она оставалась дома. Садилась на корточки перед цветами, делая вид, что ухаживает за ними. А Юрий слушал тихий голос, посвящающий в детали последних событий. Иногда присоединялись детские голосочки. Десятилетняя племянница Рипсимэ, напуганная агрессивным нашествием грубых дядек, спрашивала о причине. Арменчик был немного старше и старался её успокоить. Им и невдомёк, что виновник скрывается под самым носом. Анна рассказала, что ночью дети проснулись от собственных криков.

Вскоре засаду сняли, оставив «наружку». Дети с родителями смогли переехать к соседям. Анна не хотела оставлять брата, но это вызвало бы подозрение. Она и Марина покинули дом. В тот вечер узник поднялся наверх. Долго вслушивался во тьму, чуть сдвинув в сторону крышку с цветами. Затем осторожно подтянулся и тут же присел рядом с люком. На цыпочках обошёл двор. И первым делом умылся. Потом долго стоял в тени пристройки, глядя на звёзды. Прямо над ним вдруг раздались шаги, — тихо, крадучись… «Зверь» вскинулся, чтобы исчезнуть. Но услышал, как кто‑то зовёт:

— Брат! Это я, Артур. Не беспокойся, брат!

Показалась лестница, гулко ударившаяся о бетон. Две тени быстро скользнули вниз и вошли под навес. Обняв Юрия, стали бегло шептать, дополняя друг друга:

— Машины ментов припаркованы с обоих концов улицы.

— Но за крышами никто не наблюдает.

— Ты давай, бери всё, что нужно, и айда к нам.

— Да, Юра. Поторопись! Завтра отвезём туда, где искать не станут.

Юрий растерянно слушал, не понимая, как они узнали о его укрытии и почему помогают. Не раз слышал от сестры их имена, часто видел и Артура, и его зятя Сергея. Но никогда не общался, даже не здоровался. Не снимая руки с пистолета, спросил:

— Подожди, брат! Что происходит? Как вы узнали?

Гости сверху сдержанно засмеялись. Артур успокоил:

— Да нормально всё, брат! Нас мама послала! Наказала помочь. А откуда ей известно, мы не знаем. Твоя сестра у неё часто бывает. Парадом у нас командует мама! Так что, пошли, давай!

Против этого аргумента возразить было нечего, и он подчинился. Да и загадочная «главнокомандующая» заинтриговала. Захватил сумку, с содержимым которой так и не ознакомился, и последовал за Артуром и Сергеем на крышу. Уже произошло так много необъяснимого, что приготовился к самому невероятному развитию событий. Он снова взглянул на небо — что там оно приготовило?

Казалось, не было выстрела, крови, погони. Душ смыл все тревоги, волнения, страхи. Рука не немела судорожно на рукояти. Пистолет лежал рядом, на стуле. Но сон не шёл. Юрий думал об этих людях, посланных Б‑гом. У Артура была замечательная семья. Отец умер до переезда в Ереван. В то время они жили на Авлабаре, в Тбилиси. Тётя Ханна с грустью вспомнила о муже — боль утраты опять вызвала слёзы. Дочь подошла, обняла. И мать потянулась к ребёнку. Дети — это всё, что у неё осталось. Да ещё пятилетний внук. Зятем и невесткой тоже была довольна. О чём ещё может мечтать мать? Она улыбнулась. Потом спохватилась, засуетилась. Заставила гостя хорошо поесть перед дорогой. Приготовила ванну, дала одежду сына. Перед сном рассказала, как найти в Краснодаре её родного брата:

— До границы дети проведут. А там уж сам постарайся, сынок. Мой ребёнок — умный мальчик! Покажет, где безопаснее переходить.

Она с нежностью посмотрела на «ребёнка», который был старше Юрия. Спать гостя уложили в отдельной комнате. Перед тем как туда уйти, Юрий всё же спросил:

— Тёть Ханна, а кто рассказал о моей ситуации?

— Сейчас не это важно! А то, что в тебя верят и любят. Узнать могла и от Сергея, он ведь в прокуратуре служит. А о том, где скрываешься, догадаться нетрудно. Спокойной ночи сынок!

Понял, что расспрашивать тётю Ханну бесполезно — получишь всё тот же еврейский ответ. Ну, может, со временем раскроется и эта тайна. Уходили до рассвета. Трое мужчин показались на улице, негромко переговариваясь. Автомобильные фары тут же ударили в лицо ярким светом и через секунду погасли. Они прошли до конца переулка, затем по небольшому мостику — через канал. И затерялись среди высоток соседнего микрорайона. Солнце встретило их уже на трассе. «Нива» мчалась прочь от грузинской границы, милицейских кордонов, плана «Перехват».

Новое убежище располагалось высоко в горах — в доме с автономным электропитанием, бассейном и прочими удобствами. Целый месяц беглец провёл в одиночестве. Лазил по скалам с двустволкой в руках, так и не произведя ни одного выстрела. Еды хватало, а привлекать лишнее внимание было ни к чему. Рядом с домом протекала небольшая речушка, где парень удил рыбу. А в середине июня за ним приехали. Артур и Сергей радостно приветствовали пленника гор, обнялись, ободряюще похлопывая по плечам. Теперь, когда облавы на дорогах в сторону Грузии прекратились, можно было ехать к границе — через молоканское село Привольное и «Волчьи ворота». Беглец получил в подарок военную экипировку: маскхалат, новенький АКСУ с четырьмя полными рожками, сапёрную лопатку, нож, аптечку, сухпаёк и тысяча триста долларов США. Пытался отказаться от денег, но волшебные слова «это от мамы» означали «это — приказ!». И он подчинился всем сердцем. Потом более трёхсот километров на служебном автомобиле главного прокурора страны. Встречные гаишники вытягивались в струнку, отдавая честь «вооружённому и опасному» преступнику. К месту перехода добрались, когда стемнело. Перед армянским КПП трое пассажиров вышли из машины и обошли пост по горе. Прокурорский автомобиль, миновав шлагбаум, ожидал их внизу, на трассе.

«Волчьи ворота» — это проход в горах на границе двух государств. Иногда там можно проехать на внедорожнике. Но в сезон обильных осадков — только на своих двоих. Артур, Сергей и водитель Арагац попрощались с Юрием, без напутствий и громких слов. Арагац вручил коробку с трассирующими патронами для «Тульского Токарева», и ребята уехали. Взгляд человека проводил друзей до очередного витка горного серпантина. Ночь сгустилась, и он вошёл под сень заповедного леса. Буйная растительность почти скрывала глубокую колею — его единственный ориентир. Природа вокруг жила собственной непонятной жизнью, крича, воя, лая, смеясь, ухая, шурша, шипя… Поначалу вздрагивал от любого странного звука. Но вскоре привык. Ощущение такое, будто тебя окружают невидимые существа. Воображение, как всегда, всё преувеличивало: чудились змеи, тени каких‑то зверей и тому подобное. Чужак в маскхалате, вооружённый до зубов, бодро шагал под уклон. Армянское нагорье оставалось высоко позади. А внизу ждала земная суета.

Перебравшись через бурный поток на дне оврага, человек заметил зеленые огоньки. Они двигались параллельно ему во мраке горного склона.

«Волки!», — мелькнула пугающая мысль.

И усмехнулся внезапному страху:

«Не могу же я умереть так глупо после того, как вырвался из западни!»

Зарядил обойму трассирующими патронами и ускорил шаг. Огоньки не отставали, их стало гораздо больше. Беглец запаниковал. В горах хищники всегда голодают, становясь реальной проблемой. Он пустил в их сторону автоматную очередь. Потом ещё одну. На какое‑то мгновенье огни исчезли. Затем вновь появились, быстро приближаясь. Лихорадочно разрядил обойму по прыгающим теням — смертельные трассеры засверкали в ночи. И человек рванулся. Бежал не оглядываясь. Нога коснулась накатанной твёрдости дороги. Но надеяться, что в это время суток здесь кто‑то проедет, глупо. Побежал дальше, взмолившись Б‑гу о помощи. Вдруг слева от дороги увидел белеющее каменное строение. Это было спасение! Задыхаясь от волнения, преследуемый серыми убийцами, человек поднялся по лестнице и вбежал в дом. Те метнулись к захлопнувшейся двери, царапая её когтями. Беглец упал на колени, благодаря Всевышнего. Обещал пожертвовать барана в церкви Сион, рядом с домом дедушки. Парень не понимал тогда ни значения этого обязательства, ни последствий его невыполнения.

Снаружи еще какое‑то время слышалось учащённое дыхание, затем всё стихло. Наверное, голод погнал зверей дальше. Беглец осмотрел убежище. По всей видимости, это жилище лесничего. Узкие нары с охапкой соломы вместо матраса. Грубо сколоченный стол, такие же полки над ним. В углу железная бочка, приспособленная под печь. Он достал спички, зажёг, оглядываясь в поисках чего‑то на растопку. И вспомнил о сумке. Расстегнув молнию, осветил содержимое. Внутри лежали какие‑то бумаги, два паспорта с фотографиями знакомых наркоторговцев, техпаспорт автомобиля, две полные обоймы от «ТТ», ампулы с морфием и тонкая пачка стодолларовых купюр. Бумаги сразу пошли на растопку и вскоре сухие поленья трескуче запылали. В каменном домике запахло дымом, теплом и человеком. Он примостился на нарах, подстелив под себя соломку, и залюбовался пламенем. Решил дождаться рассвета и лишь потом двигаться дальше. Найденные документы и ампулы с морфием бросил в огонь. Обоймы и деньги положил в карман. План дальнейших действий у него имелся, но для этого нужно пересечь границу с Россией. Юрий давно уяснил, что жизненный путь — это своеобразная охотничья тропа. Лишь подойдя к очередному затёсу на стволе дерева, ты увидишь следующий. И так, пока не достигнешь цели. Поэтому он никогда не загадывал наперёд — время и место расставят все точки над «i»…

Утро медленно разгоняло тени в ожидании ослепляющего шествия. Пение жаворонка коснулось горизонта, озарённого золотистыми бликами. Горное эхо отозвалось радостными трелями. Природа снова запела, зашумела, зашелестела и вспыхнула солнечным светом. Беглец открыл дверь и вышел на крыльцо. Внизу, метрах в десяти от домика, перекатывала воды река Храми. Он спустился к воде, разулся, разделся до пояса и стал умываться. Звук лошадиных копыт застал врасплох. Всадник остановился над грудой одежды и оружия. Это был лесной объездчик. И, приняв парня за солдата из дислоцирующейся неподалёку воинской части, окликнул:

— Здорово, служивый! Ты чего это ни свет ни заря встал?

«Служивый» поднял в приветствии руку:

— Доброе утро! Ну, у нас как обычно, пост сдал — пост принял.

Егерь засмеялся:

— Вах‑вах‑вах! Хорошего дня тебе, генацвале!

— И вам того же, уважаемый!

Юрий облегчённо вздохнул: «Пронесло!»

Кому, как не ему, знать о последствиях утраты бдительности! Быстро вытерся носовым платком, оделся. Забросив рюкзак за одно плечо, автомат — на другое, отправился в дорогу. Последние километры преодолел короткими перебежками. Такой марш‑бросок взбодрил, наполнил свежими силами, новыми надеждами. Миновав дедушкин виноградник, он увидел Сион парящим над окрестностью. Храм стоял на возвышенности, окружённый туманом испарений. Подножие омывала всё та же река Храми. А по ту её сторону утопало в садах большое армянское село. Вскоре радостно обнимал сестру и племянников.

Людмила с мужем и детьми уехали из Еревана сразу после начала каникул. О расследовании она ничего не знала либо не желала затрагивать эту тему. Радовалась, что брат жив и здоров. Затем пожаловали и другие родственники. Дядя Георгий долго не выпускал племянника из своих объятий. Старик испереживался и теперь плакал от радости, что всё обошлось. Каждый норовил дотронуться до парня, приобщиться к чудесному избавлению.

В своём родовом гнезде Юрий провёл около двух месяцев. Дом был построен более века назад. Стена со стороны улицы была без окон и дверей. В боковой имелись два узких, как амбразуры, окошка. Зато фасад состоял полностью из стекла, отражающего оранжево‑красные всполохи восходящего солнца. Весь нижний этаж разделялся на четыре отсека: винный погреб, чулан, хлев и курятник. В пристройке стояла старая отцовская «Волга». Рядом громоздились связки хвороста и поленница дров. А впереди, до самого оврага, метров на сто раскинулся фруктовый сад.

Первое время беглец спал настороженно — обутый, одетый, под подушкой пистолет, правая рука на автомате. Как‑то ему послышались глухие голоса среди деревьев. Потом замелькали огни сигарет. Мысль о милиции была единственной, всколыхнувшей сознание. Успокоился, когда оттуда донёсся тихий смех и треск ломаемых веток. Это были деревенские подростки, любители полакомиться чужой черешней. Юрий не стал им мешать, но с этого дня спал гораздо безмятежней.

Вынужденное безделье наскучило довольно быстро. Потянуло к людям, заботам, приключениям. И он отважился на очередное предприятие. Ещё год назад была договорённость с неким казачьим атаманом в Краснодарском крае о поставке оружия — сейчас самое время сдержать слово. Об обещании, данном Всевышнему, Юрий даже не вспомнил. Благодаря репутации его мнение не рисковали игнорировать. В короткие сроки нашли людей и технику. Поддоны четырёх «Нив» забили «лимонками», «калашами» и боеприпасами. Точечная сварка и слой «бесшумки» надёжно скрыли груз от взора любопытных. Чтобы обеспечить максимальную скорость, у советских внедорожников отключили переднюю раздатку. До Казбекского перевала контрабандистов провожали грузинские менты. Дальше «прикрыли» кгбэшники из Орджоникидзе. А на развилке, недалеко от Ставрополья, долгожданных гостей встретили конные станичники. Атаман Василий был офицером и умел держать слово. Он щедро рассчитался за товар и даже хотел авансировать будущие поставки. Но Юрий не мог дать гарантий и не желал злоупотреблять доверием казака. Расстались друзьями, в надежде на скорое сотрудничество. Но жизнь рассудила по‑своему, направив устремление преступника к логическому завершению.

Неуверенность в завтрашнем дне заставляла беглеца совершать ошибки. Хотелось всё успеть, навести порядок там, где возможно. Для начала отправился в Сочи. Оттуда позвонил в Херсон, условился с Викой о встрече. Скорее всего девушка услышала в его голосе тревожные нотки, поэтому согласилась на свидание. В запасе была целая неделя, и он вылетел в Тбилиси. Для преступника, объявленного в розыск, парень вёл себя опрометчиво, путешествуя под собственным именем. До сих пор ему везло, и азарт безнаказанности ударил в голову. Правда, домой его звал долг брата, обязанного быть рядом с сестрой в день её рождения. Анна, как и жена, не ожидала его приезда. Отец со своей половинкой уехали в Ереван. Семейное торжество отметили скромно, но именинница осталась довольна. А утром следующего дня Юрий простился со всеми и вылетел на Украину. Днепр взволновал душу романтика сладостными воспоминаниями.

Приближение девушки он не увидел, а почувствовал. Виктория держала за руку мальчика, как две капли воды похожего на детские фотографии Юрия. Одной рукой отец подхватил сына, другой обнял его мать. Этот миг перечеркнул все неприятности, произошедшие с ними за годы разлуки. Вика уткнулась носиком в шею любимого и доверчиво прижалась всем телом. Так они и стояли, прильнув друг к другу, не произнося ни слова. Когда набережная стала оживать людскими голосами, они очнулись. Тот день сделал их одной семьёй и положил начало воссоединению.

Два месяца пролетели незаметно. Встречи и расставания, объятия и поцелуи, нежные объяснения в любви и хрустальный счастливый смех суженой осветили тёмные уголки души беглеца. Он не рассказал девушке о своих проблемах, но намекнул, что у него не всё ладно. К тому же в паспорте всё ещё стоял штамп регистрации брака, и этот вопрос тоже нужно было решить. Юрий обнял Вику и сына, поцеловал, обещая скоро вернуться. Мака дёрнул отца за волосы и прижался лобиком к его лбу. Потом смешно прокартавил:

— Пливези мне бальсова лобота, — самого настаясява.

Отец потрепал малыша по головке:

— Обязательно, сынок! Береги нашу маму!

И он уехал. В Адлере купил сыну робота на батарейках и первым же рейсом вылетел в Грузию. Оставив игрушку в камере хранения тбилисского аэропорта, отправился навстречу судьбе.

Октябрь уже шагнул за порог, задержавшись на выходе. Бледная желтизна робко проредила зелёную шевелюру сада. Парень смотрел на эти струйки осени, вспоминая Херсон, где наверняка выпал снег. Подумал о своей любимой и, открыв крышку часов, улыбнулся милому лику. Золотисто‑рыжие завитки волос девушки были словно вкраплены в серебряную полость брегета.

«Сколько же мы не виделись? Странно! Всё измеряем годами, не замечая дней. Но наступает время, когда каждый миг становится вечностью».

Образ Виктории снова скрылся за гранью благородного металла. Завтра он уедет к ней и сыну. Марина не желала об этом слышать, назвала бредом. Хотя и согласилась, что в свете произошедшего развод с убийцей более чем оправдан. Солнце излучало вечернюю прохладу, прощаясь с миром. Через мгновение оно исчезнет из этого отрезка бытия, напоминая о зыбкости убеждений. Сияющий диск замер у горизонта, остановленный взором романтика. Человек ждал. Сердце отозвалось непонятной тоской. Птицы с тревожными криками рассекали воздух, почти касаясь лица.

«Что же останется? Ведь не может оно исчезнуть навсегда! Тогда почему нет уверенности — у меня, у птиц?»

Парень облокотился о перила балкона. В этом доме он расстался с иллюзиями детства, так и не повзрослев. Без какой‑либо определённости, твёрдости почвы под ногами его мир обречён висеть в облаках грёз и мечтаний. Врождённое мальчишеское упрямство восставало против диктата чужих мнений. Собственный же взгляд на жизнь не заживал от бесчисленных ссадин и царапин. Юрий знал, что за видимой жестокостью всегда скрыто чьё‑то стремление быть счастливым. И наоборот — сопротивление такому усердию, возможно, и есть наибольшая жестокость. Но как объяснить себе и другим абсурдность обеих позиций? И как научиться балансировать на компромиссах? Да и стоит ли?.. Солнце в глазах философа вспыхнуло в предсмертных конвульсиях и… погасло. Лунное зеркало сохранит его свет до следующего всплеска природы, и так — бесконечно. С этим ритмом навряд ли поспоришь.

Рой торопливо ел сытную похлёбку, поглядывая на хозяина. Он тоже чувствовал разлуку, но не мог выразить своё несогласие. Собачье мнение никого не волнует. С них требуют — они подчиняются. Их преданность вознаграждается, промахи наказываются. Редкий человек задумается о чувствах, переполняющих сердце четвероного друга. А ведь существование всего живого обусловлено одними и теми же законами. Животные, конечно, умеют притворяться. Но чаще бывают искренни, а порой их эмоции зашкаливают. Беда в том, что у людей нет лозунга «Собака — это звучит гордо!». Братья меньшие только на последнем месте, всего лишь как «друг человека» или… отделочный материал. Юрий сочувственно кивнул Рою:

— Ничего, малыш! Вот устроюсь на новом месте и тебя заберу. Твоему новому хозяину всего пять годиков, и ты ему очень нужен.

Рой поднял умную голову, склонив к правому плечу, и слушал человека. Тот ласково погладил овчарку по груди. Пёс как‑то по‑щенячьи тявкнул в ответ, лизнул руку и завилял хвостом. Луна заиграла в густой шерсти белыми бликами. Звёзды мерцающе одобрили прикосновение душ, и ночь окутала все сумеречным мраком.

Юрий побрился, оставив полоску щетины над верхней губой. Вспомнил, как Вика говорила, что усы бы ему подошли. Приняв душ, он поднялся в спальню. Спал парень чутко. В какой‑то момент сквозь толщу каменных стен просочилась армянская речь. Слов не разобрать, но это было настолько явным, что заставило встать и одеться. В смежном доме жили грузины, которые уехали в деревню сутки назад. Тогда кто? Подошёл к стене и прислушался. Затаившаяся тишина насторожила ещё больше. Выходя во двор, взглянул на будильник: два часа. Рой обеспокоенно кружил вокруг дома. Хозяин кликнул овчарку и вышел на улицу. Припаркованный неподалеку светлый фургон подозрений не вызвал. Собака обнюхала соседние подворотни и вернулась, виновато опустив хвост. Постояв минут пять, Юрий запер железную калитку и поднялся к себе. Шум разбудил Марину, и, узнав о причине, она предложила пойти к её родителям, жившим напротив. Но парень остался. То ли из чистого упрямства, то ли… Кто знает? Дирижёрская палочка взлетала и опускалась, совершая невероятные виражи и создавая гармонию. Однако держащая её рука не была человеческой. Мотивацию людских поступков вряд ли объяснишь играми разума. Скорее это разум набирается «ума» путём проб и ошибок, впадая в зависимость от них. Так или иначе, человек выбирает не дорогу, а проводника. Всё остальное — уже его рук дело. Любовь ведёт по одним неведомым дорожкам, ненависть — по другим. Люди видят форму, не понимая, чем она обусловлена. И теряются перед её содержанием. Правила есть у всего. Однако инструкциям нужно следовать, а не просто читать на досуге. В противном случае нарушителя не поймут…

Ноябрьское утро распахнуло дверь в другую «жизнь», названную так лишь весьма условно. Там нет ни восходов, ни закатов, ни эмоциональных приливов и отливов, ни делений на годы, дни, часы… Это была планета грёз и мечтаний, где сон предпочтительнее пробуждения. В древности тюрьмы называли ямами. Там они и находились — ниже поверхности, по которой ступала нога человека. Сегодня ситуация не изменилась. Угнетающе мрачные строения взирают на людей сверху вниз, раздражая небо. Но человек, попав за решётку, погружается всё в ту же зловонную древнюю яму… Пространство и время сузились до режима и срока. Общение с внешним миром сводилось к минимуму. Юрий не хотел ничего этого знать. Но пришлось сдаться, позволить надеть на себя наручники. Его обложили, как зверя, со всех сторон, не оставив пути к отступлению. И вот — тюрьма! Их было несколько, но суть одна и та же. Специзолятор МВД Грузии сменился Ереванским централом, где он провёл один день кошмара. Потом увезли на расправу следователям. Первое время те выжидали. Отец должен был собрать крупную сумму денег на его выкуп, и он её собрал.

Но по иронии судьбы старика ограбили в московском аэропорту «Внуково» другие преступники. Отец лёг в больницу с инфарктом, а сына живьём замуровали в могилу Перед железными воротами тюрьмы парень прощально взглянул на солнце, отражённое в глазах его любимой. Было ли это игрой воображения или она действительно смотрела на него с небес? Не важно. Главное, что он в это поверил…

Разлука

Я создана из твоего ребра. Ты не забыл?

Тогда — давным‑давно, в начале мира.

По венам я текла. Сейчас разрез зажил.

Но все же я в крови твоей бурлила.

Всевышний отделил меня. Создал.

И вновь твоя я, но уже отдельно.

Свободу, нежность, часть души мне дал,

Навек меня вручил в твое владенье.

И где мое начало? Там, где ты.

И нет конца любви, как нет рожденья…

Здесь, в этом мире страстной суеты,

Мы обрели друг друга для стремленья…

В стремленье к целому, истоку и Творцу.

Дано нам жить, любить и возрождаться,

Пришедши за руки к прекрасному дворцу,

Детей растить и в единении сливаться.

Мой смысл и жизнь твои навек, родной,

Не будем, как когда‑то, мы беспечны.

Мой хаос бурный — твой порядок ледяной —

Кольцом судьбы соединили мы навечно.

Молодая женщина лежала на кровати, разметав золото рыжих волос по подушке. Тени веток деревьев оживляли белизну потолка, освещённого уличным фонарём. Виктория смотрела на эти пляшущие узоры грустными глазами, в которых не было ни слезинки. Она так и не смогла привыкнуть к его редким приездам и длительным исчезновениям. Хотя никогда не спрашивала, как прошел день, месяц, год… без неё. Не потому, что могла услышать ложь, нет! Она избегала именно правды. Ещё в далеком детстве они договорились ничего друг от друга не скрывать. Но со временем откровенность стала причинять боль. Вика знала, какие катастрофические последствия это привнесло в их жизнь. Золотистые ресницы дрогнули и на секунду сомкнулись. Мысли заметались в поисках ответа:

«Может, непростительными были ошибки? А откровенность — лишь скальпель хирурга, не дающий ранам разъедать здоровую плоть. Теперь он снова уехал. Всего на две недели, до дня рождения сына — решить вопросы с документами».

Женщина глубоко вздохнула, пытаясь отогнать тоску, сжавшую её сердце.

«Не знаю, что делать, думать? Как всегда, когда ты исчезал… Не было никакого разочарования, гложущего сомнения, — только сгустившаяся тьма внутри. Тьма терпеливо ждала каждого расставания, чтобы с новой силой впиться в душу и терзать её молчанием и неизвестностью. Сколько ночей я провела без слёз и мыслей? Опустошенная, с устремленным в потолок взором, пытаясь зацепиться за колеблющиеся тени веток на нём… Это единственное, что напоминало о жизни во внезапно омертвевшем мире. У меня не осталось слёз, хотя, по большому счёту, это было глупо, ведь ты всегда приходил и уходил…»

В такие дни Вика читала Цвейга — «Письма женщины». Её мама как‑то странно заговорила об этой книге, и дочь схватилась за историю, чем‑то похожую на их собственную. Что она хотела там найти? Подсказку или… Нет! Виктория ни за что не допустит подобной трагической развязки, как в «Письмах…». Она верила, что и он не позволит чему бы то ни было встать между ними… Ради этого и уехал.

Мучительная череда встреч и разлук не могла продолжаться вечно. Ради любви и маленького Максюши они должны отпустить чужих людей, находящихся рядом, имеющих законный статус, но совершенно посторонних… Так будет честнее для всех. Виктория не могла себе простить, что до сих пор катилась по жизни, как под гору — бездумным накатом, вовлекая всё больше людей в их личную катастрофу. Они были только друг для друга. Никто другой не знал о существовании любимого человека — ни из членов семьи, ни из друзей. Да что друзей… Откуда у них общие друзья? Они нуждались только друг в друге, были одним целым, одной душой, одним телом, но что они знали тогда о любви? О бережном отношении к чувствам друг друга?.. Она всегда мысленно разговаривала с ним, часто спорила и даже ссорилась. Но о любви никогда не говорили. Никому из них и в голову не приходило назвать волшебную нежность взаимного притяжения избитым, истерзанным и опошленным людьми словом. И молодые люди молча любили. Они были из разных миров, но абсолютно одинаковые. Интеллигентная девочка, любящая сказки… И он — сын тбилисского «миллионера», выросший в атмосфере бизнеса, поездок и работы… В большой семье, с сёстрами, племянниками, заботой обо всех, шумными застольями, размахом торжеств и любовью к широким жестам. Девушке казалось, что Юрий всегда жил на грани, тяготел к риску, скучая от обыденности. Её друг много фантазировал, мечтал, верил в чудеса. Вика снова закрыла глаза, вспоминая те дни…

«Когда же все закрутилось в русле ближе дружбы? Тогда, когда он вернулся из армии. За всё время, что они знали друг друга, их не взволновал ни один, даже невинный поцелуй. Он приехал. После долгого ожидания, исчезновения и безо всякого предупреждения. Свалился, как снег с крыши. Рассказал о своей первой девушке… И как легко отнёсся к расставанию, её слезам. Как легко дал обещание вернуться, хотя не собирался его выполнять. Я была оскорблена именно этим равнодушием к любви далёкой незнакомой девочки. Он был смущён таким напором и недоумевал. Кипело негодование, капали слезы. А эта фраза о желании отца Юрия женить сына на армянке навсегда осталась в моей голове…»

Мягкий звук прервал размышления. Она встала и подошла к детской кроватке. Максюша сбросил с себя одеяло и теперь мёрз, свернувшись клубочком. Вика заботливо укутала малыша, поцеловав в щёчку. В этом мальчике соединились оба мира — его и её. Ребёнок примирил молодую маму с текущими неприятностями. И он же побудил родителей соединиться в одну семью. Но отец исчез, пообещав сыну вернуться с желанным подарком… Виктория снова задумалась…

«На армянке, только на армянке! Прошло немного времени, и те слёзы перешли в другие. Как я его ждала! Мечтала о встрече и была поражена, насколько он возмужал. Не это ли сыграло свою роль? Он вернулся таким… почти мужчиной. Я не успела осознать этих перемен. Глаза, лишь они, и ямочка на подбородке выдавали того мальчика. И упрямая нижняя губа. Он стал красивым. Очень красивым. Как же я не замечала раньше, что он дивно сложен? Что он стройный и сильный. Как… Нет. Он не любит, когда его сравнивают. Тогда я не знала, что он уже пережил трагедию, видел смерть и стал взрослым. Недоумевала и злилась на него. На то, что он изменился так сильно, а я не готова. Скорее всего эта растерянность, противоречивость чувств и сыграла роль в ссоре. Просто не знала, как себя вести с другом детства».

Женщина ещё раз взглянула на сладко посапывающего сына, время от времени скрипящего маленькими зубками. И улыбнулась надуманным страхам. Она отошла к окну и прикрыла форточку. Свет фонаря ласково коснулся её лица ветвистыми тенями и дохнул прохладой. Виктория зябко повела хрупкими плечами и потянулась к спасительному пледу. Она вдруг почувствовала, как он её любит. Это был какой‑то наплыв изнутри, будто поднялась горячая волна и окатила с головы до ног. От душевного холода не поможет никакой плед, ничего… Но стоит вспомнить счастливые мгновенья, и… Вот как сейчас! Сон не шёл, и она села в любимое кресло отца, закутавшись в тёплую шерсть. Воспоминания навязчиво плели свою версию её печали. Ветер усилился, и лёгкое колебание теней на потолке сменилось фокстротом. Взгляд женщины стал задумчивым…

«А после?»

Потом все закрутилось в воронке юности. Но то, что она делала тогда, все, с кем общалась и дружила, было пронизано мыслями о Юре. Потом всегда удивлялась тому, насколько он станет чутким. Риск на грани жизни и смерти уже тогда сделал его интуитом, знавшим многое… чувствовавшим, но не желающим считаться ни с обстоятельствами, ни с волей других. Он приезжал и уезжал, появлялся вспышкой, и снова гасло все вокруг. С ним никогда не было ничего, кроме него. Нельзя было позвать, но и невозможно было сказать «уходи». Он все решал только сам. И той зимой, более пяти лет назад, опять свалился, как буран.

Встреча была очередным примирением, но не только… Опять отъезд. Без слов. Без обещаний. Он просто был, и уже его нет. И вдруг… Это было катастрофой. Вика поняла, что беременна. Она была в замешательстве. Побежала к врачам. Но те отказались помочь. Девятнадцать лет. Тётка была доктором в военкомате. Никто не рискнул взять на себя ответственность. И тогда случилось непоправимое. Юрий приехал весь в новой идее. Полон радужных перспектив, брызжущий удачей и деньгами. Колоссальная сделка. Блестящая… И его Солнышка — понурая, растерянная:

— Ты будешь отцом…

Он как‑то нелепо отреагировал, что‑то спросил. Вика никогда не видела его таким. Прикоснулся к её руке и неуверенно залепетал, что ребёнок не входит в его планы, не сейчас… И осёкся на полуслове, увидев, как глаза девушки, любимые им огромные лесные орешки, обидчиво заблестели:

— Это наш с тобой… Ребенок уже есть! Что значит «зачем»?

Она уклонилась от робких объятий, не желая слушать его оправданий. Парень отступил:

— Ты зря так! Я же ничего… Просто сказал, как думаю. Сейчас я спешу, но мы обязательно вернемся к этому, хорошо? Да улыбнись же, солнышко, а то какой‑то тучей ты сегодня…

«Тучка» пролилась дождем:

— Так нечестно! Ты… ты… как всегда…

Они расстались. Вика звонила матери и просила разрешения на аборт. Мать жестко отказала — будешь рожать. Я тебе все рассказала. Когда отпустила в другой город, как взрослую. Ребенку нужен отец. Мать, выросшая без отца, так и не пережила трагедию предательства и передала дочери свою тревогу и боль. Теперь выхода не было. Пришло время стать взрослой. И она пошла на крайний шаг. Окончательно решилась выйти замуж. За своего сокурсника. Отец Вики был в шоке. Будущий зять ему категорически не понравился. Руководитель с огромным стажем и мудрый человек увидел червоточину в потенциальном родственнике. И сказал жене:

— Ему нужны только квартира и достаток.

Мать, не подозревавшая об истинной причине поведения дочери, решила, что лучше не вмешиваться в ее жизнь с советами. На свадьбу не пришел ни один человек из их группы в институте. Но это ее радовало, как ни странно. Всю ночь после свадьбы она прорыдала в подушку, не пустив жениха даже на порог комнаты. Так и просидел всю ночь на кухне один… Что думал он тогда, не знает никто. Она дала слово. И это мучило ее все время. Ровно через три недели после свадьбы ребенок забился в ее животе, напоминая каждым движением о данном обещании и принятом решении. Эта фраза: «Отец настаивает на армянке».

Все было сложено в одну стопу.

На какое‑то время он исчез. Друг детства, её рыцарь не звонил и не писал. Вдруг междугородняя трель. Взволнованный родной голос, просьба о свидании… Она не отказала, несмотря на твёрдое решение больше с ним не общаться, не разговаривать. И, конечно, ничто не могло удержать её исстрадавшееся сердце рвануться к нему на долю секунды. Но, увидев насмешливое лицо, тут же надела личину гордости и презрения. Приехал её о‑б‑ла‑го‑дет‑ель‑ство‑вать! Решился, наконец! И она убедила себя в его абсолютной виновности. Искала тому подтверждение и находила. Показалось, что он вообще только недавно вспомнил о существовании её и ребёнка. Мимоходом спросил:

— Мальчик?

Ответ стал местью за собственные ошибки — ему, себе:

— Максим Сергеевич!

Он не понял смысла сказанного. Или не слышал. Засмеялся, взял на руки так стремительно, что она не успела помешать. И стояла в растерянности. Затем долгожданное, но теперь бессмысленное предложение о замужестве… Долго молчала, не в силах справиться с бурей чувств. Сперва была радость, потом — страх, слезы… Она уже всё испортила! Спасительное «отец требует» похоронило всё:

— Я замужем. Ребёнок не твой. Уходи!

Испугалась, что выронит сына из рук. Вид был такой, словно она его ударила. Послышался едва слышный голос, какие‑то слова. Он всегда говорил тихо, когда ярость достигала предела. Она ничего не поняла. Или не расслышала. А может, и не было никаких слов, ей просто так хотелось. Положил сына в коляску и молча ушёл, ни разу не оглянувшись. Они тоже уехали оттуда навсегда — переехали в другой город, к родителям. Дед обожал внука, заменяя отца. Носился с ним, как с собственным сыном. Бабушка же нянчилась с дочкой, чувствуя в ней надлом. Девочка ходила в институт, машинально училась. Оставалась по‑прежнему яркой, талантливой, обаятельной. Одно поражало одногруппников и других людей — больше чем наполовину голова девушки внезапно стала седой. Странное сочетание золотисто‑рыжих волос и густых седых прядей. Ей было двадцать. Пыталась горько пошутить, мол, в средневековой Европе ранняя седина являлась признаком ведьмы. Еще бы не «ведьма»! Именно она. И смеялась над собой. А мама, как могла, успокаивала:

— Твой дед, доченька, рано поседел. Ты в него.

Дочь грустно улыбалась:

— В него, мамочка, конечно, в него…

И непонятные ей самой поездки на набережную Херсона. Часто, часто она ездила с сыном к этому паруснику. «Товарищ» нередко стоял там. Смешные мальчишки в морской форме. Иногда можно было видеть, как поднимают паруса. Она любила книги. Подсознательно играла в Ассоль. Надеялась, что единственный любимый все же спасёт, увезёт… Но это было глубоко внутри. Мечты подобного рода обычно заканчивались слезами. Никого не хотела видеть. Сидела с книгой в своей комнате. И потом опять туда — упорно, снова и снова. Как ритуал. И он появился, позвонил. Встревоженный голос, настоятельная просьба о свидании… Через неделю там же, где всегда. Судьба никогда по‑настоящему не сближала и не отдаляла их.

Человек смотрел вдаль — за реку, противоположный берег. Там лёгкой дымкой маячил обманчивый горизонт, за который никто не заглядывал. Будущее зависит от приливов и отливов, набегающей волны, текущего мгновенья. Люди — это вечные пленники метаморфоз. Хотя и мечтают о стабильности и гарантиях. Под кистью художника замирает воспоминание. Второе, десятое… Мир на картине убегает в прошлое с каждым мазком, не соответствуя натуре. Бедняга злится, бледнеет, волнуется… Всё не так! Всё не похоже! Но это жизнь, которую не остановишь, не отобрав дыхание, любовь, переживания. Лувр, Третьяковка, Эрмитаж… Они всего лишь — кладбища несбывшихся желаний. И человек пишет музыку! Оживая и умирая в каждой ноте, воскресая во всех исполнителях. Парень вдруг ощутил за спиной пустоту и холод. Сонный город зевал, потягивался, ворочался с боку на бок. Ветер рванулся туда, обдав влажной свежестью. Потом нежное дуновение, аромат цветов, морской лазури, пионерских костров… Это была Виктория! Он всегда знал, когда она подходила, слышал её запах… Ни одного слова не было сказано, ни единого вопроса. Вдруг стали одной семьёй! Как бы очнулись ото сна, удивляясь столь долгому пробуждению. Много чего случилось за это время. И непоправимого в том числе. Надо было попытаться спасти оставшееся, пока ещё не поздно, не упущен шанс. Так он уехал. Вдаль, за реку, исчезающую туманность. Обещал развестись и вернуться — к ней, сыну… Оставалось только ждать. Почему в тот день так болело сердце? Не находила себе места, плакала, страдала! День. И ещё один. Потом ещё… Лежала в тёмной комнате, не включая света, не поднимая штор… Отказывалась есть, разговаривать, объясняться. Не могла, не желала думать о его вероломстве. Иных предположений тогда не возникало. Прошло две недели. Месяц, второй… Туман испарился.

Беспросветный туннель

Из двери «воронка» клубАми,

Душный воздух и дым сигарет.

На морозе конвой рядами,

Плотный строй, в нем просвета нет.

Из нутра автозака исторгнут

Новый узник. Бросок вперед.

Бег короткий. Ряды не дрогнут,

И чернеет стволами пролет.

Резкий оклик: «Пошел!»… Друг за другом

Хмуро прыгают в белый снег,

Головы не поднять, псов ругань.

Безнадежный, привычный бег.

Пятый, вдруг распрямившись, замер,

На мгновенье взглянул в небосвод…

Но прикладом немедленно свален:

— Шевелись! Тут тебе не курорт!

Две стены из противников лютых, —

Строй тюремщиков, ряд зэка…

В странной музыке матерных шуток

И надрывного лая собак.

Проорали фамилию, имя, обвиненье…

И странный упрек…

Град советов. Потом наставленье:

— Что ж суда избежать ты не смог?

Новичок растерялся… Улыбка. Смотрит смело:

«Да что же стряслось?»

Не понять пацану — им тюрьма завладела.

Обучение началось…

Из распахнутой дверцы «Воронка» на декабрьский мороз вырвались клубы сигаретного дыма и пара. Следом показались военные. Потом человек с сумкой в закоченевших руках. За ним другой, третий, четвёртый… Арестованные прыгали на заснеженный тюремный двор и бегом исчезали в тёмном проёме стены. Конвоиры мёрзли, раздражённо подгоняя заключённых. Живой коридор угрожающе кричал, лаял, щетинился автоматами, разъярённо скалился. Пятым бежал молодой парень. У самого входа он замер и посмотрел вверх. Безоблачное небо и ослепляющее солнце растворились в его взоре тёплой надеждой. И он улыбнулся. Резкий удар приклада вернул узника на землю… Да, мир состоит из парадоксов. Те — из ещё более мелких. И ещё… Тюрьма не исключение. Сливки и отбросы общества, атрибуты рабства и гуманизма — все в одной куче. Численность зэков постоянна и всегда под завязку. Количество их «коллег» на свободе тоже не изменяется. Людской поток между этими отправными точками циркулирует безостановочно. Кто и с какой «благородной» целью поддерживает сей баланс, неизвестно. Почему избушка правосудия повернулась к своему народу задом, а к лесу передом — тоже неясно. Предположения напрашиваются самые непристойные. Вопросов много. Закрытых дверей — не меньше. А ведь с них всё и начинается…

По ту сторону зияющего отверстия, на «пятачке» в сто квадратных метров, стояли две группы людей. Справа — понурый нестройный человеческий ряд. Серая, небритая масса смотрела исподлобья на толпу военных напротив. Тюремщики встретили этап матерными шутками и электрошокерами. кто-то замешкался у входа и теперь отходил после электрического разряда. Воспитание началось уже с порога. Стандартный опрос выявил чуть ли не поголовную невиновность. Часть узников являлись завсегдатаями. Другая — пассажиры, случайно оказавшиеся на пути социального кризиса. Задача тюремщиков — стереть различия и вернуть преступников обществу максимально адаптированными к жизни. Тутто и выходит накладка.

За решёткой сидельцы грызут «гранит науки» выживания, пока есть зубы. А оказавшись на воле, сталкиваются с совсем иными условиями. И беззубые «студенты» спешат обратно в альма-матер, ставшую родным домом. Здесь всем гарантированы высокий уровень обучения и пожизненная востребованность. И она не только исправляет, но и направляет…

Проорали очередные фамилию и имя. Потом зачитали обвинение. На новичка сразу посыпался град упрёков. Юрий чуть было не рассмеялся. Паренька винили не в содеянном, а в дилетантском подходе к делу. Матёрые тюремщики швыряли лоху щедрые советы на будущее. Но, как бы комично это ни выглядело, действовало оно безотказно. Между палачами и жертвами устанавливалось доверие вроде Стокгольмского синдрома. С момента задержания преступника его совесть тормошили все кому не лень. И вдруг такое внимание! Новичок в растерянности улыбался. Ему и невдомёк, что за это тоже придётся платить.

Дальше всех определили в карантин по разным камерам. Юрий и счастливый паренёк попали в одну. Следующий урок новичку преподали собратья по несчастью. Их сопереживание выглядело искренним и бурным. Сперва громкий мат в адрес ментов всех видов и подвидов. Затем совместная трапеза, «травка» на десерт… И мужичок на седьмом небе от «дури». Всеобщая поддержка возвращает утерянные уверенность и иллюзию собственной правоты. Он постигал азы, разинув рот. Это был настоящий мастер-класс по запутыванию следствия и суда. Новый год отмечали в карантине. Благодарный и растроганный паренёк покрыл себя наколками, пристрастился к наркоте и чифиру. За прошедшие два месяца Юрий наслышался историй о бедолагах, ставших наркоманами и проигрывающих в карты состояние, признательно раскручивая семью на «бабки». Но если попытаться всё это объяснить, то превратишься в единственного врага… И он молчал.

Рассчитанные на дюжину заключённых, камеры карантина вмещали в два, а то и в три раза больше людей. Спали по очереди или вообще не смыкали глаз. Временное узилище кишело вшами, клопами и двуногими кровососами. Недельное пребывание в рассаднике паразитов закончилось третьего января. Всех развели по месту постоянного нахождения вплоть до приговора суда. Юрий оказался на пятом этаже, в восемьдесят второй камере, или «хате», как её ласково здесь называли.

У тех, кто впервые попал за решётку, начался основной этап обучения, где инициаторами выступали правозащитники. Порочный круг замыкался, и цинизм системы достигал апогея. Спев дифирамбы своему профессионализму, прожженный аферист рисует перед зэком мрачные перспективы. И когда клиент «доходит до нужной кондиции», адвокат снисходительно обещает исправить ситуацию. Испуганный заключённый подписывает соглашение, обрекая родных на разорение. Его вынуждают отказаться от ранее данных показаний или чистосердечного признания, чтобы развязать руки «святой троице» в лице судьи, обвинителя и защитника. Задача последнего — настроить участников судебного процесса против обвиняемого и сорвать куш, выставляя себя его единственным другом. Сумма гонорара определяется степенью испуга «подзащитного». Так нередко жертва обстоятельств, вчерашний порядочный обыватель становится заложником системы, пешкой в чужой игре. Его обирают до нитки, оставляя «с носом» и исковерканной судьбой. Рядовая авария оборачивается социальной катастрофой, превращая человека в оголтелого преступника. Юрий уже прошел начальные витки «кругов ада» и видел печальные последствия того, что называется «исправительная система»…

Другой, не менее важный момент во всём спектакле — это доля участия «партии и народа». Невзирая на усилия системы подавить волю узников, человек всё же способен остаться самим собой. Никаких особых условий не требуется, лишь элементарное человеческое общение. Ведь если на попавшего в беду смотрят сверху вниз, то и рассуждают соответственно. Страх карающего меча довлеет не только над ним, но и над его родными, удерживая от активного сочувствия. Несчастные люди запутываются в паутине «правосудия», расплачиваясь здоровьем и имуществом за собственное безволие. Издевательство системы не ограничивается тем, чтобы сделать родных соучастниками расправы с ближним. Семья превращается в надёжного тюремщика, убеждая осуждённого сидеть и ждать снисхождения чужого дяди. Юрий столкнулся с таким явлением, и ему стало страшно. Это всё равно, как если бы тебя избивали, а родственники вместо помощи уговаривали потерпеть, пока садисты устанут. А они, налогоплательщики, оплатят всё, включая издёвки над самими собой…

Верхний жилой этаж Ереванского централа считался «тяжёлым». В десяти камерах по кругу находились осужденные и подследственные сотрудники правоохранительных органов, министерства обороны и прочих государственных структур. Пять «хат» приютили серый люд, обвиняемый в тяжких и особо тяжких преступлениях, то бишь бандитизме, убийствах, грабежах и… автоугоне. Последние пять камер — самые страшные. С одной стороны этот отсек был отгорожен каменной стеной, с другой — железной. Там содержались приговорённые к смертной казни. Их никто никогда не видел. После оглашения вердикта приговорённого к расстрелу доставляли в тюрьму отдельно от других осужденных. Выстригали на голове полосы, переодевали в полосатую серую робу и под усиленной охраной препровождали в отсек смертников. Больше оттуда он не выходил. Ни прогулок, ни бани, ни свиданий. Что с ними происходило дальше и как исполнялся приговор — оставалось загадкой. Среди заключённых ходили небылицы об узниках в серо‑полосатых робах, одна страшнее другой. Через глазок в двери Юрий видел только стену и не верил выдумкам о жизни за ней. Был ещё один отсек, отгороженный с двух сторон каменными стенами с массивными железными дверями. В этой крепости прятались охранники, и туда водили на расправу непокорных сидельцев. Над пятым этажом находились прогулочные камеры — железобетонные стены с решёткой вместо потолка. А выше — только небо.

Звон ограничительной цепи и проворачивание ключа в замке раздражали по‑прежнему. Высокий бородатый парень вошёл в камеру. Чёрная дверь гулко захлопнулась. Первое время трудно было привыкнуть к услужливому открыванию и закрыванию дверей. Но желание поблагодарить и дать чаевые прошло быстро, уступив место иному чувству. Восемьдесят вторая «хата» праздновала Новый год, и настроение у всех было приподнятое. В тюрьме за очень большие деньги можно достать всё, что угодно. Запах спиртного и анаши заставил поморщиться. Юрий произнёс общее приветствие и прошёл к столу. Справа от входа находился туалет. Дальше, вдоль трёх стен стояли шесть двухъярусных шконок. Напротив входа — большое окно. Между ними протянулся деревянный стол с такими же скамьями. В отличие от карантина, это помещение имело обжитой вид. Правда, чёрный цвет занавесок навевал тоску, как и молодые ребята, синие от наколок с ног до головы. Вновь прибывшего вразнобой поприветствовали те, кто владели русским. Пожилой зэка, раскладывающий пасьянс, взглянул на него поверх очков:

— Откуда родом будешь? И каким ветром к нам занесло?

Юрий устало зевнул:

— Из Грузии я, из Тбилиси. А здесь за убийство.

Тот понимающе кивнул:

— Видно, не спал в карантине? Отдохни вон, свободных мест много. После расскажешь.

Уговаривать не пришлось. Глаза закрывались сами собой, мозг отказывался думать. Лёг на шконку под окном, поближе к свежему воздуху. И мгновенно уснул.

Пробуждение было тяжёлым, словно что‑то держало, не давая разомкнуть ресницы, эту единственную преграду между ним и реальностью. Но приглушённые голоса назойливо пробивались извне. Беседа велась на незнакомом диалекте, он уловил лишь пару слов. Попытался вспомнить сон, но не смог. Видел что‑то хорошее, связанное с волей, Викторией, сыном…

«Ладно! От правды всё равно не убежишь», — он потянулся, оживляя мышцы. И открыл глаза. Пламя свечей освещало лица сидящих за длинным столом. Восемь заключённых негромко переговаривались, стараясь не разбудить «грузина», как они прозвали Юрия.

Тело ещё не привыкло к тюремным кроватям — матрас был очень тонким, стальные полосы буквально впивались в плоть. Холод заставил накинуть куртку. Спросил о возможности умыться. Болезненного вида паренёк указал на ряд пластиковых бутылок с водой, объяснив, какую и для чего используют. «Грузин» взял одну из свечей и прошёл под чёрный брезентовый занавес, свисающий с потолка до низкой бетонной перегородки. Там находились туалет и умывальник. Пожилой знакомец встал со своего места:

— Дай‑ка полью, земляк! А то самому несподручно. Мыло вон там, на полке. Бери, здесь всё общее.

Юрий быстро ополоснул лицо и руки, вытер носовым платком. Поблагодарив человека за помощь, присоединился к остальным:

— Будем знакомы, что ли? Я — Юрий. Родился в России, вырос в Грузии. Армянский понимаю, но плохо. Обвиняют в убийстве двух человек — признал частично. Арестован два месяца назад, сидел в центральном КПЗ.

Ребята назвались, но он запомнил только двоих. Пожилого звали Виленом. Худощавого парня — Самвелом. Потом был ужин. Едва принялись за еду, как открылся «волчок». Назвали фамилию «грузина». Передачу от Люси сразу положили на стол. Грузинские блюда всем понравились. Тот, кто насыщался, вставал, желал здоровья родным Юрия и отходил к своей шконке. После ужина Вилен предложил сыграть в домино. Это помогало на время отвлечься от грустных мыслей.

Потянулись дни надежд, сомнений, беспочвенных страхов и необоснованных претензий. Мотив преступления глубоко индивидуален. Нереально выявить все нюансы и классифицировать «по полочкам». Роковое мгновенье не даёт опомниться, подобно внезапной яркой вспышке света. Один зажмурится, другой отвернётся, третий закроет глаза ладонью… Никто не знает, что заставляет их реагировать так по‑разному. Поведение человека в экстремальной ситуации зависит от многого. Преступный замысел, если таковой имеется, всегда исключает провал. Некоторые долго не могут понять, как очутились в тюрьме. Люди просто не успели осознать и сориентироваться. Перед человеком разверзлась пропасть, и он упал, теряя голову, всего себя, разрушая связи с людьми и сам разрываясь на части. Как бы тщательно ни планировалось преступление, остаётся самое непредсказуемое звено — человек. Всё решает миг на момент совершения деяния. Люди эмоциональны и, когда выходят из себя, допускают безумные поступки, непоправимые ошибки. Конечно, это случается уже не с человеком, а с тем, в кого он превратился. Преступление — как припадок эпилептика. Проблема не в излечении, а в том, чтобы научиться жить с этой болезнью, уметь её контролировать. Только так можно избежать повторения беды в будущем. Для многих по эту сторону решётки случившееся является крахом всей жизни. Но понимание ещё не пришло. Сейчас они пытаются оправдать себя, ищут причины, доводы, веские аргументы… Сизифов труд! Довода, чтобы не быть человеком, не существует. И приходит раскаяние. Но не в том, общепринятом смысле. Сожаление о непоправимом лишь усугубляет проблему, разрушая человека до основания. Большинство умирают, не выдержав такого груза. Некоторые сходят с ума. Истинное раскаяние позитивно. Оно помогает сохранить рассудок и побуждает докапываться до первоисточника. Человек как бы отстраняется от преступления, анализирует всё, что оно натворило: с убийцей, жертвой, со всеми остальными. Смотрит, что, по его мнению, спровоцировало трагическое стечение обстоятельств, с тем, чтобы избежать беды в будущем. И определяет для себя максимум ответственности перед пострадавшими. Юрий знал главное правило — не отождествлять себя с убийцей! И старательно ему следовал.

Яма

Я очнулся. Глухие удары…

Б‑же! Б‑же! Возможно, я сплю?

Так темно и… Так больно и смрадно.

Но ведь жив, раз я кровью плюю!

Не пойму, что со мною и где я?

Головой по ступеньке. Еще…

Я не вижу, не чувствую… Тени…

Может в ад тащат тело мое?

Нет! Не надо! Я жив! Отпустите!

Дайте встать! Но… Не чувствую ног.

И дышать мне так больно… Отстаньте!

Вы не люди, а людям упрек!

И не звери! Зверей оскорбил бы…

Зашвырнули на слякотный пол.

Следом с грохотом дверь затворили.

В темноте я на ощупь пополз.

Шконка глухо закрытая… Стены…

Табурет, да параша‑ведро…

Писк мышей. Доброй ночи, соседи! —

и сквозь боль улыбнулся хитро…

Сутки в карцере — это не годы,

Не недели, ни дни… Долгий срок!

Темноту и запоры отныне

Открывают лишь (…чу!) — топот ног.

Это «зондер‑команда» вбежала!

Отморозки. Вот это беда!

Свист дубинок. Избили. Пытали.

Суток страшных идет череда.

Вновь встаю через боль. Разминаюсь.

Согреваюсь. Одежда у них.

А мороз тут в горах всё крепчает.

Трубы рвутся… Сосед что‑то стих.

Паренек весь избитый и слабый.

Был накрыт ими мокрым пальто…

Утром вынесли труп. Вы — сатрапы!

Им смешно: простудился — готов.

Двадцать суток меж жизнью и смертью.

Стон соседей. Мороз. Темнота.

Боль и слезы сплошной круговертью

Покрывают все стены… Устал!

Вот и лезвие. Вены! Да, где вы!?

Режу, режу, а кровь не течет.

Раз, за разом… Попал наконец‑то!

Отдохну… И где смерть? Чего ждет?!

Провалился, очнулся, и снова…

Холод. Слабость. Виденья сквозь стон.

Всюду липкая клейкая гадость, —

Лужа крови… Я ей окружен.

— Парень, парень, очнись! Слава Б‑гу!

Ты меня напугал! Я — Каро.

Залатал тебя — будешь как новый.

Надо жить! А сейчас все прошло.

Над столицей Армении отгремел прощальный салют. Праздничный фейерверк распустился в ночи и погас. Январские будни слегка разнообразили жизнь заключённых. Следственный изолятор засуетился, принимая прокуроров и адвокатов, встречая и провожая этапы. Двери восемьдесят второй камеры то и дело открывались и закрывались. Не обошли вниманием и Юрия. Он бодро спускался по лестнице, сопровождаемый конвоиром. Никто не объяснил — куда? Мол, просто, хотят видеть. И парень шёл, вспомнив майора Саакяна и других палачей, заждавшихся своей жертвы. На первом этаже повернули налево и вышли из круга, попав в тот самый, печально знакомый отсек боксов. На вахте, в кабинете дежурного помощника начальника СИЗО, узника встретили приветливо. Высокий смуглый, черноволосый офицер спросил имя‑фамилию, сверил с какой‑то бумагой и поинтересовался:

— Подполковник Аветисян… Мельсик, — он тебе родственник?

Юрий слышал об этом человеке от тёти и её сына:

«Вроде работает в МВД и курирует зоны и тюрьмы».

Он кивнул:

— Да. Но лично с ним я не знаком.

Смуглый встал и подошёл к нему вплотную. В тёмных глазах было что‑то странное, какой‑то блеск, как у наркомана. Трое других молча окружили заключённого. Взгляд наркомана сверкнул раньше остальных. Но огромный кулак лишь слегка коснулся уха — армейские рефлексы не подвели узника. Наркоман схватил резиновую дубинку. Игра началась. Эти четверо знали своё дело. Руки, скованные сзади наручниками, не могли даже защитить голову. Каждый удар достигал цели. Били и по лицу, и по почкам, и по другим местам. Всего один раз парень не сдержался и вскрикнул, когда сильный удар дубинки задел какой‑то нерв на руке. Тело содрогнулось от страшной боли, взывая о милосердии. Упасть ему не дали, поддерживая точными ударами. Но крик о помощи был услышан, и узник потерял сознание. Очнулся от ударов головой о ступеньки лестницы. Его волокли куда‑то вниз. Может, в самое пекло? По крайней мере, смрадный запах, доносившийся отовсюду, ассоциировался именно с адом.

Годы были тяжёлые. Разруху переживали государство, личность и пенитенциарная система. Репрессивный аппарат работал как хотел — произвол был во всём. Обвиняемых в тяжких преступлениях и — почему‑то? — автоугонщиков с первых же часов появления в тюрьме бросали в карцер, где мраком, сыростью и пытками выбивали признание за совершённые и не совершённые преступления. Штрафной изолятор мог с полным правом называться адом, учитывая описание чистилища в христианских источниках. Юрия затащили в одну из двенадцати одиночных камер, сняли наручники и ушли, захлопнув дверь. Затем, в отдалении, загромыхала другая, потом третья. Парень осторожно приподнялся, морщась от боли. Два пальца на правой руке и правое ребро наверняка были сломаны. Остальное тело сильно болело, но вроде больше никаких переломов.

Более двадцати дней и ночей карцера показались вечностью. Допустимый срок содержания подследственных в штрафном изоляторе ограничивался пятью сутками, а осужденных — пятнадцатью. Заключение на длительное время — более шести месяцев, назначалось лишь по приговору суда, в бараке усиленного режима — так называемом БУРе. И барак — это не подвал… Солнечный свет не проникал в этот подземный отсек тюрьмы. Из‑за близости болота со стен камеры сочилась вода. Крысы и насекомые стали единственной компанией. Нары в этой камере почему‑то не открывались, и спать пришлось на бетонном полу. Другие мелочи жизни остались без изменений, так же, как в первый раз, два месяца назад. Утром и вечером выдавали по кружке кипятка, частью которого узник умывался, а другую половину — выпивал. И тому подобные нездоровые явления, о которых старался не думать. Единственная цель такого заточения — это устрашение. Где‑то читал, что «чем меньше человек, тем больше выносит. А когда считает, что он ничто, — тогда вынесет всё». И вот представилась «счастливая» возможность проверить истинность этих слов. Начались экзекуции. Избивали три раза в день, регулярно и жестоко. Били до потери сознания. Затем приводили в чувство водой, ставили на ноги, и старший офицер, тот самый майор‑наркоман, сильным ударом дубинки забрасывал заключенного в камеру. Эту группу тюремщиков‑садистов называли зондер‑командой. То была особая порода людей (или — нелюдей), с налитыми кровью глазами, обкуренные или накачанные какими‑то наркотиками и без тормозов. «Работали» молча и сосредоточенно. Офицеры — дубинками, рядовой состав — руками и ногами. В перерывах изощрялись в ругательствах, требуя признания в преступлениях, о которых штрафники и понятия не имели. По молодости лет Юрий молча сносил все пытки и оскорбления, что злило палачей ещё больше. Когда всё прекращалось, парень начинал усиленно разминаться, отжиматься, приседать, чтобы уменьшить боль и прийти в себя. Он был полон жизни и не хотел умирать. Страх и отчаяние от творимого, растерянность и недоумение не оставляли ни на минуту. Через неделю спина превратилась в сплошную рану, словно нечто круглое и тяжелое прилипло к ней. Когда боль чуть‑чуть отпускала, начинал плакать — от жалости к себе и от бессилия. Со слезами прояснялись мысли, на душе становилось легче. Но выживал только в эту минуту. В следующий же миг сырость, мрак, боль напоминали о том, что он умер. Для свободного человека оказаться в неволе равносильно смерти. Юрий не знал, что его ждёт завтра. Даже не мог ручаться за следующее мгновенье. Боялся не умереть, нет! Так бы всё раз и навсегда закончилось. Больше смерти опасался безумия. Ведь мозг мог и не выдержать. А сойти с ума — это невосполнимая потеря. Мёртвый для социума, ты всё же участвуешь в жизненном процессе. Но сумасшедший в нём только слегка присутствует. Хотя и этого не осознаёт…

Сначала в карцере было по одной жертве на каждую «яму». Так называли штрафные одиночки, потому что они находились ниже уровня первого этажа. Темница Юрия, под номером шесть, была единственной, где нары служили лишь декорацией. Неделя сна на холодном полу доконала отбитые почки, и пошла кровь. В один из дней привели новичка, азербайджанца по национальности. Однажды, после сумгаитской резни он сбежал из Еревана, оставив там жену и детей. Но тайно продолжал навещать их. По доносу соседей его выследили и арестовали, подкинув пистолет. Обвиняли в ношении оружия и шпионаже. Этого «врага Армении» менты и поместили на место Юрия, которого перевели в соседнюю камеру. Вскоре выяснилось, что новичок приходится братом известному в криминальной среде авторитету по прозвищу «Грош». Когда палачи, насытившись страданием зэков, убирались из карцера, узники, как могли, утешали азербайджанца. Все знали, что живым тот отсюда не выйдет. Зима девяносто пятого была настолько морозной, что лопались водопроводные трубы. Это обстоятельство также использовали против мучеников тюрьмы. И опять отличился тот самый майор‑наркоман. Может, и не он один. Такой способен лишь на тупое исполнение чужой воли. Но делал он это слишком усердно, отобрав верхнюю одежду у всех узников. Тем и до этого не было жарко, (поскольку отопление во всей тюрьме отсутствовало), а теперь и подавно. Несколько энергичных упражнений слегка согревали, и удавалось какое‑то время поспать. Дальше по расписанию, только на сей раз удары приходились по голому телу. На четвёртый день такой «закалки» привезли дюжину осуждённых из севанской зоны строгого режима, пойманных за стеной, на выходе из подкопа. Ребята поделились одеждой и отвлекли на себя всё внимание «зондер‑команды». Пять суток избивали только несостоявшихся побегушников. Потом их подняли в карантин, и «ямы» снова наполнились знакомыми стонами.

Вскоре вся тюрьма знала о ментовском беспределе в карцере. Воры пытались что‑то сделать. Но инициатива пытки холодом исходила сверху, и голос королей преступного мира проигнорировали. На требование самих жертв ответили удвоенной жестокостью. Лишь «испугались» угрозы азербайджанца пожаловаться в Красный Крест. Ему тут же вернули шерстяное пальто, обильно смоченное водой. Бедняга лежал без сознания, когда палачи тщательно укутали его в разбухшую шерсть. Это был вечер. Наутро тело азербайджанца вынесли на носилках. Распустили слух, якобы узник скончался в больнице из‑за какой‑то болезни. Но его убили на глазах одиннадцати человек. Юрий видел казнь через «глазок» в двери. Он стал очевидцем ещё двух убийств. Вторым погиб маньяк‑насильник из Ленинакана. Гибель третьей жертвы была ужасна. Молодого парня, езида по национальности, забили насмерть. Вдоволь наиздевавшись и убедившись, что тот не дышит, один из тюремщиков предложил помочиться на него. Юрий видел там и старого знакомого, тестя наркодельца, подстрелившего самого себя. Узник отвернулся, думая о своей кончине: «Сколько же позора и страданий видел этот отсек пыток! Нет. По их сценарию я точно не умру».

Шёл двадцать первый день карцера. Начальник смены пригрозил более действенной расправой, если к следующему дежурству увидит узника таким же бодрым и здоровым. Это капля стала решающей. Парень сорвался, запаниковал. У него было спрятано ржавое бритвенное лезвие, найденное здесь же. Настало время его применить. Вечером, после отбоя узник вскрыл вены. Он устал от боли, а этот способ мог избавить от неё навсегда. Но кровь быстро свёртывалась, и приходилось резать снова и снова. Юрий обессилел и несколько раз терял сознание. Лежал в луже собственной крови, превратившейся в липкую желеобразную массу. Приходя в себя, парень опять резал. Случайно наткнулся на плечевую артерию, из которой жизнь вытекала обильнее, чем из вен. Сперва онемели конечности, ощутил холод и слабость во всём теле. Появились и другие странности. Дальше не помнил. Очнулся уже в больнице, от сильных пощёчин. Это был молодой врач, в отчаянии применивший последнее средство:

— Ну, ты меня напугал, парень! Уже всё, что можно, вколол, но никакой реакции! Нельзя так делать! Ты молодой, вся жизнь впереди!

Он подсоединил капельницу:

— Меня зовут Каро. Я тоже из Грузии. Работал в Батуми. Артерию я скрепил и повязку наложил, так что лежи смирно и набирайся сил!

Юрий попытался шевелиться, но тело, руки и ноги были зафиксированы ремнями. Жить не хотелось, и мысль работала только в этом направлении. Неожиданно в палату зашёл тот майор, тесть наркодельца. Выглядел он напуганным:

— Ты что, специально это сделал в мою смену? Теперь я и мои солдаты под подозрением. Обещаю, что здесь тебя никто пальцем не тронет. Я тут продукты, сладости принёс. Ребята чай варят. Тебе надо много сладкого употреблять.

За десять дней на больничной койке восстановились силы и желание выжить во что бы то ни стало. Кошмар подвала смерти остался позади. А впереди ждала неизвестность. Юрий выбрался из «ямы» на двадцать вторые сутки, вскрыв вены и открыв в себе сердце и душу. Страшное отчаяние прошло, оставив горечь воспоминаний. Он принял случившееся как часть наказания. И понял, что был непростительно безответственен, имея претензии ко всем, только не к себе самому. Да. Он должен был пройти весь этот ад ради очищения. Через позор, кровь и стыд…

Майор выполнил своё обещание, и Юрия больше не беспокоили. Из больничной палаты перевели на прежний этаж и в ту же камеру. В замкнутом пространстве время текло очень медленно, заключённый успевал мысленно прокручивать всю свою жизнь, переживая каждое мгновенье. От родных не было никаких вестей, и лишь грузинская кухня еженедельно напоминала, что он не забыт. Однажды нашёл в сациви записку от Людмилы и Анны. Старшая сестра извинялась, что не может приходить чаще одного раза в неделю. Младшая писала брату, чтобы не терял надежду — максимум через три года его освободят. Узник уцепился за эти «три года» с отчаянием утопающего и держался изо всех сил. С весенним потеплением ничего не изменилось, и пятого апреля состоялось первое судебное разбирательство дела. Карусель закрутилась быстрее.

Приговор

Напряженье достигло предела…

Зал растаял… Лишь голос судьи

Беспристрастно дошел до расстрела,

Не забыв перечислить статьи.

— Вам понятно? — спросил методично,

Без эмоций, желанья задеть…

Подсудимый согласьем ответил,

Видя рот, изрыгающий смерть.

Пьеса сыграна. Занавес спущен.

Зал безмолвствует — кровь отмщена…

Я один в этой пытке гнетущей.

Лиц чужих и враждебных стена.

Голос: — Руки! Щелчок на запястьях,

Скрежет клетки, безмолвный конвой…

Начинают торжественно шествие

В направленье доски гробовой.

Пачка «Pall Mall»… Эскорт со стволами…

В пыль двора, как в немое кино…

И машинки визгливой жужжанье

В волосах полосу провело…

Роба серая… Лица пустые…

Лязг засовов, ключа проворот…

Цифры «восемь» и «семь», как влитые…

Дверь захлопнулась. Что меня ждет?

«Вотки! Датараннэ галис! (Встать! Суд идёт!)», — эту официальную армянскую фразу узник запомнил на всю жизнь. Опрос тринадцати свидетелей занял около месяца. Потом начались судебные прения. Выводы прокурора была построены на печальных фактах детства подсудимого. Ни одного прямого доказательства причастности к убийству суд не услышал. Никто из свидетелей не смог точно описать убийцу. Кто‑то видел со спины рыжеволосого парня, якобы требующего от одной из жертв деньги, произнося это на плохом русском языке с грузинским акцентом (здесь было явное лжесвидетельство, подкорректированное следователем). Юрий отказался от ранее данных показаний, объяснив их психологическим и физическим давлением. Адвокат просил снисхождения. Но обвинитель требовал высшей меры. От последнего слова подсудимый отказался. Зал аплодировал прокурору, требуя крови. И они её получили. Второго июня должен быть оглашен приговор. Юрия привезли в Верховный Суд, предварительно, как обычно, избив прикладами автоматов и дубинками, стараясь не задеть лицо. Конвоиры выполняли чей‑то приказ, но делали это безлично, не усердствуя. Каждый раз, перед заседанием и после, почти всех подсудимых подвергали этой унизительной процедуре. Затем разводили по камерам ожидания. Надежда на чудо растаяла, как дымка. Отчаяние достигло предела. В ушах стояли крики людей, жаждущих его крови. И Юрий решился. Разбил небольшое окно в туалетной комнате и выбрал из осколков стекла кусок в форме ножа. Оказавшись в железной клетке зала суда, не стал дожидаться, пока помещение наполнится людьми, среди которых были и его сёстры. Выйдя на середину, вынул своё оружие и быстро воткнул лезвие в область солнечного сплетения. Боли не было, — только звук разрываемой плоти. Окровавленное стекло полетело в конвоиров, разбиваясь о стальные прутья решётки. Узник стоял, безучастно наблюдая, как в спешке перекрываются входные двери, вызываются судья и врачи. Странно, но смерть не наступала. Рубашка намокла от крови, и всё. Дверь клетки открыли, прибежали санитары с носилками, и вскоре «скорая» мчалась по направлению к тюрьме. Там дожидалась целая бригада врачей из центральной тюремной больницы.

От общего наркоза пациент отказался, и вскрытие произвели под местной анестезией. Солнечного сплетения лезвие не коснулось, оно лишь проткнуло переднюю стенку желудка. Парня зашили и перенесли в палату, связав по рукам и ногам. Спустя десять дней Юрия привезли на суд под усиленным надзором. Зал заседания был переполнен. Пришли представители грузинского посольства и местной прессы. Суд в полном составе также был на месте. Все ждали объяснения, и Юрий рассказал сказку о неком Шекспире по кличке «Шепо» и его друге Зазе. Мол, убили эти двое, а его заставили взять вину на себя, угрожая расправой с родными. Основание для такого заявления было не менее веским, чем у версии прокурора. В деле фигурировали показания свидетелей, якобы видевших рядом с местом преступления красную «девятку», которая забрала Юрия после убийства. Суд удалился на совещание и, вернувшись, зачитал вердикт. За ношение оружия, которое Юрий признал, дали пять лет общего режима. А по остальным обвинениям назначено дополнительное расследование. Адвокат Пахлавуни заявил, что не собирается работать бесплатно и бросил клиента, отказавшись от дальнейшего представления его интересов. Просто встал и ушел. Юрий подал ходатайство о замене прокурора и следователя. Ответ ему передал сам плюгавый важняк.

Унылые дни шаркали часами, еле передвигаясь. Контингент поменялся уже дважды. Большинство ребят получили срок. Единицам улыбнулась свобода прямо из зала суда. Появлялись и исчезали новые люди — чьи‑то судьбы, положенные на весы правосудия. Юрий на правах старожила помогал новичкам прийти в себя. Старался, как мог, пресекать назревающие конфликты, объясняя, что у заключённого в тюрьме один враг, да и тот вне камеры. Его уважали и прислушивались к совету. Но парень отнюдь не стремился к лидерству, хотя сокамерники чуть ли ни упрашивали решать текущие проблемы. Нужно было платить ментам за пользование телевизором, баню, прогулку. Подкупали шмонщиков, чтобы не слишком усердствовали, режимников и оперов — чтобы не цеплялись к узникам и не спускали в карцер. Услуги имели твёрдые расценки, и всё это ложилось на плечи родственников заключённых. Юрий наотрез отказался от этой сомнительной «чести», и смотрящим за хатой назначался кто‑нибудь из новеньких. Однажды парня вызвали к начальнику СИЗО.

Тщательно обыскав, его вывели из порочного тюремного круга в коридор корпуса администрации. Какие только мысли не пронеслись в голове! Но объяснилось всё до банальности просто. Первое, на что узник обратил внимание в кабинете «хозяина», — это крупная остроухая собака. По‑видимому, метис — смесь восточно‑европейской и кавказской овчарки. Начальник сидел рядом, за столом, разворачивая для неё шоколадные батончики «Сникерс». Чуть дальше была какая‑то дверь. Телевизор, видеомагнитофон и железный сейф с разложенными на нём военными сувенирами в виде противопехотной мины, гранаты и тому подобного. Обстановка выдавала бывшего военного. Тот молча указал узнику на стул, продолжая кормить псину. Наконец взглянул на человека:

— Так ты, говоришь, не убивал тех двоих?

— Нет. Я их даже не знал до того дня.

Полковник выдвинул ящик стола и достал никелированный револьвер «Росси». Положил на стол и подвинул к Юрию:

— А этот ствол тебе знаком? Вчера друзья подарили, — нравится?

Заключенный вынул носовой платок, обернул рукоять оружия и стал рассматривать. Револьвер был заряжен, и парень боролся с искушением. Второй этаж, декоративная решётка, отверстие, прикрытое большим кондиционером… Побег сам просился в руки. Задумчиво крутил опасную игрушку, не замечая наблюдающего взгляда начальника.

«Какая‑то провокация. Не могут так тупо подсунуть исправное оружие. Что‑то тут не так».

В этот момент подозрительная дверь рядом с собакой слегка приоткрылась. Узник аккуратно положил «игрушку» на место:

— Нет. Красивая штука, но я такого не встречал. Это что, боевой пистолет?

Начальник засмеялся:

— Ты бы ещё автоматом назвал. Это револьвер, «бульдог». Ладно, парень. С тобой тут хотят пообщаться. Там!

И указал на ту самую дверь. Узник встал. Дверь широко распахнулась, приглашая в просторную комнату. Удобные кресла, диван и журнальный столик, заставленный фруктами, сладостями, прохладительными напитками. Четверо военных стояли, поджидая гостя. Старший офицер пригласил сесть, и узник расположился в кресле. Подполковник — напротив. Остальные не шевельнулись, изучающе посматривая на заключённого. Старший представил себя и их:

— Я — заместитель начальника шестого отдела. А они — наши оперативники. Мы изучили твоё дело и думаем, что можем помочь друг другу. Как тебе такая идея?

Узник ждал продолжения. Откинувшись на спинку кресла, он развёл руками:

— О чём, собственно, речь?

Военные удовлетворённо переглянулись. Подполковник заговорчески наклонился вперёд:

— Ты слышал об Артуше Гарниском? Сейчас он в тридцать девятой камере. Это киллер номер один в Армении. Но до сих пор мы ни разу не доказали его причастность к убийствам. Если ты согласен сотрудничать, то сразу перейдём к делу. Тебя сегодня же переведут в камеру Артуша. А мы, со своей стороны, гарантируем тебе минимальный срок. Ну, как?

Юрий молчал. О сотрудничестве, конечно, и речи быть не могло. Но поиграть с ментами стоит, может, где и пригодится информация.

Подполковник истолковал колебания по‑своему:

— Если нужны деньги или ещё что, то без проблем.

Узник понимающе ухмыльнулся:

— Ясно дело! Да нет, пока это лишнее. Если вы не против, то я подумаю?

Собеседник обрадовался:

— Разумеется! Когда будешь готов, скажи Гамлету, он нас вызовет.

Заметив недоумение, объяснил:

— Гамлет Ованесян — начальник тюрьмы.

Юрий кивнул, вспомнив овчарку и «Сникерс».

Один из стоящих, капитан со шрамом на щеке, остановил Юрия, вставшего, чтобы уйти:

— Наш объект — очень дерзкий тип, и здесь он король. А ты больно тихий какой‑то. Чтобы с Артушем общий язык найти, надо соответствовать. Так что сам смотри.

Они попрощались, и узник вышел. Кормилец псины вызвал надзирателя. Парня увели. В этот же день его посетил следователь.

Петрос пришёл не один. В комнате допроса находились сестра и жена Юрия.

Это насторожило:

«Что ещё придумал этот плюгавый?»

Молча, кивком головы приветствовал всех и сел на фиксированный стул. Петрос листал какие‑то бумаги, давая родственникам возможность свыкнуться с ситуацией. Но, заметив, что узник сверлит его ненавидящим взглядом, вынул исписанный лист бумаги:

— Это показания твоей жены, ознакомься!

Узник спросил:

— Почему опять ты? Я же требовал заменить и тебя, и твоего хозяина.

Петрос усмехнулся:

— Значит, плохо «требовал». Это дело мы начали, и мы доведём его до конца. Так что читай! А потом поговорим.

Юрий отказался:

— Меня не интересуют эти «показания», и читать не собираюсь.

Следователь пожал плечами:

— Это твои проблемы. Я пообещал Людмиле встречу с тобой, оставляю вас одних.

Заключённый встал:

— Нет! Никаких встреч!

Женщины тоже встали. Сестра подошла и обняла брата. Он услышал шёпот:

— Не надо так! Поговори с Мариной, она же не знает, что ей делать. Пожалуйста!

И, поцеловав брата, Людмила пошла к выходу. Впервые после года разлуки он посмотрел в глаза женщине, так и не ставшей ему женой. Замужество не принесло ей счастья, а эта неопределённость и подавно. У мужчины защемило сердце:

«Эту жизнь я тоже разрушил. Ведь знали же оба, что никогда не полюбим друг друга! Тогда — зачем?»

Заметил её робкую попытку обнять и остановил:

— Не надо больше сюда приходить. Для тебя я умер. Ты молода, красива. Выходи замуж и забудь обо мне. Теперь никто ни в чём тебя не упрекнёт.

Она заплакала, пытаясь что‑то сказать. Но узник ничего не слышал и не слушал. Проходя мимо, к выходу, лишь бросил холодное:

— Прости.

Сестра ждала в коридоре и всё поняла без слов. Дотронувшись до руки брата, Люся вошла в комнату, к плачущей невестке.

Проводив женщин, следователь вернулся. Не глядя в глаза жертвы, сухо произнёс:

— Не знаю. Может, ты и прав. «Вышки» избежать не удастся. Твои фантазии о других участниках убийства не подтвердились.

Достал из папки несколько листов бумаги:

— Вот ответы на запросы. Этот из Владивостока. Там ты, действительно, проживал. Но в сентябре этого года был выписан. А вот справка из Гори. Никаких Шекспиров и Заз, подпадающих под твоё описание, не существует. Тут ещё показания твоих родственников, соседей, друзей. В общем, не было никаких других, ты убил. Юрий развёл руками:

— Ммда… Факты у тебя неоспоримые. Только что доказывает мою вину, кроме голословного признания?

Петрос сложил бумаги в папку и, наконец, посмотрел на заключённого злыми, красными от усталости, глазами:

— Этого достаточно. Шанс тебе давался, но твой отец подвёл.

Он быстро заполнил какой‑то бланк и протянул заключенному. Тот не пошевелился.

Петрос не стал уговаривать:

— Твоё право. Обойдёмся без автографа. Эта наша последняя встреча. И рекомендую не играть с правосудием — только усугубишь свою участь.

Смех узника прервал его:

— Это в первую очередь тебя касается! Играете вы, а я пытаюсь выжить. Что, два раза расстреляют, что ли? А на встречу я всё же рассчитываю. И не на том, а на этом свете.

Год завершился. Прокуратура успешно отчиталась в ловле людей. Цифры и термины вызвали бурю аплодисментов, похоронив целый мир, замерший в ожидании. Январские праздники нагнали тоску на узников. Спирт и наркотики затуманили буйные головы, примиряя с реальностью. Дни нового года не докучали медлительностью. Неизбежность расплаты не вызывала сомнений. Все в хате знали об участи еврея с нездешней внешностью и армянской фамилией. Сам он не замечал сочувствующих взглядов и не слышал, когда к нему обращались. Было горько осознать, что «точка невозврата» пройдена. Никто не мог сказать, что будет после. Потому что об этом «после» старались даже не думать. Подолгу смотрел через «глазок» на стену, отделившую камеры приговорённых к смерти от тех, кто всё ещё надеялся. С этой стороны она казалась обычной, как и стены коридора. Самих смертников представить было трудно. А себя по ту сторону и вовсе невозможно. И парень ждал…

Тридцать первого января тысяча девятьсот девяносто шестого года Верховный Суд республики Армения вынес очередной смертный приговор. Молодой парень, двадцати семи лет, смотрел только на судью — на взгляд, бегающий по строчкам; губы, изрыгающие смерть. Окружающий мир словно исчез, растворился в каком‑то тумане. Остались эти двое — человек в чёрной мантии и мужчина в расцвете сил. Первый завершил чтение и взглянул на осуждённого:

— Вам всё понятно? Или перевести?

Тот кивнул головой:

— Расстрел! Куда уж понятнее.

Судья подал знак конвоирам. Из тумана отрешённости появились наручники и требовательный голос:

— Руки!

Стальные «браслеты» на его запястьях завершили представление. Клетка открылась беспросветной зияющей бездной. Узник ни разу не оглянулся — на зал, на холодные, чужие лица, искажённые мстительной гримасой. Горькая усмешка затаилась в уголках губ:

«У всех появились неотложные дела. Анна вышла замуж, именно в дни суда над братом. Остальные, конечно, предпочли свадебную церемонию».

Впрочем, было уже всё равно. Он спускался по лестнице, сопровождаемый молчаливыми солдатами. Перед входом в камеру ожидания один из конвоиров протянул пачку «Pall Mall» и спички. Осужденный взял, поблагодарил. Тихая почтительность больше напоминала похороны. Обратно, в тюрьму, везли отдельно от остальных заключённых. И снова что-то нереальное, как в кино. Юрий видел себя как бы со стороны. Вот прыгает вниз, в снежную пыль тюремного двора. Вокруг десятки военных, и всё это ради одного приговорённого к расстрелу. Здесь были все. Начальник учреждения стоял в окружении замов. Тот самый главарь команды палачей ждал с машинкой для стрижки волос. Его подручные держали смертника за руки, а майор-наркоман выстриг на его голове три полосы по старой каторжанской традиции. Затем провели в боксы и потребовали раздеться. Взамен нормальной одежды выдали серо-полосатую робу, такой же бушлат, ватники и кирзовые ботинки. Более сорока тюремщиков, включая и команду медиков, наблюдали весь этот процесс. Смертник машинально переоделся и проследовал за всей сворой наверх. Движение в тюрьме приостановили, чтобы никто не видел приговорённого в его последнем шествии. Пятый этаж, знакомый вход, поворот налево в загадочный отсек.

Железная дверь, окрашенная в чёрный цвет, гулко отворилась. Контраст был разителен и ощущался сразу. В воздухе, осязаемой тишине, чернеющих железом входах. Там затаилась жизнь. Сколько же человек цеплялись за неё вопреки приговору? Миновали один склеп, второй, третий… Цифра «восемьдесят семь» неуместно белела на мрачном фоне. Ключник что-то сказал в рацию. В ответ зашумело, застреляло. На устройстве, рядом с дверью, раздался щелчок. Помимо обычных замков, эти камеры закрывались на «Примулы» — электромеханические запоры. Раздался звон цепи и скрежещущий проворот ключа — привычные звуки в необычном амплуа.

Под впечатлением смерти

Безмолвие и ночь сплелись в покое.

Неверный лунный свет, таящий мрак…

Скажи мне, память, было ли другое?..

Где моя жизнь? Не в этих же стенах!..

Как вышло так, что нет у нас надежды

Слова сказать, услышанными быть?..

Печать судьбы — тюремные одежды…

И приговор клеймом — его не смыть.

Все нам твердят — нет места наказанью

Там, где вины не видно! Может, так…

Что знают люди о чужом страданье?

Да, ничего. Чужая боль — пустяк…

Что стоит справедливость? К ней стремленье?

Одним она — раба! Другим — палач…

Свобода для одних, другим — моленье…

Одним все сходит с рук! Другим… хоть плачь!..

Кого спросить сейчас?.. Луна сияет,

Решеткой расчлененная и тьмой…

Мне сон любовь и жизнь, всё обещает,

Живет надежда в узнике — Домой!..

Юрий стоял на пороге нового испытания, ниспосланного свыше. Осужденный на смерть в камере с сумасшедшим убийцей. Такое и в кошмарном сне не приснится! Из вопросов надзирателей и ответов этого заключённого понял, что тот недавно убил сокамерника. По всей видимости, расспросами о подробностях убийства хотели запугать вновь прибывшего. Юрий прислушался. Рассказывал работник из команды майора-наркомана. Это произошло сразу после запрета смертной казни. Один смертник убивает другого. Обыкновенной столовой ложкой выковыривает глаз и забивает до смерти. Тюремный спецназ и охрана подоспели, как всегда, «вовремя». Окровавленный орган валялся в грязи на полу, рядом с бездыханным телом. А на трупе бесновалось низкорослое подобие человека, продолжая с рычанием превращать лицо мертвеца в кровавое месиво. Без особого разрешения дверь в камеру осужденных на смерть открыть не могли. Пытались зацепить убийцу металлической шваброй и оттащить от жертвы. Но не тут-то было. А когда дверь, наконец, открыли, то уже все было кончено. Убийцу выволокли в коридор, скрутили, заковали. В течение двух часов его жестоко избивали. Слышались безумные крики:

— Турки! Вы — турки! Слезьте с родной земли!

Суд добавил ему «пятнашку», поглощённую расстрелом.

По ответам и взгляду этого зека было очевидно, что тот сумасшедший. Может, причиной тому явилась чёрная камера. А возможно, мрак и чернота разрывали его изнутри. Но такая компания была Юрием вполне заслужена. Нет претензий к правосудию, обществу. Он замахнулся на самое священное — человеческую жизнь. И потерял всё, что было свято и ценно для него самого. Тусклый электрический свет заменил все цвета радуги. Подмена — это всегда мошенничество. Но начал-то он!

Тюрьма совершенствует восприятие жизни, но ограничивает желания. Учишься расставлять приоритеты. И на первом месте — воздух, которым можно дышать. Наполненный жизнью и детским смехом, ароматом цветов и запахом любимой. Где ничто бы не напоминало о том, как он когда-то опустился до убийства, пал до омерзительности низко. Но пока обречен вдыхать смрад здешней атмосферы. Вспоминал слова Ницше: «Любой шаг на пути к истине, любой результат в постижении закономерности произрастает из мужества, из беспощадности и высокой нравственной требовательности к самому себе».

Гробовая тишина… В глухом отсеке смертников не раздавалось ни звука. Юрий сидел у стены, рядом с электроплитой, на свёрнутом бушлате, и читал книгу. Внезапно ночь взорвалась криком боли. Потом ещё и ещё… Парень не сдвинулся с места. Крик перешёл в громкие стоны и вскоре стих. Шла вторая неделя после приговора. В склепах ВМН томились тринадцать осужденных. На утренней проверке смертники узнали, что их осталось двенадцать…

Окна были даже меньше, чем в карцере. Стальные жалюзи пропускали струйки воздуха и света. Глаза натыкались на железные шторы, пытаясь разглядеть мир за ними. Но те оказались неумолимы. Проснувшись однажды утром, Юрий обнаружил, что потерял счёт дням. Тогда начал делать зарубки на стене. Мелкие — это дни. Покрупнее — недели. Кружок обозначал месяц. Бумагу иметь не позволяли. Ни зубной щётки, ни пасты, ни других предметов гигиены. Голые стены, небольшой стол в центре. Три чёрные шконки по углам. Единственное, что помогало коротать время, — это книги из тюремной библиотеки. И узник читал, стараясь не замечать назойливого безумия по соседству. Вскоре того перевели в другой склеп. А к Юрию привели новеньких. Пожилого смертника звали Ваником. Ему было за сорок. Имел жену и детей, две двойни. Все четверо — мальчики. Убитый горем отец метался по камере, твердя лишь одну фразу о сыновьях:

— Чорс миллионе! Чорс миллионе! (Четыре миллиона! Четыре миллиона!)

Через месяц он заболел. И в конце весны умер.

Смерть приговорённых к расстрелу — явление привычное. Ад или рай начинается глубоко внутри людских душ. Казалось, смерть не признаёт моратория и по-прежнему собирает дань. Одних убивал ад изнутри. Других — бушующий в сердцах сокамерников. Тела родным не выдавали. Трупы закапывали на местном кладбище, без всяких указателей. Больницы смертникам не полагались. Уходили в страшных мучениях. кто-то закрывал покойнику глаза. Другой — расправлял ноги и складывал руки на груди. Пламя свечей трепетало подобно сердцам обречённых. То разгоралось, поднимаясь вверх яркими, красными язычками, или вдруг бледнело и сбивалось в сторону, грозя погаснуть, стоило потоку воздуха усилиться до дуновения слабого ветерка. Каким же должно быть пламя свечи человеческой жизни, чтобы устоять даже перед ураганом, — ни затрепетать, ни погаснуть!

Первое время узники молчат под впечатлением смерти. Болезнь, как вампир, высосала из человека все соки, оставив высохшую мумию. Так кто же из двоих милосердней — жизнь или смерть? Почему люди цепляются за жизнь, избивающую и убивающую их? Но бегут от смерти, дарящей умиротворённость? Каждый из узников представлял себя на месте покойника. И вставал перед дилеммой. Кончина Ваника потрясла особенно сильно. Человек не был преступником. Он подвёз убийцу на своём такси, ни о чём не подозревая. Но суд вменил пособничество. Человек умер в день своего рождения, с именами четверых сыновей на устах. Что творилось в душе обезумевшего от разлуки отца? Какие думы будоражили полумёртвого человека, осужденного за убийство, но не обидевшего в своей жизни даже мухи? Кто знает? Мысли исчезли вместе с ним и никому уже не интересны.

Мелькали непрожитые часы, дни, месяцы. Стена-календарь покрылась не только линиями и кружочками, но и большими знаками вопроса. Это — годы. Один, второй, третий… Сколько ещё? Выживать ради смерти и умереть в забвении — это всё, что предлагает система. Юрий видел, как потерянные, ничего не понимающие люди превращались в растения. Ели-пили, смеялись и плакали, не покидая шконок. И увядали. Засыхали, осыпались… Иногда смертников оживлял страх. Раздавался скрежет ключа, и тишина нарушалась топотом множества ног, криками и гоготом палачей. Узники на слух определяли численность тюремщиков и поимённый состав. А главных садистов слышали ещё на подходе. Обитатели склепов замирали, стараясь не привлекать внимания. Если «повезёт», то донесутся лишь отдалённые стоны истязаемых. Оснований искать не приходилось, палачам достаточно луковой шелухи, крошек печенья, обёртки от конфет. Да всё что угодно! Избивали страшно, ведь в списках живых смертники уже не числились. Правда, палачам не удавалось выбить имя того, кто занёс запрещённое лакомство.

В представлении обывателя тюремщик является неким социальным уродом, своего рода изгоем. Были, конечно, и такие — мрачные существа со связкой бряцающих ключей, керосиновой лампой и горбом. Но в большинстве своём тюремщики ничем не отличаются от живущих по ту сторону «запретки». Есть и сердобольные работники, помогающие обречённым зэкам. Но чаще «сердобольство» щедро оплачивалась родными узников. Так или иначе, не уничтоженные остатки человечности в виде фантика и крошек оплачивались человеческой же кровью. Отсюда враждебность и агрессия — тот самый взгляд исподлобья. За годы страданий он становится второй натурой выжившего, его основной движущей силой.

Беда каждого начинается со стонов соседа за стеной! Хотя там, на свободе, это не так уж явно. А здесь… Щелчок «примулы». Цепь. Проворот ключа. Хочется зажать уши. Но этот звук проникает в мозг, в каждый нерв. На сей раз обошлось без воинственного шума нападающих. В дверном проёме стоял паренёк. На вид лет шестнадцать-восемнадцать. Нахмуренные брови, рассерженное мальчишеское лицо. Юрий даже привстал от удивления. Осужденного на смерть не спрашивают: «За что?» Но, именно этот неуместный вопрос вырвался, когда в камеру ввели новенького. И такой резкий контраст был между едва расцветшей жизнью и смертным приговором, что Юрий спросил:

— А тебя-то за что?

Рассказ юнца запутал всё ещё больше. То, в чем его обвинили, было под силу разве что какому-нибудь супербоевику. И всё же судья решил иначе. Юрий отказывался понимать: «Что это? Справедливость? Воздаяние? Кому? За что?»

В одном из коммунистических изданий встретил слова Белинского о юности, что она «…сама по себе уже есть поэзия жизни». А сколько таких мальчишек и девчонок, загубленных беспечностью «отцов народа», находится в тюрьмах! Треть приговоренных к расстрелу была в этом пограничном со взрослостью возрасте.

Время шло, и они подружились. В хате на три «спальных места» было семь претендентов. Новички устроились на полу. Но с Гором, этим молодым пареньком, условились спать по очереди. Гор согласился. Хотя мог бы спать и на полу, но покровительство старожила льстило. Юрий знал, что он не убивал. Не его случай, да и не тот человек. В тюрьме мало настоящего, всё больше напускное, показуха. Люди вынуждены скрывать свои чувства, закрываться от окружающей действительности. А Гор казался искренним. По крайней мере вначале…

Как-то нагрянули менты и обнаружили на дне кружки остатки кофе. Сперва набросились на всех. Но потом сконцентрировались на хозяине посуды, пытаясь выяснить, как к нему попала человеческая еда. Тут и случилось неожиданное! Избитый, едва державшийся на ногах новичок шагнул вперёд и прикрыл собой товарища по несчастью. Его оттаскивали, осыпая ударами, но парень держался. На памяти Юрия это был единственный случай благородного порыва среди зэков. Хотя Гор в своём поступке не видел ничего необычного. Юноша много рассказывал о семье, друзьях. И каждое повествование оставалось неоконченным. Говорит, говорит… И вдруг фраза обрывается, словно парень наткнулся на нечто непреодолимое. У него в голове не укладывалось, что делится не впечатлениями, которые завтра сменятся более яркими, а воспоминаниями, самыми лучшими и единственными на всю оставшуюся жизнь. Это было страшно. И это действительно труднопреодолимо. Для него всегда и всё было предельно ясно. И в Карабахе, на передовой, тоже. Впереди враг, позади и рядом — родина, друзья. И огромная ответственность на нём одном. Откуда было знать, что дружеская улыбка обернётся волчьим оскалом. И что враг неподалеку — плечом к плечу. Пятеро сослуживцев погибли, а он чудом выжил. Теперь осужден за убийство товарищей, а настоящие убийцы разгуливают на свободе. Как бы там ни было, но Гора конкретно подставили. Убили молодость, жизнь, веру… — что-то надломили в нем самом…

Юрий уже не был так убежден, как раньше, что в тюрьме оказываются исключительно по собственной вине. Соразмерность наказания преступлению тоже здесь не при чём. Всё дело в человеческом сердце. Взрослые должны быть снисходительны к молодости. Давать ей жить, а не убивать за ошибки. Разве такой рассерженно-растерянный мальчишка и ответственность, зрелость, они — совпадают? Увы, нет. Юность — это головокружительная поэзия, увлекательный танец, безумная влюблённость. Когда не думаешь о возрасте, времени, последствиях. Юноша мнит себя зрелым мужчиной, не будучи им. Оружие в его руках, — та же «игрушка», что спички в руках ребёнка. В восемнадцать-двадцать лет человек только учится соотносить мечты с возможностями. Ведь в этом возрасте легко спутать одно с другим — мужество с бравадой, принципиальность с капризом. И вдруг такой разрыв между неясностью, грёзами и — действительностью. Армия, война, оружие, смерть, суды, тюрьма. Правильно ли это? Алкоголь и табачные изделия детям до двадцати одного продавать нельзя. А возлагать полную ответственность за проступки, посылать на войну и убивать — можно! Где тут логика? Она, разумеется, есть. Но на таком уровне, что человеку с его эмоциями сложно её распознать. И хотя осужденного на смерть действительно не спрашивают: «За что?», онто задает себе этот вопрос постоянно. Ведь известно же, что когда человек падает, то не о гору спотыкается, а обо что-то более мелкое, им проигнорированное.

Трудно назвать жизнью происходящее внутри мрачного здания. Однако это была именно она, во всём многообразии. Текла неудержимым потоком, смывая годы, меняя обстоятельства. Лишь человек оставался неизменным. Не выворачивался наизнанку, часто закрывался… Но проявлял себя в той мере, на которую был способен в данной ситуации. Ничто на свете не в силах извлечь из него того, чего там и в помине нет. Люди рассказывали истории своей жизни. Они знали, где находятся и что им нечего терять. Говорили без обиняков, начистоту. Вырисовывалась ясная картина. Не бывает никаких «вдруг», «внезапно», «неожиданно». Всё происходило естественно, предсказуемо — адекватная реакция конкретного человека на вызов судьбы. Влюбился с первого взгляда, вздрогнул от страха, отмахнулся от назойливого комара, моргнул, кашлянул. Если бы людей тестировали с момента появления на свет, предсказать их всё равно невозможно. Человек — порождение времени, а не пространства. То, что находилось в зародыше, с годами превращается в дерево и осыпается плодами. Всё то же существо, только в ином измерении. Юрий посмотрел на свои руки:

«Или как пальцы. Можно стереть отпечатки, изуродовать, временно прикрыть перчатками. Но пальцы от этого не станут другими и не прекратят делать то, что им свойственно. С людьми та же история».

Он поднял голову — ребята обсуждали один случай. В десятый, а может, и в пятидесятый раз они рассматривали варианты, исключающие, по их мнению, арест и тюрьму. И радовались такой вероятности, словно дети. Сокамерники уже давно поведали друг другу всё, что было можно. Теперь развлекались планированием будущего с учётом печального опыта. Фантазии были разные и, как правило, с размахом. Те, кто попались впервые, мечтали о достижениях в обычной жизни, о баснословном богатстве. О нём мечтали и рецидивисты. Танцевать — так королеву, воровать — так миллион. И почти всегда чей‑нибудь голос напоминал:

— Сейчас бы горячего чайку с сахаром, кусочек хлеба с маслом.

Голодные смертники умолкали, вернувшись в реальность. Кормили действительно скудно. На завтрак и ужин — перловка. Она была неизменным гарниром. А основным блюдом являлись откормленные белые черви. Не лучше обстояли дела и с обедом. В подозрительно мутной жидкости могло попасться всё, что угодно, только не то, что едят люди. «Хлебом» называли нечто тёмное, липкое и непропечённое. Вместо чая — коричневая бурда. Меню было постоянным, с некоторыми вариациями. Остатки заготовленной пищи скармливали свиньям, разводимым на территории зоны. А может, и наоборот.

Весной девяносто седьмого приговорённых к расстрелу посетили делегаты Красного Креста. То была первая «ласточка», пообещавшая много хорошего. И умирающие зашевелились. Делегаты привезли письма от родных и близких. Юрий тоже получил весточку — письмо Виктории. И фотографии — её с сыном. В этот день узники молчали, скрывая слёзы и эмоции. Им дали два часа на ответное послание, и люди углубились в переживания. Чувства рождали мысли, неровными строками изливающиеся на бумагу. Юрий писал сухо и коротко. Знал, что письмо идёт через цензуру. И лишь в прощальной фразе не сдержался:

«Моя любимая девочка, милая моя СолнышкА! Прости, что подвёл тебя и ребёнка!»

Через два месяца «кладбище» снова ожило. На этот раз пришли ответные письма. Юрию вручили целую пачку. Там были послания от отца, сестер, друзей, жены. Виктория не ответила. Потянулись дни ожидания, месяц, другой. Лето сменилось осенью, приблизилась зима. Резкий звук стальных запоров больше не вызывал страха. Сердца смертников устремлялись навстречу неизвестности. Так было и в этот день. Топот ног никого не испугал. Узники наперегонки бросились к двери, чтобы первыми сообщить о долгожданных почтальонах. И вдруг наблюдающий отшатнулся:

— Маски‑шоу!

Все побледнели. Об этом дне никто никогда не говорил. Но каждый помнил о смерти, к которой был приговорён. Началась тихая паника! Второстепенное отступило, и осталось лишь самое главное! Юрий видел огромные, наполненные слезами глаза любимой и светловолосого мальчика, прижавшегося к материнским коленям. Обещал, дал слово, но не сдержал его. Паника наполняла смертника волнами. Ни одного звука не вышло из уст обречённых. Пульс участился, кровь отлила от лица, тело отказывалось подчиняться. А коридор молча заполняли военные.

Двери восемьдесят седьмой и соседней камер отворились одновременно. Солдаты быстро заняли пространство вокруг узников и вывели их наружу. Высокий молоденький заключённый беззвучно заплакал. Другой узник, бывалый рецидивист, почувствовал себя плохо и чуть не упал, не поддержи его стоящие рядом. Заключённых тщательно обыскали. У Юрия отняли шнурок, которым подпоясывал слишком просторные брюки. Попробовал возразить, но солдат коротко объяснил:

— Это тебе больше не понадобится.

Человек понимал, что уходить нужно достойно. Попытался совладать с собой. Но дрожь в ногах предательски усилилась.

«Родная моя! Помоги!»

Образ девушки вселял в него уверенность все эти годы.

И сейчас парень держался за спасительное наваждение. Никто из осуждённых не имел представления о технике исполнения смертной казни. В любой момент ждали выстрела. Глаза лихорадочно двигались, стараясь не упустить рокового мгновения. Но… Этого не произошло. Перепуганным насмерть заключённым приказали войти в камеру, и дверь захлопнулась. Сколько времени понадобилось, чтобы прийти в себя, — неизвестно. Только, когда во второй раз послышался шум отпираемого замка, солдат в коридоре не было. Человека вывели. Скованный страхом и кандалами, смертник последовал за офицером. Более двух десятков приговорённых замерли, томительно ожидая своей очереди. А человек безропотно спускался вниз по лестнице, сопровождаемый мрачными тюремщиками. Он двигался как зомби, ни о чём не думая. Даже чувствовал облегчение от того, что вскоре всё закончится — все страхи, все надежды…

Солнечные блики

Луч солнца через решетку коснется твоих волос.

Секундную эту ласку тебе от меня он принёс.

Задержится на мгновенье, и дальше зовут дела.

Возможно, еще один пленник дождется его тепла…

Мое прилетит терпенье к тебе ветерком в ночи.

Развеет твои сомненья и верность мою вручит.

Взгляни на седые горы — в них мой молчаливый крик.

В сиянии снежных покровов тоска моя — солнца блик…

Появится, отразится, исчезнет и вновь блеснет.

И аист, гордая птица, ее до тебя донесет.

Всегда я с тобой, повсюду, во тьме и в холодном поту,

На грани сознания буду держать… Я всегда приду.

Без смерти и расстояний, предательства и преград.

В мгновения этих слияний я чувствую звездопад

И милость Того, Кто знает, как сильно люблю тебя.

Он нас навсегда прощает, детей непослушных любя.

А мы с тобой будем достойны свободы и высоты,

Свершатся пускай сегодня все наши с тобою мечты!

Помещение напомнило детскую. Повсюду игрушки, — погремушки, куклы, машины и маленький трёхколесный велосипед. Кресла, диван, столик тоже не из тюремной «идиллии». Это явно не комната для расстрела. Если, конечно, не садистское ноу‑хау от психологии, чтобы увеличить страдание обречённого. Узник смотрел обезумевшим взором, не понимая, где он и что происходит. Звука двери за спиной не услышал. В какой‑то момент до его сознания донёсся незабываемый аромат солнца, моря и цветов. Это было невероятно! Человек, который всего мгновение назад слышал дыхание смерти, не был готов к такой перемене. Он закрыл глаза, призывая всю свою волю, чтобы не сойти с ума. Охрипшим от волнения голосом прошептал:

— Солнышка?

Её нежные руки трепетно прикоснулись к коротко остриженным волосам и сомкнулись объятиями на груди. Виктория прижалась к нему, и слёзы обожгли шею. Он точно не сошёл с ума! Юрий резко повернулся:

— Родная моя! Как же так! Ты здесь! Но как? Солнышка! Я ждал, писал. Ты не ответила. О чём я? Извини! Это не важно, любимая. Дай‑ка я посмотрю на тебя, радость моя!

Он чуть отодвинулся, не отрывая взгляда от милых черт, золотых кудряшек, прекрасных глаз… Она была так красива! Родная, настоящая, живая! И они снова прильнули друг к другу Солёные от слёз губы Виктории дрожали, сдерживая рыдания. Но это было выше её сил, и она заплакала, уткнувшись носиком в плечо любимого. Он ласково гладил вздрагивающие плечи женщины, утешая поцелуями. Вика шепнула:

— Я сейчас. Сейчас, любимый… Извини, пожалуйста!

Они провели вместе долгих четыре часа. А не виделись три с лишним года. Но волнующие мгновения компенсировали их сполна. Для этих двоих существовала только любовь. Всё, что было и ожидает, исчезло, уступив место радости встречи. Поведали друг другу о горестях разлуки и переживаниях. Вика рассказала о сыне, путешествии сюда, добрых людях… Хвасталась, как девчонка:

— Начальник тюрьмы такой хороший человек! Его отец был другом папы. Эта встреча — подарок на мой день рождения…

И капризно надула губки, стукнув кулачком по груди Юрия:

— А ты даже не поздравил! Как всегда! Я обиделась!

Тут же радостно засмеялась:

— Попался! Попался! Я так и знала, что ты забудешь! Ты всегда забывал об этом, как только одиннадцатое ноября наступало.

Парень радовался собственной забывчивости. Он поцеловал её в смеющиеся губы и хитро заявил:

— Неправда ваша, Солнышка! Я как раз собирался тебя официально поздравить!

И оба засмеялись. Лишь один раз за это вечное мгновенье Вика снова всплакнула, когда, спустя какое‑то время, счастливые и голодные, они набросились на еду, приготовленную с любовью и нежностью:

— Передачу тебе не разрешили! Просили, чтобы ты никому не рассказывал о нашем свидании. Хотя я и дала двести долларов работникам, они всё равно не позволили. Извини, любимый!

Милый шепот ласкал слух:

— Родной! Максюше нужен братик или сестрёнка. Ему же через три дня исполнится восемь. Ты же не привёз обещанного робота. А мальчик так ждал! Так что подарим живую игрушку.

И женщина рассмеялась, целуя его руки:

— Я люблю тебя!

Он, не задумываясь, спросил:

— А почему у Макса до сих пор нет?..

Фраза осталась недосказанной. Вика оттолкнула его, вскочила, заволновалась… Глаза обиженно сверкнули:

— Как только тебе в голову такое пришло! Ты что, не понимаешь? Я же тебя люблю! И наш ребёнок… Это наш с тобой сын!

Она села рядом и снова взяла за руку:

— Ты скоро выйдешь отсюда, родной! Мы уедем на Святую Землю. Сразу после твоего исчезновения я бросила аспирантуру — моя тема должна была развиваться в Нидерландах. А без тебя я потеряла интерес ко всему, даже к любимой науке… Ничего, продолжу, когда выйдешь. У нас будет большая семья. Разыщем маму, бабушку… Твоих сестёр пригласим жить с нами, отца… Всё будет хорошо, любимый, вот увидишь!

Юрий поцеловал её и молча кивнул. Слова Виктории напомнили о времени, неумолимо отсчитывающем последние минуты встречи. Женщина тоже притихла. Она была сильной, ей пришлось стать такой — преодолевала все трудности и ничего не боялась. Виктория верила в то, что говорила. Другого исхода просто не ожидала. Но вопрос времени оставался, и это её тревожило. Вику утешало одно: возможно, скоро в её лоне опять расцветёт новая сказочная жизнь. Они расстались просто, сказав друг другу: «До свидания!» В долгом, жарком поцелуе. Всё! Лишь прекрасные глаза женщины многозначительно добавили:

«До скорого, любимый!»

В отсеке смертников висела гнетущая тишина. Прошёл час, другой… Узники засомневались в своих выводах. Из соседних камер начали спрашивать о том, куда увели «грузина». Самый старший, неоднократно судимый, заявил:

— Парня помиловали! Я это с самого начала говорил.

Новость подхватили, принялись обсуждать, делать предположения… Свобода — это мечта каждого заключённого. Сейчас она превратилась в реальность. По крайней мере, всем этого сильно хотелось… Когда «грузина» привели обратно, разочарование охватило многих. Со временем и они, эти «многие», превратились в скептиков, которые всё же чуточку надеются. Вернувшийся со свидания узник долгое время витал в облаках, вновь и вновь погружаясь в неизгладимые ощущения встречи. Ребятам сказал, якобы приходил следователь. В подробности вдаваться не стал. Заметив его состояние, бывалые зэки шутили:

— Ты словно не от следака вернулся, а со свиданки.

«Грузин» отмалчивался и улыбался. Он никогда никому не рассказывал о себе, своей семье. Тюрьме незачем об этом знать.

Виктория улетела в тот же день. Через некоторое время перевели на другую работу начальника тюрьмы. Возможно, это последствие щедрого подарка. Или причина в ином. Но с приходом нового «хозяина» камеры ВМ стали посещать чаще — «зондер‑команда» и те, кто обещают защитить от её произвола. Бесправные узники оказались посередине, между молотом и наковальней. Первый вызывал протест и ненависть. Вторая примиряла с действительностью, манипулируя некоторыми уступками от оппонентов. Нужно быть полным лохом, чтобы повестись на замануху «плохой и хороший полицейский». И всё же просветы радовали. Сперва они появились в стальных жалюзи. Электросваркой срезали две узкие полоски выше уровня глаз. И на стенах робко заиграли солнечные блики. Обитатели склепов с удивлением обнаружили цвета радуги у привычных предметов. Это был первый налёт позолоты. Клетка не стала просторней, но она чуть‑чуть потеснилась. И мертвецы восстали. Жаловались, объявляли голодовку, подыгрывая обеим сторонам. Те знали свою выгоду. Растроганные европейцы пустили слезу и субсидировали улучшение условий. Добавили ещё пять камер, сорвав аплодисменты трёх десятков узников. Шконки и решётки перекрасили в белый цвет, пол — в коричневый. Библиотека пополнилась новыми книгами. Но приговорённые к смерти умирали по‑прежнему, раздражая «благодетелей» неблагодарностью.

В апреле девяносто восьмого виновником очередного переполоха вновь оказался «грузин». Тот же маршрут вниз по лестнице. Но на сей раз он не увидел любимой, вопреки ожиданию. Помещение, куда его ввели, разделялось стеклянной перегородкой. А за ней стояли сестра и жена. Узник повернулся, чтобы уйти. Но тот офицер, который пять месяцев назад провожал его на свидание с Викторией, попросил объясниться с посетителями. И узник согласился. На настоятельную просьбу забыть его жена отвечала слезами. Сестра грустно молчала. По глазам брат понял, что у неё серьезные проблемы. Но вопрос так и остался без ответа.

В камере ожидал сюрприз, затмивший все неприятности. Это был бланк Красного Креста, исписанный родным почерком. Виктория поздравила с днём рождения и пожелала свободы к рождению второго сына. Она была на пятом месяце беременности и на седьмом небе от счастья. Послание так и льнуло объятиями да поцелуями. Узник не знал, радоваться или огорчаться. Лёг на шконку, отвернулся к стене и закрылся с головой одеялом. Так и пролежал до утра, погрузившись глубоко в думы. В августе он стал двукратным папой. Сыну дали красивое имя — Леонид. В память об отце Виктории.

В конце сентября жена приехала снова. Юрий тщетно пытался уговорить её на развод. Ничего не оставалось, как рассказать о Вике и детях. Но сейчас, после появления на свет второго сына, он хотел, чтобы в адрес новорождённого и его мамы звучали только добрые слова. И Юрий ничего не сказал. За время его отсутствия в камере случилась беда. Убили пожилого больного человека. Под видом лекарства подсунули большое количество марганцовки, сжёгшее все его нутро. А уже издыхающего изнасиловали. Двое смертников активно помогали насильнику, держа умирающего за руки. Двое других безучастно наблюдали. Убийца держал общак и пользовался незаслуженным авторитетом. Свой мерзкий поступок обосновал «понятиями». Никто не возразил. Трудно было поверить, что можно так нагло спекулировать воровскими законами. Подручные «авторитета» отбывали первый срок. Но другие двое уже неоднократно сидели и обязаны не допускать беспредела. Юрий посмотрел на сокамерников. Негодяи сидели, довольные собой. Сидельцы со стажем отводили глаза. Узник понял, что без воров здесь не обойтись. Он подошёл к окну и три раза стукнул ногой о пол, вызывая нижнюю камеру. Когда снизу откликнулись, попросил сообщить ворам в пятидесятую, что в ВМ их имя втаптывают в грязь. Объяснить более подробно ему не дали. «Авторитет» бросился с «заточкой», целясь в живот. Один из балбесов попытался сбить с ног. Юрий выбил из руки подонка оружие и схватил за горло. Другой отлетел под столом с выбитой челюстью. Узник повалил насильника на шконку и стал душить. Разум помутился, и он видел лишь оскаленные жёлтые зубы убийцы. Тот перестал сопротивляться, и Юрий опомнился. Разжал пальцы и встал. Подобрав «заточку», отошёл к столу. Некоторое время сидел спиной к сокамерникам. Сегодня те перестали быть заключёнными, а превратились в палачей. В тюрьме есть лишь два противостоящих лагеря, и любой вред заключённому — это ментовской поступок.

«Но как вдолбить эту истину в головы трусов?»

Шум позади него прервал размышления. Оживший убийца хрипел:

— Чего сидите? Бейте этого баклана!

Смех «баклана» по достоинству оценил комичность ситуации. Взглянув на горлопана сверху вниз, парень спросил:

— Тварь, ты же из себя умного корчил. В натуре, не врубаешься, кто ты такой с сегодняшнего дня? А вы? Неужели все такие же, как и он, дегенераты?

Юрий подошёл к самому молодому:

— От тебя меньше всего ожидал такого, Гор. Ты ещё молодой, а этот урод всю твою жизнь испортил. Ведь ты знаешь, как относятся к насильникам в тюрьме? Их «опускают». А то, что вы сделали сегодня, — это насилие. Даже ещё хуже! Вы надругались над заключённым, то есть сделали за ментов их работу. И ты поверил, что всё это соответствует воровским понятиям! Остальное услышите от воров, все вы.

— Но не ты, баклан!

Шипящий голос ворвался прямо в ухо, и на голову обрушился сильный удар. «Авторитет» подкрался с кирпичом из‑под спирали электроплиты. Размахнуться ещё раз не удалось. Но отбиваться Юрию пришлось от четверых. На шум, крики и бранную ругань сбежались менты. Юрия перевели в соседнюю камеру и дали пять суток карцера. А убийце и подручным — устное замечание. По окончании карцера узник написал ворам о случившемся, и началась разборка. Через два месяца воры низложили «авторитета», объявив его и молодых балбесов «гадами». На этом всё завершилось. Доверие воров стать ответственным в ВМ Юрий отклонил. Он не видел себя в роли «положенца». Да и врагов было предостаточно, не всем по душе правда. Но жить, закрывая на неё глаза, не мог.

Идеальное убийство

Жизнь и смерть в застенках наиболее обсуждаемы. Но иногда человек зависает между этими реалиями. Так и произошло с одним сельским парнем вскоре после смертного приговора. Гамлет родился не в Дании и не принцем. Разве что умопомешательством схож с известным тёзкой. «Малолетка» возвела его в авторитет. Но воровские понятия не для среды смертников. Администрации не нравилось ни то, ни другое. Приговорённого к расстрелу попытались обломать в «пресс‑хате». Звуки расправы ударяли всю ночь и к утру стихли. Не стало ни человека, ни проблемы. Он исчез. Потерял память, зрение, ощущение реальности. Заключённые не рвались в свидетели. А тюремщики не настаивали. Родные даже не догадывались. Они навещали его. Полная отрешённость слепого, обтянутого кожей скелета разрывала сердца родителей. Но в психиатрической лечебнице требовали денег, и парень остался в тюрьме, общей камере. Это самое идеальное убийство. Ни трупа, ни улик, ни доказательств, ни жалоб. Гамлет просто молчит. Альтернативная жизнь дала то, чего не доставало в прежней. Но долго ли он так протянет? Неконтролируемым позывам организма ещё подчиняется. А вот о сне, пище, умывании приходится напоминать. От постоянного сидения со скрещенными ногами конечности почти атрофировались. День и ночь обезличенная фигура монотонно раскачивается. Чёрный рукав от водолазки натянут на голову до плеч. Надзиратели во время проверки подтрунивают:

— Сними скафандр, Гамлет! Посмотрим, ты ли это?

Обезумевший стаскивает рукав с головы. Окидывает невидящим взором пространство:

— Я не Гамлет, а его брат. Нас одиннадцать братьев (Хотя брат у него только один). Про вас знаю от брата, но всё равно не вижу.

Его мозг отказался воспринимать действительность. Глаза — видеть. Лишь тени… Смутные тени прошлого он ещё различает. В его мире нет тюрем. Там он — важная персона. Командующий флотилией. Со спутника отражает лучи зла, угрожающие Земле из чёрного космоса. Об этом рассказывает по секрету в свободное «от работы» время. В отношении таких, как Гамлет, достаточно быть немножко людьми. И чуть‑чуть милосерднее. Такое осуждённым тоже под силу. Тихо помешанный — это своеобразный сигнал SOS: Спасите Наши Души! Думать о людях с живой судьбой трудно. Не думать — невозможно. Их, пусть и номинальное, существование — вполне реальная жизнь. Статус этих людей служит им надёжной защитой. Но в людях они нуждаются или хотя бы в одном человеке. Их стараются не замечать. Не обсуждать. Не касаться. Отводят глаза и сердца, словно опасаясь упрёка. И не без оснований. Когда мир без людей становится для кого‑то более человечным, то в этом повинны все. Оборонительная война, она обязательно кем‑то навязана. Чем‑то спровоцирована. Как‑то допущена. Тот самый стон соседа за стеной, который всякий раз игнорируется.

Остаться человеком — это всегда вопрос принципа! Особенно здесь, где на узника напяливают личину зверя и убеждают, что эта и есть его истинное лицо. Изо дня в день! Тюрьма на болоте сама по себе — гиблое место. Окружающая неприязнь загоняет в угол. Человек скалится, огрызается, кусается, косясь на всех снизу вверх. «Ни любви, ни тоски, ни жалости — не верь, не бойся, не проси». А клеймом — взгляд исподлобья. До конца дней. И узник уподобляется пауку. Здесь паутина везде — стены, окна, мысли, слова, дела…

Свет в конце туннеля — это миф, фантом, заблуждение. В него верят лишь дезориентированные и одураченные люди. Впервые попав в тюрьму, человек ведёт себя, словно пассажир на промежуточной станции. Потом она превращается в тупик, пока не станет для многих последним пристанищем. Всё, что Юрий знал о преступниках до ареста, оказалось ложью. То была корыстная попытка обелить либо очернить их. Мотивы не важны. Главное — результат. Разглагольствования «за жизнь» аж слезу прошибают! Почти как в песенке про остров невезения, «где живут несчастные люди‑дикари, на лицо ужасные, добрые внутри». Узник распрямился, посмотрев на сокамерников, азартно стучащих костяшками домино. Усмешка тронула уголки губ.

«Однако это не про нас, ребята! Мы не одни из тех, там на воле. И даже близко к этому не стоим. Некоторым хотелось бы верить в такую возможность. Но это исключено! Волк в овечьей шкуре или баран в волчьей — одинаково нелепы».

Мысль о Б‑те не давала покоя.

«Преступник хочет остаться безнаказанным. И цель здесь оправдывает средства. Мораторий на смертную казнь далеко не повод расслабляться. Небесная кара неотвратима — око за око. Как бы разителен не был контраст между упованием на Божью волю и ожесточённым неприятием таковой, приходится мириться с тем, что нашим миром правим не мы».

Узник не знал о Верховном Правителе ничего, кроме фактов неизбежной расплаты. В камере где‑то завалялось потрёпанное Евангелие. Юрий разыскал его, очистил от пыли и стал читать. Он не обращал внимания на отдельные несоответствия в выводах христианских теологов, вникая лишь в упоминания о Боге. Из этих крупиц истины проросла вера — небольшой росток, ставший единственной надеждой смертника. Судебный приговор — всего лишь направление туда, где вершится настоящее Правосудие. Все участники этого процесса сводятся вместе, осуждают друг друга, исполняют приговор. Они не подозревают, что вершат собственную судьбу. Её не обманешь. Свет должен гореть в душах, а иначе пресловутый тоннель не закончится. Томительные годы осыпались пожухлыми листьями. Несбывшиеся мечты сиротливо съёжились в лабиринте времени. Узник ждал напрасно. Она не приехала. Послания с эмблемой Красного Креста жгли руки. Они означали, что он её не увидит в ближайшие месяцы, а то и годы. Лёня рос здоровым и весёлым. Но у мамы Виктории случился инфаркт. После скоропостижной смерти отца в 1995 году женщинам пришлось учиться выживать без защитника — самим. Юрию нелегко было читать эти строки. Любимая женщина нуждалась в нём. Она всё время стремилась приехать, но дети и больная мать нуждались в заботе. Потом нахлынул экономический кризис, и далёкие путешествия стали не по карману. А он всё ещё надеялся, приговоренный человечностью к медленному умиранию.

Юрий подошёл к окну, перекрытому по двухметровой глубине рядами стальной паутины. Глаза не сразу адаптируются к яркому свету. Облака и редкие птицы кажутся расплывчатыми. Узник зажмуривается, вдыхая прохладный, чистый воздух. Боже! Какой он живой! Любое следующее мгновение всегда свежо, уникально, неповторимо. И оно эксклюзивно. Никто другой не узнает его таким. Но человеку иногда приходится сталкиваться с тем, чего хотелось бы избежать. Эти явления не имеют к внутреннему миру никакого отношения. Не мешают дышать. Не стесняют жизненное пространство. Не влияют на свободу. Не лезут в душу. Но, хотя они и не стоят между человеком и солнцем, жизнью, любовью, эти зримые неприглядности каким‑то образом заслоняют Солнце, отравляют воздух, чувства, портят отношение к себе, близким, окружающим…

Зрение всегда в той или иной мере творит атмосферу зависти, ненависти, войны… Визуальный мир ослепляет. Обманывает. Разочаровывает. Хочется от всего отдохнуть. Сесть в тени дерева и предаться медитации. Ощутить пустоту. Отгородиться от людей тонкой завесой ресниц. Можно создать иллюзию одиночества, находясь в окружении семи миллиардов себе подобных. Ведь фантазия безгранична. И всё же она не вечна! Невозможно без людей прожить и дня! Даже час осознания того, что человек остался один и нет другой живой души, сведёт с ума, лишит смысла существования. Потому что человек без человечества — ничто! Подобный самообман допустим лишь как забава, некая игра. Человек прекрасно осознаёт, что никогда один не будет. Стоит лишь разомкнуть ресницы, как увидит родные лица. Ощутит заботу, беспокойство и любовь. В тюрьме этого нет. Четыре стены подпирает всё человечество. Даже с закрытыми глазами узник чувствует их враждебность. Иногда удаётся пробить в укреплении брешь. И он цепляется за эту соломинку, держит из последних сил…

Дни тянулись подобно тени. Никогда нет уверенности во времени — прошёл месяц, год или больше… В одной из книг Юрий прочёл, что «долголетие не сводится к календарной сумме прожитых лет. В зачёт человеческой жизни идёт лишь время, наполненное смыслом». Справедливые слова еврейского мудреца, отрицающие понятие «жизнь» за жалким тюремным существованием. До двухтысячного года смертники были лишены многого, в том числе прогулок и естественного освещения. Сперва, с легкой руки «доброго полицейского», появился свет. С небольших окон полностью сняли жалюзи. Это было событие! Узники радовались, как дети, разноцветным оттенкам предметов обихода. А двадцать седьмого октября девяносто девятого года разрешили прогулки. Из многолетнего мрака они неуверенно вышли на солнце. Кого‑то стошнило. Несколько человек потеряли сознание. Землисто‑бледные лица с тёмными провалами глазных впадин напоминали выходцев с того света. Сущие исчадия ада… Просветы появились во многом, но ни один из них не решал вопроса освобождения в обозримом будущем.

Двадцатый век завершал кровавую эпопею, унеся миллионы жизней и неисчислимое множество исковерканных судеб. Всплеск агрессии породил шквал возмущений и стимулировал научную революцию. Обездоленные люди безропотно хлопали в ладоши, приветствуя очередную Вавилонскую башню. Это столетие новой эры стало самой аморальной эпохой в истории человечества. В погоне за стеклянными бусами люди теряли истинные ценности и при этом впадали в эйфорию. Мерзкие поступки никого не шокировали, даже наоборот. Отрезвление приходило поздно или никогда. Оглянуться назад боялся каждый. Проснувшаяся совесть искала оправданий. Так стадный инстинкт превратили в «козла отпущения». А человека — всё в тот же бесформенный ком глины. Прощальные фейерверки осветили пустоту и тьму над бездною. Двадцать первый век неуверенно ступил на порог… Тюрьма замерла в ожидании чуда. Прошлое затаилось, искоса поглядывая на третье тысячелетие. Все говорили о большой амнистии. Но чаяния не сбылись. Хотя «добрый полицейский» утвердил право узника на час ежедневной прогулки, наличие радио и телевизора. Установил таксофоны для связи с родными — целых сорок минут в месяц. Заключённые могли отовариваться в тюремном ларьке — без гарантии качества продукта. На этом фоне ропот смертников вызывал недоумение — мол, живёте как у Б‑га за пазухой, и чем‑то ещё недовольны! А «зондер‑команда» наглядно демонстрирует, что произойдёт, если узники не смирятся. В такой ситуации нюансы этапа становления человека, возвращения в себя полностью зависят от самого узника.

Юрий старался не зацикливаться на негативе. Теснота стен не мешала расширять кругозор, заглядывать за горизонт. Не замыкаясь в какой‑то одной идее, он интересовался всем и вся. Заново учился чувствовать музыку, поэзию, ища причину Божьего гнева в допущенных упущениях. Читал, пробовал сочинять… На любые темы, в разных жанрах. Здоровый образ жизни и мысли помог сохранить сердце и душу — пока жива надежда…

Взмах ресниц

Рубиновою каплею мерцает

В любимых и смеющихся глазах

Вино. А в них огонь не угасает,

не скрыл его ресниц стыдливый взмах.

Скажи, любовь моя, хоть слово. Всю тревогу

Отдай. Навек сними ее с плечей.

Твой смех её скрывает ненадолго.

Но дрожь твоей руки и блеск очей —

Предатели. Понять они позволят,

Как любишь ты, как жизни ты полна.

Дорога ждет. Мы вместе ненадолго,

Короток миг. Так выпьем же вина.

Игристого. Как любишь ты. Играла

Всю нашу жизнь и мною, и тобой

Судьба. Разлука расставляла

Всё по местам. Теперь пора домой.

Наш танец длится. Он полон страсти

И задуман для двоих. Неуловим извне.

И ритм его струится. Внезапно стих.

В блистающем огне печатью клятв

Сплавляются навеки земля и небо.

Рук сплетенных мост.

Венчают день опущенные веки.

Люблю тебя. Закончен этот тост.

Юрий связался с христианами и попросил Библию. Теперь он изучал историю избранного Богом народа. Слова старого вора из тбилисской тюрьмы зазвучали по‑новому. Суть Божьих заповедей сводилась к одному. Узник слышал призыв Всевышнего, обращённый к людям:

— Сотворим человека!

И понял, что до сих пор делал с точностью до наоборот. Но ведь не всегда ему приходилось смотреть на мир в прорезь оружейного прицела или сквозь эту ржавую решётку. До убийства парень влачил груз серых будней. В силу молодости и претенциозности юноша полагал, что тайны бытия открыты лишь ему одному. Будь жизнь снисходительнее, он бы, наверняка, преуспел в одной из её областей. Ну, на крайняк, в виноделии. Однако не всё так плохо… Усмехнулся:

«Похоже на “крокодиловы слезы”».

Впрочем, приготовление нектара богов, действительно, было его хобби. Отнесись он к жизни схожим образом, то не оставил бы столь кровавого следа. Человек приходит в этот мир на всё готовое. К примеру, виноград… Это то, что людям даётся. Сладкая ягодка сама по себе вкусна, ешь, сколько влезет. Но однажды ягодка забродила, и люди узнали, что могут получить больше. Скрытый потенциал сотворённого безграничен. И не обязательно ждать случая. Вино тому доказательство. При сильном желании от жизни можно получить наслаждение, как и от вина. Но без достаточной мотивации бренное существование станет головной болью. Всё в руках человека.

Юрий с грустью вспомнил своих грузинских друзей: «Как часто они называли виноград “слезы земли”. Сейчас‑то понимаю, насколько ребята правы. Лозу, как и людей, делает лучше страдание. Оно способствует проявлению сильных качеств и закрепляет их во вкусе и аромате. Человек тоже больше ценит выстраданное, нежели полученное даром».

И Юрий творил. В белых перчатках и в отдельном помещении. Никаких механических прессов. Одно раздавленное зёрнышко испортит весь напиток. Так и ошибка человека преследует его всю оставшуюся жизнь. Каждая мелочь, любая деталь ведёт к совершенству. Этот завет дедушки Арутюна внук помнил всегда и знал, что тот имел широкое применение. Однако нерадивый ученик слишком узко мыслил. Он трепетно заботился о вине до полного созревания и дальше. Но мог нагрубить любимой девушке, другу, сестре, чужому… Дедушка научил собирать и хранить лечебные травы кавказских гор. Засушенные букетики привязывали к крестовине на конце длинного шеста и перемешивали винную массу во время брожения. За месяц лечебные свойства трав передавались напитку. Готовое «лекарство» сцеживали и несколько раз переливали, освобождая от осадка. Затем шла очистка яичным белком, и вино фильтровали. Хранили в дубовых бочках и огромных глиняных кувшинах — «карасах». Юрий любил экспериментировать и получал изумительные по качеству напитки.

Любовь никогда не бывает безответной! Вознаграждение, как и возмездие, подчиняется закону Всевышнего — «мера за меру». Но в то время парень этого не осознавал. А ведь жизнь куда значительнее винограда! Он тяжело вздохнул.

«Понадобилось много лет провести в паутине колючей стали, чтобы понять… Это, бесспорно, лучше, чем вечно быть в неведении. Если, конечно, не слишком поздно».

В вопросе приоритетности люди часто оказываются перед дилеммой, а то и полилеммой. Многие ли претендующие на управление миром способны осуществить эту миссию в своем собственном мирке? Узник задумался.

«Нам всего лишь кажется, что обычные вещи мы‑то сделаем лучше, чем кто‑либо еще. Мне трудно смириться, что не я — организатор окружающего великолепия.

Вспоминаю о Б‑ге лишь, когда спотыкаюсь. Параллели между вином, музыкой, любовью, человеком, всем земным, привычным, и — Истиной, ниспосылаемой свыше, очевидны. Насколько слепым я был!»

Много лет назад прокурор в обвинительной речи говорил о несчастливом детстве подсудимого. И сделал вывод, что он вырос социопатом, совершившим убийство. А затем потребовал смертной казни. Тот прокурор не видел в обвиняемом потенциала. И без колебаний осудил. Государственный чиновник рос в хорошей среде, но пришёл к скверному решению. Это — жизнь. Говорят, что северный ветер сделал викингов, то есть трудности, лишения, холод… Юрий копался внутри себя, извлекая на свет всё лучшее. Он не винил прокурора, судью, следователя. Да. Где‑то они поступили некрасиво, может, и подло. Но они лишь делали свою работу. Так, как умели. Порой даже бутылку вина не каждому под силу открыть. А уж о предназначении крутых «плеч», задерживающих осадок, вовсе никто не задумывается. Да и зачем морочить себе голову? Главное — это выпить. Тут‑то все мастера! Однако совсем не просто насладиться пьянящей гармонией природы и фантазии. Как и выбрать напиток по этикетке. Узник закрыл глаза, представляя себя и Викторию за столиком, на террасе прибрежного ресторана. Впереди бескрайний океан, яхты, белые паруса… Рядом Максим, а на руках их второй сын. Юрий выбирает лучшее марочное вино многолетней выдержки и показывает любимой. Она согласно кивает, ослепляя улыбкой. Он осторожно открывает бутылку, стараясь не проткнуть штопором пробку насквозь и не засорить напиток. Дети внимательно наблюдают, как отец аккуратно подтягивает пробку к самому краю и бесшумно вынимает пальцами. Затем протирает горлышко салфеткой, и проводит по нему пробкой, снимая ворсинки. И вот вино заискрилось, зажурчало, наполняя бокалы ароматным нектаром. Сыновьям наливают фруктовый сок, и все четыре стакана звонко соприкасаются. Юрию нравилось смотреть, как его любимая оттягивает момент наслаждения. Узник улыбается этим воспоминаниям. В глазах Виктории отражается рубиновая капля бокала. Вволю налюбовавшись винными переливами, женщина подносит вино ближе и вдыхает аромат. После этого, ощутив возбуждающую гамму запахов, она позволяет вину коснуться её уст поцелуем… Слегка пригубив, на мгновение закрывает глаза, пробуя кончиком языка губы… И лишь после этого отдаётся живительной влаге, проникающей в вены, сердце, разум… Он много раз видел эту церемонию и всегда ловил себя на том, что ощущает вкус вина, хотя собственный бокал остаётся нетронутым.

Резкий звук «глазка» вернул парня в реальность. Каждые пятнадцать‑двадцать минут надзиратель обходит по кругу и нарочито громко открывает металлическую заслонку. Возможно, он неплохой человек, но что‑то заставляет демонстрировать свою мизерную власть. К этому нельзя привыкнуть и не обращать внимания. Не спустя шесть лет, не когда бы то ни было. Узник отвернулся от двери и, взяв с тумбочки альбом, долго смотрел на фото Виктории с сыном на руках. Всю жизнь он кружился вокруг неё, как в танце. Мог просто стоять поблизости и любоваться. Никого и никогда так не любил. Но она и с ним поступила так же, как с вином. А ведь он — мужчина. Хотелось прямоты, без реверансов и расшаркиваний. Вика называла его «сухарём», если забывал говорить комплименты или брать её за руку во время прогулок. Другие девушки пили вино, как пиво, и не искали поэзию в прозе. Говорить о чём‑то с ними вообще невозможно. Юрий обожал слушать милую болтовню Виктории, напоминающую об их первой встрече в Артеке. Сколько же воды с тех пор утекло! А она всё такая же — девчонка с золотыми кудряшками. Даже не помнит, что тогда привлекло в ней. И после… Что толкнуло их в объятия друг друга? Он обнял в ней все дни их дружбы, все радости и обиды. Годами они сдерживали чувства, вздрагивающие от мимолётных прикосновений. И вдруг… Страсть — это ещё не любовь, завладевшая безраздельно и навсегда. Но в то же время она и есть ЛЮБОВЬ, покорившая человека в один миг и оставшаяся в воспоминаниях на всю жизнь. После были нескончаемые поиски того блаженного мгновения и бесконечные разочарования. К счастью или к сожалению, ничто в жизни не повторяется. Люди рождаются, влюбляются и умирают… Всё это — как взмах ресниц. Вот человек снова моргнул! Будущее манит привлекательной новизной. Кто знает, может, головокружительный поворот всё ещё впереди? Юрий хотел теперь лишь одного — быть с любимой неразлучно и не сравнивать со вчерашним днём. Чтобы наслаждаться каждым мгновеньем так, как смакуют божественный напиток. Они созданы друг для друга, и этого не изменить.

Человек — как музыкальный инструмент. А их такое множество! Трудно вообразить виртуоза, умеющего играть на нескольких одновременно. Побренчать, попиликать — ещё куда ни шло. А вот мелодию, настоящую небесную симфонию, способен исполнить не каждый. Как минимум, необходимо три условия: настроенный инструмент, знающий и чувствующий его музыкант и, разумеется, муза. Так рождаются шедевры. Подобным же образом возникла вселенная и сама жизнь. Люди — это и есть музыка. Ноты, звучащие, пока нажата клавиша. Если хорошенько вслушаться, то можно почувствовать дрожание струн. Сколько раз Юрий слышал этот Божественный звук, готовый прерваться в любую секунду. Одно неосторожное слово, взгляд, движение… И всё! Вместо симфонии громыхнёт какофония. Или струны лопнут, прекращая творение мира. Создания зависят от Единого Дирижера, способного оборвать всё на самой высокой ноте… Но только если инструмент начинает фальшивить.

Узник помнил блеск оружия и выстрелы. Не забыл и многое другое. Даты, названия… Где‑то и когда‑то всё это было. Через года слышен шелест травы под ногами. Шорох пожухлых листьев и вальс пушинок одуванчика, взволнованного их дыханием — его и её. Лицо, освещённое яркими солнечными лучами. Слегка припухшие от жарких поцелуев губы. И огромные, бездонные, как океан, глаза. Она плакала, предчувствуя долгую разлуку. Крупные жемчужины слёз катились из милых очей, а она улыбалась, не желая омрачать улетающие мгновения. Всё утекло, исчезло, умчалось. Жизнь словно река, неотвратимо несущаяся вперед, облака, всё время меняющие очертания до полного растворения в синеве. Тех двоих давно уже нет. Они не существуют. По крайней мере такими, какими были. Ведь это тот же взмах ресниц! Бисер слёз испарился, стал облаком, исчез, растворился.

Заключенный спал, улыбаясь образу, вызванному переживаниями. Он не хотел стать чьим‑то воспоминанием, пусть даже самым желанным. Величайшая трагедия человека — когда его вспоминают лишь изредка, в какие‑то особые минуты. А потом забывают — на время или навсегда. Но, по определению одного философа, жизнь — это комедия расстояний. Там, в бесконечной вселенной, где время и пространство имеют иные параметры, вздохи‑ахи людей могут лишь рассмешить. Если их вообще заметят! Люди нередко смеются переживаниям тех, кого считают ничтожнее себя. Но кто знает, насколько огромен невидимый мир души мельчайшего из величайших творений!

Из окна камеры неразличимы события, очевидцами которых являются все остальные. Узнику недоступны красочные картины, воспоминание о которых взволновало его воображение. Но есть нечто общее, видимое всем без исключения. Это звёзды над головами и Б‑г, обнимающий весь мир! Возможно, поэтому вера и стала поэзией его души.

Восемь шагов

Восемь шагов — два вдоха и выдоха тоже два.

Мой мир от окна до порога, за этим окном — трава

И ветер живой. Им дышат деревья и гомон птиц.

В горах Арарата свобода царит без оков и границ.

Решетки в дверях и окнах. Бетон и железо. Мрак.

Рожденному на свободе мучительно в гиблых стенах.

Кто меряет жизнь годами, не ведает мер иных.

В тюрьме никого, кроме Б‑га, и длинных ночей земных.

Мы жизнь проживаем свиданьями

и днями рожденья детей.

Здесь не тишина — молчанье…

И гнет ненавистных дверей.

Сливаются дни и годы в один бесконечный стон.

Тюрьма — это яма. Тот, кто попался в неё, обречен.

Запутался, оступился… Не важно теперь никому.

Для всех ты отныне преступник, и это сродни клейму.

Мы здесь не растем, не стареем…

Мы здесь начинаем тлеть.

И многие, слишком многие, предпочитают сгореть.

А не угасать месяцами, годами, десятками лет…

Придет ли свобода завтра? Ответа сегодня нет.

В тюрьме ни времен, ни событий…

Год тусклый похож на год.

Утро и день знаменует лязг цепи, ключа проворот.

Жду длительного свидания, прихода родных в тюрьму…

А сколько три дня эти помню — известно лишь Одному.

И вижу, что дети взрослые — такие, как я тогда…

А я не узнал их роста, их слез и проблем… стыда.

Факт, что отец состарился, а помню его молодым.

А тот, кого вижу в зеркале, — все более схож стал с ним…

И сколько всего передумано один на один с собой!

Мучительное раскаяние ценою далось дорогой…

Всевышний! Молю о прощении!

Даруй мне свободу от срока!

Пусть останутся в памяти

лишь восемь шагов и два вдоха…

Слух пролетел по тюрьме негодующими перекликами. Сразу девять авторитетов преступного мира были экстрадированы из Москвы в Ереванский централ. Среди прочих Юрий услышал имя «Профессор». Это было невероятно! Столько времени минуло со дня исчезновения компаньона, и — вдруг! Тут же написал «маляву» и отправил в восьмую камеру. Ответ не заставил себя ждать. Это действительно был он — Профессор‑младший. Несколько дней «кон» работал безостановочно. Профессор не потерял формы — врал, как всегда, убедительно, и смертник позволил себя «обмануть». Альтернативы не было. В противном случае Профессор бы «обиделся», не оставив шанса выловить в море лжи крупицы правды о тех давних событиях. И мастер разводок повёлся. Он писал по семь‑десять страниц за раз. Узник вчитывался в каждое слово, опуская мелкие детали. Правда выпирала из строчек, кричала болью и бахвальством. Постепенно всё стало ясно. Профессора арестовали в девяносто пятом, через несколько месяцев после Юрия. Верховный Суд Нагорного Карабаха обвинил Профессора в двойном убийстве, мотивированном отмщением за смерть его старшего брата. Через полтора года он был помилован и освобождён. Затем создал в Ереване какую‑то ассоциацию и занялся аферами. Но довольно скоро засветился и сбежал, преследуемый правительством за неуплату налогов. В белокаменной столице утвердился среди блатных и даже был допущен к их финансам. Там его и настигла «карающая рука закона». О деньгах, вложенных в австралийский проект, Профессор дал чёткий отчёт. Но за долю Юрия в азиатском нефтебизнесе он не ручался, обвиняя своих друзей‑компаньонов в предательстве. Юрий не верил ни одному слову. Но Профессора разочаровывать не стал. Тот заверял смертника, что скоро освободится и добьётся помилования для Юрия. Ещё одна соломинка, ничем не хуже других. Профессор пробыл в тюрьме около десяти месяцев и каждый день слал смертнику деньги или передачи. Когда Профессора приговорили к трём годам общего режима и отправили на зону, Юрий находился в девяносто четвертой камере.

Перевод из одной камеры в другую осуществлялся лишь в крайнем случае. Разные по характеру люди вынуждены были уживаться друг с другом. Но рано или поздно трения между заключёнными перерастали в конфликт. И иногда администрация этого не допускала. Юрий сразу почувствовал напряжение в отношениях новых сокамерников. Во время прогулки всё прояснилось. Двое узников остались в камере, а Юрий и ещё один парень вышли подышать свежим воздухом. В прогулочном дворике этот юноша подошёл вплотную и негромко сказал:

— Это я настоял, чтобы тебя перевели, а те двое не хотели. Их скоро уведут…

Тон и манера поведения сразу не понравились. Он отодвинулся от слащавого голоса. Вкрадчивость — опаснейшая тактика. Она действует как‑то отравляюще на душу и сознание. Эту «подколодную змею» взаимоотношений трудно распознать. Зачастую она принимается за добродетель. А истинную сущность замечаешь слишком поздно. Или выпущенный яд вызывает необратимые процессы. Все эти мысли, слова и поступки «на цыпочках» всегда корыстны, а порой и опасны. Юрий долго не мог привыкнуть к осторожным словам, позолоченным кажущейся убедительностью. Он видел, как юноша мягко прокрадывается в мозг собеседников, облапошивая дочиста. Они замечают, что кто‑то наплевал им в душу. Но не могут поверить в злой умысел парня, легко и «йена‑вязчиво» завладевшего их умом. Впрочем, подобным «талантом» обладали многие. Так выживали в тюрьме мнительные натуры и социопаты. Весь мир они делили на вечных врагов и временных «друзей». Если на свободе эту категорию людей можно обойти стороной, то в неволе от них никуда не денешься. Юрий понимал, что они больны, и обращался соответственно. По сути, бедняги наказаны вдвойне. Главное, не доказывать, что ты их друг или относишься нейтрально. Такую вероятность больные не допускают. Во всём остальном с ними можно прекрасно ладить.

Заступающих на смену надзирателей ожидает день, полный сюрпризов. Их товарищей — трёхдневный отдых. На время проверки технического состояния камеры заключённых выводят в коридор. Этот ритуал стал чем‑то вроде ежедневного побега в мечтах. Узники оценивают совокупность сил противника и собственные шансы на успех. Проверяют реакцию тюремщиков на самые неожиданные выходки. Эти развлечения несколько скрашивают унизительность положения, не давая смириться с ним. Юрий приучал надзирателей к игре в молчанку. Он не приветствовал и не отвечал на вопросы. Вместо того чтобы стоять в их окружении, слушать болтовню и плоские шутки, просто отходил к окну. В чистом голубом небе всегда можно что‑то увидеть. Спиной узник чувствовал враждебные взгляды охранников и сокамерников. Наслаждение длилось недолго. В этот день несказанно повезло. Над тюрьмой кружила орлиная пара. Затем, совсем рядом, чуть ли не касаясь окна, промелькнули серые голуби. И вдруг показался аист — большой, красивый. Сперва узник подумал, что это журавль. Но вспомнил песню о журавлиной стае. А эта птица была одна. Первый аист за годы заключения! Он бы гораздо больше подошёл на герб Армении, чем барс и орёл. Хотя, какая ему разница, кого там изображают. Можно и воробышка. Чем не птица! Узник нехотя отвернулся от несостоявшегося герба. Пора назад, в камеру.

Новая «хата» казалась просторней из‑за свежеокрашенных стен и потолка. Пол был зелёным. Наверное, узники хотели придать ему вид лужайки. Сокамерников было трое: пожилой мужик, отсидевший до этого двадцать лет на российской зоне, И двое молодых. Юрий и раньше общался с вкрадчивым юношей — переписывались, разговаривали. Но почерк и голос на расстоянии оказались обманчивыми. Звали его Артак. Он всё время говорил о своём деле, подельнике, жертве. Юрий сказал, что чужим уголовным делом не интересуется, своих проблем хватает. Вскоре они остались вдвоём. А со временем Юрий научился воспринимать голос сокамерника как посторонний шум.

Из окна открывался вид на автостоянку перед следственным изолятором. Теперь узник видел не только свободных людей, но и недостатки в системе безопасности учреждения. Мысль о побеге никогда не оставляет заключённых, а осуждённых на смерть — тем более. В склепах, где стальные шторы не давали видеть прилежащую территорию и окрестности, смертники пытались разобрать стену. Но их сдал один сумасшедший. На сей раз сокамерником Юрия оказался молодой парень, считающий себя невиновным в инкриминируемом деянии. И он хотел уйти во что бы то ни стало. Те из родных, к которым узники обратились за помощью, в ней отказали. Оставалось полагаться лишь на свои силы. Наблюдение показало, что самая уязвимая точка — ворота. Их можно преодолеть сверху, где в переплетении колючки и сигнализации имеются зазоры. В качестве изоляции подойдёт обыкновенная бумага: газеты, журналы. Другой изъян этой «крепости» был в транспорте. Машины осматривались поверхностно, в основном изнутри. Крыша и низ настойчиво звали ими воспользоваться. Но, пока смертники искали ножовку для распила решётки, приглашение использовал заключённый из обслуживающего персонала. Тем утром «хлебовозка» уехала не пустой. Осужденный зацепился снизу за раму и покинул охраняемую зону. О побеге догадались поздним вечером, во время проверки. А ещё через день побегушника выловили в стриптиз‑клубе. И, конечно, тот поделился с ментами опытом. Теперь у смертников был лишь один выход, а это всегда связывает руки. Второй вариант нашли быстро и занялись тщательной подготовкой. Один из охранников взялся принести ножовки по металлу. Деньги, присланные Профессором, нашли своё применение. За шесть полотен попросил шестьсот долларов. Ещё за «стольник» доставил пятнадцать метров верёвки. Но мент есть мент. Узники надёжно спрятали снаряжение и решили переждать какое‑то время — подстраховаться на случай, если охранник задумал бы их сдать.

Наступила осень первого года третьего тысячелетия. Одиннадцатого сентября мир узнал об организованном сопротивлении бесцеремонной политике Соединённых Штатов. Вавилонская спесь рухнула с заоблачных высей, превратилась в прах, стала пылью. Искажённое освещение событий давало ложную картину, представляя терроризм как вселенское зло. И только узники способны понять, что не бывает наказания без преступления. Такова логика Высшей справедливости. Б‑г всегда прав. А вот люди — лишь изредка… Трагедия Америки не в разрушении торгового центра. Она произошла гораздо раньше, когда правительство США замахнулось на мировое господство. А это насилие. У многих народов не осталось выбора. Столкновение культур породило борьбу за существование, в которой побеждают те, на чьей стороне правда. И, естественно, что она не у агрессора. В тюрьме подобное ощущается сильнее, чем на воле. Здесь, чтобы выжить, нужно частично умереть. Стиснуть зубы. Позволить насмехаться. До поры до времени. С оковами смириться невозможно. Лишь — притвориться… Камнем, деревом, дебилом. Ради свободы. И это не просто сладкое слово. Без неё всё теряет смысл — семья, друзья, любовь…

Людская память вмещает только сегодняшний день. Но даже настоящее запоминается лишь фрагментарно. Человек не способен заметить и оценить происходящее с ним. А любой ретроспективный анализ является оглядкой с абсолютно новой позиции. Потому что люди живут, переживают и волнуются. В унисон с сердцебиением. В каждом последующем ударе человек перерождается. О прошлом и очень далёком прошлом рассуждают чисто гипотетически. Там, где присутствует человек, понятие «объективность» исчезает. Идеи, гипотезы, теории, всегда индивидуальны, субъективны, очеловечены. Слово «беспристрастность» здесь тоже лишнее. Любое действие обусловлено страстью, желанием, стремлением к самооправданию. Мнение опровергает мнение. Или создаёт коалицию для подавления инакомыслия — если не качеством, так количеством. И начинается противостояние. В лучшем случае останутся сомнения. А они — вечный «камень за пазухой». Никто не застрахован от преступлений и ошибок. Реквием Моцарта сгубил не меньше народу, чем орфовская «Кармина бурана». Эстетическая ценность предметов искусства, в отличие от их стоимости, пролила море крови. И объяснить поведение людей невозможно. Другой человек способен разве что отметить несоответствие чужих действий своему представлению об этом. И попробовать навязать «правильное» мнение. Реакция непредсказуема.

В замкнутом пространстве, на площади в двадцать пять квадратных метров, сосуществуют два или более заключённых. О психологической совместимости думают в последнюю очередь, да и то задним умом, когда случается непоправимое. Узники просто уживаются. С переменным успехом. Легче всего умным и дуракам. Те, что посередине, разрываются на части. И становятся жертвой собственной хитрости. Первое время друг друга приветствуют. Слушают. Иногда задают вопросы. Пока не становятся назойливой проблемой. Решение приходит спонтанно. Как большой взрыв. Что‑то при этом рождается. Другое уходит, не попрощавшись. И осуждённый приучается мыслить. Взвешивать слова. Следить за «базаром». Экстремальные условия выворачивают наизнанку в поисках спрятанной сущности. Тюрьма хочет смотреть в глаза и срывает все маски. Вольные привычки сопротивляются. Взгляд отчаянно ищет укрытия. Но со временем приходит самодостаточность, и узник становится человеком. Озарение, ниспосланное свыше. Это самый тяжёлый период. Многие не выдерживают правды. Кончают с собой. Убивают. Сжигают мосты. Немногим смертникам под силу остаться людьми. Без лицемерия и притворства. Краеугольный камень людской приязни — чистота взаимоотношений. Тех, кому они не по нраву, принуждать не станут. Педерасты, шкодники, крысы, стукачи и прочие извращенцы могут жить припеваючи лишь в вольере своих убеждений. Общение с ними крайне ограничено. В неволе у справедливости всегда одно лицо. И оно неумолимо. Ждать поблажки от властей глупо. Те знают, что люди годами жили в ожидании смерти, всякий раз вздрагивая при звуке отпираемых дверей. Что, засыпая и просыпаясь, смертники гадали о том, как их сегодня убьют. Выстрелят в затылок через мешок на голове? Или открыто, в лоб, дав взглянуть в глаза смерти? Ожидание конца страшнее его самого. И усталость взяла своё.

Мелькнул год. Двадцать третьего октября произошёл теракт в столице ещё одной сверхдержавы. Захват заложников в театре на Дубровке и гибель ста тридцати человек вместо освобождения — таков характерный штрих в облике нового века. Началась очередная мировая война. В ней нет фронта и тыла, мирного населения, государственных границ, непреодолимых барьеров. Это битва человечности с гуманизмом. Народы пытаются сохранить уникальность. А это большая проблема для «сильных мира сего». Многообразием культур трудно управлять. С ними нужно считаться. Это как в тюрьме. Чтобы подчинить узников, их обезличивают. Одинаковым статусом, правами, обязанностями, одеждой и прочими условиями быта. Провинность одного накрывает всех. Личная заслуга выделяет из серой массы. Людей приучают выслуживаться. Но человеку свойственно служить — высшей, возвышающей цели. Режимные учреждения — это легальные лаборатории по опытам над людьми. Испытанные средства воздействия на волю человека применяют и по ту сторону «запретки». И пожинают то, что сеяли. Нельзя делить мир на неудачников и преуспевающих, навязывать свой образ жизни как способ достижения успеха. С утратой прошлого народ лишается и будущего. Восток и Запад — это вовсе не социальное различие. Здесь налицо эмоциональная проблема, дефект восприятия действительности, несоответствие сырых амбиций собственной интеллектуальной зрелости. В масштабе планеты эмоциональная политика породила состояние всеобщей войны — «войны всех против всех». И конфликт настроений переходит на следующий уровень.

Расовые, национальные, государственные границы стираются. Суверенитет отдельных стран нарушается. Права человека попираются. Так называемая свобода вероисповедания разрушает веру человека, сея панику в его душе, сомнения и неуверенность. Под вывеской запрета «охоты на души» объявляют «охоту на ведьм». Демократия деморализует массы. Многопартийность вносит раздор в государственное единство. Политика правящих кругов поддерживается кучкой сторонников, но оспаривается большинством. Недовольный люд радуется любому промаху тех, кто призван вести страну к победам. Преступность возрастает. Смертность повышается. Рождаемость снижается. Состояние всеобщей войны формирует пораженческое настроение и неуверенность в завтрашнем дне. Чтобы хоть как‑то объединить людей и уберечь государство от разрушения, ищут и находят внешнего врага, погрязшего в аналогичных проблемах. В войне настроений участвуют все — мужчины, старики, женщины, дети… От их имени объявляются войны и выносятся приговоры. И оплачиваются также из их кармана. Понятие этики и морали больше не существует. Божьи и людские законы не признаются. Хаос надежд превратился в безнадежный хаос. И мир захлестнула волна террора.

От тех, кто находятся за решёткой, требуют невозможного. То, что на воле вызывает смех, — для узников страшная реальность. Угроза конвоиров: «Шаг вправо, шаг влево — попытка к бегству! Прыжок на месте — попытка улететь! Стреляем без предупреждения!» — исполняется буквально.

Табу наложено на всё. Повышать голос и говорить шёпотом — нельзя. Адекватно реагировать на радость или агрессию — тоже. Запрещено спать днём и бодрствовать ночью. И множество других запретов, заставляющих смотреть на мир исподлобья. Осуждённому навязывают роль ангела, неактуальную в земных условиях. Это оправдывает разве что бюджетные затраты. Вспышки недовольства в неволе возникают постоянно. Убийства, суициды, членовредительства — всего лишь «цветочки». Терпение небезгранично. Будет ли то бунт местного значения или выльется в нечто непредсказуемое — неизвестно. На начальном этапе, при любом раскладе, выигрывают чиновники. А народ зачастую остаётся в дураках. Желание выжить побуждает защищаться. Для властей ещё один веский аргумент в подтверждение неисправимости узника. И в пользу увеличения ассигнований на расширение репрессивного аппарата и собственного кармана. Ву‑а‑ля! Круг замкнулся! Танцуют все! Вот только с какой‑такой радости? Однажды потеряв лицо, человек лишается его навсегда. Всю оставшуюся жизнь обречён носить личину и опасаться разоблачения. Почему осужденным никто не верит? Даже самые близкие, родные и очень родные! Узник заверяет в своей человечности — убеждает, клянётся… Но ему не верят! Сомневаются, оглядываются на прошлые ошибки, словно те могут от чего‑то застраховать. Конечно, нет. Они лишь призваны держать в страхе. Зато стоит человеку выйти из себя, выругаться, солгать, что он плохой и никогда не станет хорошим… В это тут же поверят — сразу, безоговорочно и торжествующе! Ликуют близкие, родные и чужие:

— Вот! Мы так и думали! Наконец‑то маска сорвана!

Никому и в голову не приходит, что срывают с человека не маску, а истинное лицо — живое, искреннее, любящее жизнь. Под ним лишь боль… Позже её назовут новой маской, другой ложью. И так до бесконечности. Трудно найти в себе силы и продолжать любить, корчась и страдая, с изуродованным кем‑то лицом. Слабаки не заморачиваются. Они всегда те, кого из них делают люди — родные, чужие. И никто не станет разбираться, жизнь ли это под личиной смерти или с точностью до наоборот…

Небо обрушилось на землю зимними хлопьями. Снег валил густым туманом, не оставляя выбора. Юрий мог смотреть часами на этот сверкающий кристаллами экран. Там, мерцая снежинками, кадр за кадром мелькала его жизнь. Самобичевание было не в характере узника. Но и обманывать себя тоже не любил. Родные и друзья почти не вспоминают. От Виктории иногда приходят письма. Но только он ответственен за их поведение. С самого рождения, каждым мигом он провоцировал окружение. Нынешний итог — не более чем последствия тех лет. Во всём видеть лицемерие, ханжество, корыстолюбие, зависть и тому подобное свойственно людям. Но это не врождённый порок. Человек рождается чистым, как сама жизнь. Обида появляется позже. Когда те, к кому ребенок тянется, отворачиваются и покидают его.

Больше не возвращаются. Это повторяется изо дня в день. Десятки людей приходят, отворачиваются, игнорируют и уходят. Дети остаются дома, и это их раздражает. Ведь все оттуда уходят… Так дом становится первым местом, откуда хочется сбежать…

Мир привлекает своей таинственностью, неизведанностью. И — пугает! Те, кто приходят в дом, не всегда бывают дружелюбными. Ребёнок это запомнит. Он станет осторожным. Сохранит дистанцию. И на всякий случай будет держать «камень за пазухой». Случай не заставит себя ждать. Человек и о себе‑то осведомлён не полностью, не то что об окружении. Родные, друзья знают о нём меньше, чем он сам. Но всё же достаточно. Другие и представления не имеют о постороннем человеке. Случай приводит их на перекрёсток, где происходит столкновение. Мнений, людей — не важно. Атмосфера настороженности, сомнений и подозрений не оставляет выбора. Точки зрения никогда не совпадают, и происходит конфликт. С учётом множества барьеров проблема становится неразрешимой. Белый не понимает чёрного, старый — молодого, дурак — умного. Жизнь не пользуется разбойничьим методом, укладывая всех в «прокрустово ложе». А человек отнюдь не блещет разумом. Он эмоционален. Следовательно, стихиен, неподконтролен. Отсюда война настроений и буйство природы. Сначала дети поступают так, не задумываясь. Подражают взрослым правилам некой игры. Но сквозь толщу времени прорастает зрелость, трепетно дотрагиваясь до юных сердец. Нежные чувства отрицают всё, что разрушает. Начинается переоценка ценностей и ломка стереотипов. А это не проходит безболезненно. Так возникает конфликт поколений. Ведь ложь не живёт там, где властвуют чувства! Иногда правда убивает, и трепетные чувства умирают. Чаще дети взрослеют — ломается голос, перестраивается организм. Они постигают жизнь, научаются нести потери. И приобретают сознательность взамен подражательности. Одним воином на планете становится больше. И увеличивается вероятность ещё одной мировой войны. Юрий отвёл взгляд от сверкающей стены.

«И так с каждым новым человеком, с любым из нас… Война настроений — это всегда сугубо личное. Это — Я Так Хочу!»

Узники обросли мышцами и уверенностью. Тренировались с полной отдачей, до изнеможения. Весной третьего года приступили к разрушению темницы. Полотно ножовки разломали на несколько более коротких. Два первых ряда из стальной сетки и решётки пока не трогали. Начали с третьего — решётки из арматуры диаметром в два с половиной сантиметра. Кусок ножовки прикрепляли к спаренной телевизионной антенне и пилили, сменяя друг друга. Трудились под шум телевизора или радиоприёмника. Напротив окна камеры располагалось здание администрации, откуда могли услышать звук распиливания. Внизу находился двор, полный ментов и тюремщиков. Да и дежурные надзиратели сидели неподалёку от камеры. Требовалось максимум осторожности. К громкой музыке надзирателей приучили заранее. А вот шум пилы… Как только автоматчик на периметре останавливался, настороженный подозрительным звуком, работа прекращалась. То же самое происходило и из‑за других работников, привлечённых необычным шумом. При их сильной обеспокоенности узники полностью сворачивали дела, прятали инструмент и маскировали распил тестом. Несколько штрихов ржавчиной скрывали всё. Стружку убирали и ждали следующего удобного момента. Иногда прерывали на сутки‑другие. Но случалось, и дольше. На каждую арматурину уходило три дня. Всего было шесть точек распила. На это потребовалось два с половиной месяца и четыре целых полотна. Оставив нетронутыми узкие полоски, пропилы аккуратно залепили. Изношенные куски ножовки оставили для первых рядов. Четвёртая, наружная решётка была из прутьев не толще карандаша. Но узников поджидал сюрприз — легированная сталь! За пять дней удалось распилить только один прут, израсходовав два последних полотна. А изношенные куски вообще там не работали. Купить ножовки сейчас было невозможно. Знакомый надзиратель вернётся из отпуска через месяц. Обращаться к другому ребята не рискнули. Хотя каждый день промедления стоил нервов. За маскировку не опасались. Зато никакой гарантии, что завтра их отсюда не переведут. Численность смертников достигла сорока, и добавили ещё пять камер. Могли запросто перетасовать всю «колоду». Но произошло другое…

В воскресенье, десятого июля, узников разбудили странные звуки. Вставать в такую рань никому не хотелось. Откуда‑то сверху раздавался встревоженный птичий крик. Неестественно громкий, он отдавался эхом в тесных застенках. Глаза спросонья ничего не увидели. Птица словно звала на помощь. Юрий поднялся и обыскал камеру. Артак тоже подключился. Ни под шконкой, ни в других тёмных закутках ничего не было. Тут шум крыльев и падающего тельца выдал источник тревоги. На краю вентиляционного отверстия туалета стоял взъерошенный серый комочек. Перепуганный воробышек не мог осознать, за что пал так низко. По‑видимому, он вывалился из гнезда и застрял в трубе. Юрий попытался взять бедняжку, чтобы выпустить на свободу. Но малыш не понял доброго намерения и отшатнулся с пугающим криком. Затем прыгнул вниз, беспомощно трепыхая крылышками. Забился в темноту шконки и кричал. Смертник осторожно обнял беглеца пальцами и успокаивающе погладил. Маленькое сердечко отчаянно колотилось. Ласковый голос и теплота руки только усилили страх. Птенчик оказался храбрецом и пару раз клювиком ущипнул узника. Артак подошёл и аккуратно дотронулся до серых пёрышек — клювик забияки угрожающе дёрнулся к его пальцу. Надо было что‑то делать. Незваный сокамерник звал свою маму и порывался лететь. Но сквозь сетку окна ему не выбраться. Оставалось ждать завтрака и попросить баландёра о помощи. За два часа серый комочек стал менее колючим, хотя и не прекратил вырываться.

Смертники уже тысячу лет не общались с иной живностью, кроме крыс, тараканов и клопов. Но позволить себе держать птицу взаперти они не могли. Воробышка назвали Васей и уговаривали потерпеть ещё немного. Вскоре открылся «волчок», и заключённый‑обслуга протянул хлеб. Юрий склонился к отверстию и заговорчески подмигнул:

— Слушай, братан! Тут такая пляска — надо помочь одному бедолаге сбежать. Понимаешь, он здесь по ошибке и долго не протянет. Сделаешь доброе дело?

Обслуга побледнел и украдкой осмотрелся. Голос задрожал умоляющим шёпотом:

— Извини, земляк. Я всё понимаю. Но мне осталась пара месяцев до досрочного. Если что, то раскрутят на полную…

Смертник перебил:

— Но ты же заключённый. И дело безотложное. Так что давай — через «не могу»!

И он протянул ладонь со взъерошенным от страха храбрецом. Баландёр облегчёно засмеялся:

— Ааа, это… Щас мы его выпустим, земляк, какой базар!

И он нежно принял малыша из руки смертника. Вася прощально крикнул, клюнув палец узника. Пожелали воробышку лёгкого полёта, и тот улетел… Это событие волнующе напомнило людям о собственных связанных «крыльях». Ребята вслушивались в птичий гвалт за решёткой, тщетно надеясь уловить голос недавнего гостя. Однако сюрпризы на этом не закончились. После завтрака вывели на прогулку. За четыре года такое случилось впервые. Обычно водили по будням, и то нерегулярно.

Всё равно, для узников это радость. И лишь спустя полтора часа выяснилось, что она была преждевременной…

Лето солнечно обдавало прохладной свежестью. Голубизна безоблачно улыбалась. Пернатый щебет наполнял воздух писком воробышка Васи. Ребята гонялись за самодельным тряпичным мячом, не давая ему коснуться стены. В азарте игры не заметили, как летит время. Прошло гораздо больше положенного часа, когда дверь внезапно отворилась, и в прогулочный дворик вошли несколько офицеров. Один дружелюбно протянул руку Юрию. Другой приветливо подошёл к Артаку. В следующий миг на скрученных руках узников красовались стальные браслеты. Мозг осуждённых пронзила одна и та же мысль… Но смерть вовсе не спешила с выводами. В девяносто четвертой камере было не протолкнуться. При появлении героев дня толпа военных расступилась. Взор смертников скользнул по столу, предметам на нём. Поднялся к окну и остановился на незнакомых лицах. Высокий широкоплечий генерал полюбопытствовал:

— Вам знакомы эти предметы?

Узники отрицательно пожали плечами. Генерал указал на окно и вывернутую из своего гнезда решётку:

— И это тоже не ваша работа?

Ребята промолчали. На столе лежало всё их снаряжение — инструменты, верёвки, ножи, маски… Смертники были не в состоянии что‑либо объяснять. Увели на допрос, в разные кабинеты. Но поняли, что не добьются вразумительных ответов, и проводили в «яму». Спустя восемь лет Юрий вновь очутился в карцере. Он уже знал, что тюрьма стоит на болоте и первые три подземных этажа затоплены. Карцер также был под угрозой. Но только через год эту болотную яму прикроют по требованию международной организации здравоохранения из‑за непригодности для содержания людей. Достижение светлого будущего…

В «яме» отсидели пятнадцать суток. У Юрия общим счётом получалось тридцать восемь, это целых 912 часов пребывания в аду! Жестокость, пытки, кровь, отчаяние, перерезанные вены, вывернутая наизнанку душа… Всё когда‑то было. Оно живёт в нём до сих пор. Видел, как забивали до смерти и как глумились, надругались, после. Помнит остекленевшие от наркоты глаза палачей. Сейчас он знает, почему. Иначе они не смогли бы убивать и издеваться. Сквозь призму времени прошлое воспринимается спокойно. Многое изменилось. Нет былого зверства и хаоса. Даже вёдра параши убрали, выделив под туалет одну из камер. Там же и умываются. Да! Осталась память. И — да! Стены тюрьмы по‑прежнему истекают кровавыми слезами…

В девяносто четвертую узники не вернулись. После карцера их несколько месяцев держали в одиночках. Подготовку к побегу доказать не удалось, и дело замяли, получив щедрую взятку. Тридцать первого июля от всех смертников официально потребовали написать прошение о помиловании. Узники обрадовались такой неожиданной срочности, предвкушая свободу. И были обмануты. Первого августа вышел новый Уголовный кодекс, отменяющий смертную казнь. Но вместо разумного пересмотра дел смертников обрекли на вечные муки. Европа аплодировала подлому «великодушию» президента Армении. А похороненные заживо не могли оправиться от потрясения. Сорок два человека были преданы забвению. По сути, государство решило добиться прежней цели иным способом. Всё, что не уложилось в блиц‑к‑риг, уничтожат изнурительными манёврами. Это «война нации с гражданином», описанная ещё в тысяча семьсот шестьдесят четвёртом году профессором права и государственным деятелем Чезаре Беккариа. В трактате «О преступлениях и наказаниях» он назвал пожизненное заключение «даже страшнее, чем смертная казнь, по впечатлению, производимому длительностью и неизбежностью наказания».

Осень безнадёжного года порхала листвой. Ветер сквозил в одиночной темнице из решётки к двери. Узник мёрз и пытался согреться, кутаясь в тонкое одеяло. На ум навязчиво лезли слова какого‑то японского поэта, что «прошлого уже нет. А будущего может и не быть»… Юрий убеждал себя в обратном. Ведь его ждут Виктория и дети. Если молитву преступника Б‑г не услышит, то просьбу детей Он обязательно выполнит. И узник ждал. Считая шаги, чтобы отвлечься от грустных дум. От двери к окну, — восемь туда и столько же обратно. Вспомнил историю о сбежавшем заключённом, которого выдала именно эта привычка прогуливаться на отрезке в пять‑шесть метров. Оперативники вычислили того по нервной восьмишаговой походке на перроне ж/д вокзала. Да. Тюрьма въедается в мозг и плоть, становясь второй натурой человека. Здесь всё рассчитано на то, чтобы ограничить узника, унизить, втиснуть в какие‑то рамки. Окна делают чуть ли не под потолком, забирают стальной паутиной, — уж если человек и ухитрится дотянуться до подоконника, то мало чего увидит. А отверстие в двери расположено настолько низко, что узник вынужден сгибаться в поклоне, получая пищу или разговаривая с кем‑то по ту сторону. Даже покраска стен камеры и коридора психологически давит, — линия окраски выше роста человека и, как бы, не даёт заглянуть за «горизонт». И это вечное ожидание каких‑то подвохов. Когда его наконец‑то вывели из камеры и повели знакомым маршрутом вниз по лестнице, парень был уверен в причине. Загрязнённая временем перегородка в комнате краткосрочных свиданий скрывала за собой человек десять. И только подойдя вплотную, Юрий узнал Профессора. Рядом стояла женщина тридцати лет, маленькие мальчик и девочка, знакомый молодой парень. Вокруг расположились тюремщики. Разочарования не было. Скорее наоборот — облегчение. Не хотелось бы видеть любимую женщину в окружении этой невежественной своры. От Виктории давно не приходили письма, и узник стал надеяться на встречу. Но… Профессор не дал опомниться. Он живо приветствовал:

— Здравствуй, дорогой, здравствуй! Ты совсем не изменился. Я вот с неделю как на свободе. А это…

Он повернулся к своим спутникам:

— Моя жена, Наира и Артур. Мой друг и начальник Наиры. Ну и Каренчик с Миленой, их фотки я тебе посылал. Все к тебе. Хотели увидеть, познакомиться… Рассказывай, как ты там?

Узник ласково улыбнулся детям. Они рассматривали его во все глаза, забегая то с одной стороны, то с другой. Взглянув на Артура, Юрий спросил:

— Твоё лицо мне очень знакомо. Мы встречались?

Тот кивнул головой:

— Мне тоже так показалось. Но не могу вспомнить, где тебя видел.

Профессор вмешался:

— Ну, Кавказ не Россия. Могли и в Тбилиси встретиться, у Артура там родня.

Такое предположение всех устроило. Юрий не успел ответить на вопрос Профессора, как посыпались другие. Наиру, интересовали его отношения с женой:

— Васак сказал, что вы хотите развестись. А мы уже и невесту нашли. Только выходите отсюда поскорее.

Юрий улыбнулся, но не ответил. Профессор стал рассказывать о своих планах на будущее:

— На первом месте, конечно, твоя свобода. А дальше сам знаешь. Я уже переговорил с кем надо, и мне обещали всё устроить до Нового года. Подробности узнаешь потом.

Один из охранников, понимающий русский язык, встрял в разговор:

— Как так? Он же даже минимума не отсидел!

Профессор небрежно бросил:

— Сколько отсидел — достаточно. Наш президент — добрый дядя.

Поговорили ещё минут двадцать, и охранник стал показывать на часы — мол, время уже. Юрий стал прощаться, но Профессор остановил:

— Подожди! Сейчас тебя проведут на эту половинку. Я детям обещал.

И это случилось. Узника обняли сперва взрослые, потом дети. Милена не хотела расставаться и, обняв дядю руками и ногами, восьмилетняя девочка что‑то шептала на армянском. Её мама перевела:

— Милена просилась к папе на руки, а он не смог. И обещал, что, когда встретимся с дядей, то может оставаться на его руках сколько хочет.

Профессор оправдывался:

— У меня почки. Вот и свалил на тебя, брат. Ты уж постарайся, выходи и носи принцессу, пока вырастет.

Узник поцеловал девочку и распрощался. Через месяц состоялось второе свидание. Не было только Артура. Профессор объяснил его отсутствие:

— Он тебя вспомнил. Это Артур находился на чердаке того дома. И его свидетельство разрушило твою версию о других людях. Через крышу никто не выходил, а из подъезда только ты. Вот ему и совестно тебе в глаза смотреть.

Юрий недоумевал:

— Причём тут совесть! Парень ответил правду, и он не виноват, что я солгал.

Наира заплакала:

— Ты действительно так считаешь? Значит, я могу спокойно работать? А то Васак запретил.

Юрий вопросительно взглянул на Профессора. Тот засмеялся:

— Ну, я думал, что он тебя предал. А раз ты зла на него не держишь, то и я.

Потом опять была встреча без перегородки. И нежные ручки обвились вокруг шеи узника, истосковавшегося по собственным детям. Профессор уверенно говорил о скором освобождении. Жена подтверждала. И Юрий поверил. Стал готовиться. Внутренне, чтобы не сойти с ума от радости. Каждую неделю Профессор слал передачи, которых хватило бы на дюжину заключённых. Узник всё рассылал по камерам. Двадцать пятого декабря надзиратель принёс записку с воли, написанную женской рукой: «Ура! Победа! Сегодня все бумаги будут подписаны, и мы приедем за тобой!!!»

Жена Профессора верила в удачу. Она знала о планах мужа, связанных с этим заключённым. Но прошёл день, неделя, месяц… Одиночную камеру наполняла тишина. Узник боялся пошевелиться, опасаясь, что сердце не выдержит. Фельдшер снабдил его валерианой, и узник старался думать только об этих маленьких жёлтых таблетках. Профессор исчез, словно его и не было. Казалось, что ненавистные стены насмехаются. Усилием воли парень вернул себя в реальность. Снова открыл Библию, о которой не вспоминал последнее время. Человек подарил ему надежду, и узник забыл о Б‑ге. Но даже если бы и помнил… Ведь любая надежда и есть неприятие Всевышнего. Настоящая вера — это твёрдая почва. Не то, что ушло, и не то, что грядёт. Творец весь в том самом мгновении пространства и времени, от которого человек бежит. Юрий читал о пути Авраама — последствиях его колебаний и вознаграждении за веру. Эта история повторялась в жизни каждого человека, волей или неволей. Она учила, что людям свойственны не только ошибки. И узник задумался. Вскоре зима отступила. Весенние сюрпризы нагрянули рано утром. Семнадцатого марта четвёртого года скудный завтрак был внезапно прерван. Офицер‑оперативник приказал подчинённым сковать руки узника наручниками и вывел его из камеры. Одеться и обуться заключённому не дали. Объяснять тоже ничего не стали. На первом этаже парня окружила толпа незнакомых военных. Тщательно обыскав, его вывели во двор и посадили в «воронок». В мрачном чреве уже находилось до десятка «помилованных», сгорбившихся под тяжестью неизвестности. Стало ясно одно — этап! Но куда и зачем?

Горис

Сонная, полная ночь, и луна в окне.

Скрытые, смытые образы льются извне.

Прутьями, склепами, созданными из тьмы,

Сколоты, смолоты узники этой тюрьмы.

Близкими, дальними стуками по стенам.

Мечутся, движутся тени то тут, то там.

Вздохами, стонами, сдавленными в плену…

Сгустками, каплями звуки идут ко дну.

Ждущие, жгущие мысли, подите вон!

Ставнями‑веками я призываю сон…

Ветер, дня запахи, зной, щебет птиц…

Солнце, ручей, журчание, трепет ресниц…

Листья на дереве, ветка, цветок, пчела…

Страстная, властная, вот и весна пришла!

Скомканы, согнаны воли лучи, и вновь

звуками, муками вытеснены тюрьмой

Новые, старые вьются мои мечты…

Сладкая, близкая свобода! Да где же ты?..

Кандальный тракт. Звон цепей. Многоголовая серая масса. Исковерканные судьбы. Сбитые в кровь ноги. Рваные ноздри. Выколотые глаза. Рабы, ссыльные, каторжане и… Приговорённые к смерти. Да ещё конвой как неотъемлемый атрибут господства человека над себе подобными. Рассказы школьного учителя легли на память облаком живой пыли, молчащей подавленными стонами. Позже были другие этапы. Современные жертвы системы, как правило, накормлены, одеты, обуты. Бывают и исключения. Но… Ни ножных кандалов, ни цепей. Взгляд цепкий, настороженный — никакой обречённости. Глаза зверя, выжидающего удобного момента. Охрана держится на дистанции. Палец — на спусковом крючке автомата. И злобный оскал овчарок, рвущихся с поводка.

Странная штука жизнь! Ещё вчера узник тешил себя непоколебимостью веры, и вот холод сомнений отобрал всё. Дрожь охватила тело. Не столько от весенней прохлады, сколько из‑за зыбкости убеждений. Вокруг сидели другие «вэмэшники». Спросонья, растерянные, понурые. Конвоиры молчали, и оставалось лишь гадать о месте назначения. «Салон» разделяла тонкая перегородка. По обе стороны находились осужденные. Впереди сидели конвоиры. От невольников их отделяла стальная решётка. Под ноги охраны набросали гору сумок с личными вещами зэков и пятнадцать матрасов. Урча, машина выехала со двора и затряслась на колдобинах. Спецэтап сопровождали автомобили службы госбезопасности и вертолёт. Около пяти часов пассажиры томились в неведении. Дорога ползла змеёй по горам, поднимаясь выше и выше. Бывалые узники предположили, что «воронок» направляется в крытую тюрьму Гориса. О ней ходили разные байки, и все неутешительные. Спустя час Юрий понял, что выехали за город. «Воронок» бежал резво, без остановок. И мысль полетела ещё быстрее. Побег! Жизнь человека, с начала и до конца, — один непрерывный побег. Люди бегут от всего. Из ничего в нечто. От смерти к вечности. Посредственность жаждет стать незаурядностью… И в основе этого лежит стремление к свободе. Или к оковам крепче прежних…

Борис расположен высоко в горах, на окраине Армении. Последний крупный город по пути в Арцах (Нагорный Карабах). Тюрьма находится в самом центре, в царских казармах времён Екатерины Великой или Александра I. Весна в эти края ещё не заглядывала. Мороз и белые сугробы радушно приняли бывших смертников. Тюремщики встретили новых подопечных с опаской. Юрий шёл четвёртым. Его обыскали и препроводили в двадцать третью камеру. Второй этаж режимного корпуса некогда занимала школа. Утерянная империя зла делала всё для ликвидации безграмотности. Нынешние власти хотели её сохранить. И это вполне оправданно — доходно и бесплатно. Просторные классы с высокими потолками выглядели роскошно. Даже с намордником из стали на двух больших окнах. Естественное освещение радовало глаз. Внизу тюремный двор. И уже на расстоянии пятнадцати метров — стена. Дальше неширокая дорога и жилые «двухэтажки». Узник бросил сумку и матрас на крайнюю шконку у окна и уселся на широкий подоконник. Чистый горный воздух наполнил лёгкие. Парень всматривался в жизнь по ту сторону колючего ограждения. Почти десять лет отделяли его от забытого зрелища. На балконах, то одном, то другом, появлялись дети, женщины. Слышались беззаботные голоса. Бывший смертник научился путешествовать во времени. Он удалялся в воспоминания либо в воображение. Странствовал в лабиринте сознания. Это словно очередное рождение. Миг между ним и кончиной. Человек прорывается в этот мир из тьмы. И покидая белый свет, закрывает на всё глаза.

«Вначале… была тьма над бездною». Всевышний сотворил свет, к которому люди стремятся всю жизнь. Пусть короткую! Даже если это только мгновенье. Лишь бы глаза залучились восторгом. Заискрились нахлынувшими грёзами. А потом… Не важно, что будет потом. Тьма затаилась. Она шепчется по углам. Скрипит во мраке подвалов. Хватает за пятки. Но это всё! Пока в жизни человека горит хотя бы один источник света, ей его не поглотить. Чем больше маяков, тем лучше. Тогда не страшны никакие бури.

Мысль завихрилась в голове узника: «А сколько маяков зажёг я? И сколько предстоит? Конечно, важно поддерживать эти огоньки надежды. Но что, если маяк вдруг погаснет? И на берег выбросит обломки разбитого сердца, судьбы? Как предотвратить катастрофы, идущие из прошлого и простирающиеся в будущее? А если это произошло… Как прекратить разрушительное воздействие тьмы, нащупавшей брешь в броне жизни?»…

Шум за спиной заставил его обернуться. Вторым сокамерником оказался Артак. Он стряхнул с себя груз вещей и радостно затряс протянутую руку. Этой встречи не должно быть, но…

— Как тебе удалось?

— Спросили, с кем хочу сидеть, — ну я и назвал тебя. Честно говоря, сомневался, что согласятся. Но вот, сам видишь.

— Ладно. Это отлично! Здесь четыре места. Нам нужен кто‑то из этих краёв. С тобой там кто был?

Артак задумался:

— Вроде никого не знаю… Но двое точно переговаривались с горисским акцентом.

Юрий махнул рукой:

— Хорошо. Там видно будет. Ты, давай, посмотри — вид из окна, какой во сне не увидишь!

Артак улыбнулся:

— И что там? Мне тут устроиться надо. Ты на той шконке? Тогда займу соседнюю.

— Давай! Поговорим позже. Сейчас всё равно не дадут…

В подтверждение слов Юрия дверь открылась, и ввели третьего. Юрий поздоровался:

— И ты здесь? Здорово!

Он повернулся к Артаку:

— Это Соломон. Он как раз здешний.

Артак тоже поприветствовал. Соломон занял крайнюю шконку у стены. Юрий спросил:

— Знакомых встретил?

— Да они все знакомые. Город‑то небольшой. Меня что привёл, так он сын моего сослуживца. А начальник родственником приходится.

— Значит, вообще лафа будет! А твои далеко отсюда?

Соломон поднялся на шконку и выглянул наружу:

— На другом конце города. Но всё равно это рядом, здесь же не Ереван.

Юрий молча кивнул. Дверь снова открылась и впустила четвёртого, маленького роста, с глазами навыкате. Юрий недовольно поморщился:

— Анушаван! А тебя каким ветром?

И повернувшись к Артаку, сказал:

— Это тот, что помог Стёпе и Гору с Пайо.

Коротышка почувствовал напряжение и отошёл к свободной шконке. Артак тихо уточнил:

— Он может сдать?

Юрий пожал плечами:

— Этого сказать не могу. Поживём — увидим. Если что…

Артак согласно кивнул. Избавиться от неугодного можно всегда. Узники стали устраиваться на новом месте. День прошёл быстро. Ночь тоже. Спали крепко. Но уже наутро появились странности — насморк, откашливание, температура. Заболели все пятнадцать человек. Выделения были грязными, буквально чёрными. Местные врачи успокаивали, мол, это у всех городских (имея в виду столицу) так бывает. Очистка легких от столичной пыли длилась два месяца. И всё это время грязь обильно выкашливалась и отсмаркивалась. В таком состоянии узники ни о чём серьезном думать не могли. По истечении срока очищения стали делиться соображениями. Они сильно похудели, хотя аппетит у всех был отменный. В сырых застенках ереванского централа узники нездорово распухали и теперь, наконец‑то, обрели нормальный вид. В третьей декаде мая Юрия вызвали к начальнику тюрьмы. Кроме него, в кабинете были ещё двое — Профессор и незнакомый полковник. Начальник вежливо извинился и оставил узника с гостями наедине. Профессор дружески обнял Юрия:

— Извини, брат! Так уж получилось. Родной дядя подвёл. Не знаю, на чём он там попался, но срочно всё бросил и сбежал. Вот Сергей не даст соврать! Кстати, знакомься! Это мой свояк. Работает в Министерстве обороны, отделе образования. Сейчас едем вместе в Арцах вручать награды.

Полковник улыбнулся широко, открыто. Он долго тряс руку узника обеими руками, крепко сжимая:

— Много о тебе наслышан, Васак все уши прожужжал! Ты, главное, не отчаивайся! Выход найдётся, вот увидишь! Васак обязательно, что‑нибудь придумает.

Узник покачал головой:

— Да я и не отчаиваюсь. Я вот ему поверил.

Он кивнул в сторону Профессора:

— Больше такой глупости себе не позволю. А то ощущение, будто второй раз в тюрьму попал. А ты куда запропастился‑то?

Вопрос застал Профессора врасплох:

— Я? Никуда. А что мог тебе сказать? Самвел, дядя, в МВД работал. И с прокурором он договаривался. Потом исчез.

Узник успокоил:

— Ладно. Не будем из пустого в порожнее… Как я понимаю, у тебя ничего реального на сегодня нет. Лучше расскажи о детях, семье.

Профессор не возразил:

— Ну, да. Правильно. А что дети? Растут, играют… Спрашивают, когда дядя Юра придёт. И Наира переживает. Мы с начальником договорились насчёт длительного свидания. Вам не положено, но он обещал устроить. Через месяц приедем всей семьёй, вот сам и спросишь детей.

Они поговорили ещё часа два и попрощались. Сокамерникам Юрий сказал, что приезжал брат. Надо же было как‑то объяснить передачу и двухчасовое отсутствие. Ещё три года назад он всем говорил, что Васак — его родной брат. Так легче избегать ненужных расспросов. Но сам себя он спрашивает постоянно: «Зачем нужно это враньё — и Профессорское, и моё?»

Профессор не обманул. Приехал. Жена и дети тоже. Комнату не дали. Понаехали журналисты, и начальник не стал рисковать. Одна из газетчиков присутствовала во время свидания, пытаясь взять интервью у Юрия. Но дети не отходили ни на минуту. Милена всё спрашивала об окончании «командировки». Она ёрзала на коленях дяди и болтала без умолку. Её братик держался солидней. Узнику не хотелось говорить с журналисткой, и она не обиделась. Профессор навешал ей лапши на уши, и женщина удалилась. Встреча закончилась так же бессмысленно, как и началась. Зачем Профессору эта канитель — непонятно. У Юрия было ощущение, что тот и сам не знает. После свидания Профессор снова исчез на неопределенное время, чего не могли позволить себе бывшие смертники. Они тщательно готовились к побегу. Для начала избавились от Анушавана, которого перевели в другую камеру, и занялись практической стороной дела.

Напротив камеры находился производственный корпус. Стена соединяла его со зданием администрации. Сигнализация работала чётко. Проверяли неоднократно с помощью рогатки. Ток, наверняка, тоже был. И всё же одно упущение они обнаружили. Выстрелили в колючее переплетение системы безопасности во время смены караула, и… попали в точку. Дверь, ведущая на «трап» (тревожный периметр), размыкала электрическую цепь. Сирена молчала. И ток, скорее всего, тоже. Это была ковровая дорожка. Целых десять минут. Осталось найти, как до неё добраться. Юрий не любил воевать, не обезопасив тыла. И предложил отличный план.

Дальнейшее развитие событий лишь подтвердило, что человек только предполагает. А там, наверху, виднее…

Прогулочные дворики расположились позади тюрьмы и примыкали к наружной стене. Пока заключённые дышат чистым воздухом, за ними надзирает бдительное око. До шести вечера. А после, до двенадцати, в этой части «гостиничного» комплекса никого не бывает. И только в полночь на вышку поднимается автоматчик. Соломон и Артак рассчитывали на это шестичасовое «окно». Чтобы воспользовался им, нужно проломить стену или распилить решётку. Затем подняться на крышу и незаметно скрыться. Третий сокамерник обратил их внимание на множество «авось». Ножовки ни один работник не пронесёт, так как все друг другу родственники либо соседи. Стена займёт много времени, а осмотр камеры проводится ежедневно. Но даже если справиться внутри, то дальше будет сложнее. Дыру на белом фоне стены не скроешь. Внизу постоянно кто‑нибудь шастает. Стать невидимкой и проскользнуть по крышам двух корпусов не совсем реально. Вариант Юрия сводил к минимуму вероятность случайного обнаружения побега. Он предложил воспользоваться почти готовым выходом — вентиляционным отверстием над дверью. Используя фактор неожиданности, захватить обоих надзирателей — второго и первого этажей. Дождаться полуночи и взять третьего, заступающего на вышку прогулочных двориков. И уже с помощью автомата охранника разоружить начальника смены и остальных. Только после этого можно спокойно и достойно уходить. План Юрия понравился сокамерникам. Он более контролируем и не требовал предварительной подготовки. Отложили до осени — сезона отпусков и сбора урожая. В это время люди в провинции больше озабочены домом, чем тюрьмой. Но в силу непредвиденных обстоятельств замысел не осуществился.

Забытые запахи

Радость моя! Любимый!

Нежности дрожь, слеза…

Трепет неуловимый

Вижу в твоих глазах…

Верности обещанья,

И бисеринки снов.

Долгое расставанье,

Скованная любовь…

Вот отцвели деревья, —

Может, теперь для нас

Выполнятся моленья

Утром, в рассветный час?

Рядом с тобой проснусь я

С мыслью, что навсегда…

Больше в заливы грусти

Не заплывем никогда.

Руку твою сжимаю

Словно от мира ключи.

Многое понимаю…

Что же ты? Не молчи!

А может быть, слов не нужно, —

Зачем нам теперь слова,

Когда ароматом южным

Кружится голова…

Забудем о расставанье,

Забудем мы о былом!..

Радости созидание

Выстроит новый дом.

Рыцарь мой ненаглядный!

Немного лишь подожди!

Долгим был путь обратный,

Но наша свобода в пути.

И ждет она нас не меньше,

Чем мы ее ждем в мольбе.

Придет, и ничто на свете

Не помешает судьбе!..

Ровно через неделю после встречи с Профессором Юрия вызвали к начальнику учреждения. Полковник Манучарян был предельно вежлив и любезен. Сначала это насторожило узника. Ведь в тюрьме и у стен есть уши. О сговоре могли узнать, и… Однако узника ожидал приятный сюрприз. Начальник извинился, что не смог выполнить обещанное Васаку, и хотел бы это исправить. Спустя десять минут Юрий очутился в комнате, похожей на студенческие «апартаменты» в общежитии. Он всё ещё слышал слова полковника о рыжей девушке, о фотографиях сыновей… На сей раз Виктории не удалось подойти незаметно. Едва переступив порог, она оказалась в объятиях любимого. Годами сдерживаемая тоска прижала их друг к другу крепко и страстно. Боль разлуки исцелялась поцелуями. Жажда любви — слиянием души и тела. Когда они вновь посмотрели друг на друга счастливыми глазами, то не увидели больше печали. Словно и не расставались, не звали во сне свою половинку, не задыхались от грусти… Мужчина обнял любимую. Прижал к себе крепко‑крепко. Она закрыла глаза и услышала:

— От тебя пахнет морем, ветром и ещё чем‑то нежным…

— Детьми, любимый. И свободой.

Она подняла голову:

— Я не изменилась, родной. Просто ты отвык от… моря и других запахов. Извини!

Он коснулся её губ пальцами:

— Что ещё за «извини»? Ты‑то причём, Солнышка! Хотя, конечно, отвык. Визуально помню, а запахов не слышу. Забыл, радость моя.

Она засмеялась:

— «Забывать» — это моя прерогатива. Как только сменишь эту обстановку на вольную, то сразу всё вспомнишь, любимый. Мы тебя ждём! Максюша и Лёлик выросли. Старший заканчивает школу. А Лёлик только начинает…

— Почему «Лёлик»? Мне не нравится. Он — Леонид. Можно «Лёня». По‑другому не разрешаю!

Вика хрустально зазвенела:

— Хорошо, мой генерал! Но мальчику нравится.

И она принялась рассказывать о детях, их достоинствах, проказах. Юрий слушал родной голос, вдыхал её аромат… Женщина надула губки:

— Чего ты меня нюхаешь? Я что, цветок, что ли?

Он растерялся, как всегда. А она радостно залилась колокольчиком. Всё было как в первые дни их знакомства. Рыжеволосая девочка подтрунивала над ним и радовалась его растерянности. Оба не желали думать о пропасти, которая пролегла между далёкой безмятежностью и тревогой, сдавившей сердца влюблённых. И лишь то, как он вдыхает родной запах как бы про запас… И как она губами прикасается к его рукам… Только это выдавало кратковременность выстраданной радости. Она была нужна ему. Он — ей. Ради этих часов счастья женщина преодолела тысячи километров и готова приезжать ещё и ещё. Но расставаться она не хотела. И уезжать одна, без него, тоже не готова. И эта неизбежность пугала её и его. Давила удушливо, больно… В её волосы — всем лицом. Губами — к любимым рукам. Мужчина не осмелился тревожить её ближайшими планами. Но повторял снова и снова:

— Всё будет хорошо, любовь моя! Обязательно и очень скоро, Солнышка!

Поцелуями обрывал её вопросы, на которые не мог ответить. И она покорно отдавалась нежности губ, страсти объятий. Виктория чувствовала какую‑то недосказанность. Но решила не настаивать. Не потому, что так легче ей. А чтобы не доставлять неудобств любимому. Они всю жизнь так общаются, стараясь беречь друг друга. К сожалению, оба понимали, что не уберегли, не остановили. Никогда не упрекали себя. Случилось — значит, случилось. Любовь по‑прежнему соединяет их сердца, важнее этого нет ничего. Ситуации подобны волнам. Сегодня одни, завтра — другие. Нет смысла говорить о той, которая накрыла с головой, раз в следующий миг её не станет. Виктория грустно вздохнула и опять прильнула к его рукам:

«Только вот когда он наступит, тот миг?»

Узник нежно погладил женщину по золотистым кудряшкам, спадающим на красивые плечи:

«Девочка моя! Знаю, что с тобой происходит. То же, что и со мной. Но ты ведь помнишь, как всё меняется!»

Эти мысли не были высказаны. Но она услышала. И улыбнулась. Одними губами. А огромные глаза потемнели и заблестели. Виктория еле сдерживалась, чтоб не разреветься. Несколько слезинок украдкой скользнули по щекам и исчезли. Она вспомнила какую‑то новость, затем ещё. Он не вникал в суть, только смотрел на её губы, глаза, руки… Стук в дверь застал сердца врасплох. Они вздрогнули, забились чуть сильнее. Женщина спохватилась, стала приводить себя в порядок. Мужчина подошёл к входу. Голос надзирателя сухо произнёс:

— Десять минут!

Вернулся к ней. Успокоил:

— Время ещё есть, родная! Десять минут.

И просто сидели рядом, в обнимку, и ждали. Десять минут!

Она уехала. Увезла часть его. Оставила частицу себя. Это было неминуемо, какое‑то время. Узник не спрашивал, сколько. Был уверен, что недолго. Скоро и это стало явным.

Осень в Сюникский край пришла рано. Она спускалась вниз туманами, заползая в дома, камеры. Лучшая погода для побега. Или, как здесь любили пошутить, это «время грабить караваны». Решётку с вентиляции аккуратно сняли. Она была скорее декоративной. Никому и на ум не приходило, что ею захотят воспользоваться. Разобрали кирпичную перегородку, оставив лишь толстый слой штукатурки. Замаскировали куском картона. А решётку скрепили проволокой и замазали парафином. Теперь дело оставалось за малым. По крайней мере, так казалось. Утро солнечно разгоняло туман, дирижируя трелью пернатых. Юрий сидел на подоконнике и читал первую книгу Моисея. Двое мужчин в гражданском с красной папкой в руках мелькнули в сознании. Они вошли в здание тюрьмы. А через пять минут открылась дверь камеры. Соломона увели. Он отсутствовал часа два. Вернулся в приподнятом настроении:

— Это из местного отдела госбезопасности. Спрашивали, с кем сижу. Поинтересовались Артаком. О моём деле сказали, что у католикоса на контроле. Но мне намекнули, что я должен себя проявить.

Вроде ничего существенного. Было и прошло. Но что‑то щёлкнуло в мозгах Артака и Соломона. Они о чём‑то пошептались и предложили разобрать потолок над туалетом. Тогда первая часть побега скроется крышей. А значит, уйдут незаметно и без контакта. Юрий согласился. Но задача была не по зубам. Перекрытие оказалось железобетонным и не поддавалось. Хотя проткнуть всё же удалось. Но стальную арматуру без ножовки не возьмёшь. Попытку заклеили бумагой и намалевали жёлтые разводы, якобы следы от дождя. Альтернативы плану Юрия не было. До поры до времени…

В тот день тюрьму лихорадило. Неугодного смотрящего этапировали в Ереван, и узники восстали… Сперва в карцере забаррикадировали вход и подожгли матрасы. Но смотрящего всё равно достали и вывели во двор. Тогда сотряслось всё здание. Били и в двери, и в решётки. В ментов полетело всё, что попалось под руку. Охранники сбежали, захватив смотрящего. Бунт длился минут двадцать пять. Бывшие смертники выплескивали из себя скопившуюся злость. Такое усердие увенчалось победой. Не той, ради которой всё затевалось. Но всё же…

Горисская тюрьма была колоссом на глиняных ногах. Несколько лет назад её отремонтировали. Потолки заменили современными панелями, пол, окна, двери. Двухсотлетние стены стерпели и это. Наружные решётки приваривали к полуметровым стальным штырям, вбитым в древность. Стены дрогнули, но устояли. Скорее из принципа, чем в силу крепости. Несколько сильных ударов ногой, и древняя кладка отпустила штырь. Нижний край решётки заметно отошёл от стены. Соломон ударил снова, но безуспешно. Тогда‑то и появилась идея проделать дыру в задрапированной развалюхе. Орудиями могли послужить два заточенных электрода и ржавый гвоздь. Этот инвентарь нашли в бане. Туда же, в нишу над дверью, спрятали строительный мусор от прежних работ. Из вязаного пледа смастерили канат. И этим подготовка завершилась. После шести вечера восьмого декабря приступили к операции. Как и ожидалось, царская казарма давным‑давно умерла. Из‑под инструментов сыпалась даже не крошка, а труха. Место разборки завесили влажными простынями. Они закрывали от надзора и осаждали пыль. Один стоял на шухере, а двое ковыряли местную достопримечательность. За три часа ударного труда выскоблили просторный лаз под самую решётку. Оставалось сантиметров десять. Но это «чуть‑чуть» оказалось сюрпризом. Камеры смертников были опоясаны прочнейшим бетоном. Гвоздём и электродами его даже не напугаешь. Артак и Соломон были обескуражены. Юрий — нет. В полночь наступит тот миг, к которому готовились с самого начала. Он предложил немного отдохнуть и восстановить силы для решающей схватки. Но те двое не спешили отказываться от своего плана. Третьему ничего не оставалось, как согласиться.

Мусор собрали в полиэтиленовые сумки и засунули под соломонову шконку Дыру прикрыли картоном и обильно заляпали кофейной гущей. Вместо занавеса из простыней на верёвке красовались трусы, кальсоны и арестантские робы. Не последнее «авось» во всей затее. Но… оно сработало.

Ночь на девятое декабря выдалась бессонной. Слой древней пыли лежал на всём. Узники тщательно стирали последствия экспериментов с историей. К рассвету камера сверкала, как новенькая. Оставался только запах. Пришлось натереть полы и стены жидкостью для мытья посуды. Утренняя проверка прогрохотала «волчками» и стихла. Томительное ожидание прогулки и сопутствующего ей техосмотра помещения не давало сомкнуть глаз. Целостность решётки была основной целью этого мероприятия. И подступ к ней перекрывали гирлянды трусов. В полдень доблестных тружеников вывели на прогулку. Начальник смены поворчал, что те одеты не по уставу. Но, увидев мокрые робы на верёвке, смирился. Узников повели вниз, а в их камеру вошли контролёры.

В бетонном колодце, затянутом решёткой и стальной сеткой, пытались согреться трое узников. Обильно выпавший снег забил металлические ячейки. И ни один луч света не мог пробиться к людям. Внутренняя обеспокоенность усиливала озноб. Прогулочный час не мог длиться вечно. Время истекло. Последние минуты тревоги остались за захлопнувшейся дверью камеры. Брезгливость проверяющих обошла стороной нехитрые уловки заключённых. Вздох облегчения вырвался с последними силами. Смертельная усталость погрузилась в глубокий сон. И лишь настойчивость пожилой женщины, раздававшей ужин, пробудила узников к жизни. Подкрепившись, они сняли маскировку и стали разбирать кладку стены поверх бетонного пояса. Спустя час открылся лаз между решёткой окна и железным намордником. Штырь толщиной в руку освободили из каменных тисков. Затем расшатали и верхнее крепление. Оставалось пролезть в дыру, отодвинуть спиной намордник и по решётке подняться на крышу. Но нужно застраховаться от преждевременного обнаружения побега. На это ушёл ещё час. Ночь заговорчески сгустилась. И люди тенью устремились к свободе.

Тот долгий миг запомнился в мельчайших подробностях. Вечер девятого декабря завершился удачей лишь для двоих узников двадцать третьей камеры. Третий не успел выбраться и ждал утренней проверки. Всю ночь он провёл в тревоге, меняя положение «кукол» под одеялами на соседних шконках.

«Лишь бы их не поймали! Только бы всё прошло успешно!», — это мысль не оставляла узника.

Подошло время завтрака. Он молча получил хлебный паёк на троих, отказавшись от каши. Впереди ещё целых три часа… И вот загрохотали открываемые «волчки». Надзиратели приближались. Он оборвал верёвку с простыней, теперь уже бесполезную:

«За двенадцать часов сбежавшие должны были успеть покинуть Армению».

Лязг «волчка» прервал размышления. Узник подошёл:

— Доброе утро!

Они поприветствовали и не уходили. Он засмеялся:

— Больше ждать некого. Ребята ушли домой.

Они улыбнулись:

— Ну, да… Соломооон! Не хочешь поздороваться? Ар‑таааак! Проснись!

Узник повторил уже серьёзно:

— Зря стараетесь! Я же сказал — здесь больше никого нет. Сами посмотрите!

И он указал рукой в сторону разлома в стене. Те наклонились, смеясь и всё ещё не веря. Но улыбки исчезли моментально, как только увидели дыру под окном. Изменившимся голосом сдающий смену спросил:

— А кто там? А ну, откинь одеяло!

Узник молча выполнил просьбу. Не веря собственным глазам, они посмотрели в сторону шконки Соломона:

— А там?

Убедившись, что и на второй «кукла», они тупо переглянулись. Оцепенение длилось секунды. Затем «волчок» резко захлопнули. Побежали. Закричали. Звук сирены оглушил тюрьму. Послышался топот десятков ног. В этот раз открылась дверь. Сперва кинулись к отверстию. Потом к единственному заключённому. Его оглядывали со всех сторон. Дотрагивались, словно сомневаясь, что он настоящий, а не «кукла». Вышли, закрыв камеру. И снова беготня, переполох. В этот день дверь открывалась и закрывалась раз двадцать. Каждому хотелось лично удостовериться в свершившемся факте. Внезапно постаревший начальник прибегал раза три. Он отказывался верить в случившееся. Участливо приказал надзирателям чем‑нибудь прикрыть дыру в стене, чтобы оставшийся узник не простудился. На это смешно было смотреть и одновременно тяжело. Недавно самодовольные тюремщики выглядели испуганными и растерянными. Неизвестность завтрашнего дня уровняла всех. Узнику неприятно было видеть хнычущих людей, слышать заискивающие речи.

Ненавязчивые расспросы вскоре переросли в допрос с пристрастием. Уговаривали, запугивали. Но узнику нечего было скрывать. Он с увлечением рассказывал, показывал. Следователь прокуратуры только ахал, снимая на камеру очередной разлом. Поднявшись по стремянке к дыре над дверью, не выдержал:

— Прямо голливудское кино тут у вас!

Да! Всё так и оказалось, как в классическом триллере. И концовка по тому же сценарию. Всех поймали. Одного через десять дней. Второй продержался месяц. И всех осудили. Побегушникам дали по семь с половиной. А Юрию полтора — за недонесение. Осуждали не только судьи, но и заключённые. Они спрашивали:

— Зачем надо было сбегать, раз всё равно вернулись обратно?

Откуда им было знать, какие бури и ураганы пронеслись в сердцах счастливчиков, вырвавшихся на свободу! Есть вещи, которые невозможно понять стороннему наблюдателю. Их надо прожить, прочувствовать, прорыдать.

Выбравшись на крышу, ребята легли на спину и наслаждались красотой огромных звёзд. В этот миг они перестали быть узниками. Ничто не отделяло их от неба, и очень скоро ощутят под ногами землю. Артак услышал голос Юрия. Он наклонился и принял сумку с медикаментами и бинтами. Подвинулся, освобождая место. Времени было в обрез. Вслед за звуком сдвигаемой решётки должен был появиться третий. Но… Снизу донёсся неясный шёпот. Больше ждать нельзя. И ребята заспешили к другому краю корпуса. Канат привязали, но так и не воспользовались. Спустились так же, как и поднялись, — по решётке. Потом через вышку и на крышу производственного корпуса. Быстро пролезли сквозь колючее заграждение, обернув его кусками линолеума. Отделались лёгкими царапинами. Оглянулись ещё раз, надеясь увидеть третьего сокамерника. И спрыгнули вниз. Ощутив твёрдую почву, ребята бегом удалились в гущу домов. В квартире боевого товарища Соломона пробыли недолго. Переоделись, вызвали такси и уехали в сторону Еревана. Это крупный город, в котором Артак вырос и где он мог ориентироваться. Дальнейший план действий после побега замыкался на Юрии. Без него в Грузии делать нечего. И ребятам пришлось импровизировать. Через неделю они разделились, каждый по своим родственникам. Там бедняг и повязали. На допросе оба показали, что Юрий в последний момент испугался и раздумал бежать. Хотя потом их показания звучали по‑другому.

Третий заключённый почти вылез наружу, когда заметил вышедшего из караулки офицера. Сперва рванулся вперёд, но вовремя спохватился:

«Не успею! И сам засвечусь, и ребят подставлю».

Он быстро задвинул решётку. Отверстие прикрыл: «Всё! Теперь не заметят».

Громким шёпотом крикнул наверх:

— Уходите!

А сам остался. Наполовину в камере, наполовину — с ребятами. И метался до утра — от вопроса к ответу, от варианта к другому. Выход открыт. Но следующая смена караула и отключение сигнализации в полночь. Только крыша будет уже под наблюдением. И узник смирился. На месяцы, годы… Так и не взлетел, не расправил крылья, как тот аист‑журавль в чистом, голубом небе.

Вечер узник встретил в соседней камере — номер двадцать два. По‑видимому, в прежние времена это помещение служило чуланом. Узкая комнатка в пять квадратных метров. Бетонный пол, обшарпанные стены и потолок. Две шконки — одна над другой. Здесь он был изолирован от остальных. А тюрьму в срочном порядке окружили железной клеткой. Стальные прутья толщиной с запястье взрослого мужика охладили страсти, рвавшиеся на свободу. От посетителей не было отбоя. Каждая служба пыталась отличиться в раскрытии преступления. Одни уговаривали. Другие приковывали за выкрученные руки к решётке и били, выпытывая несуществующие сведения. В первую ночь удалось заснуть лишь под утро. Пробуждение оказалось тяжёлым. Хаос в голове постепенно упорядочился. Он не мог себе простить того, что не рискнул, не воспользовался случаем позже.

Раздались гулкие шаги за дверью. Проворот ключа в такую рань не предвещал ничего хорошего. Вместо завтрака предложили допрос. Он оказался настолько увлекательным, что заменил обед и ужин. К полуночи устали все, хотя следователей и было трое. Работали посменно, успевая поесть и отдохнуть. Узника брали измором. Но результат оказался нулевым. Фантазёра отправили спать, а сами — домой. Приближался новогодний праздник. И фейерверк сюрпризов. Так и случилось. На одиннадцатый день слушатели не появились. Он начался, как и раньше: съедобный завтрак, проверка, выгулка… Узник сразу почувствовал неладное. Улыбки на лицах тюремщиков, их самодовольство сказали всё. Артака обнаружили первым. В нише дивана. Дом родственника стал западнёй. А спустя три недели захватили Соломона. И тоже на квартире близкого человека. Особо важная троица записала «чистосердечные» и умыла руки. Доход правосудия прогрессировал геометрически. Вместо двух сбежавших — пять обвиняемых. И снова времена суток и года запутались в судьбах людей. Одни потянулись к весеннему солнцу. Других поджидали холод и мрак.

Мерцающие маяки

Строчки торопливые, пальцы дрожат…

Горькие стыдливые мысли кружат.

Мальчик мой солнечный! Сладкая боль,

нежность невольная, трепет, любовь…

Как я соскучилась! Падают дни,

словно зыбучие ночи огни.

Горечь с надеждою в танце спешат…

Кожей коснуться бы, вдаль прибежать!..

Раз, два, три! Раз, два, три!.. Вальс одинок…

Манит нас, манит, свободы глоток!

Рук ты в объятии не разжимай!

Б‑же! Помилуй нас — не разлучай!

Раз, два, три! Раз, два, три!.. Каждый раз вновь!

Раз, два, три! Раз, два, три!.. Вива, любовь!

Весть с Украины развеяла грусть. Воображение раскачивало лазурные волны, вызывая смех девочки, обрамленный золотыми кудряшками. Узник не представлял дочь иначе. Она должна быть рыжей и весёлой, как Вика. Письмо обещало фотографии. Обнимало и целовало. Он больше не удивлялся привычке Виктории. Той, которая свела их вместе. Сперва — игра. А потом — знакомство с правилами. И вот он — отец троих детей. Но какой он отец? Что может дать отцовского? Ни любви, ни заботы. Фамилия и отчество чужие. О чём она думала? Зачем он ей нужен? Более десяти лет в тюрьме. До условно‑досрочного — столько же. Целая жизнь без всяких гарантий. Ей этих сомнений не выскажешь. Обидится, заплачет. Эх! Если бы он сбежал со всеми… И парень взглянул на письмо. Сейчас он хотел видеть дочь во что бы то ни стало. Ответное послание унесло желание отца к берегам Днепра.

Маленькая Катя попробовала его на вкус и на разрываемость. Потом заворожено слушала мамин голос, странное: «твой папа»… Она закричала и потянулась к груди. Лакомка насладилась мгновеньем и засопела. Виктория погрузилась в ответное письмо. Отправляться с ребёнком в такую даль она не рискнёт. Да и финансово не осилит. Свидания бесплатно тоже не получить. Фамилию и отчество можно поменять. Оформить развод и зарегистрировать настоящий брак. Сделать то, что не успели десять лет назад. Женщина не думала о пропасти между ними. О его положении, неизвестности. Любовь наводила мосты там, где их не было. И совершала чудеса.

Пять месяцев Юрия продержали в одиночке. В апреле пятого года этапировали в столичный централ. Майский суд завершился полуторалетней «раскруткой». Знакомый порочный круг. Цинизм системы вновь оказался на «высоте». Адвокат запугал мрачными перспективами. Потребовал жесткой линии защиты и полной несознанки. Обещал минимальное наказание. А добился максимума. Апелляцию к инстанции повыше восприняли как вызов на бис. Музыка и слова народные. Но дирижёр один на всех. В итоге судебное разбирательство затянулось. Петля на шее и будущем человека — тоже. Обобрать до нитки и загнать в тупик не удалось. Оплачивал расходы Профессор, тот ещё мастер разводок. Для узника же было не важно, какой монстр паразитирует на ценностях правосудия. Ясно, что он всего лишь обеспечивает свое будущее, готовя преступников. А лечит или калечит — решать самой жертве. Пожизненное заключение приостановили до истечения нового срока. За это время ничего существенного не случилось. Мир по‑прежнему отгораживался решёткой и прятался за колючей проволокой. Начальник тюрьмы разрешил вместо трёх краткосрочных и одного длительного свидания в год — четыре длительных. Он сделал ещё ряд снисхождений и в отместку за непозволительную человечность получил понижение по службе. Добренького полковника отправили в женскую тюрьму, ухаживать за барышнями.

Подельники вновь очутились в одной камере. Это было невероятно. Но система «повелась». Узников вызывали к начальнику и вербовали. Каждый присягнул на верность «партии и народу», поклявшись стучать на товарищей как можно громче. И прожженные аферюги поверили. И вот уже пошёл обмен впечатлениями. Сбежавших интересовал послепобеговый ажиотаж. А третьему не терпелось услышать о воле. Юрий пережил все мгновенья красочного повествования. Конечно, отсутствие инициативы в решающий момент говорит не в их пользу. Но и он тоже виноват в том, что не ушли за границу. Теперь уже поздно. Узники вовсе не настроены почивать на лаврах. Для начала усыпили бдительность вербовщиков. Сдали им ряд «тайников», якобы случайно обнаруженных. Ржавые половинки ножниц, заточки, верёвка и «наждачка» в душевой и прогулочном дворике убедили тюремщиков. Лишь один подполковник заподозрил шпионские игры. Но его не услышали. Затея «доносить» увенчалась победой. В любое время суток можно было вызвать опера. А это — открытые двери со всеми вытекающими. Готовили и основной план — без привлечения лишнего внимания. Вентиляционную нишу над входом заливали водой в течение месяца. Кладка стены размякла и набухла. Но они переусердствовали. Однажды утром, во время пересменки, цементная масса рухнула на головы вошедших надзирателей. Двое успели отскочить назад. А старший смены так и остался стоять — с блокнотом в одной и авторучкой в другой руке. С головы до ног грязный и мокрый. Аварию удалось списать на водопроводную трубу, проходящую над вентиляцией. Но всё же узников перевели. На всякий случай. Новое место не пустовало. Четвёртый сокамерник обрадовался компании и их намерениям. Заговорщики решили не заморачиваться и осуществить план «Б». Здесь длительной подготовки не требовалось. Нужно было вызвать опера. Задержать до темноты. По возвращении в камеру двое нейтрализуют надзирателя. А двое других бегут в кабинет на захват опера. Ключ от крыши в сейфе. Там уж — поминай как звали. Но план не сработал. Человеческий фактор решил исход дела. Артак встретился с оперативником и заговорил того до сумерек. Вернувшись в камеру, он встал позади ключника. Юрий подошёл спереди. Но вторая группа отступила к дальней стене и замерла. Посреди бездны нет точки опоры. Либо прыгаешь, либо нет. Выход закрылся. Ключ со скрежетом провернулся. В мозгах зазвенела цепь. И всё стихло. Упрекать было некого. И объяснения тоже излишни. Если кому они и были нужны, то об этом узнали только через час. Ключник оказался сообразительным и почуял сговор. Одежда, собранность и бледные напряжённые лица выдали узников. Вскоре темница выглядела как скифский курган после раскопок. Заточкам, маскам и верёвке радовались не меньше, чем золотым украшениям. Оперативник дрожащими руками зажёг свечу своим богам. Ключник же хвастался спасением жизни офицера. Троих преступников отделили от остальных и закрыли в семьдесят седьмой камере. Вентиляционное отверстие зацементировали, оставив небольшую отдушину. И приставили постоянного надзирателя. Ежедневные допросы и повальные обыски длились неделю. Соломон всё взял на себя, искупив провал. Заявил, что планировал самоубийство и заготовил четыре заточки и верёвку. О масках смолчал. Менты не поверили, но настаивать не стали. В назидание неудачникам подговорили смотрящего объявить семьдесят седьмую камеру «непорядочной». Тот был наркоманом, и этим умело пользовалась администрация, открывая или закрывая канал доставки «лекарства». Тогда Юрий обратился к вору.

О королях преступного мира сохранились самые лучшие воспоминания. Образ Деда, мудрые советы не раз приходили на помощь. Хотя старого вора давно уже не было в живых. О Бароне и Геле узник ничего с тех пор не слышал. Но забота о племяннике запомнилась навсегда: «Ползать‑то, конечно, научился. А вот прямо ходить… Молод ты, бичё! Что я твоей матери скажу?»

Слова человека с именем помогли увидеть всё в ином свете. Здесь много раз доводилось слышать от блатных: «Куда вор ногу поставит — я туда голову положу».

О ворах говорить не принято. Обсуждать их поступки — тем более. Это тема, запредельная для обычного человека. Любая официальная информация об этом — всего лишь плод воображения криминалистов. Единственными летописцами за чертой закона являются барды. Но «слово за жизнь» — это туманная романтика. На деле всё гораздо сложнее. Воровская элита отстоит особняком от огромной массы уголовников. Образно её можно сравнить с вершиной пирамиды, изображённой на долларе. Подобно «всевидящему оку», воры стоят над криминалом и за всем, что с ним связано. И ни в коем случае не опираются на него. Скорее наоборот, они являются примером и опорой для всех, кого не сломала система. К всевозможным порокам воры также никакого отношения не имеют. Организованное братство зиждется на порядочности и чистоте взаимоотношений. Трудно воспринять это на слух в силу распространённой версии о якобы созданном НКВД «институте воров в законе». Однако мифы для того и существуют, чтобы их разрушать. Да и здравый ум не допускает вероятности платных страданий в неволе. Очередная «лапша» о тотальном государственном контроле. В лихие девяностые Юрий встречался с ворами. Но то было по‑деловому. И всё же удивляла лёгкость, с какой они находили «Соломоново решение» даже незначительным проблемам. Но, только очутившись в тюрьме, узнал, чем обусловлена их внутренняя свобода. Отрицалось всё, что могло привести к зависимости. Нежелание быть рабами чужих интересов и поглощенными толпой поставило воров вне закона.

Имя «вор» первоначально применялось к бунтарям. А мелких уголовников, выскочек из народа и шкодников называли татями, крадунами, разбойниками. Воровской «кодекс чести» стал краеугольным камнем «жизни по понятиям». Малейшее отклонение расценивалось как предательство, блядство. В лучшем случае оступившийся вор становился прошляком. Иногда — трупом. В круг посвящённых входят самые достойные. В армянском централе известен вор — «тэв ктрац Мамик» (Мамик Безрукий). Безупречную репутацию пытались запятнать, пока он спал. Один из врагов повязал на руку спящего красную повязку. Вор отрубил собственную руку без колебаний. А затем натянул ту же повязку на голову врагу. Авторитет воров остаётся на высоте, несмотря на происки властей. Треть жизни проходит в тюрьмах. Предпочитают не иметь ни кола, ни двора, ни семьи. Несут свой крест в одиночестве. В понятиях и ценностях современного общества нет такого, ради чего можно было бы принять лишения и тяготы. А вот ворам это известно. За решёткой воровское слово непререкаемо. Тюремная жизнь по понятиям — это закон гостеприимства. Главное — уважай хозяев и их традиции. В Армении все лагеря и тюрьмы чёрные. Красной зоной считается кича в Нагорно‑Карабахской Республике г. Шуши. Там заправляют менты. Попадая в тюрьму, многие впадают в детство:

— Мама! Принеси то… Мама! Сделай это…

И мамы из кожи вон лезут, нянча вернувшегося малыша. Но это мир взрослых. Нельзя стать блатным, не будучи им. За порог пустят. Но не в тему. Подстраиваться — себе навредишь. «Хамелеонов» не уважают. Как однажды сказал Андрюша Киренский: «Полезешь, куда голова не лезет, голову потеряешь». С проблемами лучше к «положению». Это правильные ребята и всегда помогут. Байки об их несправедливости придумали обиженники. Они «смотрят» за зоной с одобрения воров. И отвечают перед ними головой. Тысячи долларов еженедельно выделяются «положением» на нужды узников. Это воровской «грев». Воры и положенцы — единственный сдерживающий фактор ментовского беспредела. Человеку, потерявшему всё, удаётся сохранить лицо… Правда, встречаются и такие, как наркоман Андроник. Но это ненадолго.

Юрий описал ситуацию и отправил маляву вору. На тюрьме находился Рашид Оренбургский. Сперва послал своих людей. Юрий встретился и всё обсказал. Сходку назначили на следующий день в кабинете начальника корпуса. Рашид оказался невысокого роста, полноватый. Рядом сидел телохранитель — здоровый, высокий парень. Он не отрывал от лиц ребят пристального взора. Смотрящий за корпусом пожизненников был тут же и явно под кайфом. Присутствовали ещё двое авторитетов. Юрий сел рядом с вором. Артак — напротив. Наркоман изложил свои доводы:

— Соломон — офицер и пидор. Информация достоверна. Значит, те, кто сидит с ним в камере, не лучше.

Рашид возразил:

— Ну, это ты перегнул! На любой зоне в хате может находиться пидор. Не ребята сидят с ним, а он живёт в их хате. И вообще, откуда такая достоверность?

— Хорошие люди говорят, что какой‑то Папо утверждал…

Вор перебил:

— «Какой‑то»? Так узнай, кто он такой, прежде чем от его имени чернить людей!

Андроник отрезвел:

— Этот Папо лет десять назад умер. Говорят, пидором был…

Рашид остановил наркомана:

— Ясно. Слова пидора, обиженника, стукача не являются основанием. Ты‑то это должен знать, Андро!

— Я знаю. В ВМ я всего три месяца. Пусть Юра и Артак скажут об этом базаре.

И он повернулся к Артаку:

— Артак, я тебя спрошу, но только не обманывай…

Рашид снова прервал:

— Так нельзя, Андро! Если не уверен в честности человека, то обоснуй! А раз он сидит здесь, значит, мы ему доверяем. Можешь спрашивать, но не по жизни. Артак, насколько мне известно, врач. Воровские понятия ему не знакомы. Вот если кого залечит до смерти — спросим. А так… Ты лучше с Юры спроси! Он за жизнь много говорит. Что скажешь, Юра?

— Соломон воевал. Может, и офицер, — не знаю. Но он не пидор.

— А почему он не обратился ко мне?

— Не знаю.

— Хорошо. А тебя кто знает?

— Виделся с Андрюшей Киренским, Сергеем Бойцом, Соломой, Бурлаком. Я тогда в Сибири промышлял.

— Да. Сергея знаю. Авторитетный вор. Тогда как ты в эту передрягу попал?

— В ВМ всегда был беспредел. Этот вопрос уже разбирался. Трое воров прогон делали. Айко, Аро и Карабахский Айк. Но кто сейчас помнит их слово?

— Карабахский тогда с именем был?

— Да.

Рашид повернулся к наркоману:

— А ты у Айка спрашивал? Он сейчас в больничке.

— Нет, я не знал.

Рашид внимательно посмотрел на него:

— А надо бы, Андрюша! Ты тут от нашего имени вопросы решаешь. Айк хоть и прошляк, но его слово всё ещё имеет вес. Ладно. В общем, ясно и понятно всё. К ребятам по этому вопросу никаких претензий быть не может. Ты, Андро, пойди, поспрашивай в хатах. Если у кого что есть к Юре и Артаку, то прямо сейчас и выслушаем.

Наркоман вышел. Вор пожал руку Юрия, потом Артака:

— Надеюсь, больше проблем не будет! По крайней мере, пока я здесь. А Сергея Бойца помню по киче…

И он стал рассказывать о давних событиях, друзьях. Через полчаса вернулся Андроник и сказал, что ни у кого никаких претензий нет. Но, по всей видимости, они были у наркомана. Только тот не рискнул высказываться в присутствии вора. Сходка завершилась.

По подсказке наркомана Соломона перевели. Артак и Юрий остались вдвоём. Через некоторое время перевели и Юрия в восемьдесят девятую хату. Трое новых сокамерников не дружили даже с собственной головой. И пришлось ждать случая. Это был конец седьмого года.

Профессор не пропустил ни одной встречи. Он ушёл в политику, создав партию. Уверял, что всё ради свободы Юрия. Но на деле связывал по рукам и ногам пустыми обещаниями. Конечно, были и светлые дни. В один из них состоялась встреча с детьми сестры. Армен и Рипси‑мэ выросли. Обзавелись семьями. Взгляд дяди смутил девушку:

— Почему так смотришь? Не похожа?

— На маму свою. Очень! Хотя не верится, что это та маленькая девочка.

Армен шутя подсказал сестре:

— А ты родинку покажи!

— Её я свела. Теперь точно не поверит.

Узник улыбнулся:

— Верю! У тебя есть и другая метка.

Дядя показал на губы племянницы. Нижняя выдавала упрямицу. Все засмеялись. Но узник не мог поверить в другое. Рипсимэ было чуть меньше, чем ему в день ареста. И сложилась какая‑то странная ситуация. Десятилетняя девочка выросла. А он — нет. Не чувствовал возраста, потому что не жил этих лет, не взрослел. Изумленно смотрел на детей, выглядевших, как его ровесники. Говорить им об этом не хотел, сочтут за сумасшедшего. Пришлось срочно адаптироваться к действительности. Вышел в коридор. Когда оглянулся, за спиной стояла взрослая девочка. Рипсимэ поняла, что с дядей не всё в порядке. Подошла. Обняла. Но он поцеловал её в лоб и отошёл. Не хватало ещё расплакаться. Эта встреча сделала его старше на четырнадцать лет, но не дала их зрелости. Больше дети не приезжали. Только семья Профессора. Привозили с собой Марину. Убеждали не закрывать глаза на её преданность. Уговорить жену расстаться по‑хорошему не получалось. О Виктории узник никому не рассказывал. Хотя, возможно, это и помогло бы. Вместо этого выдумал инфаркт и опухоль мозга. Жена охотно поверила, но разводиться отказалась. Тогда подговорил бывшую жену её брата помочь разрешить проблему. Вскоре Марина узнала о любовной связи мужа с бывшей невесткой. Но, вопреки ожиданию, стала преследовать «соперницу». Поняв, что из этого тоже ничего не выйдет, Юрий позвонил жене и потребовал оставить его в покое. В ответ на отказ нанял адвоката и сам подал заявление в суд. Анна и Людмила оплатили услуги этого юриста. Тот не довёл дело до конца. Пытался договориться с Мариной, чтобы избежать лишних расходов. А когда ничего не вышло, просто забрал то, что успел получить, и скрылся. Профессор исчез ещё раньше. Убежал от политического преследования и прочих забот. А ещё через год приехала Виктория. Одна. Получасовое свидание в окружении десятка тюремщиков больше напоминало пытку. Пыльное стекло и тусклое освещение ей способствовали. Мужчина и женщина стояли каменными изваяниями. Ни слёз. Ни улыбок. Ни слов. И только глаза горели нежностью, открытой им двоим. Она передала фотографии малышки Катеньки и сыновей. Взглядом коснулись друг друга. И попрощались.

Несовместимые контрасты

Свет в моем окне сегодня тает.

Стыдливо возвращается в закат.

Надеюсь, там его не обижают.

Один он мне в темнице мрачной брат.

Заката я не вижу год за годом,

Он день вливает в ночь для всхода звезд.

Зато рассвет весь мой, и мимоходом

Легко вернет он то, что сон унес.

Вернет безликих теней отрешенность,

Надежность стен и реквием замков,

Тоски с надеждой горькую сплоченность

И плоть мою в плену стальных оков.

А мысль моя в молитве все взывает

К Всевышнему. Души не слышен крик.

Оков души никто не замечает.

Как света блик, надежда лишь на миг

Мелькнет. И снова безнадежность,

Стен бесконечность и решеток частокол.

Дня серого обыденная бледность,

Отчаянья щемящий произвол.

Я должен жить. Свобода будет с нами.

Жена всё ждет — вдова иль не вдова.

Дарю ей мир, но лишь пока словами:

Жди, милая, — Любовь всегда права!

Судья один. Он милует, прощает

Простит и нас. Немного подожди!

Беда уйдет, и темнота растает,

Крепись, борись — свобода впереди!

Человек может быть высоконравственным, благородным. Всё же он не в силах не быть человеком. А это плоть, слабость, непостоянство и мимолётное существование. Люди мечтают о вечности. Но насколько она достижима, если следовать за ограниченностью? Сперва это домашние, воспитатели, учителя. Потом выбор кумира навязывается ситуацией. А это ориентация на чужие интересы в ущерб собственным. Шанс даётся один раз. Не бывает второго, пятого, десятого. Первородство мысли, идеи, действия бесценно. Предложенная другим чечевичная похлёбка ему же и служит. Стать исполнителем или средством зависит только от человека. Этим свобода выбора ограничивается. Помощь всегда корыстна. Моральный долг обязывает по гроб жизни. Значит, снова зависимость, неволя… Так человек приходит к Б‑гу. Он не обязывает, не приказывает. Но учит ходить, смотреть и видеть. Слушать и слышать. Думать и говорить. Сперва — сердцем. Затем разумом, делом. Б‑г показывает, что возвышает, а что — унижает. Никогда не обманывает и всегда рядом. В ту ночь узник не спал. Он проводил любимую, но расстаться не смог. Лица детей светились верой. Они не ведали печали и разочарований. И отец обратился к Б‑ту.

Общение с Б‑гом вскоре стало острой необходимостью. Христианская Библия не передавала всех значений переведённых слов. Встречи с православным и армянским священниками ничего не дали. Они оказались так далеки от темы, что даже не понимали вопросов. Зато усердно навязывали свои. По их мнению, спасение возможно лишь через веру в посредника и церковь. Узник же не принимал самой этой идеи‑фикс. И вопрос попа завершил беседу:

— А ты крещён?

Юрий недоуменно пожал плечами:

— Какое это имеет отношение к Б‑гу?

Ассоциации отсутствовали, и он неуверенно предположил:

— Разве что в синагоге… Позвоните отцу, если не трудно! Он, возможно, знает.

Поп охотно согласился. И, взяв номер, исчез. Больше Юрий его не видел. Эти люди в чёрных рясах запугивали дьяволом и адом. Тёмные силы, якобы восставшие на Б‑га, преследовали христиан даже на том свете. Они верили в это и ни во что другое. Имеющиеся в библиотеке христианские источники повествовали о чём угодно, но не о Творце. Ислам оказался более продвинутой трансформацией. Коран упрекал приверженцев Исы (Иисуса) в непоследовательности. А себя, естественно, в обратном. Хотя их учение также полностью расходилось с первоисточником, на который ссылались и те, и другие. Индуизм и буддизм уводили в иные сферы. Скорее всего, каждая религия направлена на исполнение особой миссии. Но узник хотел знать о собственной. В чужой стране, вдали от Израиля и своих близких.

Двое заключённых сидели за столом и играли в нарды. Звон и скрежет запоров заставил прерваться. Ввели молодого на вид, но совершенно лысого парня. Новичок испуганно застыл у входа:

— Барев дзез! (Здравствуйте!)

Худощавый игрок искоса взглянул. Он нервно перебрасывал чётки между пальцами:

— Барев! (Здорово!) Ду овес? (Ты кто такой?)

— Анунс Ашота. (Моё имя Ашот.) Иджеваницем. (Из Иджевана.)

— Ааа. Парза.(Ааа. Ясно.) Ду Арчи горцовнэс? (Ты подельник Арча?)

— Аё. (Да.)

— Лсэлем.(Слышал.) Дзэр меч ми ат боз кар, че? (Среди вас один сука был, да?) Арчин инкна палит арел. Етоел цуцмунка твел, грела врин. (Арча он сдал. Показания дал, написал на него.) Ес эт бози маман… (Я этого суки маму…)

И худощавый смачно выругался. Новичок побледнел. Голубые глаза сверкнули:

— Есэм цуцмункэ твел. (Показание я дал.)

— У инч? (И что?) Кез чишт тхру тэхес дрел? (Считаешь себя хорошим парнем?) В общем, гна, верэнги эн анкюни шконкен у апри. (В общем, давай, вали на ту шконку в углу и живи.) Камери макрутюнэ ко врая. (Уборка камеры на тебе.)

Голубоглазый молча выполнил то, что велели. Он лёг на шконку и закрыл лицо рукой. Юрий не стал продолжать игру. Худощавый усмехнулся:

— Сенцнерин саткацнела петк. (Таких давить надо.) Ерек зангел асэлен сра масин. (Вчера позвонили и рассказали про этого.) Марзум шишкая эхел, инчвор професори мекна, лав похатера. (Областным чиновником был. Какой‑то профессор. С хорошими деньгами.)

Юрий отвернулся:

— Да инч кап уни тэ ова эхел дурсэ! (Какая разница, кем он был на воле!) Има каланавора у дранов амен инч асваца. (Сейчас — заключённый. И этим всё сказано.)

— Че. Тенц чи. Инц асэлен вор пти амозацненк цуцмункэ похи. Арча ни за чтоя нстац. (Нет. Не так. Мне сказали, чтобы убедили изменить показания. Арч ни за что сидит.) Амэл кхахацненк, микич ктенк тох похерэ бери общаки амар. Камери амарел лав телевизар, ремонт. (А заодно сыграем, раскрутим на бабки для общака. И для камеры хороший телевизор, ремонт.)

Юрий брезгливо отошёл. Знал, как называется то, о чём рассказывает этот урод. И не верил, что положенец мог на такое подбивать. Вдруг стало как‑то душно. Словно по заказу объявили прогулку. Новичок так и лежал — с закрытым руками лицом. Отгородился от действительности. А может, принимал мучительное решение. Шекспировская дилемма встала перед очередным узником…

В прогулочном дворике соперники по нардам разыгрывали другие комбинации. Худощавый Артём попытался уговорить сокамерника сыграть на его стороне:

— Ду менак инц подержка ара, — картерд… (Только поддержи меня — твои карты…)

Юрий перебил:

— Эт инчвор ду мтацумес анес каланавори дем, бердум чи найвум. (То, что ты замышляешь против заключённого, — это не по понятиям.) У ес каскацумем асацнерид вра тэ да кез положеницен асэл. (И я сомневаюсь, что такое мог сказать положенец.) Етэ шарунакес, гохерин курси кпаем. (Если продолжишь в том же духе, ворам всё станет известно.)

Артём начал «гнуть пальцы»:

— Ес Кировакан палажением наел. У инке гидем ворэ вориц етоя. (Да я в Кировакане положение смотрел. Сам знаю, что и после чего.) Каскацнерид амар ел патасхан ктас.(А за сомнения ответишь.)

— Анпайман. (Обязательно.)

Спустившись в камеру, застал ту же картину. За этот час новичок не шевельнулся. Это было знакомое отчаяние. Человек решает не сопротивляться. Раз уж падать, так непременно «с высокой колокольни да в глубокую яму». Артём не угомонился. Карточная колода заиграла в его руках:

— Ашот! Хель! Курорт чес екел, эси берда. Ари, нсты, хаханк! (Ашот! Вставай, не на курорте! Это тюрьма. Садись, сыграем!)

Ашот поднялся и выполнил то, что услышал. Играл он красиво и умно. Но противником был шулер. Хотя и довольно плохой. Однако разоблачение жулика не отвечало настрою новичка. Сперва проиграл блок сигарет. Потом второй. Ставки повысились, и Юрий вмешался. Забрал карты и разорвал:

— Ашот, ты по‑русски понимаешь?

— Да. У меня русское образование.

— Тогда слушай! Этот чурка по‑русски ни бум‑бум. Тебя хотят развести. Твой подельник старается. Но то, что они хотят, — это беспредел. Я пишу ворам. Кем бы ты ни был по делу, касается только тебя и подельника. Это убийство, а не что‑то другое. Его ты на себя брать не обязан, это верно как по понятиям, так и по тем правилам, которых ты придерживаешься. Артём по‑любому не прав. Понял?

Слишком быстро для одного дня. Ашот не знал, как реагировать. Он встал со шконки и подошёл к столу. Юрий писал. Новичок сел напротив:

— Да. Спасибо большое!

— За порядочность не благодарят. На «чурку» внимания не обращай. Любой вред другому заключённому — сучий поступок. С нас достаточно ментов в погонах. Ты вроде с высшим образованием?

— Проректором работал в государственном университете. Преподавал финансы. До того — в Национальном собрании.

— И как так вышло?

— Арч задолжал мне. Хотел вернуть. Я заехал за ним. Понадобилось обменять валюту на драмы. У меня был знакомый. Но когда Арч увидел сумму…

— Ладно. Понятно. Ну, это ваше дело. Всё. Я отписал. Теперь наша проблема на рассмотрении.

И Юрий громко обратился к Артёму:

— Эт арцов грел ем гохин. Эль Ашотин воч хах кара‑чаркес, воч наряжат канес. (По этому вопросу написал вору. Больше Ашоту игр не предлагай. И не заставляй убирать.)

— Ду инц ми аса тэ ес инч анэм. (Ты мне не говори, что делать.)

— Петк эхац депкум касем. (При необходимости скажу.)

Маляву отправили, и уже вечером Юрия вызвали в знакомый кабинет. Надзиратель сказал, что пришли воры. Там были двое. Высокий протянул руку и назвал второго и себя:

— Это Артэм. Я — Гевор, Ошаканский.

Юрий поздоровался:

— Здравствуйте!

Гевор был в Армении смотрящим. Артэма видел впервые. Среднего роста и возраста, очки в золотой оправе. Одет аккуратно, но без претензий. Гевор выглядел чуть старше. Расспросили об Артёме. Назвали того сукой и сказали, что Ашота никто тревожить не будет. Скоро об этом узнали в других камерах ВМ. Теперь новичку ничего не грозило. А он знал, к кому обратиться в случае необходимости. Худощавого вскоре перевели.

Жизнь не прощает экспериментов над собой. На человека можно надеть маску, втиснуть в рамки социального или любого другого статуса… Но это ненадолго. Изваяние возможно только из затвердевающих и застывших масс. Огранка делает алмаз бриллиантом, оживляет, превращает в украшение. Но «шлифованный» человек годен разве что как винтик в механизме. Теряет лицо, душу, окружение. И ломается, — рано или поздно… Родители, друзья и недруги, учителя, коллеги, случайные прохожие, все они пытаются лишить ближнего сущности, и заменить надуманными достоинствами. Но никогда не достигают желаемого. Потому что воздействуют на одного из них, а не на ситуацию. Хотят получить ответ, а не решить задачу вместе. Всё происходящее в мире людей — это своеобразный тест. Проходит его каждый. И тот, кто на пике популярности. И те, что не видят белого света. Во дворцах, лачугах, в печали и радости… Каждый показывает свое отношение к тому, что видит, слышит, чувствует. Только от него зависит заиграет ли он всеми цветами радуги. Или никогда не украсит корону Владыки мира. Человека не бывает наполовину. Нельзя подать милостыню нищему и спокойно уйти, считая себя благодетелем. Столкнуться с чужой бедой и не запятнать себя. Либо помогаешь, либо становишься её очередной причиной. Второго шанса может и не быть. Проблема вовсе не в преступлении и наказании, греховности и покаянии, ущербности судебно‑правовой и какой‑либо иной системы… Ответ скрыт гораздо глубже. Он в закономерности любого несовершенства. Клякса в тетради, фальшивая нота в музыке, трещинка в драгоценном камне, пятно на репутации… Каждый отвечает за себя, но это лишь пазл в мозаике. Любой недостаток общий для всех людей. Избавиться от него в одиночку не получится.

Ашот оказался не единственным, безупречно зарекавшимся от сумы и тюрьмы. Летом десятого года он показал Юрию записку с просьбой о помощи. На этот раз жертвой тюремных «крыс» стал бывший миллионер. К тому времени численность пожизненников достигла сотни. И администрация «гостеприимно» закрыла за ними ещё пять дверей этажом ниже. Там‑то и встретились с Масисом Мурадяном. Его бесцеремонно обирали. Тюремщики и заключённые вымогали деньги под любыми предлогами. Создавали проблемы и продавали их решение. Масис вырос в деревне, но сумел оттуда выбраться и подняться на самый верх. Однако от сетей судебного произвола его не спасли ни заслуги перед отечеством, ни личное знакомство с главой государства. Лишили всего: семьи, родины, свободы, репутации, полноценной жизни, здоровья. Год назад суд отобрал у семьи квартиру, оставив его жену и двоих детей без крыши. Юрий пообещал, что заключённые его не тронут. Но в остальном узник помочь не мог. Собралась довольно занимательная компания. Теоретик и практики от экономики. Легальная и теневая сферы. Споры не утихали с утра до вечера. Год пролетел быстро. И вдруг спорщики пришли к согласию. Сообщили Юрию о решении бежать. Выслушав план, он посмеялся. Масис не отличался остроумием. Предлагал использовать японский «Komatsu» в качестве тарана и отвлекающего маневра. Он уже договорился с кем‑то, заплатил огромную сумму. Трактор должен был протаранить внешнее ограждение, когда узники разберут стену и спустятся вниз. Показал из окна наёмника, исследующего окрестности. По сотовому договорился ещё с кем‑то об оружии и автомобиле. А потом начались странности. Выводят на прогулку и в их отсутствие обыскивают камеру. В тот же день всех по очереди вызывают к оперу. Тема беседы отвлечённая. Явно хотят загнать в «дилемму заключённого», когда узники начнут сомневаться друг в друге, пока кто‑то не сдаст первым. Либо всё — инсценировка, и ментам нужно лишь поговорить со своим провокатором, не подставляя того. Оба варианта Юрий высказал сокамерникам и предложил отложить «гениальный» план на какое‑то время. Некогда нерешительный проректор упрямо заявил:

— Так игра становится ещё интересней! Посмотрим, кто кого.

— Так ты настаиваешь?

— Да. Я не сомневаюсь ни в себе, ни в вас.

— А ты, Масис?

— Уже со всеми договорился, заплатил. А шмон и опер — совпадение.

— Хорошо. Тогда я настаиваю. Подождём неделю. Но, думаю, и столько не придётся ждать. Я почти уверен, что тебя, Масис, хотят развести. Хотя могу и ошибаться.

Ранним утром цепь и замок встревоженно зазвенели. Человек двадцать ментов заполнили пространство. Узникам дали полчаса на сборы. И перевели в худшую камеру пятого этажа. Больше никого никуда не вызывали. Ашот обвинял всех, кто был посвящён в ситуацию, кроме себя. Масис ныл, что его опять обобрали. И неожиданно высказался по поводу еврейского коварства. Еврей услышал:

— Масис, за базаром следи!

Тот начал ерепениться:

— Ты мне не угрожай! Одного процента потерянной суммы хватит, чтобы тебя сгноили в карцере. От вас, евреев, за километр несёт изменой. Немецкие овчарки по этому запаху вынюхивали жидов. Мало вас Гитлер давил!

Юрий молча отошёл к окну и стал читать книгу. Масис встал рядом и зло процедил:

— Ты — чмо! Даже постоять за себя не можешь, еврешка! Мне надоел твой запах.

И начал распылять в воздухе дихлофос. Еврей выхватил флакон и направил струю задире в лицо. Тот отбежал, угрожая расправой через ментов. Терпение лопнуло. Юрий погнался за ним. Настольная лампа поднялась и опустилась на голову расиста. Кровь охладила страсти. Ашот перевязал рану сокамерника и упрекнул Юрия:

— Ты же сам говорил, что только суки бьют заключённых.

— Масис перестал быть арестантом. Надеюсь, только он один.

На шум прибежали надзиратели. Раненого увели. А вечером Юрия закрыли в карцер. Но через час увели в семьдесят седьмую, к Артаку. Утром вызвал опер и спросил о причине ссоры с Масисом. Увидев недоумение на лице узника, перевёл разговор на другую тему.

Между заключёнными и тюремщиками идёт постоянная игра. Называется она «разводка». Правило одно — не дать себя облапошить. Среди множества отделов учреждения выделяются два — оперативный и режимный. Ну, с режимом без заморочек. Он контролирует общение узников с внешним миром и препятствует сговору по эту сторону «запретки». Действует примитивно и неэффективно. Совсем другое дело — опера. Это тюремная интеллигенция. Вооружены, коварны и очень опасны. Артисты по необходимости и художники по призванию. Встречаются и настоящие таланты — сущие подколодные змеи. Для преступника они — экстрим, источник адреналина. И «симпатия» эта взаимная. Любой заключённый опаснее взрывчатки. Неосторожность в общении может стоить жизни. Всем тюремщикам при поступлении на службу внушают, что их «пациенты» — нелюди. В противном случае в тюрьмах работали бы только извращенцы. Разве стал бы нормальный человек избивать другого, закованного в цепи? До потери сознания, а то и до смерти. Или копаться в чужом, грязном белье? Ощупывать голыми руками гениталии другого во время обыска? Часами держать в очереди старушек и кормящих матерей с младенцами? Это можно сделать, лишив другого человеческого облика при этом потеряв его самому. А опер строит отношения с осужденными именно на отрицании подобной необходимости. Убеждает, что видит в узнике человека, чуть ли не брата. Входит в доверие, поверяя факты личной жизни. Проводит сравнение эпизодов — своих и заключённого. Способен делать это часами, днями. И всё ради единственного вопроса, неоднократно и по‑разному формулируемого. Опер — профессиональный вербовщик. Но в ВМ ему просто нечего предложить. Даже у самого гнилого заключённого на уме лишь свобода. И инстинктивно он понимает, что оперу стукачи нужны только в тюрьме. Так начинается игра, где ставкой является свобода. А поражение нередко оборачивается смертью — духовной либо физической.

Все эти выкладки узник изложил оперу. Майор сперва прикинулся оскорблённым:

— По‑твоему, отношения не могут быть просто человеческими?

— Давай не будем пудрить друг другу мозги! Человеческие! Да ты в нас людей когда последний раз видел? Для отношений нужно взаимоуважение, как минимум. Ты же не станешь утверждать, что кого‑то из нас уважаешь?

— По крайней мере к тебе отношусь с уважением.

— Не смеши, начальник! Ты — опер. Я — преступник. Вызвал ты меня в уверенности, что склонишь к стукачеству, ведь так? А кто такой «стукачок»? Грязь, мразь и сволочь. И ты мне говоришь, что уважаешь подобную мерзость? Тогда и ты не лучше.

— Ну, ты перегнул палку, философ! Не путай информатора со стукачом.

— Одно дерьмо и в одном горшке. Этот вызов говорит о презрении ко мне. Если бы шансов у меня было чуть больше, то ты бы узнал, что я всё прекрасно понимаю.

— Ладно, посмотрим с другой стороны. Если мы вместе предотвратим преступление, это плохо, что ли?

— По большому счёту — хорошо. Но только наши взгляды на ситуацию кардинально расходятся. Потому что в стенах тюрьмы настоящими преступниками являются как раз те, кто обязан бороться с преступлениями.

— Если такой правильный, то зачем со мной часами говоришь?

— А ты подумай! Может, использую твою самоуверенность в личных целях. Или мне сейчас необходимо быть именно здесь. На какое‑то время отвлечь внимание ментов на себя. Либо вхожу в доверие, создаю видимость сотрудничества, чтобы использовать это в нужный час. Да мало ли! Говорят, ты большой фантазёр, вот и воображай!

— Кто говорит? Я просто всё допускаю. А методом исключения…

— Ладно, ладно… Не бери в голову. Человека предсказать невозможно, потому что это одни эмоции. Стоит тихая погода, и вдруг — ураган! Тогда даже эти наручники тебя не спасут, начальник. Вот что должно тебя волновать. А не пустая трата времени на заверения в дружбе. Мы всегда по разные стороны решётки. Хотя и в одном учреждении. Не обманывайся!

— Ок. Тогда пока!

— Угу. Удачной охоты, Маугли!

Усмехнувшись растерянности опера, узник вышел. Зря, конечно, разоткровенничался. Зато душу отвёл.

В конце десятого года нового века пришло извещение о начале бракоразводного процесса. Потом Марина передумала. Хотела помириться. Писала. Она не желала верить, что их совместное существование было ошибкой. Узник отказался от дальнейшего общения. Долгая агония страшнее кончины. А эта длится уже двадцать лет. Но и свою любимую он не хотел приковать к тюрьме. Она приехала осенью. Снова пыльное, тусклое стекло. Правда, тюремщиков не было. Телефонные аппараты работали очень плохо. Это была очередная попытка увидеть и услышать друг друга. Закончилась огорчением и женскими слезами. Дети выросли и задавали вопросы. Им непонятно, почему мама аннулировала брак с тем, кого они считали отцом. Да и как объяснить даже взрослому сыну всю правду? Виктория уехала, так и не увидевшись с Юрием. Одно утешало, что раз в четыре дня они могли вдоволь наговориться по сотовому телефону. Знакомый надзиратель держал трубку при себе и, заступая на дежурство, отдавал хозяину. Такой ходячий тайник более надёжен, чем где‑то в стене или полу камеры. Мобильники перестали быть редкостью. Вырванный из жизни в прошлом веке, узник не мог и мечтать о возможности такого общения. С супертехникой познакомился три года назад. В день рождения Вики попросил соседей с нижнего этажа послать смс‑ку с поздравлением. А когда поднимал кон, то почувствовал груз на конце веревки. Потянул через верх решётки без всякой предосторожности. Раздался стук о бетонный подоконник и смех. Двадцатое столетие замерло в недоумении. Опомнились и быстро втащили верёвку в камеру. В тёмном мешочке на её конце лежала пачка из‑под сигарет. Оттуда слышались какие‑то звуки и хохот. Достали устройство, похожее на пульт от телевизора. Поняли, что это телефон. Но не знали, что с ним делать дальше. Артак что‑то нажал, и экран погас. Минут пятнадцать оба узника рассматривали незнакомый предмет. Затем Юрий на бумаге написал текст поздравления и ещё раз попросил отправить. Привязал вместе с сотовым к кону и спустил вниз. Там посмеялись над дикарями, но просьбу выполнили. Юрий улыбнулся воспоминанию. Мобильник давно стал окном в жизнь, основным способом встреч и прощаний.

В начале своего пути человек находится на краю бездны. Сотворение неба и земли формирует его душу и тело. Правильное воззрение определяет настоящее и будущее. Искажённое — привнесёт хаос. Узник знал, как это происходит. Малыш беспомощно открывает и закрывает глазки. Его губки шевелятся, выпуская бессвязные звуки. Он видит себя частью окружающей среды. То небом, то землёй. Светом, растением, бабочкой… Зыбкость позиции исключает твёрдость убеждений. Ребёнку всё хорошо. Каждое явление вызывает восторг. Хочется схватить, ощутить, попробовать. Постепенно слова заполняют сознание. И он становится привередливым. Споры о вкусах ложатся в основу конфликтов. Человека с Б‑гом. Детей с родителями. Между братьями. И всеми остальными. Это разрушает человека и возвращает изначальное. Очищающие воды потопа проносятся над миром. Спасаются от каждой твари по паре. И рассеиваются по всей земле. Людям хочется доказать, что они и без Творца чего‑то стоят. И всё возвращается на круги своя. Строится вавилонская башня. Расхождение во мнениях по поводу формы и содержания приводит к непониманию. Несогласие и гонка вооружений делят планету на зоны за колючим ограждением. Человек никогда не почувствует себя хозяином положения, потому что им не является. Но всегда будет стремиться к неосуществимому. Колесо привело к велосипеду, а затем и к космическим путешествиям. И человек возгордился. Назвал явление завоеванием пространства и замахнулся на время. А ведь нужно лишь место в сердце родной половинки, — на недолгие годы, отпущенные Б‑гом…

О страданиях известно до смешного мало. Обычно всё сводится к чрезмерности или нехватке внимания. Кто‑то из классиков подметил, что «в тесной комнате и мыслям тесно». Мечты узника рвутся наружу. И вырываются. Но ненадолго. Воображение приковано невидимой цепью к своей темнице. Действительность опутывает невольника по рукам и ногам. Торчит кляпом во рту. И камнем лежит на душе. Поэтому узники восстают. Бунтуют, совершают побеги. Вслед за мыслью, мечтой и жизнью. Бывают моменты, когда хочется спросить тех, на воле:

— А вы никогда никого в своей жизни не убивали? Мыслью, словом, поступком, бездействием? Можно сказать неосторожное слово, и человек покончит с собой. Невнимательность убивает всех, кто окажется на пути. Аварии происходят сплошь и рядом. И они всегда бывают умышленными. Следствием недостатка усердия при сотворении человека. Делают из себя кого угодно, но только не людей. Становятся придатком экономики в ущерб всему остальному. И убивают своей вынужденной бесчеловечностью. Или другой крайностью. Чрезмерная опека родителей, воспитателей, учителей разве не становится в некоторых случаях причиной гибели их подопечных? И задушить можно как чувством, так и его полнейшим отсутствием — любого, каждого. В печальный список войдут многие. Это и дети, умершие в детских домах. И больные, ставшие жертвой не болезни, но врача. Обитатели дома престарелых, угасшие не от старости, а от родительской тоски и сыновней неблагодарности. И просто люди — без имени и без крыши над головой. Их мёртвые тела валяются в пыли улиц и на общественных помойках. Ещё много‑много других. Они ведь тоже убитые. В их смерти обязательно кто‑то виновен. Этот человек находится рядом или внутри каждого. Любой хотя бы раз в жизни проявил безответственность и необъяснимую жестокость, убив другого. Голословным или молчаливым согласием. Руками карательных органов правосудия. Либо связыванием такового по рукам и ногам. Этому преступнику почему‑то доверяют… Узники умирают. Кто как, каждый по‑своему. Одни в болезнях и мучениях. Другие уходят в одночасье. Тридцатилетний парень сказал:

— Ребята, я больше не могу…

И отвернулся к стене. Когда через несколько минут его позвали, он уже не дышал. Душа человека просто устала. Устала жить в заключении. Устала страдать… Так бывает. Местные врачи ничего не объясняют. Для всех смертей у них одно заключение: ВМ‑эевская болезнь. ВМН — это аббревиатура Высшей Меры Наказания. Может быть, это болезнь и является высшим наказанием. Некоторые считают, что она — избавление. Кто знает!

Как бы ярко ни светило солнце, какая‑то часть души и тела всегда остаётся в тени. Еврейская мудрость гласит: «Господь дал, Господь взял. Дай же Б‑г быть благодарными за годы, прожитые в промежутке!»

Нельзя не отдать должное Создателю! Юрий вспомнил глаза опера, стоящего у ложа умирающего заключённого. Взгляд тюремщика был полон сострадания. А ведь он был той ещё сволочью. Очистив от кожуры один из принесённых им же фруктов, протянул ломтик обречённому. Умирающий закрыл глаза. А когда открыл, они были полны слез. Молодой двадцатисемилетний парень, уходя из непонятой жизни, судорожно потянулся к руке опера. Нет, не за кусочком банана. Его пальцы благодарно сжали ладонь человека, не давшего умереть разочарованным.

Мысли о смерти прервал сильный шум. Ничего необычного. Лишь гул идущего на посадку самолета. Но этот звук вытягивает душу. Аэропорт расположен неподалёку от опостылевшей тюрьмы. Узник ежедневно встречает и провожает воздушные корабли. Как бы ему хотелось оказаться на борту одного из них! Или хотя бы в зале ожидания аэровокзала. Вновь слышать приветствия командира корабля и экипажа. Или объявление о задержке рейса. Да ради Б‑га! Пусть задерживается сколько угодно! Когда билет на руках, то рано или поздно всё равно пригласят к выходу для регистрации и посадки в самолёт. И это ещё один из множества факторов, не дающий забыть об иных просторах, куда более обширных, чем размеры тюремной камеры. Заключённые улетают с птицами. Уносятся с облаками. Растворяются в звёздном небе. Но каждый раз приходят в себя во мраке тюремных стен…

Более шестнадцати лет назад узник с нетерпением ждал освобождения. Но по пути в Армению отца ограбили, забрав выкуп. И здоровье. Родительское сердце не выдержало. Инфаркт и депрессия освободили от всех забот. Так по иронии судьбы неизвестный преступник помог свершиться правосудию. Из заложника Юрий превратился в узника. Ожидание сменилось терпением. Претензии — смирением. Вот только примириться с ненормальным положением невозможно. Теснота застенков вечно напоминает о воле. Мрак узилища являет собой резкий контраст с солнечным светом и небесной синевой. Но прошлого не вернёшь и не изменишь. Руки тянутся к Богу в мольбе о жизни в настоящем — полноценной человеческой жизни. В тюрьме невозможно реабилитироваться. Умение выживать в неволе не красит человека. И проходится спасаться как можешь. Для государства такое стремление — невыносимая головная боль. Оно делает всё, чтобы примирить невольников с их участью. Клетку позолотили. И манипуляции сознанием ведутся теперь через эту область. Мелкие трудности призваны отвлечь заключенных от главной проблемы — несовместимости с неволей. Произвол вызывает протест. И напоминает о преступлении, исковеркавшем многие судьбы. И узник молчит. Закрывает глаза и затыкает уши. Но совесть не даёт покоя.

Лишение свободы отбирает многое. Притязания сокращаются до действительно реализуемых. Праздники в неволе — это самые грустные дни. Потому что нет радостных лиц родных и близких. Тёплой атмосферы семейного очага. Да узник и не может позволить себе желать того, что разрушил и затушил собственными руками. Ни женской ласки. Всё это осталось по ту сторону «запретки». Яхта и океан тоже недосягаемы. Зато небо, звёзды, солнце и луну видеть позволено. Только искажёнными решёткой. И чуть‑чуть замутненными тоской. Всего один час прогулки на свежем воздухе. Но три раза в неделю. Вместо положенных каждодневных. На большее рассчитывать нереально. И всего одно длительное свидание в году. С семьёй. Один миг за триста шестьдесят пять дней.

Тюрьма заставляет расставлять приоритеты. Ради встречи всего лишь на шестьдесят восемь часов родные разделяют со своим близким его участь узника, а он жертвует долей чистого воздуха, солнечного света и всем прочим из остатка потребностей. Сохранять благоразумие — это всё, что требуется. Менять подход, не изменяя сути. И смотреть правде в глаза. Вопрос стоит ребром: казнить или помиловать? За многовековую историю проблема обсуждалась неоднократно. Человек сталкивается с ней на каждом шагу. Любым решением относительно возникающих явлений люди дарят жизнь или обрекают на смерть. Человека, мечты, идеи… Как свои, так и чужие. Почему‑то чаще совершаются казни. Наверное, из желания побеждать. Всем импонирует девиз Юлия Цезаря: пришёл, увидел, победил. Неужели с сорок седьмого года дохристианской эры человек не стал разумней? Может, пора увидеть те добрые начала, победа над которыми оборачивается саморазрушением! Иногда поражение предпочтительнее «победы любой ценой». Почему необходимо выбирать именно из двух зол — расстрел или пожизненное? Причём здесь международный опыт? Для чего тогда своя голова на плечах? В Писаниях приводится случай, когда правитель Израиля приказал казнить убийцу. Тогда пришла некая женщина и, желая показать правителю его неправоту, поведала о своём горе. Якобы у неё было два сына. Один в пылу гнева убил другого. А теперь судья решил оставшегося в живых тоже казнить, лишив мать обоих детей. Царь выслушал и повелел сохранить жизнь её единственному сыну…

В Армении живьём замуровывали бывших смертников якобы с тем, что если вдруг в деле приговоренного обнаружатся обстоятельства невиновности или несоразмерности наказания, то правосудие смогло бы «исправить» ошибку. И с этой точки зрения пожизненное заключение считают более мягким, чем смертную казнь. Но как оно на самом деле? Является ли пожизненное заключение мягкой, гуманной и допустимой мерой наказания? Способствует ли эта мера исправлению осужденного и возвращению его в общество здоровым, полноценным человеком? Ответ категорический — нет! Пороки судебно‑правовой системы ещё не повод калечить людей, нанося им непоправимый ущерб. Если доказательств вины недостаточно, значит, человека нельзя осуждать. Или приговор должен быть соразмерным доказанной части инкриминируемого деяния. О «гуманности» содержания за решёткой до смерти специалисты высказываются однозначно. Известно, что в случае сильной или длительной психической травмы (тюрьма, война, смерть близких и тому подобное) может развиться посттравматическое стрессовое расстройство. Оно иногда длится годами. Выражается в повышенной тревожности, бессоннице, агрессивности, навязчивых воспоминаниях и так далее. Позднее к этому могут прибавиться расстройства сердечно — сосудистой, пищеварительной и эндокринной систем, сходные с последствиями хронического стресса. Это более мучительное наказание, чем расстрел. Такова лицевая сторона медали. А есть и другая — судьи, непосредственно общающиеся с обвиняемым и видящие несостоятельность обвинения. Как они позволяют себе одним росчерком пера отбирать у человека родных, время, пространство? Разрушают жизнь, убивают мечты. Чем эти чиновники отличаются от жестоких убийц, которые иногда всё же попадают в тюрьмы? Вдобавок ко всему приговор суда вовсе не определяет меру наказания. Её ужесточают все кому не лень. Как тюремщики, так и родственники. И даже некоторые заключённые. Каждый считает чем‑то обязательным для себя увеличивать страдания всевозможными способами. Узники приучаются не нуждаться в нужде. И Б‑г в этом помогает. Избавляет память от ненужных потребностей. Считается, что умный человек тот, кто находит выход из любых ситуаций, а мудрый — тот, кто в них не попадает. И узник просит у Б‑га ума.

Ждать помощи от людей глупо и опасно для жизни. Человек, действительно, не замечает даже реки слёз, если в ней нет ни одной его слезинки. Эти слова философа не лишены иронии.

Юрий понимал, что сомневаться может любой, но не он. Более полутора десятков лет находится между небом и землей — на пятом этаже тюрьмы. Для общества — изгой. В аду тоже не ждут с распростёртыми объятиями. А в рай, по‑видимому, грехи не пускают. Нужно во что бы то ни стало спасать человека внутри себя, которого однажды предал. Да и…

Что важнее — быть или казаться?

Пламенеть, мечтать, дерзать, стремиться…

Пробуждаться по утрам, молиться,

Ждать, надеяться, ни на кого не злиться?

Или… Просто так, без боя, сдаться?

Превратить в ничто само рожденье?

Возвратиться в прах… без сожаленья?

Что сильнее — жизнь или сомненья?

И узник сделал выбор.

Жизнь на цыпочках

Долгое время наблюдал за бурным развитием «служебного романа» заключённого и журналистки. Женщина заинтересовалась Артаком, прочитав газетную статью. А увидев на суде, влюбилась. Многолетняя попытка докричаться до общества в конце концов дала результат. Она создала блог в интернете в защиту избранника. И убедила видных людей из интеллигенции в его невиновности. Подключилась радиостанция «Ван», открыв свой сайт для публикаций из «мест не столь отдалённых». А недавно вышла телевизионная передача на эту тему. Юрий, конечно, невиновным себя не считал. Но обоснованно полагал, что проблема гораздо шире судебных ошибок. Отдельный человек их совершает сплошь и рядом. И, естественно, имеет право на искупление. Посоветовавшись с Викторией, решил поднять вопрос и тех, кто виноват. Сказал Артаку. Тот попросил свою журналистку. Так предложение узника дошло до Шушаник Аревшатян, хозяйки радиостанции. Бизнесвумен согласилась. Во второй половине августа было опубликовано первое письмо. Оно не было анонимным. Но узник не хотел афишировать своё имя. Полагал, что это причинит боль родным погибших. Модератор сайта Арман Сулейманян придумал автору имя — Prisoner. Затея на каждом шагу спотыкалась о пренебрежительное «Так уж и быть…». Через Артака передали, что опубликуют, если кто‑нибудь наберёт текст на компьютере и в электронном виде передаст модератору сайта.

Родственников в Ереване было много. И все избегали общения с опасным сородичем. Лишь сын Людмилы регулярно навещал дядю. Армен несколько лет служил контрактником в российских погранвойсках и только недавно уволился. Узнав о письме, забрал конверт у журналистки и сделал, что требовалось. По‑видимому, никто не ожидал исповеди. Реакция была какая‑то заторможенная. Но люди читали, интересовались. В тюрьме об этом тоже узнали. Вызвали, расспрашивали. Наверное, решили, что сейчас все пожизненники бросятся записываться в блоггеры. Однако ничего такого не случилось. Вскоре радио «Ван» отказалось поддерживать Артака. И блог теперь вёл только узник‑еврей. Не обошлось и без попытки давления. «Доброжелательно» потребовали отказаться от блога. Обещали работу на другом сайте. Но быстро сообразили, что еврей не играет под диктовку. Так началось подведение итогов — духовных, нравственных. Каждый раз, редактируя статью, узник словно исправлял что‑то в себе. Восхождение было не из лёгких. Но творить человека всегда приятно.

По сути, любое творчество, слово, действие является автопортретом. Говоря о ком‑то или о чём‑то, человек рассказывает самого себя, свою точку зрения, перипетии. Даже если это маска, она — индивидуальна. Всё, что он показывает, делает это способом, свойственным только ему. Но учитывается ли этот аспект в суете повседневности? Отнюдь нет. Старый вор открыл эту странность семнадцать лет назад: «Из шкуры вон лезем ради мнения окружающих». Люди манипулируют друг другом, как клоуны в цирке. С одним важным отличием — зала и зрителя не существует. Танцуют все! Эта особенность интернета сразу бросается в глаза. Информация никого не интересует. Каждому не терпится покривляться на подиуме. Попавший в беду находит в соцсетях не сочувствие, а «лайки» и комментарии. Привлечь внимание к проблеме в атмосфере всеобщего самолюбования невозможно. Остаётся надеяться на чудо… А пока идёт подготовка, узник продолжил развлекать народ. Писал о разном. Диктовал текст по телефону. Модератор постоянно ворчал на многословность. И собственную тяжёлую долю. Бывший смертник учился урезать фразы, расточать симпатию. И «соглашаться», что жизнь на воле хуже тюремной. В благодарность модератор Арман прислал диски с еврейскими песнями и аудиоуроками иврита. Теперь узник мог слышать язык Писания и чуть‑чуть прикоснуться к его поэзии. Изучая историю сынов Исраэля, он осознал, что политика отдельных стран и народов давно перестала быть национальной. Мир не желал оставаться в тени богоизбранности евреев. Все претендовали на первородство и благословение. И претворяли в жизнь политику одного народа, одной нации, одной идеи. Этого можно не замечать, игнорировать. Но избежать — невозможно. Настоящие сыны Завета рассеялись по свету и растворились во тьме. Они стали презренным меньшинством, гонимым и унижаемым. Речь идёт о людях, сменивших родину на чужбину. Но считающих, что в них самих кардинально ничего не изменилось. Наивное заблуждение! Одно то, что из народа, нации они превратились в «меньшинства» — уже оскорбление человеческого достоинства. А в свете вышеупомянутых тонкостей и нацменьшинства всегда оказываются «снизу». И, что ещё унизительнее, всё происходит без согласования с несчастными эмигрантами…

С насилием всё просто, если смотреть с позиции уголовного права. В первую очередь воображение рисует агрессивное вторжение «инородного» в родную стихию.

По большому счёту всё те же убийства и грабежи. Но только в иной сфере. Ассимиляция — вот коварнейшая форма духовного и физического насилия! Отнимают душу, трансформируют сознание. И от эмигранта остаются «рожки да ножки». Хотя и это далеко не самое худшее… Впервые Юрий узнал о существовании общины в октябре одиннадцатого года. Журналисты предоставили имена людей, номера телефонов. И вот тот самый миг, когда с замиранием сердца еврей ждёт до боли родного, незнакомого голоса. Узник робко назвался. Последующие мгновения совсем не походили на родственные объятия.

— А что это вы вдруг о нас вспомнили? — интеллигентно спросила женщина.

Узник опешил. Хотелось сказать, что вовсе не их вспомнил, а себя. И тому подобное. Вместо этого промямлил в оправдание:

— Только пару дней назад узнал о вас. Публиковал письма на радио «Ване», где указал национальность и…

Договорить не успел.

— Ну зачем! Зачем вы это сделали! — простонала интеллигентная трубка.

— А по‑вашему, следовало скрыть? — промямлил обвиняемый. Повисло минутное молчание:

— Да, вы правы! Я всё идеализирую. Хочется, чтобы евреи выглядели безупречно. Но — увы! — у нас тоже есть негодяи, подонки… А вас за что осудили?

И так целых полчаса под плевками и пощечинами. Первое романтическое знакомство с руководительницей еврейского меньшинства состоялось. Правда, возглавляла Римма Петровна так называемую светскую общину. Полная чушь, доказывающая отмирание духовных корней. О раввине отозвалась язвительно. Но уступила настоянию узника. Спустя десять минут раздался звонок, и зычный, мужской голос радушно приветствовал:

— Шалом! Мне тут одна дамочка позвонила. Вы хотели поговорить?

— Здравствуйте, рав Герш! Да. Я наполовину еврей, и хотелось бы узнать побольше об этом.

— Не бывает еврея наполовину. У Вас кто еврей — мать или отец?

— Мама.

Раввин упрекнул за долгое молчание:

— Почему же столько времени молчали? Мы бы всё сделали, чтобы вам там не было так скучно.

И пообещал скрасить тюремное однообразие и разное подобное прочее. Узник копался в лексиконе. Собеседником был еврей, к тому же — раввин. Хотелось найти какие‑то особые слова. Прикоснуться ими к душе этого человека. Ощутить контакт. А они оказались самыми обычными:

— Мы можем встретиться? У меня много вопросов. О Б‑ге. Об Израиле. Думаю, что удобнее в личной беседе.

— Да. И даже желательно! У вас есть какое‑то подтверждение еврейства? Чтобы я мог сослаться и попросить о встрече.

— Точно не знаю. Возможно, в деле и есть о национальности мамы… А так здесь всем известно, что исповедую иудаизм. Нужно написать заявление в Управление. Вы дайте ваши данные!

— Хорошо. Сброшу смс‑кой. А ваша фамилия, Юрий?

Попрощались тепло. На следующий день оба подали заявление. И вскоре встречу разрешили. Подполковник юстиции Офелия Чарчян таинственно сообщила:

— Скажи вашему католикосу, что разрешение получено. Нужно только о днях посещения условиться. Я евреев уважаю — умный народ…

Юрист по образованию, преподаватель полицейской академии, она работала социологом. И всё же назвала главного раввина «католикосом». Подобное неуважение к ценностям другого народа характеризует весь христианский мир. Непримиримый крестовый поход на инакомыслящих. Это уже не религия, а некая психологическая установка — зомбирование. Светские нехристи остаются таковыми лишь в силу своей национальности. Справляют рождество, новый год и воскресение. Но слывут евреями. Иудаизм время от времени, конечно, «примеряют», отдавая дань моде. Но не Б‑гу. И получают по морде. Меньшинства боятся всего, что может быть истолковано не в их пользу. В общинной газете сплошная лесть, подлизывания, реверансы. Даже возмущение какое‑то заискивающее. Однако такой жизнью «на цыпочках» ещё и гордятся! Было бы смешно, если бы не было так грустно…

У любого народа, нации есть некая миссия, определенная свыше. Каждый должен способствовать её осуществлению. В случае еврея это — Б‑г, Святая земля, Йерушалаим, Бейт‑а‑Микдаш. Осквернение святынь и разрушение Храма происходило и прежде. Один раз святилище восстало из руин. Но разрушенный римлянами в шестьдесят восьмом году христианской эры Храм до сих пор не восстановлен! Между тем Израиль изволит «процветать и благоухать». Еврейские же общины в странах изгнания заботит лишь собственное «безупречное» прозябание. Хотя идолопоклонство запрещено под страхом смерти. Мемориалы, Холокост и Стена плача — далеко не весь список предметов поклонения. Столько душевных и материальных усилий тратится на увековечение памяти о грехах. И не одного камешка в фундамент своей славы. Зато в унисон воспевают себя «изгнанниками и пленниками», имея неограниченную свободу передвижения. Сегодня евреи — самые популярные туристы в собственном доме! Это не просто глумление над верой. Но безумное надругательство над высшим смыслом существования Божьего народа. Отсюда погромы, «хрустальная» ночь, Катастрофа… О Ковчеге Завета, ставшем военным трофеем, известно всем. Беды, постигшие филистимлян, прекратились после возвращения святыни. Но мало кто задумывается, что таким Ковчегом является каждый еврей. Каменные Скрижали хранятся в генах сынов Завета. Они текут кровью в их венах. Это ни в коем случае не оправдывает погромщиков. Но и слепоглухо‑немохромоту «изгнанников» — тоже. Вначале фиговый лист сомнения, стыда и самооправдания был лишь пятнышком на репутации человека. Сегодня «одежды» покрывают изгнанника с ног до головы.

В годовщину творческой деятельности Prisoner‑a задумали сделать репортаж с таинственным блоггером. Но как к нему подобраться? Охрана никого близко не подпускает. На официальный запрос ответили отказом. И тогда решились на диверсию. Роль журналиста под прикрытием взял на себя доблестный Арман. Прикинулся родственником узника. И проник на запрещённую территорию. Вместо обычной видеокамеры пронёс скрытую, замаскированную под авторучку. Встреча «двоюродных братьев» состоялась в печально известной комнате свиданий. Грязные стёкла. Тусклый свет. Испорченные телефоны. Голос записать не удалось. Это сделали после, по таксофону. И наложили на видео. Арман написал статью об этой встрече со ссылкой на запись в Youtube. Конечно, то не было полноценным репортажем. Но в любом деле самое трудное — первый шаг. Летом попробовали закрепить приобретённый опыт. Диверсант снова встретился с преступником. На сей раз подготовились более тщательно. Взяли длительное свидание в двухкомнатном номере «отеля». Журналист явился с женой‑красавицей. И скрытой камерой. Вроде все во всё поверили. Однако некоторые странности свидетельствовали об обратном. Надзиратель демонстративно запер дверь спальни, якобы из‑за присутствующей женщины. И запретил включать телевизор. Мол, что‑то в нём коротит. Заговорщиков это не насторожило. Акция продлилась несколько часов. Но окончилась провалом. Встретились и распрощались по‑родственному. Заключённого увели. А Армана и жену задержали. Авторучку изъяли. Запись стёрли. Супругов застращали. О герое репортажа наговорили гадостей. Пригрозили журналисту уголовной ответственностью. Узнику эти подробности стали известны вечером. Арман был напуган. Просил не звонить какое‑то время. Его жена тоже поддалась панике. Юрий успокоил обоих. Во всём винил себя. Надо же было так лохануться! Менты его просто развели, как последнего фраера. Наверняка видели запись в Youtube. И захотели выяснить цель общения. Спальню заперли, потому что там находился «слухач». А телевизор — чтобы звук не мешал подслушивать. Система опять оказалась сильнее.

И всё же связь с Арманом прервалась на целый месяц. Человек он был не из пугливых. Но с властями предпочитал «здоровкаться за ручку». К виновнику собственного испуга стал более требователен. Prisoner называл его Продюсером. Арман все уши «прожужжал»:

— Хоть кровь из носу, нужна история конкретного человека.

— Ты чё, думаешь, Продюсер, здесь как на воле, что ли? Нет, брат. Ты, мил человек, хоть и продюсер, а по ходу не догоняешь. У конкретных людей историй не бывает.

— Как так! А что бывает?

— У них легенда, брат. В этом единственное сходство власть имущих с теми, кто хочет эту власть поиметь. История, брат, это — прецедент. А наша власть, она — беспрецедентна. Вот о ком писать надо. И в стихах, а не в прозе! А то человечек, со своей жалкой судьбой — кто он? Ну, ткни пальцем, к примеру, в того, кого Гор Давтян спас от избиения. Помнишь, я те рассказывал? При всей наивной честности и безупречности глупости‑то ему не занимать. Прикинь, фраерок! Его тридцать подельников давно «откинулись», вместе с главарем — Вааном Ованнесяном. Тот ещё гусь! То во власти греется, то в оппозиции прозябает. Короче, только наш лопух за всех отдувается. Ну не курам на смех, — скажи, пожалуйста! Да ты погоди, он еще и яйца рассмешит!

— Чё‑та не помню эту историю.

— Ну, ты, журналюга, даёшь! После «свиданки» память отшибло?

— Ничего не отшибло. А «юга» обязательно было добавлять?

— Ну, так это ж просто — журналист с юга. Значит, — журналюга.

— Ладно. Чё там с тем парнем?

— В общем, этот дурак из ложных понятий солдатской чести полез командира защищать. Генерала Манвела какого‑то. И выстрелил из РПК под ноги ментам, пытавшимся арестовать генерала. Дуракам, как известно, везёт. Ну и наш не исключение. Пули срикошетили в ментов. А его самого рикошетом аж сюда забросило. Теперь «чалится» бессрочно, второй десяток лет.

— Ну, вот! Давай про это напишем.

— Это он‑то конкретный, что ли? Ну, ты и юморист, Продюсер! Вот вляпался этот солдафон уж точно, конкретно.

— Нормальный пост выйдет. Пиши!

— Да не унывай ты, Продюсер! Плюнь на все эти «отбросы общества» вроде нас. Смотри на мир сквозь розовые очки. Вокруг столько легендарностей! А мне пора, брат, — родина ждёт. Пока!

— Издеваешься!

— Да нет. Шутка!

На самом деле узник подтрунивал. Находил, что поступаться убеждениями ради выгоды непорядочно. И этим рассказом намекал Арману на толстые обстоятельства. Но Продюсер не понял. А этот разговор с блоггером так и опубликовал. Формат у радио всё равно развлекательный. Всё начиналось с высоких идеалов и громких слов: «Вернуть доверие общества»; «Моральная и этическая опора»; «Право голоса»… Какая чушь! К кому и чему он апеллировал! Целый год коту под хвост. С каждой новой публикацией из зоны мысленно успокаивал себя:

«Сегодня цель не достигнута. Но, может быть, завтра?»

Нет. Не может! Ни завтра. Ни через год. Ни когда бы то ни было. И дело не в якобы порочной системе, а в людях. С тюрьмами и остальным как раз без проблем. В любое время. Но народ! Это самая большая беда. Со всей их непоследовательностью и двойными стандартами. Хотя общепринято считать, что в этом‑то и повинны власти. На самом деле обычные люди понятия не имеют о недостатках системы. По той причине, что сами являются крупнейшим из них. Зато у них есть чёткое представление о собственных изъянах. Их‑то и приписывают воображаемому врагу, то бишь власти. Реабилитация, интеграция, общество — не более чем модные слова. Время пастухов и стад ещё не прошло. На уровне подкорки у людей сохраняется стадный инстинкт. А общества — гражданского, человеческого общества — не существует! В Армении есть группы сообществ, кланов, племён, обитающих на одной территории. Но у них нет лояльности ни по отношению к своей земле, ни к собственному государству. Соседу за стеной. Родным детям. Личному достоинству. Национальности. О нации говорить не стоит. Как таковой её не существует. Это прямо. Некорректно. Горько. Печально. Но это — факт! О нём‑то и писал Prisoner в своём блоге. Просил уличить в неправоте. Доказать, что армяне не враги сами себе. Семье. Родине. Он бы очень хотел оказаться неправым. Но… Спрятались за масками, лозунгами, ложными принципами. Никто не показал собственного лица, души. Не могло сердце армянина не обливаться кровью. Может, за это Б‑г и полюбил людей? За их сердце и душу, которые не лгут и не лицемерят…

Цель наказания — в исправлении осуждённого и в возвращении его в общество. Но никому в голову не приходит спросить заключённого, хочет ли он вернуться в «общество»? Никто не интересуется, почему вне тюрьмы он не чувствует себя свободным? Многим просто наплевать на то, что предлагаемому «изобилию» человек предпочитает украденный кусок хлеба. И ещё сотни таких «почему»! А ответ один. Толпа не может быть обществом. Пугающей массой зомбированных существ — ещё куда ни шло. Но это — пустота! Их не существует. Реабилитация необходима не отдельным личностям, сидящим взаперти, а тем, кто не оставил им выбора.

В первых строках публичного обращения, год назад, узник чётко определил своё отношение к убийству. Существуют некие правила общежития, которые никто не имеет права игнорировать. Он их нарушил. И получил по заслугам. Слава Б‑гу! И аплодисменты правосудию! Но принцип «Не нарушай правила!» одинаков для всех. Однако не последовало всеобщего возмущения властями, нарушающими сей принцип. Получилось другое. Читатели принялись сочувствовать убийце в лице блоггера. Оправдывать гнусное деяние. Чуть ли не в соучастники набивались. И находили эту реакцию нормальной. О погибших узник не писал ничего. Светлая им память! И о том, что могло произойти, если бы он не выстрелил, тоже — ничего. Это уже область догадок и фантазий. Неоспоримым фактом остаётся одно. Человек отнял у других жизнь! Это можно только осуждать. Система тоже покушается на жизнь заключённых. И опять народ поддерживает её. Оправдывает какими‑то недостатками, пороками. То, что у заживо похороненных кислород на исходе, мало кого волнует. А он — кто? Просто зэка, цепляющийся за пену. Да. Пока ещё зэка. И цепляется за жизнь. Именно так. За всё, чем раньше пренебрегал. За человечность в людях. И что? Кому‑то это не по душе? Но автор отнюдь не жаждет быть одним из зомби. Упаси Боже задохнуться в таких объятиях! В письмах узника нет восторга укладом мыслей и жизни на воле. Он, конечно, соболезнует повальной слепоглухонемохромоте. Но не хочет стать инвалидом, одним из многих. Этот мир необходимо менять в нужную сторону. А не пить его желчь общагом. Prisoner не согласен видеть человека ниже, чем определено свыше. Выйдет из тюрьмы, из тени — с Божьей помощью. И — даст Б‑г! — увидит свет вместе со всеми.

Когда‑то узник не имел представления об Армении. Ещё в Грузии стал интересоваться. Читал литературу о родине предков отца. Взрослым посещал суровый край. Знакомился с людьми. Ожидание увидеть горные скалы и гордых горцев оправдалось наполовину. Захватывающая дух красота гор омрачалась духовной нищетой обитателей. Только и слышны сожаления о потере когда‑то существующей Великой Армении. И сомнения в том, что Западная и Восточная части страны соединятся. Недавно сотни юристов‑правозащитников оказались беззащитными перед произволом властей. Миллион людей стали очевидцами факта узурпации закона кучкой преступников. Беспредел царит на всех уровнях. Конечно, суды — это последняя инстанция, где народ мог бы найти справедливость. А для заключённых, осужденных — это вообще единственная надежда на правосудие. И кнут беззакония бьет их больнее всех. Но проблема вовсе не в этом. Рыба‑то гниёт с головы. Где же тот великий армянин, чья фанатичная любовь создавала империю? Да и все эти пересмешники‑пародисты не лучше тех, которые бегут из страны. Выставляя словесное чучело чиновников на всеобщее осмеяние, эти балагуры тем самым примиряют людей с горькой правдой. Как будто возможность высмеять недостатки системы компенсирует причиняемый ею вред. Нужно брать пример с акции юристов правозащитников, но масштабнее, потому что это касается всего народа. А иначе Армения станет одной большой Зоной.

Тюрьмы, оковы, цепи. Всё это — атрибуты ушедших эпох. Анахронизмы современности, рудименты гуманизма. Разве можно представить викинга с мечом и топором в руках на арене нынешних баталий? Да от него шарахаться будут! Не так поймут и неверно среагируют вначале. Цивилизованные методы войны отвергают средневековые орудия мясника. Тем не менее массовые сражения последних столетий превосходят кровавые бойни прошлого. Инструктора армейского спецназа внушали основное правило рукопашного боя: деморализуй противника! Не важно, как. Но это должно быть неожиданно, ошеломляюще, дико. К примеру, откуси нос или засунь рукоять ножа в не предназначенное для этого отверстие. Такое наблюдается и в драках. Парню откусывают ухо, и он тут же бросается к зеркалу. Он не был готов к такому варварству. И проиграл. То, что творит правосудие сегодня, — тоже из серии «деморализуй противника». Народ полагает, что Б‑га и закона все боятся. Слепо верят в нерушимые правила жизни. И их всегда вероломно разочаровывают. Человечество стоит перед фактом оков и цепей. Сегодня достаточно знать об их наличии, чтобы быть рабом. Условные рефлексы стали характером и судьбой человека.

Служитель Фемиды «нарисовался» в хате бывших смертников. Его чуткое ухо задрожало в предвкушении грома аплодисментов и улюлюканья толпы. Но перед глазками, заплывшими жиром, стояли лишь серые арестантские робы. Запачкав руки узников своей лапой, прокурор разместился на скамье у стены. Держать всех в поле зрения способствовало осуществлению надзора. Свита расположилась рядом. А «робы» примостились на своих шконках. С Юрием главный надзиратель встретился впервые. Хотя преступный мир — родная стихия прокурора по надзору. Поинтересовался тематикой книг, лежащих на тумбочке. Юрий ответил, что предпочитает религиозные и научные.

— Ааа… Фантастику, значит, — глубокомысленно заключил толстяк.

Стало понятно, что чуда не произойдёт. По крайней мере, не на сей раз. Любые разумные доводы сочтут фантазией. Несмотря на двадцать первый век, система правосудия из пещер вылезать не собиралась. На недавнем брифинге по «Армньюз» подтвердилась непоколебимость официальной политики Армении. И касается это не только тюрем.

Тень мрачных времен не спешила к полудню. С момента начала публикаций минуло два года, но толпа не кинулась на штурм Бастилии. Мир за это мгновение перевернулся с ног на голову. В соседних странах все ещё кувыркаются. А здесь, в Армении, по‑прежнему избивают и убивают добропорядочных и не очень граждан. Но никому нет дела до наплевательского диктата властей. Все в унисон твердят, что это «божья роса».

Еврейский мудрец сказал, что «Долголетие не сводится к календарной сумме прожитых лет. В зачёт человеческой жизни идёт лишь время, наполненное смыслом». Справедливые слова, отрицающие понятие «жизнь» за жалким тюремным существованием. Вопросы о нынешних условиях содержания некорректны. И узников они не интересуют. Юрий как‑то спросил Армана:

— А кому они вообще нужны, эти условия?

Ответ оказался предсказуем:

— Это необходимо обществу и вашим родным. Чтобы чувствовать себя спокойней…

В этом‑то и весь абсурд! При подходящих условиях содержания, как в блестящей упаковке, можно скормить и лагеря смерти, и все что угодно. Для заключённых же неизменное положение: это — ТЮРЬМА. Большими чёрными буквами. Можно позолотить это слово или осыпать бриллиантами. Суть всё та же — мрачная, кровавая, бесчеловечная… Поэтому тех, кто уже попал в неё, волнуют только условия освобождения. В этом — и человечность, и залог духовного прогресса, и свет в конце туннеля. Без компромиссов с Б‑гом и собственной совестью. Но — увы! — механизм освобождения для пожизненников ещё не придуман. Просматривая старые записи конференций на больную тему, узник заметил, что все они протекали в неконструктивном русле. Журналисты, общественные организации, правозащитники обвиняют власти, суды и прокуратуру в излишней жестокости. Те же в свою очередь оправдываются наличием жёстких рамок закона. И всё заканчивается пустой болтовней или комической ситуацией, вроде той, где еврейка self‑made woman пытается втолковать вспотевшему прокурору необходимость улучшения качества жизни заключенных. Ну и уморно выглядела морда этого служаки, обремененного излишком ума! Шушаник Аревшатян несколько раз, на русском и армянском, повторила слова «качество жизни». Но прокурор лишь молча и потно смотрел на неё из глубины своей пещеры. И непонимающе пожимал плечами. Узник чуть было не крикнул:

— Дорогая леди! Да кому вы говорите о качестве жизни! Это понятие с прокурором несовместимо!

Но всё равно бы никто не услышал…

Люблю, помню и жду

Почему временами мне снится:

Час, когда у тюрьмы стою,

А над нею стервятник кружится,

Словно чувствует жертву свою?

Кружит падальщик круг за кругом,

Будто стрелка огромных часов.

Что он чует, когда друг за другом

Входят узники, стонет засов?..

Духом смерти пропитаны стены?

Иль тюремщики носят ее?..

И втекает на входе в их вены

Роль привычная: зэки — зверьё…

Победителей нет, проигравших…

Безысходность — отчаянный мрак!

Невозможно в ней выжить, оставшись

Лишь ягненком. Ягнята в яслях…

Может, странный стервятник незримый

Видит эту духовную смерть,

Когда гибнет живой и ранимый

Дух, что может любить и гореть?..

— Прочь, презренный! — я сон прогоняю. —

Не кружи! Нет поживы тебе!

Нашу жизнь я Ему доверяю —

Быть свободе и в нашей судьбе!

За запретной чертой росло одинокое дерево. Тысячи глаз пытались дотянуться до трепещущих листьев через колючие витки проволоки. Поверх автоматных стволов и голов охранников. Оно стало древом соблазна не по своей воле. Десятки лет встречает и провожает этапы. Слушает печальные женские вздохи. Ощущает пристальный взгляд узников. И каменную зависть горных хребтов.

«Сколько же времени прошло со дня нашей встречи? Полтора, два года?»

Узник отвернулся.

Она стояла там и плакала. Знала, что никто не увидит. Разве только дерево. Под этой раскидистой кроной, наверное, пролилось море слёз:

«Интересно, есть ли хоть один монумент в честь матери, жены, дочери, подруги, сестры заключённого?»

Это был бы красивый памятник женской любви и преданности. И сиял бы в лучах восходящего солнца. Или при вспышках молний, разрывающих тьму. Узник представил свою любимую. Стройная, дымчато‑облачная женская фигура тянется на носках, пытаясь заглянуть чуть дальше, чем позволяют тюремные стены. Одной рукой откидывает прядь волос со лба. Другой приветственно машет. А на серой скале пьедестала горят золотом буквы: «Любимой, преданной всем сердцем, посвящаю…» Воображаемая мечта в невообразимо туманном будущем… Уж если что‑то и спасёт мир, то только красота человеческого чувства. И совсем не важно, будет это один человек или целая вселенная. Дело не в масштабе. Главное, чтобы работал механизм. Мужчина вновь посмотрел сквозь решётку. Уже неделю гора напротив обрела сердце. Происхождение символа любви с первых же дней обросло легендами. Рассказывают, что его выложила девушка‑адвокат. Якобы она много лет пытается вырвать любимого из лап беззакония. Другие утверждают, что лично видели обезумевшую несчастную невесту в подвенечном платье. Жениха якобы арестовали на пороге ЗАГСа. Может, есть и ещё версии. Смысл всё равно один и тот же: люблю, помню и жду. Неприятие судьбы‑разлучницы проложило тропинку на горном склоне. Вот и сейчас, в сумерки, там видны хрупкие силуэты. Молодые, пожилые и совсем еще девчонки, они поднимаются к сердцу с букетом цветов, мольбой о помощи или еще чем‑то. А сколько заключённых видят всё это! И сколько сердец разрывается между жизнью и смертью! Ведь в судьбе любого из них, кроме скелета в шкафу и камня за пазухой, есть ещё и белые пятна. Иногда это что‑то тёплое, как слёзы. Или ослепительно светлое, как любовь матери.

Узник знал создательницу послания из гранитных осколков. И того, кому оно предназначалось. Слышал голос, взывающий к возлюбленному. У неё красивое имя. Джульетта пытается донести до читателей отголосок жизни, запутавшейся в стальной паутине. И добилась освещения этой темы всеми средствами массовой информации. Она и Артак хотели пожениться. Так что обе версии в какой‑то степени, верны. Щебет птиц стих. И из‑под кроны дерева вылетело слово. Язык любви особый, понятный лишь двоим. Обрывчатые фразы, в которых целая жизнь. Серенада. И эти строки великого поэта:

Запрокинутые головы любимых,

Древние и вечные слова.

Трепет милых рук незаменимых,

Миллионы раз любовь права…

В начале августа они поженились, вопреки кричащим обстоятельствам. Девушка не стала ждать, когда темница рухнет, и нашла способ проникнуть к избраннику. А система «гостеприимно» распахнула двери… Без гарантий освобождения и права на будущее, с первого же дня обрекая молодую жену на соломенное вдовство, а возможных детей — на сиротство. Добровольная жертва станет безропотно платить дань, уповая на спящую милость. Нарушается основной принцип любой профессии: не навреди! И получается абсурд…

Вся правда в том, что тяжесть наказания несут не сами преступники, а их родные — родители, жёны и дети, братья и сёстры. Они ежедневно преодолевают километры бездорожья, неся узникам самое необходимое. Их унижают тюремщики. Часами держат в очередях. Обыскивают и оскорбляют. Это они, родные, помогают сохранить обломки арестантских сердец. И взваливают непосильный груз забот на свои плечи. В тот день Prisoner позвонил Арману и застал его в панике. Журналист был подавлен, в растерянности:

— Я пытался на тебя выйти. Беда у меня, Юрыч! Женя родила. Но малыш в тяжелом состоянии. Помолись за него, пожалуйста!

Узник обещал:

— Конечно! Ты не волнуйся! Уверен, всё будет хорошо…

Мальчик выздоровел и не переставал удивлять своей жизнерадостностью. Теперь забот у Армана прибавилось, Он больше не мог уделять время на набор текста под диктовку узника. Пришлось срочно обеспечивать блоггера техникой, позволяющей самостоятельно работать на сайте. Это был смартфон. Смотрящий за тюрьмой организовал доставку. Потом тот же «кон» с чёрным мешочком на конце верёвки. Только на этот раз действовали осторожно. Достали, развернули… И вновь превратились в дикарей с перьями в волосах и набедренной повязкой. Стояли разинув рты, не зная, как включать, куда жать. Позвали ключника в наставники. Тот показал, научил азам. Дальше обучал Продюсер. Недолго. Ученик превзошел учителя довольно быстро. Первым делом заинтересовался Гуглом и Яндексом. Искал бабушку, маму, брата. Раз в четыре дня проверял ответы. И вскоре нашёл Игоря. Правда, сперва вышел на его тёзку и однофамильца. Написал в надежде, что это брат. Тот заинтересовался и сам нашёл Игоря в «Одноклассниках». Спустя тридцать лет… Брат отозвался, обрадовался. Но узнав, где находится Юрий, потерял интерес. Лишь сообщил, что тоже безрезультатно пытался найти маму и бабушку. Реальность отдалила близких людей дальше, чем неведение. Виктория успокоила любимого. Она знала, как обезлюдел мир человека в эпоху повальных катастроф и терроризма. Верила, что всё будет хорошо после его освобождения. На сайте «Одноклассников» отыскала группу «Забайкалье», в которой оказались те, кто помнил бабушку Сару. Узнала адрес, номер телефона. Бабушке исполнилось девяносто лет. Её дети и внуки жили неподалёку — все, кроме Юриной мамы и братьев. Связь с роднёй восстановилась. По крайней мере, виртуальная. Некоторых потерял в тот же день — кого забрала смерть, а кого — весть о его статусе.

Люди хотят вырасти. Но остаться детьми. А жизнь их разочаровывает. В отличие от ребёнка, взрослый не готов к восприятию чуда. Просит, надеется, ждёт и… Не верит! Реальность не терпит предсказуемости. Иначе она не являлась бы жизнью. Но лишь мёртвой регистрацией фактов. Набором цифр и букв. Скоплением условий при полном отсутствии реализации. Рутиной под названием «Белка в колесе». Иллюзия благополучия выявляет приспособленцев. Формирует подражательное мировоззрение. И определяет будущее человечества на N‑ное количество лет. Воображение создало эпоху катастроф, от большого взрыва до грядущего апокалипсиса, разрушений глобальных к локальным, войны всех против всех — к борьбе с самим собой. Страшный путь с концом света в перспективе. С учётом воздаяния, каждый получает по вере своей. Верить в затянутый тучами небосклон, без единого проблеска, глупо и опасно! Цепная реакция — как эффект домино. А «букашкой» между камнями может оказаться любой. Человек получает то, что вытворяет. Усмешка оживила лицо заключенного:

«А разве что‑то изменилось! Мы страдали от духовного голода. Сегодня всё наоборот. Обжираются до тошноты, а потом морду воротят. Но бесит не их пробочное IQ, а евростандарты во всём. Особенно — терпимость. Обесценивает и разлагает. Начинает с политики. И поднимается до её опоры. Разве внутренние раздоры, многопартийность, оппозиция не предательство? При наличии одного истинного пути остальные от лукавого. В духовной сфере не лучше. Если человек допускает, чтобы его ближний заблуждался, то это только ненависть. А отнюдь не любовь к ближнему. Попустительство на высшем уровне породило разврат, однополые браки, проституцию».

Таков евростандарт, норма. Либеральный цинизм. Ложная демократия. Но любой компромисс — это сделка с совестью. Когда ни себе, ни людям. Жизнь Старого и Нового света построена по принципу «кесарю кесарево». А Б‑га стараются не вспоминать. Но так не бывает! В Писании два пути. Никакой середины. Компромиссов. Кесарей. Другой вариант всегда гибель. С потерей духовных ценностей нечем прикоснуться к материальному. Отсюда опостылевшая жизнь. Фрустрация. Суициды. Сколько самоубийц падают в неизвестность из‑за невозможности умерить аппетит кесаря. Книгу читают сначала. Там всё чётко. Небо — земля. Тьма — свет. Б‑г не создавал компромиссов. Жизнь их тоже не прощает. Ну, а раз прецедента нет, то посягательство кесаря неправомочно. Как, впрочем, и любая бесцеремонность. Узник написал очередной пост. Каждый раз он должен был стать последним. Надоела «свобода слова по‑армянски». Больше похоже на разгул. Вспомнил давний случай у кафе «Встреча». Уезжал от сестры и попал в пробку. Вдруг какой‑то урод вылез из тачки и начал крыть матом водил впереди стоящих машин. Вокруг дети, женщины. Пришлось набить морду «евростандарту» и запихать в багажник. А что делать с интернет‑уродами? Нет. Свобода слова — это нечто иное! Вот Б‑г сказал, и стал Свет. О тьме такого нигде не прочтёшь. У всех есть выбор. Народы просто отобрали его у себя. Возомнили чёрт знает что. И выдумали вселенское зло, якобы им противостоящее. А что если всё было иначе? Не разрушительная сила взрыва, а воля Создателя сотворила гармонию из мира Хаоса? Ради великой и благой цели. Тогда нет борьбы за выживание. И нет конца свету, сотворенному Б‑гом вначале. Чудеса происходят, когда в них нуждаются больше всего.

Когда мрак внутри и снаружи,

Когда слёзы отчаянья душат.

Беспросветно темнеют туннели.

И метут, завывают метели…

Об этом пишут и мудрецы иудаизма, упоминая восклицание псалмопевца: «Из тесноты воззвал я к Господу». Молитва самодовольного обеспеченного человека считается парадоксом.

Две свечи

Мысли и образы

Вихрем неистовым

Кружатся, падая в сон.

Светлые полосы,

Темные волосы…

Все лишь запутает он.

Рыцарь серебряный,

Гордый и преданный,

— Сердце твое горячо?

Или умножена долгой дорогою

Ноша сдавила плечо?

Стены запретные,

Думы заветные…

Долго ль томиться в плену?

Слов и безмолвия

Узы сплетенные

Ждут лишь свободу одну.

Пусть же услышанный

Вскоре исполнится

Нашей мольбы горький стон…

Горы с оливами,

Море пугливое —

Наш долгожданный Сион!

Тюрьма в форме пентаграммы со сглаженными углами. Порочный символ власти, пугало в центре барских угодий. Как бы ни казалось странным, но гарантом любой диктатуры являются не экономика и армия, а гнилые тюрьмы на болотах. Страх нарушения нисходящих директив парализует волю. Людей загоняют в вольеры узаконенных прихотей и пускают по периметру ток. Он не убивает, но и не делает сильнее. Потребность в стимуле больше не унижает. Боль, ставшая жизненной необходимостью, творит вовсе не человека. Стимулом изначально погоняли быков, на это же он претендует сегодня. Такая боль глушит доводы иного порядка. Прах. Глина. Нелепый комок. Грязь… Некогда сотворённый был деформирован тщеславным безволием. Человек возвышенный предпочёл шипящее поползновение. С тех пор змей преследует повсюду. Пугает несуществующим. Обрекает на забвение. Ключ со скрежетом провернулся голосом надзирателя:

— Ты готов?

— К чему?

— У тебя длительное сегодня. Не знал, что ли? К тебе приехала та русская девушка.

— Как? Серьёзно?

Узник стал торопливо переодеваться. Это было чудо! О днях свидания знал давно. Но вмешалась «империя зла». Через двадцать три года после развала. Аннулированный советский паспорт встал между ним и Викторией. Для ускорения процедуры выдачи временного требовали взятку. Как и в службе гражданского реестра за регистрацию брака без основного документа. Двухнедельный отпуск закончился. С утра до вечера невеста проводила у стен его тюрьмы. Она стала живым памятником под кроной дерева. Дожди безжалостно лили. Тюремщики притворно сочувствовали. Просили не беспокоиться и идти домой. Но женщина не уходила. Сама брала бумаги. Возила в паспортный стол. Оттуда спешила назад, к тому дереву. Дату свидания переносили дважды. В тот день она пришла и ждала. Конца рабочего дня, усталости тюремщиков. И оно случилось — чудо!

Несговорчивые тени нормально отреагировали. Взяли паспорт. Оформили. И ушли за узником.

Юрий чувствовал свою вину. Просил. Надеялся. Ждал. Но не был готов принять. Растерялся. Засуетился. Неподдельное изумление на его лице заставило «свиданщика» усомниться:

— Ты подожди! Я сейчас уточню.

— Да нет. Уже готов. Иду!

— Не спеши! Я мигом. Уточню и приду за тобой.

Спустя час заключённого увели. Тусклое стекло. Любимая женщина. Узник шепнул в трубку:

— Это из‑за меня, родная! Не узнал чуда. Засомневался. Слабак я у тебя, Солнышка.

— Нет, любимый! Меня уже пропустили. Потом одному взбрело в голову проверить наличие свидетельства о браке. Никто не виноват.

— Хорошо, радость моя. Но будь я порасторопней, находились бы вместе какое‑то время.

— Скоро уже, любимый, скоро! А может, после вместе уедем домой.

Более месяца прошло в ожидании. Двадцатого декабря четырнадцатого года они поженились. Высокая невеста в белой шляпе и платье. И он. Сутулая арестантская роба. Расписались. Молча приняли лицемерные поздравления от казённых людей. И ушли в комнату для свиданий. На сорок часов счастья. На шаббат, ставший двойным семейным праздником. Его не смогли испортить старания тюремщиков. Не было плиты, горячей воды и одеял. Из камеры принесли постель узника. Пищу и одеяло привезла жена. Шаббат удался. Это был пятый день Хануки. Их первые ханукальные свечи. Всё было ново. Голос мужа, произносящий благословения. Покрытая голова жены. Они были одни пред Б‑гом. Как первая человеческая пара. Трепет наполнял каждое слово, действие. Поправляли друг друга. Подсказывали, как будет правильно. Вместе искали ответы в «Шулхан арухе». И вечером «Авдала» отделила шаббат от будних дней. Потом настала ночь. И было утро. Стараясь не потревожить сон любимой, муж встал. Утренние благословения и молитву читал в соседней комнате. С этого момента он добавлял к словам благодарности ещё одно:

— Благословен Ты, Г‑сподь, Б‑г наш. Владыка Вселенной, Подаривший человеку помощника, соответствующего ему! Благословен Ты, Г‑сподь, Сотворивший жену!

Пламя облизывало тонкую сталь. Внутри кружки томился напиток. Первое утро медового месяца сладко зевало. Рука вздрогнула. Огонь и железо слились в поцелуе. И всё начиналось сначала. Узник пытался сварить кофе на двух свечах. За отсутствием других удобств. Улыбнулся, представив спящую Викторию. И как он её будит. Золотые кудряшки, брови, ресницы. Разбуженная поцелуем, она томно потянулась навстречу. Губами, телом. Красивые глаза замерцали любовью. Чем‑то загадочным. И он погрузился в этот сон. Прекрасные уста. Нежные объятия. Таинственную бездну чувств. Благодарность. Омовение рук. И вновь — благодарность. Жизнь, возведённая в ритуал, потекла умоляющей мыслью. Говорили о родителях, детях, родственниках. Но думали о себе. Ещё один вечер Хануки. И короткая ночь. Потом — неизбежность. О предстоящей разлуке думаешь не переставая. С начала свидания. Каждый взгляд, объятие, поцелуй — как прощальный. Два дня расставания. На год? Целую вечность? Они не знали. И не говорили об этом. Всё было как молитва. Два дня и две ночи. Совместная. Но у каждого своя. Испечённые её руками халы. Разные блюда. С особой историей:

— Попробуй это! Это арабский соус. Рав приготовил. Я делаю лучше.

— Спасибо! Вкусно!

— А вот рыбка. Максу очень нравится. Значит, и ты полюбишь.

— Как скажешь, родная.

— Эти из Грузии. Аннушка прислала…

Жена угощала и рассказывала об Израиле. О Тбилиси. Ей нравились обе страны. Но жить предлагала в Израиле в Ткоа. Обсуждали будущий дом:

— Заберём Рипсимэ, Люсю… Выходи поскорее! Им тоже ты нужен. И всем.

— Обязательно, Солнышка!

Прошёл вечер. Ночь. Приблизился час разлуки. Тот самый скрежущий проворот ключа в замке отдающий болью в сердце. Стук в дверь прозвучал громом. Узник открыл:

— Слишком рано! Придёшь через час.

— Нельзя. Там люди ждут. Что им скажу?

— Ладно, держи!

Тысяча драм выкупила ещё час прощания. То был максимум. Виктории надо было успеть на маршрутку. И она уехала. В Грузию. Оттуда, самолётом, — на Украину. К детям.

Встреча с семьёй — это часть наказания, его садистская составляющая. Каждый раз узник оказывается в щупальцах вечного монстра из прошлого. Тот дотянулся до самых дорогих его сердцу людей. И продолжает тянуться в настоящее, будущее… Юрий не знает, что чувствует Вика, но понимает, как ей тяжело одной, без надежды, гарантий. Приезжает жена, море, аромат, любовь… И через мгновение всё исчезает. Остаётся то, чего человек достоин. Очередное свидание напоминает о справедливости. Гаснут упрёки, претензии, недосказанности. Заключение от этого не становится легче. Хочется успеть исправить хоть что‑то, оправдать собственное существование. Но стены склепа по‑прежнему давят, стальная паутина кричит о безысходности. Человек как бы заново попадает в тюрьму, начинает искать выход. Мысли о побеге не оставляют с момента ареста. Просчитываются разные варианты, всевозможные форс‑мажорные ситуации. Иногда самые фантастические. Кому‑то приходит в голову мысль об инопланетянах, вдруг позарившихся на заключённых для каких‑то своих целей. Или о войне, в ходе которой разбомбят тюрьму и можно будет сбежать. А может, отправят на фронт искупать вину кровью… О чём только не мечтает узник, лишь бы очутиться на свободе, не причинив никому вреда. Но готов и к неравной схватке с врагом, когда не остаётся выбора. Двадцать календарных лет промелькнули, как кошмарный сон. Будучи в здравом уме, погружаться в это наваждение вновь и вновь никто не захочет. Семерым бывшим смертникам отказали в условно‑досрочном освобождении. Трое из них умерли в больнице. Один сошёл с ума. Юрию посоветовали не обращаться в письменной форме, поскольку откажут из‑за наличия иска в 7 тысяч долларов. И не важно, что за эти годы не было возможности его погасить. Это напомнило историю о фараоне, евреях‑рабах, соломе для кирпичей и страшных казнях. Государство приговаривает к выплате иска, не обеспечив работой. За неисполнение судебного приговора кто‑то должен отвечать. И крайним делают узника и его семью. Попробуешь заявить об этом слишком громко — сочтут бунтарём. Скажешь тихо — проигнорируют. Попытаешься навязать мнение силой — объявят террористом. И заложник обстоятельств молчит, стиснув зубы, утешаясь кусанием локтей. Замыкается в тюрьму, в напрасные ожидания. Обманывает себя, жену, детей… Позволяет издеваться.

Дети выросли и узнали о существовании настоящего отца. Старший не хотел мириться с реальностью. Иногда переписывался с тем, кого даже не помнил… Но что‑то мешало им стать ближе. Максим был женат и ждал прибавления в семье. Лёня же, наоборот, стремился к отцу, хотел общаться. Его взволнованный голос, сбивчивые истории об учебе, любимой девушке, друзьях были дороги узнику. Родительского чувства еще не было, но желание оказаться рядом с этим юношей, чем‑то поддержать, как‑то стать необходимым, росло с каждым днем. Главное, что сын не осуждал, не упрекал. Дочь приняла папу восторженно, хотя и стеснялась. Обнимала и целовала через маму. В те редкие дни, когда могли пользоваться телефоном, девочка читала родителям рассказы из книги «И расскажи сыну своему…» или сказки. Она единственная, кому не говорили о местонахождении отца. Узник пытался наладить отношения с детьми. Но вынужден был признать собственную беспомощность. Главное, что их разделяло, это — ложь. Годами скрываемая мрачная правда оказалась нерентабельной. Старый больной отец и сёстры заключённого удивились, узнав о неожиданных родственниках. Но не очень этому обрадовались. Викторию ещё как‑то приняли, а вот взрослых сыновей и маленькую дочь не признавали. Мешали те же житейские заботы. Конечно, всё это удручало. Но не более. Внешние неурядицы поглощаются внутренними, пока он находится в тюрьме. Остаётся надеяться, что они не выйдут вместе с ним, затмив вольный свет. Узник злился, огорчался, но вскоре забывал. Родня и сыновья волновали гораздо меньше дочери. Маленькая интриганка никого не слушалась, дерзила маме и братьям, плохо вела себя в школе. Девочке явно не хватало отца, и она это наглядно демонстрировала. А он ничем не мог помочь ребёнку…

Раввин так и не нашёл времени для посещения недоказанного еврея. Прислал заключенному Тору, другую религиозную литературу и узник был ему за это благодарен. На заявление о том, что минули годы со дня обещания, раввин ответил:

— Два‑три года не срок. Люди более двух тысяч лет ждут Машиаха…

После такого аргумента настаивать было бесполезно. От бабушки добиться точных сведений не удалось. Сначала, в разговоре с Викой, девяностолетняя старушка отшутилась:

— Это было так давно!

Потом начисто отрицала еврейство, пытаясь убедить, что она цыганка. Мама узника так и не нашлась. И супруги решились обратиться к еврейскому сообществу, описали ситуацию, просили помочь с выплатой иска, обязуясь рассчитаться за поддержку. Некоторые считали их мошенниками. Другие хотели смошенничать, прикрываясь их историей. И неизменным ответом было восклицание; «Ну, почему у евреев все так запутанно?». Единичные люди откликнулись и, лишь один человек активно включился в распространение просьбы в интернете. Её звали Эвелиной. Московская поэтесса владела издательством и взялась напечатать книгу о судьбе этой семьи. Так появилась ещё одна надежда — хрупкая, неуверенная…

Узник начал писать, погружаясь в воспоминания, изредка поднимаясь на поверхность за глотком воздуха. Молился и приступал к работе. Бессонные ночи рассветали небольшими эпизодами. Раз в четыре дня отправлял жене фото текста. Она набирала на компьютере и вместе редактировали. Уложиться в два месяца не получилось. Прошло лето, наступила осень. Вика рассчиталась с долгами по кредиту и влезла в новые. Хотя бы раз в год, но свидание должно быть. Летела через Тбилиси, так дешевле. Оттуда маршруткой к Рипсимэ, племяннице мужа. И вот спустя девять месяцев — волнующее мгновение встречи… В пятницу, перед шаббатом, шаббатом их союза пред Б‑гом. Встреча и проводы Субботы, радость наслаждения друг другом и горечь расставания — всё это слилось, освятилось, разделилось. Один из офицеров дал фотоаппарат. Первые семейные фотографии, запечатленные чувства. Семьдесят часов счастья и снова… расставание. Три мучительных дня на разрыв! Боль, которой нужно противостоять. Не закричать, не сорваться… И бесконечные часы, дни, недели оторвали их друг от друга. В тот самый миг Творения, не получивший одобрения, — йом шейни, — день второй. Тысячи километров простёрлись между ними, множество новых вопросов.

Задыхаюсь в стенах беспросветных и боюсь

тюрьмы — бездумной, безнадежной и холодной…

Проснувшись без тебя, я вновь борюсь

С её объятьем страшным, безысходным.

Да, не должна я говорить, как больно мне.

Скучаю как я в одиночестве прилюдном…

Двумя руками и до боли в каждом сне

Держу тебя я крепко‑крепко… Пробуждаться трудно!

Событья тенями скользят, мелькают дни…

Мой мир замерз, в нем жизни нет, часы застыли…

И грезится тогда мне: мы одни!

Стоим, сплетенные навек, средь этой пыли…

Мне глаз не отвести от глаз твоих…

Пространство в них, рожденье, созиданье…

Огонь любви. Наш мир задуман для двоих!

Когда о том забыли? Люди — глупые созданья…

Вновь день идет за днем в отчаянной мольбе

Как боль, приходит свет — настало утро!..

Вернуться нам пора! Ведь ты — в тюрьме…

А где же я сама? Всегда с тобой… как будто.

Мечты, мечты…

Отец болел. Тот злополучный грабитель в аэропорту забрал не только деньги, но и надежду на освобождение сына. Он украл огонь души старика. И нависла депрессия. Она штормом обрушилась на семью Татевоса. Тюрьма, казалось, навсегда поглотила сына. Жену поразил инсульт. Страшные волнения разбросали сестёр узника по пустыне страданий. И неунывающий армянин закрылся от жизни. Младшая дочь ухаживала за обездвиженными родителями. Её трое детей переживали вместе с матерью нахлынувшее несчастье.

Узник чувствовал боль близких, и самого родного ему человека. Понимал, что творится с его отцом, сёстрами, их детьми. Жена никогда не жаловалась, но сыновья и дочь выросли вовсе не в атмосфере семейного счастья. И винили в своих проблемах ту, которая подарила им жизнь… Вместо отца чужой человек, заменивший ласку, воспитание, тычками и подзатыльниками. Теперь и дети знают причину. Реакция ребёнка всегда адекватна. Да, не об этом мечтали Юрий и Виктория в молодости. Девушка хотела стать ученым, но оставила аспирантуру, интересные исследования, науку… Его арест послужил толчком к переменам в судьбах разных людей. Ещё раньше преступление внесло коррективы во всё, с чем убийца когда‑либо соприкасался. Минуло двадцать два года, целая жизнь… Непрожитая, непрочувствованная. В забытом детстве воображение уносило его на крыльях мечты в запредельные дали. Каждый планирует своё светлое будущее с пеленок. Девственное сознание одних покоряет вершины, других — глубины. Космос не привлекал Юрия. Грезил о море, путешествиях, приключениях. Быть живым придатком ракеты не хотелось. Не понимал, как можно лететь по заданной траектории и зависеть от центра управления. Повзрослев, обо всём забыл. Так и не побывав в море, оказался на мели. Многие детские грёзы постигает та же участь. Ребёнку всегда нужен проводник, наставник. Не видя примера для подражания, дети импровизируют. Либо подпадают под дурное влияние улиц. А иногда просто перестают мечтать, смеяться. Но невыносимым душевным страданиям предшествует бездна детских переживаний, — от легкой грусти до уныния отнюдь не один шаг. То, что вначале ещё можно было узнать, исправить, превращается в нечто неопределённое, в хаос желаний, мыслей, эмоций и чувств. Дети самые нежные существа на свете, — с легко ранимой психикой и душой. Вначале с восторгом тянутся к взрослым, пытаются встать на ноги, делают неуверенные шаги… Чаще всего это оборачивается неудачей. А ведь первое впечатление самое сильное. Дальше всё строится на этой основе. Как отозвалась бы скрипка Страдивари на удары барабанщика, молотящего по ней что есть мочи? От уникального инструмента останется одно воспоминание: лопнут струны, полетят щепки… Человек гораздо восприимчивей. Папа и мама — это не только будущее детей, но и собственный завтрашний день. Вложение в потомство возвращается с лихвой и самой мелкой монетой. Трепетное отношение к ребёнку в первые годы жизни почему‑то исчезает по мере взросления. И ребёнок просыпается, сталкивается с реальностью, первым обманом, лицемерием, вероломством. Всё, что ценил, чему верил, учился, радовался, — низвергается со своих высот. Идеальный мир распадается, трещит, расползается по швам, уходит почва из‑под ног… Малыш просто теряет равновесие, спотыкается, падает. Первое разочарование в жизни — самое устойчивое. Потом будут другие, но это уже не важно. Ребёнок «научается жить», а вернее, выживать, — без ласки и жалости. Он больше не подражает, а мстит за попранные мечты. Каждый по‑своему. Дети заставляют родителей почувствовать то, что испытали сами. Так незамеченная боль души взрывается криком. Это уже не стон соседа за стеной, а собственная кровоточащая рана. Дети не заболевают, но пытаются оградить себя от заразы, царящей вокруг, отнимающей краски жизни. Это очень страшно, когда мир без людей становится для ребёнка более человечным… И, пока родители не переубедят детей в обратном, не продемонстрируют личным примером, тьма над бездною не осветится. Но что узник может сделать?..

Весна шестнадцого года не стала исключением. В условно‑досрочном освобождении отказали. Режим содержания тоже смягчить не пожелали. Никаких вразумительных объяснений, голословных надежд. Узники выгодны государству только как заключённые. Суд вообще отказывается трактовать возникший казус. Двадцать второй год заключения вышел на финишную прямую. Но в этой войне побеждает сильнейший. И до сих пор им было государство. В ночь с первого на второе апреля, в день рождения узника, азербайджанцы напали на армян. Сотни убитых и раненых с обеих сторон. Юрий сразу ухватился за эту возможность вырваться из могилы. Написал заявление о зачислении в ряды добровольцев. Воевать он умел и уже мечтал завоевать помилование. Но «война» была прекращена на четвертый день. Временно. Из министерства пришел ответ, что просьбу приняли к сведению. Нескольким пожизненникам повезло больше. Крытый режим заменили полузакрытым, отправили на зону. Земля под ногами, растения, голуби… Чистое, без решётки, небо. Но это всё. Сперва полузакрытый. Затем — полуоткрытый. Дальше механизм клинит. Освобождение не светит. Если заикаются об условно‑досрочном, нарываются на угрозу возвратить в тюрьму. Юрий решил пока не биться головой о стену, поберечь мозги, завершить книгу. Чуть ли не полвека с момента рождения. Двадцать два года, восемь с лихвой тысяч дней, с момента убийства. Узник понял, что жизнь отдельной личности не так уж разительно отличается от судьбы собственного народа. Человек живёт в мире совместимых несовместимостей. Некоторые уживаются с этим легко. А многие — не очень. Но, по‑видимому, критическая масса пока не достигла предела. И люди далеки от кардинальных перемен в глобальном масштабе. Исход из египетского рабства ждёт каждого. Моше непрестанно будет убеждать в подлинности верительных грамот. Фараон — подвергать сомнению. При сильном желании вырвать из тюрьмы человека ещё под силу. Но чтобы освободить от цепей и оков душу — об этом можно только молить. Это была всё та же «война нации с гражданином», описанная Чезаре Беккариа. С той разницей, что заключенные не решались на ответный удар, позволяя избивать и убивать себя.

Величайшие завоеватели всех времен и народов ценили мир более, чем кто — либо. Потому что знали, с какими невосполнимыми потерями сопряжена любая битва. Но избегая конфликтов, давали повод врагу заподозрить в противнике неуверенность… В итоге, всё разрешалось войной и завершалось поражением самоуверенного инициатора. Знаменитый упрек Чингисхана звучит так: «Ты хочешь войну! Ты её получишь!»…

Человек рождается в борьбе. Умирает, но не сдается. Он постигает искусство побеждать всю сознательную жизнь. Засыпает с мыслями о предстоящих трудностях. Просыпается в предвкушении победы. Результат оказывается плачевным, потому‑что жизнь приготовила людям сюрприз — Мирное Сосуществование! Это единственное, к чему человек не готов. И гибнет человечество, не отстаивая мир, а борясь против него!..

Сунь‑Цзы, живший задолго до Чингисхана, был не менее известным полководцем. Даже сегодня, в наш сверхцивилизованный век, его философия всё еще покоряет умы. Он утверждал, что «Война — это путь обмана».

Мир готовых ответов обречён на поражение. Как белка в колесе, её бег — это путь в никуда, иллюзия движения. И людей убедили, что это самая настоящая жизнь. По расписанию, определённым маршрутом, из пункта «А» — в пункт «Б». Мышеловка с бесплатным сыром и искренней признательностью мышей. Любой ропот карается законом. Единственное требование предъявляется только к качеству сыра.

Пощечина, плевок в душу, пинок под зад стали вполне привычными. Их не замечают. Не узнавая, приветствуют. Ещё чаще, — выпрашивают! Как? Да такими вот вопросами, или любыми нравоучениями. «Как?..» — это не любезность, а оскорбление. Но люди ведь воспитанны и не воспримут коварный вопрос как подзатыльник. Почему? Вот и еще один вопрос к услугам любопытных.

«Война — путь обмана». Когда возникает проблема, то рождаются и вопросы типа «А хотите совета?». Кто ж откажется? Бедняга ожидаючи улыбается… И полпобеды в кармане советчика! «Как?», — изумляется жертва. Тут шансы советчика увеличатся. Если жертва продолжит удивляться, тогда советчику не придется ничего делать. Он победил! Жертва не оставила себе выбора. А ведь задан был всего один вопрос в самом начале. Дальнейшие объяснения разгромят несчастного в пух и прах. Бессмысленную бойню можно прекратить, вернуть потерянные позиции, наверстать упущенное, стоит лишь перестать, наконец, жертве недоумевать и… Начать думать! Разве не эта способность была поставлена под сомнение первым вопросом? А что самое интересное, — люди чуть ли не со слезами благодарности позволяют другому всевозможные вопросы‑«пощечины», любезности‑«плевки», участливые «пинки под зад»… Что это? Наивная простота? Или — слепоглухонемохромота?.. Можно оккупировать территории, но не умы и сердца людей. Дух человека покоряется только истинному величию, ибо всякая власть исходит Свыше! Тщетная попытка узурпировать её и есть война, или — путь обмана!.. Но в накладе, в конечном итоге, всегда остается сам узурпатор…

Точка во времени

И СОТВОРИЛ ВСЕСИЛЬНЫЙ

ЧЕЛОВЕКА ПО ОБРАЗУ СВОЕМУ.

ПО ОБРАЗУ ВСЕСИЛЬНОГО СОТВОРИЛ ЕГО.

МУЖЧИНУ И ЖЕНЩИНУ СОТВОРИЛ ИХ.

Тора, Берешит, 1:27

Восьмитысячекратной наградой…

За страданья непрожитых лет

в стенах склепа у ног Арарата.

Сквозь узор паутины стальной,

мимо мертвых стволов автоматов,

Пробивается лучик живой

по чуть‑чуть, понемногу на брата.

И мы пьем эту жизнь, как вино,

Пьем большими глотками до дна…

За всех тех, кем забыты давно…

И за ту, что осталась верна!

Нас лишили иллюзий былых,

Лицемерных улыбок вокруг…

Не забрали лишь самых родных,

Безгранично любимых подруг.

Перекинулся солнечный мост

Из кромешного мрака во свет,

Унося к ним наш солнечный тост

За всех тех, в ком предательства нет.

Слышу ласточек радостный крик,

Ослепляющий вижу просвет…

Восьмитысячный радужный миг

Многократно непрожитых лет.

Сумерки примиряют свет и тьму. Та самая точка соприкосновения, с которой начинается понимание. Ночь сменяется днём, зима — возрождением. Так заведено. Людей разделяет многое. Объединяет — одно. Этого тоже не изменить. В сумерки хочется петь, жить, любить, создавать новое, творить неповторимое. Люди учатся сосуществовать, невзирая на эгоизм. Терпят друг друга, когда нужно. Улыбкой заменяют оскал. Крепкими объятиями — желание задушить. Мужчины и женщины. Белые и чёрные. Пигмеи и великаны. Вечная борьба, неприкрытое притворство, столкновение интересов. Сумерки человеческих отношений длятся недолго. Переход из ничего в Нечто. Всего лишь мгновение счастья. Миг перед ослеплением мраком или светом. Человек замирает на самом пороге. Глубоко вдыхает в предвкушении открытия. Таинственность парит над сознанием. Неопределённость ищет точку опоры. Мечтаем о призрачном и думаем о несбыточном. Затем наступает пугающая тьма. Кажется, это — конец! Теряем веру. Закрываем глаза, ставшие бесполезными. С рассветом всё изменится. Все относительно. Мнения не совпадают. Вкусы — тоже. Люди перестают понимать себя. Никто не хочет уступать место под солнцем. Волны недовольства накаляют атмосферу. Противостояние, соглашение, измена. Хотим жить и рвёмся напролом. Игнорируем ссадины и порезы. Мелькающие лица родных, друзей, посторонних. Как за окном поезда. От станции отправления в место назначения. Картина приближается. И уносится прочь. Цель маячит где‑то на горизонте…

У сумерек и счастья много туманного общего. Умолкает мудрость. Наука прячет глаза. Что они, сумерки? Остаточная энергия дня? Или улыбка подкравшейся ночи? Источник счастья заманчиво ускользает. Человек, сломя голову, — следом. Колесо истории со скрипом провернулось…

Возможно, в какой‑то отрезок времени день и ночь сливаются. Смешиваются. Совокупляются. И… рождается нечто новое. Оно живет мгновенье. И этот миг превращает в сказку. В сумеречное счастье! Мерцание огоньков. Вздохи влюблённых… Мимолётная жизнь потрясает! Своей уникальностью. Люди встречаются. Сближаются. И не расстаются. Пока не разлучит тьма.

Воздух словно пронизан электричеством. Каждое прикосновение — как короткое замыкание. Их отталкивает друг от друга. И вновь притягивает. Губы сливаются в поцелуе. Тела — в экстазе. Сноп искр разлетается и гаснет. Затем снова брызги огня. Уста выдыхают вечные слова. Шёпот любви окутывает нежным облаком. Дрожь прокатывается рябью. И обрушивается девятым валом.

Сумерки! Лица почти неразличимы. Видят друг друга в свете счастья, рождённого для двоих. Блеск милых глаз заменяет иллюзию мира.

«Это наши Сумерки! Наше с тобою мерцающее Счастье! Пусть хоть на Миг. Но это — наша совместная жизнь!»

Развеваемые дуновением вечности, Её волосы унизаны светлячками. Мерцание обрисовывает тонкие черты невидимого лица. Очерчивает полуоткрытые губы и сверкающий жемчуг зубов. Люди улыбаются тем, кто подарил им себя. Их пальцы переплелись. Пульс взволновал сердца. И души запели в унисон…

Тьма. Она ещё не поглотила своё порождение. Тенью нависла над миром. Беспокойные трели птиц запорхали в ветвях дерева. Сердца влюбленных тревожно забились. Глухо, обрывчато:

«Тук‑Тук! Тук‑Тук!»

Хотят вырваться и улететь. Спрятаться в гуще листвы.

«Что делать, о, Боже? Как спастись, спасти?», — она спрятала лицо на его груди. Прижалась всем телом. Губами и сердцем. Он обнял её:

«Я — мужчина! Но что могу сделать? Я всего лишь мужчина».

Смерть. Они исчезли. Но как они жили! Прекрасное мгновенье, ставшее вечностью.

«Вот бы и мне так! Всего лишь на долю секунды. Загореться. Зажечь. Заискриться. Слиться в одном поцелуе. И раствориться в ночи».

Сумерки — это точка во времени, не имеющая пространственных характеристик.

«Совсем как я», — вздохнул узник, вглядываясь в звёздное небо, обезображенное решёткой…

Content

Азриэль
Высшая мера наказания. Документальный роман

От издателя

На другой параллели, в ином измерении

Арест

Молчаливый разговор

Дорога туда

Тюрьма

Детство

Встреча

Любовь

Долги

Возвращение

Взросление

Тонкая грань

Точка невозврата

Облава

Разлука

Беспросветный туннель

Яма

Приговор

Под впечатлением смерти

Солнечные блики

Идеальное убийство

Взмах ресниц

Восемь шагов

Горис

Забытые запахи

Мерцающие маяки

Несовместимые контрасты

Жизнь на цыпочках

Люблю, помню и жду

Две свечи

Мечты, мечты…

Точка во времени