Тахира Мафи

Бездна между нами

Tahereh Mafi

A Very Large Expanse of Sea

© Tahereh Mafi, 2018

© Школа перевода В. Баканова, 2018

© Издание на русском языке AST Publishers, 2020

* * *

Глава 1

Конца нашим переездам не было, а сами переезды предпринимались родителями с единственной целью – изменить жизнь к лучшему. Этакие удары хлыста, только не по телу, а по эмоциям. Не успеваешь сообразить. Не успеваешь, фигурально говоря, втянуть голову в плечи. Названия школ перепутались, частично испарились из памяти. Пока речь шла о начальной и средней школе, я держалась. Но на сей раз мне предстояло поступить в третью по счету старшую школу. Честное слово, лучше смерть. Бешенство накапливалось, бродило во мне, набухало. Я думала: только бы вытерпеть, не разомкнуть губ, не выдать чувств – не то меня надвое разорвет.

Потому и молчала.

Заканчивался август. Зной убывал, временами налетал ветерок. Я оказалась среди хрустких от крахмала рюкзаков, среди ровесников в жестких джинсах. Ровесники пахли теплым пластиком и казались довольными жизнью.

Я вздохнула и заперла шкафчик.

Начинался очередной первый-день-в-новой-школе-нового-города. Для таких случаев у меня была разработана программа: ни на кого не смотреть. Меня-то саму взгляды постоянно сопровождали; если я поднимала глаза, глядевший считал, что имеет право со мной заговорить. Практически во всех случаях говорили гадость или глупость (часто и то и другое). Я давно решила: проще делать вид, что окружающих не существует.

Первые три урока я умудрилась высидеть без существенных инцидентов, хотя единственной проблемой на тот момент было ориентирование в школе. На четвертый урок пришлось тащиться в другой корпус. Я пыталась вычислить местонахождение кабинета, вычеркивала номера в новеньком расписании, когда раздался звонок. Толпа самоликвидировалась, я вдруг осталась одна в пустом коридоре. Пальцы сами собой скомкали расписание.

Кабинет я все-таки отыскала. С опозданием на семь минут. Толкнула дверь, увидела, как на скрип повернулись все до единого ученики. Учитель застыл с открытым ртом, с выражением лица, не успевшим трансформироваться в откровенную досаду.

Уставился на меня.

Я отвела взгляд и поспешила сесть на ближайший свободный стул. Достала тетрадку. Вцепилась в карандаш, как в соломинку. Я едва дышала. Когда они отвернутся наконец, когда учитель продолжит уже разглагольствовать?

Внезапно он кашлянул и заговорил:

– Итак, повторю: наша с вами программа предполагает изрядные объемы к самостоятельному прочтению, и у тех, кто недавно в нашей школе… – он сделал паузу, заглянул в список учеников, – эти объемы, да и насыщенность учебного плана в целом могут вызвать известные затруднения. – Он замолчал, словно колеблясь. Вчитался в список. И без перехода выдал: – Прошу меня извинить, если я ошибусь в произношении. Твое имя – Шэрон?

Он смотрел мне прямо в глаза.

– Нет. Ширин, – ответила я.

Снова все обернулись ко мне.

Мистер Веббер – так его обозначили в расписании – не потрудился произнести мое имя правильно, только бросил:

– А. Добро пожаловать.

Я не ответила.

– Надеюсь, – он опять заговорил с улыбкой, – ты понимаешь, что в этом классе английский язык и литература преподаются на высшем из трех возможных уровней?[1]

Ну и как реагировать? Какого ответа он ждет – и ждет ли вообще? Я ограничилась простым «да».

Мистер Веббер кивнул и усмехнулся:

– Милая, похоже, ты классом ошиблась.

Хорошо было бы сказать: «Я вам не милая. И вообще, не судите по внешнему виду». Однако я проговорила только:

– Нет, не ошиблась.

И протянула смятое расписание.

Мистер Веббер качнул головой. Усмешка его никуда не делась.

– Не переживай, ты не виновата. С новичками такое случается сплошь и рядом. Кабинет английского для иммигрантов находится на первом…

– Я по адресу попала, мистер Веббер. По адресу.

Прозвучало резче, чем мне хотелось. Но я постоянно попадала в похожие ситуации.

Можно говорить вообще без акцента. Можно повторять как попугай: я родилась в Америке, английский – мой родной язык, иранские родственники смеются над моим неуклюжим фарси, над моими американскими интонациями… Толку – ноль. Всем почему-то кажется, что я вчера высадилась из лодки, которая через шторма и волны доставила к благословенным берегам очередную партию беженцев.

Усмешка наконец-то сползла с его физиономии.

– Вот как. О’кей.

Вокруг захихикали. Я покраснела. Открыла наугад чистую тетрадь. Может, этот жест – переход к учебному процессу – и впрямь отвлечет от меня внимание?

Не отвлек. Мистер Веббер поднял руки, будто взывал ко мне.

– Послушай меня, милочка. Лично я – как учитель – совсем не против, чтобы ты осталась в моем классе. Но пойми: здесь будет читаться курс для продвинутых учащихся. Не сомневаюсь, что ты и в самом деле свободно говоришь по-английски…

– По-английски я говорю не просто свободно, а охренеть до чего свободно.

Остаток урока я провела в директорском кабинете.

Выслушала немало интересного о том, какого поведения ждут здешние преподаватели от своих студентов. Уяснила: буду «враждебно настроенной» и «несговорчивой» – придется мне искать другую школу. Узнала: использовать жаргонные и ругательные выражения в классе строго запрещено. Директор меня отчитывал до самого звонка. Потом наконец-то отпустил. Я схватила рюкзак и выскочила из кабинета как ошпаренная.

А вот спешить мне было некуда. Где бы укрыться? Оставалось еще два урока, а лимит терпения на сегодня я исчерпала.

С подносом, на котором громоздился ланч, я заперлась в туалетной кабинке. Села на унитаз, поднос разместила на коленях, голову стиснула ладонями. Зажужжал телефон.

Сообщение от брата.

Ты что делаешь?

Ем.

Черт. Где? Где ты спряталась?

В туалете.

Зачем?!

А что еще делать целых 37 минут?

Смотреть на людей?

Брат посоветовал мне прекратить валять дурака, а еще написал, что он тут кое с кем успел подружиться и они ждут меня, чтобы поесть всем вместе. Понятно: на брата запали несколько девчонок. Что красота значит.

Я написала:

Нет, спасибо.

Затолкала поднос с ланчем в мусорку. Остаток большой перемены провела в библиотеке.

Брат старше меня на два года. Почти все время мы с ним попадаем в одну школу. Только брат воспринимает наши переезды спокойно; как правило, ему на новом месте комфортно, не то что мне. Между нами два огромных отличия. Во-первых, мой брат очень хорош собой; во-вторых, у него на лбу не написано неоновыми буквами: «ОСТОРОЖНО: ТЕРРОРИСТ!»

И да – девчонки за ним бегают толпами с писком: «Ах, этот новенький – такой красавчик!» С чуть ли не героическим прошлым и легкопроизносимым, хоть и непонятным именем. За такого бойфренда можно посоперничать с подругами. На таком хорошо оттачивать коготки. С таким протест против родительской опеки получает особую изюминку. Вот почему я, родная сестра, ну никак не могла пойти обедать с братом. Я пыталась контактировать, честно. Появлялась в его компании – хвост поджат, воспаленное чувство собственного достоинства за плечами топорщится и саднит. На пятой секунде понимала, что новые подружки брата милы со мной по одной-единственной причине: каждая хочет через меня подобраться к нему.

Лучше обедать в туалете.

Я убеждала себя, что мне параллельно. На самом деле это было не так.

Роковой выпуск новостей перекрыл мне кислород. Одиннадцатое сентября случилось прошлой осенью, через две недели после начала учебного года. Еще две недели спустя на меня напали двое, когда я возвращалась из школы домой. Хуже нападения как такового было вот что: я далеко не сразу поняла причину. Несколько дней мне казалось, что причина какая-то сложносочиненная, глубинная. А вышло просто. Обычная ненависть, неразбавленная, слепая. Только и всего. Имелся бы какой-то внятный мотив – так нет. Двое последовали за мной, попытались удавить меня моим же шарфом. В голове не укладывалось, за что.

А просто так. Как я ни гнала такое объяснение, оно было единственно правильным.

От нашего последнего переезда я многого не ждала. А все-таки гадко – обнаружить, что новая школа не лучше прежней. Что ничего не лучше. Такой же тесный городишко, где население наблюдает арабские лица исключительно в теленовостях. Тьфу. Снова несколько выматывающих одиноких месяцев потребуется на то, чтобы освоиться в новой школе; на то, чтобы новые соученики поняли – я не представляю опасности, не несу угрозы. Снова предпринимать усилия, несоразмерные результату (всячески выказывать дружелюбие, и, глядишь, найдется бесстрашная душа, рискнет сесть со мной в классе или в столовой, у всех на виду). Знаю, проходила. Школы разные, а везде одно и то же, хоть головой об стену бейся. Надоело. Лучше стать незаметной. Входить в помещение и не чувствовать, что на тебя пялятся, – вот счастье. Впрочем, одного взгляда на многолюдный кампус хватило, чтобы уяснить: не сложится. Здесь снова не сложится.

Потому что эти две тысячи старшеклассников – сплошные баскетбольные фанаты. Куда ни глянь, напорешься на постер; а над входом и вовсе баннер красуется, славит команду, которая в этом сезоне еще даже не играла. По стенам огромные цифры – обратный отсчет. Все, все следите, помните ежесекундно, сколько дней осталось до первого матча.

А я баскетболом вот нисколечко не интересовалась.

У меня была своя арифметика. Я подсчитывала оскорбления. Сегодня уже четырнадцать штук насчитала. До сих пор ни на одно не сорвалась. Молодчина. Теперь бы добраться до следующего кабинета…

– Эй, ты! У тебя что, бомба под полотенцем?

Не реагируем. Идем дальше.

– Да какая бомба! Просто она лысая, потому и тряпку носит!

– Черта с два! Она пацан! Телкой прикидывается, в этом все дело!

– Вы, уроды! Пасти свои тухлые заткнули!

Вот и не выдержала. Трое заржали, громко поздравляя друг друга. Ну конечно, они ведь этого всплеска и добивались. Кто они, что́ они – я не видела. Специально не смотрела им в рожи. В голове крутилось: «Семнадцать. Семнадцать оскорблений». Я ускорила шаг, пришла в класс раньше всех и ждала в темноте.

Головной шарф – он как бы двухсторонний. С одной стороны, из-за него меня в основном и травят. С другой – окружающим невдомек, что я тайно слушаю музыку.

Под шарфом наушников не видно.

А музыка – она помогает. Под нее легче перемещаться по кампусу; под нее не так тошно сидеть одной. Никто не догадывается, что у меня плеер включен – значит, никто не требует его выключить. Сколько раз меня учителя отчитывали, а я не их слушала, а музыку. Она стала для меня чем-то вроде экзоскелета – поддерживала, когда собственные мои кости отказывались служить опорой. Айпод я стащила у брата еще в прошлом году, не успел он эту штуковину купить. В класс входила, словно под саундтрек к триллеру про себя саму. Как ни странно, было в этом что-то обнадеживающее.

Начался урок. Учитель распинался, как в телевизоре с выключенным звуком. Мысли блуждали. Я поглядывала на часы, мечтала смыться. Пусто́ты в голове заполняла сегодня группа «Fugees». Я вертела пенал, любовалась механическими карандашами. У меня к ним слабость. Четыре переезда назад была у меня подруга, она путешествовала по Японии и оттуда привезла хорошенький наборчик – разноцветные карандаши, с блеском, с очень тонкими стержнями, с прикольными ластиками, а на коробке нарисована овечка и написано: «Не раскрашивай меня только потому, что я овца». По-моему, очень необычно и остроумно. И вот вспоминала я тот набор и улыбалась, как вдруг меня толкнули в плечо. Причем довольно сильно.

– Чего надо?

Я почти крикнула – от неожиданности, конечно.

Развернулась и увидела парня с перекошенной физиономией.

– Чего надо? – повторила я, теперь уже раздраженно.

Он начал говорить, но я, понятно, его слышать не могла. Достала айпод из кармана и нажала на паузу.

– Ничего себе! – Парень смущенно улыбнулся. – Ты музыку тайком слушаешь!

– Ты что-то хотел?

– Нет, нет. Я случайно тебя зацепил. Книжкой. Извини, пожалуйста.

– О’кей.

Я отвернулась и снова включила музыку.

Все шло своим чередом.

Мое имя коверкали. Учителя не знали, куда меня определить. Математик, глядя мне в лицо, пять минут распространялся на тему «Не любишь Америку – катись откуда приехал». Я в это время таращилась в учебник. Потом несколько дней квадратное уравнение из головы не шло.

Никто из ребят со мной так и не заговорил. Если не считать парня, случайно задевшего меня учебником.

Я сама перед собой притворялась, что мне параллельно.

Домой вернулась с чувством облегчения, но грустная. Ежедневное возведение стен вокруг собственного сердца ужасно изматывало, в конце дня я бывала как выжатый лимон. Меня даже трясло. Пыталась успокоиться, пока шла к дому. Только чуть высвободила голову из липкого, тяжелого тумана, как рядом затормозил автомобиль, и некая автоледи громко сообщила мне, что я теперь в Америке – значит, и одеваться должна, как принято в Америке. А меня только и хватило, что средний палец ей показать. Всю злость в школе израсходовала.

«Еще два с половиной года», – вот что вертелось в голове.

Вырваться из паноптикума, именуемого старшей школой, избавиться от чудовищ, именуемых почему-то людьми, можно будет только через два с половиной года. А до тех пор – терпеть это сборище идиотов. Потом, когда я поступлю в колледж, все наладится. Мне бы продержаться.

Глава 2

Родители у меня отличные, таких еще поискать. Гордятся своим иранским происхождением; гордятся тем, что вкалывают ради нас с братом. Тем, что переезды – неизменно к лучшему. Район поблагополучнее, дом попросторнее, школа попрестижнее, перспективы пошире. У родителей не жизнь – борьба. Без передышки. Меня они любят, тут сомневаться не приходится. А вот до моих страданий им дела нет. Никогда не было. Потому что они, страдания, – пустячные. Да, именно так.

Ни папа, ни мама ни в одну мою школу не ходили, с учителями не разговаривали. Когда одноклассник мне в лицо камнем швырнул, мои родители его матери не пожаловались. Тот факт, что меня третируют из-за имени/национальности/вероисповедания, родителей не волнует. По сравнению с тем, как третировали их самих, мои переживания – ничто. Будь у них в свое время все, как у меня, они бы с песней просыпались, точно жаворонки; почему ты, Ширин, не просыпаешься с песней, а? Подумай о папе: он в шестнадцать один-одинешенек покинул родину, подался в Америку; и так ему приходилось тяжко, что война во Вьетнаме светлым пятном помнится.

Поначалу я еще жаловалась маме – а она, бывало, погладит меня по головке и давай рассказывать про свое, про войну, про переворот и как ей в пятнадцать лет темя рассекли камнем прямо на улице, а подружку ее лучшую вообще вскрыли, будто рыбину, все кишки наружу выпустили. А я – о пустом… Ела бы лучше овсяные колечки да радовалась, неблагодарное американское дитя!

Что оставалось делать? Я ела колечки «Чириоз». Молча.

Родителей я люблю. Нет, правда. Но про обиды им лучше не рассказывать. Сочувствия все равно не дождешься. В их понимании я – везучая; еще бы, мои учителя только говорят гадости – а от слов какой вред? Не то что от действий.

Вот я и замкнулась.

На вопросы о школе отвечаю односложно. Прилежная девочка. Учу уроки. Много читаю. Сама знаю, какое это клише – одинокий подросток-книгочей; но день, когда брат бросил мне на стол «Гарри Поттера», небрежно сказав: «Вот, в школе наградили. Подумал, тебе понравится», – тот день стал одним из лучших в моей жизни. Немногие друзья, существующие во плоти, а не на книжных страницах, регулярно переходят в разряд воспоминаний, тускнеющих с невероятной скоростью. При переездах вечно что-то теряется, это неизбежно. С потерей вещей можно смириться; человека, друга терять тяжелее. Вывод: не привязывайся.

Я стараюсь не привязываться. Не ищу общества.

В отличие от брата. Тот всегда в центре событий. В детстве мы очень дружили. А потом, в одно прекрасное утро, брат проснулся и понял, что он хорош собой, а я – нет. Мало того: я людей отпугиваю. Мы отдалились друг от друга. Никто не виноват, просто само собой так вышло. У брата всегда было и есть кого навестить, чем заняться; всегда в резерве девчонка, которой можно звякнуть. У меня – ничего подобного. Брату я симпатизирую. Я его даже люблю. Он славный парень, когда не выпендривается.

Первые три недели в новой школе прошли спокойно. Рассказывать о них особо нечего. Рутина. Тоска. В контакт я вступала только при крайней необходимости, говорила исключительно по делу. Основное время занимала музыка. И книги. И журнал «Вог». Денег на модную одежду, понятно, у меня нет; зато я умею шить. По выходным я обходила секонд-хенды, выискивала стильные штучки, которые вписались бы в тот или иной образ, и после перешивала, перелицовывала их. Правда, со швейной машинкой я обращалась на уровне неуверенного пользователя. Большую часть работы выполняла вручную. Ломала иглы и нещадно колола пальцы, ходила вся в пластырях. Учителя на них косились и воображали, наверно, всякие ужасы. Я смущалась. Была еще только середина сентября; я берегла душевные силы, растягивала их на долгий учебный год.

Пришла домой после очередного изматывающего дня в паноптикуме. Плюхнулась на кушетку. Родители еще не вернулись. Где околачивался брат, я не знала. Со вздохом включила телевизор и размотала шарф. Сняла с хвоста тугую резинку, запустила пальцы в волосы. Поудобнее устроилась среди подушек.

Показывали «Мэтлока». Не стесняюсь признать: обожаю этот сериал, даром что ему сто лет в обед. Точнее, его сняли, когда я еще даже не родилась. Мэтлок – пожилой дорогущий адвокат, он распутывает сложнейшие дела и получает за каждое кучу денег. Сейчас «Мэтлока» смотрят одни старики; но меня это никогда не смущало. Потому что я сама – старуха в девичьем теле; так мне, по крайней мере, кажется. Мэтлок для меня – самый подходящий герой. Для максимального комфорта требовалась только пиала чернослива с яблочным соусом. Я собиралась уже отвлечься от сериала и пошарить в холодильнике, когда хлопнула дверь. Брат пришел.

Ну, пришел; ну и что? Крикнул «привет». Я отозвалась без особого энтузиазма. Потому что «Мэтлок» – он захватывающий. Проворонишь момент – потом трудно будет разобраться.

– Ширин, ты слышишь?

Я неохотно повернула голову. В дверном проеме стоял брат.

– Я говорю, друзей привел, – объявил он, и, прежде чем я успела что-либо сообразить, в гостиную шагнул незнакомый парень. Я подскочила с кушетки так резко, что даже пошатнулась. Зашипела:

– Какого черта, Навид?

Схватила шарф. Он был широкий и легко драпировался, но меня застали врасплох, и я возилась несколько секунд, пока наконец-то покрыла голову. Незнакомый парень осклабился и выдал:

– Не парься. Я гей процентов на восемьдесят.

– Поздравляю. Только дело не в тебе, – огрызнулась я.

– Это Биджан, – произнес брат, еле сдерживаясь, чтобы не заржать в голос.

Биджан был иранец, в этом сомневаться не приходилось. Я глазам не верила: оказывается, в этом городишке обитают и другие выходцы с Ближнего Востока! Навид тем временем перестал сдерживаться. Он смеялся мне в лицо. Наверно, я очень нелепо выглядела – смущенная, с неопрятным сооружением на голове.

– Это Карлос, а это Джакоби… – продолжал брат.

– Всего хорошего, – бросила я и едва ли не взлетела на второй этаж.

Несколько минут я металась по комнате, вся пунцовая, злясь на себя и на брата. Затем рассудила: ситуация, конечно, вышла неловкая, но не до такой степени, чтобы мне теперь отсиживаться в спальне без еды, выжидать, пока уберутся приятели Навида. Я заплела волосы, а шарф не стала закалывать и закреплять, как сделала бы для выхода на улицу. Я просто покрыла им голову, оставив длинные концы свободно лежать на плечах. И спустилась на первый этаж.

Заглянула в гостиную. Все четверо сидели на кушетке и ели. Похоже, опустошили и холодильник, и буфет. Оказалось, чернослив у нас таки был – и в изрядных количествах. Скоро не будет. Еще бы – по стольку сразу в рот запихивать.

– А, пришла, – заметил меня Навид.

– Пришла.

Парень, поглощавший чернослив, на секунду отвлекся.

– Ты, значит, и есть младшая сестренка?

Я скрестила руки на груди.

– Это Карлос, – представил брат. – А это Джакоби. – Он кивнул на здоровенного чернокожего парня.

Джакоби не удостоил меня взглядом, только вяло помахал. Он был занят – лопал нугу на розовой воде, которую прислала из Ирана мамина сестра. Даже не понимал, что́ лопает.

В очередной раз удивилась юношескому аппетиту. Возмутилась до потери дара речи. Навид, единственный из четверых, не ел. Он пил этот свой мерзкий протеиновый шейк.

Биджан смерил меня взглядом и заметил:

– А вот так ты гораздо лучше выглядишь.

Я прищурилась.

– Долго у нас прогостите, ребята?

– Не груби, – бросил Навид. Он не глядел на меня – ползал на четвереньках, налаживал старый видик. – Побудут еще. Хочу им «Брейк-данс» показать.

Вот это было неожиданно.

«Брейк-данс» – один из моих любимых фильмов.

Сейчас и не вспомню, когда началось буйное помешательство. Кажется, мы с Навидом с рождения обожали смотреть брейк-данс по видео. Все равно – художественные фильмы или баттлы; все равно, снятые в Штатах или в любом другом уголке мира. Пожалуй, любовь к брейк-дансу, подзабытому сегодня танцу, нас с братом и связывала. Как бы я или Навид ни провели день, вечер у нас был общий, и он проходил под ритмы брейка. Этот диск мы пару лет назад откопали на блошином рынке и посмотрели минимум двадцать раз.

– Зачем им «Брейк-данс»? – спросила я, усевшись в кресло, подобрав под себя ноги. Этого я не пропущу; буду смотреть вместе с приятелями Навида. Потому что люблю «Брейк-данс» даже больше, чем «Мэтлока». – Так я говорю, Навид, зачем ребятам «Брейк-данс», а?

Брат улыбнулся.

– Затем, что я – мы – создаем команду.

– Серьезно?

Я ушам не верила.

Мы с Навидом столько раз говорили: вот бы создать команду, вот бы заняться брейком по-настоящему, выучиться, участвовать в баттлах… Однако никаких шагов мы не предпринимали. Команда оставалась мечтой.

Навид поднялся с пола. Улыбка стала шире. Определенно, он заметил мое волнение. Спросил:

– Ширин, ты с нами?

– Конечно, черт возьми! – выдохнула я.

В это самое мгновение вошла мама. Стукнула меня по затылку деревянной ложкой. Прошипела:

– Фош надех. – Не сквернословь.

Я потерла затылок.

– Черт, мама! Больно же!

Последовал второй удар.

– Черт!

– Это кто такие? – спросила мама, указывая на ребят.

Навид стал перечислять всех поименно. Мама уставилась на снедь, разложенную на кушетке. Покачала головой.

– Иин чи? – Это что? Добавила по-английски: – Это не еда.

– А больше ничего нету, – объявил брат. И, в общем-то, не преувеличил.

Покупать полуфабрикаты, снеки и тому подобное – не про наших родителей. Чтобы у нас печенье или чипсы в доме водились? Вот уж нет! В качестве перекуса мама обычно давала мне огурец.

На комментарий Навида мама только вздохнула и отправилась в кухню. Но сначала выдала на фарси: она, мол, столько лет учит детей стряпать, и хоть бы раз они ее с работы встретили каким-никаким обедом, а если обеда и завтра не будет, она, честное слово, выдерет и дочь, и сына. Подозреваю, шутки в этих причитаниях было максимум сорок процентов.

Навид закатил глаза, я собралась хихикнуть, но мама вдруг спросила:

– Ширин, как дела в школе?

Смеяться сразу расхотелось. Мама, разумеется, спрашивала не про общественную работу; маму интересовали мои успехи в учебе. Мой табель. Учебный год меньше месяца назад начался, а ей табель подавай!

– Отлично, – сказала я.

Мама кивнула и, вечная хлопотунья, исчезла в кухне.

Я обернулась к брату:

– Ну так что насчет команды, Навид?

– Завтра после занятий собираемся.

– А если нам кого из учителей удастся заинтересовать, – начал Карлос, – у нас будет настоящий клуб прямо в кампусе.

– Здорово! – просияла я.

– Еще бы не здорово, – отозвался брат.

Тут я спохватилась. Помрачнела.

– Есть одно «но». Мелкая мелочь, о которой ты, Навид, забыл.

Брат приподнял брови.

– Что еще за мелочь?

– Кто нас будет учить?

– Да я же и буду, – снисходительно улыбнулся Навид.

Тут нужны подробности. У моего брата есть настоящая скамья для пресса. Он ее на свалке нашел, починил, счистил ржавчину, заново покрасил краской-спреем. Скамья занимает половину комнаты. Постепенно брат насобирал еще и целую коллекцию гирь и гантелей. Таскает это добро из города в город. Обожает качаться. И бегать. И боксировать. Ходил на гимнастику, пока родители не сочли, что занятия слишком дороги. Подозреваю, заветная мечта Навида – стать персональным тренером. Над собой он с двенадцати лет работает. Здорово преуспел. Весь из мускулов, без жировой прослойки. Откуда я знаю? Навид меня держит в курсе, регулярно отчитывается, какой у него процент жира. Однажды я его похвалила, а он пощупал мое предплечье и говорит: «Неплохо, но можно бы и покрепче мускулы иметь». И с тех пор я под его руководством тоже качаю пресс.

Вот почему я сразу поверила: Навид отлично выучит нас брейк-дансу.

Только я еще не знала, как все повернется.

Глава 3

Что я особенно ненавижу в школе – в старшей школе, – так это биологию. Потому что на биологии, на практических занятиях, нужен партнер. Потому что со мной никто работать не желает. И это кошмарно. Нет, ну дерьмовая же ситуация, кода шепчешь учительнице: «У меня нет партнера, а можно я одна буду?» А она с нежной улыбкой говорит: «Нельзя»; полагает, что великую милость оказывает, прикрепляя тебя к паре, которая всегда без третьего лишнего работала и дальше так же хочет…

На этот раз вышло иначе.

На этот раз небеса разверзлись, и Бог даровал просветление нашей учительнице, и та велела разделиться на пары по принципу «кто с кем рядом сидит». Так и получилось, что свежевать дохлую кошку мне выпало вместе с парнем, который в первый школьный день задел меня учебником.

Звали его Оушен.

Кто бы мне в лицо ни взглянул – сразу прикидывает, что имя у меня странное. А у этого парня внешность Кена, бойфренда куклы Барби; вот бы кому самое тривиальное имя. Так нет же.

– У меня родители с прибабахом, – объяснил Оушен.

Я пожала плечами.

Шкуру с кошки мы снимали в полном молчании. Действительно, кому охота болтать, когда такую гадость делаешь? Мертвая плоть чвокает под скальпелем. Воняет формальдегидом. Мысль всего одна: до чего ж дебильная программа в этом учебном заведении и кому это надо – сдерживать рвотные позывы еще целых два месяца, терзая все один и тот же кошачий трупик…

– Сейчас я должен бежать, давай после школы закончим, – прошептал Оушен.

Мне показалось, он эту фразу выдал внезапно. Не сразу я сообразила: Оушен уже некоторое время что-то говорил, что-то объяснял. Просто у меня руки дрожали, и скальпель дрожал, и я только о скальпеле и думала.

– Что? – переспросила я.

Он черкнул в лабораторной тетрадке.

– Нам ведь надо еще отчет написать о сегодняшних изысканиях. – Оушен покосился на часы. – А сейчас будет звонок. Вот я и предлагаю: давай после школы закончим. Согласна?

– Что? Нет, после школы я не могу.

Его уши чуть порозовели.

– Вот как? Ну да. Конечно. Извини, я не подумал, что ты… что тебе… что тебя не выпускают…

– Офигеть! – Я расширила глаза. – Нет, ну просто офигеть! – тряхнула головой, вымыла руки. Вздохнула.

– В каком смысле?

– Слушай, я не знаю, что ты там навоображал про меня и мою жизнь, но имей в виду: мои родители не собираются менять дочь на отару коз. Понял?

– На стадо коз, – поправил Оушен, чуть кашлянув. – Отара бывает овец, а козы…

– К черту коз, – отрезала я.

Он смутился.

– Просто у меня дела после занятий, – продолжала я.

– Вот как…

– Поэтому надо придумать другой вариант. О’кей?

– Да. Конечно. А что у тебя за дела?

Я уже запихивала вещи в рюкзак, вопроса не ожидала. Уронила пенал. Наклонилась за ним. Выпрямилась. Оушен все еще смотрел на меня.

– А тебе не все равно?

Он заерзал на стуле.

– Нет. Не знаю. Я просто…

Я задержала на нем взгляд. Проанализировала ситуацию. Пожалуй, я слишком резка с этим Оушеном, сыном прибабахнутых родителей. Я сунула пенал в рюкзак, дернула «молнию». Вскинула рюкзак на плечи. Пояснила:

– Я занимаюсь брейк-дансом.

Оушен умудрился разом и нахмуриться, и улыбнуться.

– Это шутка, да?

Я закатила глаза. Прозвенел звонок.

– Все, мне пора.

– А как же лабораторная, Ширин?

Помедлив, взвесив варианты, я написала ему номер своего мобильника.

– Вот, можешь прислать эсэмэс. Сегодня разрулим.

Он уставился на бумажку.

– Только не увлекайся, – добавила я. – Будешь эсэмэсить без удержу – придется взять меня в жены. Так моя вера велит.

Оушен побледнел.

– Что-что?

Я еле сдерживала улыбку.

– Мне правда пора идти, Оушен.

– Да подожди ты. Я серьезно. Ты сейчас пошутила, так ведь?

– Ну сколько можно! – Я тряхнула головой. – Все, пока.

Брат, как и обещал, нашел препода, согласного на затею с брейк-дансом. К концу недели клуб получил статус официального. Впервые за годы учебы я участвовала в школьной жизни; это было странно. Внеклассная деятельность как-то не вязалась с моим восприятием себя.

И все равно я была на седьмом небе.

Мне всегда хотелось чем-нибудь таким заниматься. Лучше всего, конечно, брейк – моя давняя любовь. Помню, я смотрела выступления девичьих команд. Как они мне нравились, эти девчонки! Такие ловкие, такие классные. А главное – сильные. Хорошо бы на них походить, думала я. Только брейк-данс – не балет; клуб в «Желтых страницах» не найдешь. Ни в одном из прежних городишек не было школы брейк-данса. И престарелые танцоры не писали объявлений: мол, даю уроки, согласен на оплату аутентичными персидскими яствами. Если бы не Навид, мне бы и сейчас никакая учеба не светила. Навид, оказывается, уже два года занимался; он мне накануне вечером тайну раскрыл. Я как посмотрела – просто ахнула. Для меня мечты о брейке оставались словами; для брата – руководством к действию. Он здорово преуспел. Прямо гордо за него стало. И досадно на себя.

Навид рискнул – и у него получилось.

Я-то думала, наши вечные переезды вообще никаким планам не оставляют места. Никогда ни в какие сообщества не вступала, ни в какие школьные клубы. Ни разу не купила школьный альманах. Не сохранила ни единого телефонного номера, не запомнила ни единого названия улицы; вообще ничем, с моей точки зрения, лишним не обременила память. Смысл? Все равно переедем. Навид с тем же самым переездным кошмаром справлялся иначе. Тренировался втихую. Объяснил: выжидал подходящий момент. Этот год у него – выпускной, вот Навид и решил: пора. Потом – колледж; все изменится. Нет, правда, таким братом можно гордиться.

Я вошла, помахала сразу всем.

Нам отвели одну из школьных танцевальных студий. Приятели Навида так на меня и уставились, будто раньше не видели. Оценивали.

– Значит, ты тоже брейк танцуешь? – уточнил Карлос.

– Да нет пока, – смутилась я.

– Скромничает, – пояснил брат. Выступил вперед, улыбнулся мне. – У Ширин апрок очень приличный и футворк четко получается.

– Но я не умею выполнять силовые элементы, – сказала я.

– Не страшно. Я тебя научу.

Я и задумалась: зачем брат это делает? Заметил, что мне одиноко, и хочет подбодрить? Может, я и навоображала, но впервые за долгое время брат будто снова стал моим близким другом. Оказывается, мне его дружбы не хватало; ох как не хватало.

Еще одна подробность: Навид страдает дислексией. Проблемы начались в средней школе. Навид заваливал все предметы подряд. Я не сразу поняла, что мы с ним ненавидим школу по разным причинам. Для брата слова и буквы не имели смысла. Не выстраивались. Не звучали. А сказал он мне об этом только за два года до этих событий, когда над ним нависла угроза исключения из школы.

Точнее, не сказал, а проорал.

Мама велела мне с ним заниматься – делать домашние задания.

Репетитора мы себе не могли позволить. Я была, мягко говоря, не в восторге. Натаскивать старшего брата – вот новость! Я иначе себе свое свободное время представляла. Тем более что брат натаскиваться не желал. Просто отказался делать домашнее задание. Я разозлилась.

– Ты чего? – шипела я. – Это же элементарно! Прочитай параграф и кратко изложи содержание. Всего в паре фраз. Не ракету ведь изобретаешь.

Брат сказал: «Не буду».

Я сказала: «Будешь».

Он ответил: «Нет».

Я его придурком обозвала.

Он тоже меня обозвал.

Я в долгу не осталась.

– Ответь на чертов вопрос! Что, так трудно? Ты чего ленивый такой?! Извилин не хватает или как?

Тут-то Навид и взорвался.

В тот день я узнала, что мой старший брат – такой красивый, такой популярный – не видит смысла за написанными словами. Что на чтение коротенького абзаца может потратить тридцать минут – и все равно не уяснит, о чем там написано. И пересказать не сможет. Что не свяжет и двух слов. Что изложение своих мыслей на бумаге стоит ему нечеловеческих усилий.

Я стала учить брата.

Мы занимались ежедневно часами, сидели допоздна – и вот однажды Навид сумел составить внятную фразу. Еще через несколько месяцев он осилил сочинение целого абзаца. Через год самостоятельно написал реферат. И никто не догадывался, что все это время задания за брата делала я. Доклады, рефераты, сочинения, лабораторные и домашние работы – все висело на мне, пока Навид не выучился справляться сам.

Принятие меня в команду, наверно, было его благодарностью.

То есть, скорее всего, не было. Я ошибалась, однако других объяснений не видела. Остальные ребята – Джакоби, Карлос, Биджан – раньше состояли в брейк-данс-командах. У них имелся опыт. Конечно, ни один из них не мог считаться экспертом, но не был и новичком. Со мной предстояло возиться, что явно раздражало всех, кроме Навида.

Больше остальных досадовал Карлос. Так и сверлил меня взглядом. На лице ясно читалось: «Толку из этой девчонки не будет». Для пущей убедительности Карлос свои соображения озвучил. Без злости. Просто констатировал факт.

– Откуда такая уверенность? – спросила я.

Он пожал плечами. Я заметила: он смотрит не столько на меня, сколько на мой прикид.

Я успела переодеться после уроков. Спортивной одежды у меня было мало – всего-то укороченные штанишки и тонкая фуфайка с капюшоном. Но я еще и сменила головной убор. Вместо пашмины завязала тюрбаном легкий шарф из чистого хлопка. На него-то Карлос и глядел с подозрением.

Наконец не выдержал.

– Ты что, сможешь танцевать брейк с такой конструкцией?

Я расширила глаза. Впрочем, могла бы и не удивляться. С чего я взяла, что эти трое существенно умнее всех остальных?

– А тебе-то что? Гадость сказать захотелось, так?

Карлос хохотнул.

– Не обижайся. Просто никогда не видел, чтобы брейк в тюрбанах танцевали.

– Ах не видел! – Я вся кипела. – Я вот не видела, чтобы ты эту свою шапку снимал. Сними, а потом будешь критиковать мой тюрбан.

Карлос такого не ожидал. Снова хохотнул, на сей раз громче и немного нервно. Сдернул шапку, провел рукой по черным тугим спиралькам волос. Спиральки были длинноваты, постоянно падали ему на лоб. Шапка вернулась на место.

– Вот, теперь довольна? Извини, ладно? Ну что, мир?

– Пусть будет мир.

– Нет, правда, прости. – Извиняясь, Карлос почему-то улыбался. – Серьезно. Мне неловко. Глупость сморозил. Ты права. Я придурок.

– Безусловно.

Навид над нами угорал. Внезапно все четверо стали мне ненавистны.

Джакоби тряхнул головой, бросил:

– Черт!

– Козлы вы, вот вы кто, – сказала я.

– Погоди, – встрял Биджан. Резко свел ноги, будто получил удар в причинное место. – Ты несправедлива, Ширин. Мы с Джакоби вообще ни слова не сказали!

– Зато подумали, – парировала я.

Биджан осклабился. Меня несло.

– Навид, ты в курсе, что с козлами связался?

– Ничего, я из них людей сделаю, – ответил брат.

Отобрал у Карлоса бутылку с водой. Карлос легко поддался. Все еще смеясь, он подошел ко мне (я сидела на полу), протянул руку – дескать, давай помогу подняться.

Я приподняла бровь.

– Прости, Ширин, – повторил Карлос.

Я приняла помощь. Ухватилась за его руку, легко вскочила.

– Вот и славно, – сказал он. – А теперь, может, покажешь свой хваленый футворк?

До вечера я училась выполнять простейшие элементы: стойку на руках и пушапы. Пыталась отточить апрок. Вообще-то в брейке основные движения делаются на полу; поэтому к апроку, который и есть собственно танец, особое внимание. Апрок – он вроде визитной карточки; с него начинается представление, им заводишь зрителей, прежде чем, фигурально выражаясь, начать собственно брейк со всеми его силовыми элементами, в целом называемыми «даунрок».

Апрок я выполняла базовый. Элементы футворка знала только самые простые, двигалась легко, но стиля своего не имела. Правда, у меня врожденное чувство ритма; оно помогало синхронизировать движения с музыкой. Но этого было недостаточно. Лучшие брейк-дансеры все до единого имеют свой стиль, а я танцевала без изюминки. Сама знала; но ребята не преминули мне на этот факт указать. Мы говорили свободно, как и положено членам одной команды; обсуждали, чего нам не хватает, на что следует сделать упор. Я сидела, откинувшись назад, фиксируя положение руками. Внезапно Навид коснулся моих пальцев и сказал:

– Ну-ка, ну-ка, покажи запястья.

Я подчинилась.

Навид принялся сгибать мои кисти, а потом выдал:

– У тебя очень пластичные запястья. – Отогнул кисть назад под прямым углом, спросил: – Так не больно?

Я отрицательно покачала головой.

Брат улыбнулся, сверкнул глазами.

– Будем учить тебя крабику. Крабик станет твоей личной фишкой.

Глаза у меня сами собой вытаращились. Крабик! Выглядит так же странно, как и звучит. Такое на физкультуре не освоишь. Подобно большинству элементов брейка, крабик, кажется, придуман был, чтобы бросить вызов законам гравитации. Для него необходимы физическая сила и идеальный вестибулярный аппарат. А суть в том, чтобы встать на руки (причем одним локтем практически вонзиться себе в бок) и идти по кругу с поднятыми ногами. Да-да, на руках.

Это трудно. Реально.

– Супер, – сказала я.

Отличный день выдался. Лучшего у меня в старшей школе не бывало.

Глава 4

Дома я появилась около пяти. Когда уже заканчивала принимать душ, услышала – мама зовет ужинать. Меня ждала куча сообщений от Оушена. Поначалу он просто волновался, потом стал дергаться; но я, не ответив и двух слов, спустилась в кухню. Ужин прежде всего, так считают мои родители. Когда речь об ужине, простительно отложить даже и домашнее задание. Подождет и Оушен.

Папа, мама и Навид – все уже сидели за столом. Папа глядел в ноутбук, подключенный к Интернету через кабель. Провод валялся на полу. Поправив очки, папа жестом подозвал меня. Оказалось, он изучал рецепт маринования огурцов.

– Мибини? – произнес папа. Видишь? – Очень просто.

Мне так не казалось. Я дернула плечом. Папа обожает все виды деятельности и меня втягивает в свои проекты. Я не сопротивляюсь, совсем наоборот. Это были наши с папой дела, наши секретики.

В первый раз папа взял меня в магазин строительных материалов, когда мне было девять. Я думала, мозги взорвутся. С тех пор бредила этим магазином. Стала копить деньги не на тетрадки от Лизы Фрэнк[2], а на кусок фанеры. Зачем мне сдалась фанера? Ну а вдруг я из нее сделаю что-то шедевральное? Позднее папа научил меня шить. Я возилась со слишком длинными джинсами, папа увидел и провел со мной целый вечер, показал, как правильно подрубать штанины, чтобы не обтрепывались.

Еще папа научил меня колоть дрова. И менять шины.

Правда, иногда его мозг работает слишком быстро, я за ним не поспеваю. Папин отец, мой дедушка, был архитектором; некоторые из самых красивых зданий в Иране построены по его проектам. Папа, похоже, унаследовал дедушкин склад ума. Книги он прочитывает с потрясающей быстротой. Куда бы ни шел, ни ехал – книжка обязательно при нем. Гараж у папы мигом превращается в мастерскую. Он перебирает старые двигатели – не ради денег, а для развлечения. Или, к примеру, наш обеденный стол – папа сам его сделал, причем в своем любимом датском стиле – хюгге. Или вот: когда мама решила вернуться в школу, ей понадобилась вместительная сумка, и папа сказал: «Обойдемся без фабричных». Изучил модели. Купил кожу. И сшил сумку сам, вручную. С тех пор у него на трех пальцах шрамы – нож сорвался.

Зато вышло очень романтично, как папа и рассчитывал.

Что́ у нас на ужин, я еще с лестницы унюхала. Рис басмати и фесенджан. Запахи заполнили весь дом. Фесенджан – паста из тертых грецких орехов и гранатовых зерен. С моих слов – нелепое месиво; на самом деле – нечто изумительное. Обычно его делают с курятиной, но моя покойная тетя придумала опускать в орехово-гранатное пюре тефтельки на один укус, и рецепт стал нашим семейным, названным в честь тетушки. Также мама приготовила закуски – маринованные овощи и йогурт с чесноком, а папа, как всегда по вечерам, напек лепешек. Еще на столе лежали свежая зелень, редиска и сыр фета. И стояли две пиалы – с финиками и с грецкими орехами. На плите пыхтел чайник для кипятка, на нем грелся меньший чайник – заварочный.

В нашей семье, как и свойственно иранским традициям, процветает культ еды. Любая трапеза – повод собраться всем вместе. Ни мне, ни Навиду не разрешается и никогда не разрешалось пренебрегать этим ритуалом. Неважно, что там показывают по телевизору, неважно, какие у нас планы. Извольте сидеть за общим столом, остальное подождет. Я считала, так у всех. Только пару лет назад, когда к нам в гости пришел приятель Навида, поняла: нет. Очень немногие семьи придают еде такое значение. Тот приятель подумал – мы ненормальные. На самом деле фесенджан, закуски, орехи, финики и чай – это минимум яств, которые должны быть на столе. «Минимумом» мы обходимся, когда у родителей не хватает времени и когда мы ужинаем без гостей. Готовить каждый день, собираться вместе для нас норма. Иначе и дом – не дом.

К себе я поднялась только в девятом часу. Оушен уже буквально паниковал.

Не без презрения к его тревоге я стала читать эсэмэски.

Ты где?

Это Оушен

Надеюсь, я не перепутал номер

Это Оушен, твой партнер по лабораторке, помнишь?

Уже поздно, беспокоюсь, что не успеем к завтрашнему утру

Ты где?

Сотовый телефон мне купили всего несколько месяцев назад. Я долго канючила и умоляла – все уже год как ходили с телефонами, – и вот родители повели меня в салон связи, и я стала обладательницей простенькой «Нокии». Родители выбрали тариф «Семейный», означавший лимит минут и сообщений для каждого из нас. Эсэмэски особенно меня смущали. Эта услуга недавно появилась, и я долго не могла с ней разобраться. Желая подразнить брата, я послала ему тридцать сообщений подряд, превысила наш общий месячный лимит, что стоило родителям дополнительных расходов. Расплатившись по счету, папа и мама пригрозили: буду баловаться – отберут телефон. Слишком поздно я поняла: платить надо не только за исходящие, но и за входящие сообщения.

Одного взгляда на череду эсэмэсок от Оушена хватило, чтобы составить представление о его банковском счете.

Я написала:

Ты в курсе, что смс дорого стоят?

Оушен ответил немедленно.

Привет

Я думал ты не отзовешься

Извини за перебор с смс

У тебя есть доступ в AIM[3]?

Давно бы так. Я-то планировала общаться с Оушеном именно через эту программу. Некоторые используют MSN – службу мгновенных сообщений; большинство предпочитают проверенный, единственно надежный магический портал, которым и являлась AIM. У меня никогда не получалось шагать в ногу с техническим прогрессом. Я знала, есть счастливые обладатели компьютеров «Эпл» и цифровых фотоаппаратов; у нас же в доме функционировала линия DSL, а доисторический комп к Интернету подключался под настроение, что казалось мне настоящим чудом. Пятнадцать минут я настраивала своего «старичка», и вот наконец мы с Оушеном вышли на связь. Наши имена высветились в квадратном окошечке. С удивлением я обнаружила, что Оушен обходится без дурацкой аватарки.

riversandoceans04[4]: Привет

jujehpolo: Привет

Полезла в его профиль. Рефлективно. Снова удивилась. Профиль оказался чист. Ну, почти чист.

Там было написано «андроид-параноик». И больше ничего.

Чуть не улыбнулась. Не «Radiohead» ли он цитирует? Вряд ли. Просто я люблю эту рок-группу, вот мне и мерещится. У меня самой в профиле болтался целый список композиций, которые я слушала на прошлой неделе:

1. Differences, by Ginuwine

2. 7 Days, by Craig David

3. Hate Me Now, by Nas

4. No Surprises, by Radiohead

5. Whenever, Wherever, by Shakira

6. Pardon Me, by lncubus

7. Doo Wop, by Lauryn Hill

И тут меня как током стукнуло: Оушен-то, наверное, сейчас в моем профиле шарит!

Я похолодела.

И поскорее удалила весь контент. Не знаю, что на меня нашло. Почему вдруг стало страшно: как же, Оушен узнает, какую музыку я люблю! Сможет в душу ко мне проникнуть. Точнее, вторгнуться.

Высветилось новое сообщение:

riversandoceans04: Где ты целый день пропадала?

jujehpolo: Извини

jujehpolo: Была реально занята

jujehpolo: Только что увидела твои смс

riversandoceans04: Ты и правда брейк танцевала после уроков?

jujehpolo: Да

riversandoceans04: Круто.

На это я не отреагировала. Не знала как. Отвернулась, чтобы взять рюкзак. В это время компьютер дважды звякнул: новое сообщение. Я убавила звук. Подошла к двери, убедилась, что она заперта. Стало не по себе. Что же получается? Я общаюсь с парнем, и не где-нибудь, а в собственной спальне. Я общаюсь с парнем в собственной спальне. Коварная штука этот AIM.

riversandoceans04: Слушай, извини, что я такую чушь подумал – что тебя после школы никуда не пускают.

Двойное звяканье.

riversandoceans04: Зря я это написал

Я вздохнула.

Оушен из кожи лез – выказывал дружелюбие. Мало того: он в друзья набивался. Вроде как. Нет уж, увольте. Оушен – этакая квинтэссенция, образчик идеального американского бойфренда. Я, может, и злюка, но не слепая. И не привитая против клевых парней. Что Оушен из этой категории, я сразу просекла. Суперклевый. Хорош собой. Правильно одевается. Пахнет правильным парфюмом. Вежливый. Только мы с ним из диаметрально противоположных миров. В моем мире, в моей жизни не место отношениям с этим парнем. Точнее, с ему подобными. Я не позволила себе даже простого удовольствия – забыться на несколько мгновений. Нечего таким мечтам делать в моей голове.

Я по опыту знала, как это опасно.

В большинстве случаев парни помещали меня лишь на одно виртуальное деление выше отметки «объект насмешек»; однако редко, очень редко находились такие, для кого я твердо стояла на отметке «объект восхищения». Бог знает, почему я сама и моя жизнь вызывали у них неподдельный интерес. Этнологический характер такого интереса я принимала за романтический. Попадала в нелепые ситуации, прежде чем уяснить правду: мной не интересуются – насчет меня просто любопытствуют, потому что я диковина. Меня наблюдают с безопасного расстояния, и вовсе не за тем, чтобы тащить в собственную жизнь. Несколько раз я так вляпывалась, и теперь уже меня не разубедить. Я в подруги не гожусь, а в подружки и подавно. Оушен, если бы не биология, не стал бы со мной общаться. Не пригласил бы в свою компанию – и правильно. Чтобы вписаться, мне пришлось бы пройти трансформацию вроде той, что морковка проходит в соковыжималке.

Он рассыпается в любезностях – ну и что? Ясно же – хочет сгладить впечатление от своей дурацкой фразы. На извинениях далеко не уедешь. И вообще, я от них устала.

jujehpolo: Все нормально

riversandoceans04: Нет, не нормально. Я целый день об этом думал.

riversandoceans04: Мне очень стыдно. Прости.

jujehpolo: Простила

riversandoceans04: Понимаешь, я ни разу не говорил с девушкой, которая носит такую штуку на голове.

jujehpolo: Такая штука! Слов нет.

riversandoceans04: Вот видишь! Я даже не знаю, как она называется.

jujehpolo: Шарф

riversandoceans04: Да?

riversandoceans04: Так просто?

jujehpolo: Вот именно

riversandoceans04: Я думал, есть какое-то особое название.

jujehpolo: Может, хватит уже? Давай займемся делом.

riversandoceans04: Ой

riversandoceans04: Да

riversandoceans04: В смысле, конечно

На пять секунд отвернулась достать тетрадку – и вот оно. Дзынь-дзынь. Новое сообщение.

riversandoceans04: Прости

riversandoceans04: Я не хотел, чтобы тебе было неловко.

jujehpolo: Мне нормально

jujehpolo: Может, это тебе неловко?

riversandoceans04: Что? Нет.

riversandoceans04: Мне нормально

riversandoceans04: Ты в каком смысле?

jujehpolo: В том смысле, что из-за моего шарфа могут быть проблемы.

jujehpolo: Я, по-твоему, слишком странная?

Оушен не отвечал целых двадцать секунд, которые мне показались вечностью. Только этого не хватало. Наверно, я слишком разошлась. Нагрубила. Оскорбила с намерением. Он сам нарвался. Нечего было извиняться сто раз подряд. Нормальные люди так не делают.

Не знаю, почему меня его поведение взбесило.

Вместе с досадой я чувствовала и вину. Что, если я действительно обидела Оушена?

Я положила пальцы на клавиатуру. Что написать? Как исправить ситуацию? В конце концов, у нас с Оушеном одна лабораторка на двоих.

Или уже нет? Может, он попросит в партнеры кого-нибудь другого. Прецедент был. Раз меня определили в пару с одной девочкой, так она целый скандал устроила. «Не буду с этой! – кричала. – Не буду, и все!» Перед всем классом. И отбилась – стала работать с подругой. Потому что учительница, размазня, запаниковала от криков, залепетала: «Ладно, ладно». В итоге я работала одна, униженная до последней возможности.

Наверно, в этот раз я сама себе унижение уготовила.

Наверно, и Оушен завтра в классе взбунтуется. Даже живот заныл от предчувствия.

И тут…

Двойное «дзынь».

riversandoceans04: Ничего подобного.

Я уставилась на экран.

Снова «дзынь-дзынь».

riversandoceans04: Прости меня

Да что у него – комплекс вины?

jujehpolo: Все нормально

jujehpolo: Извини за резкость. Ты ведь просто старался быть вежливым.

jujehpolo: Я оценила

jujehpolo: Спасибо

Протянулись еще пять секунд.

riversandoceans04: О’кей

Я вздохнула. Спрятала лицо в ладонях. Выходит, вся неловкость – из-за меня. Все было хорошо, совершенно нормально – и тут я влезла, наворотила дел. Способ все исправить – только один. И применить его нужно прямо сейчас. Я втянула побольше воздуха и написала:

jujehpolo: Если хочешь, можешь выбрать себе другого партнера на биологии.

jujehpolo: Я пойму

jujehpolo: Я сама могу завтра сказать миссис Чу.

riversandoceans04: Что?

riversandoceans04: Зачем?

riversandoceans04: Ты не хочешь со мной работать, да?

Я нахмурилась.

jujehpolo: О’кей. Не понимаю, что происходит.

riversandoceans04: Я тоже

riversandoceans04: Так ты хочешь работать со мной на биологии?

jujehpolo: Конечно

riversandoceans04: О’кей

riversandoceans04: Я рад

jujehpolo: О’кей

riversandoceans04: Извини

Нет, положительно, у меня от этой переписки уже мигрень.

jujehpolo: А сейчас-то за что извинить?

Пауза в две секунды.

riversandoceans04: Уж и не знаю

Меня смех разобрал. Я решительно не понимала, что происходит. Почему он все время извиняется, почему конфузится? Не знаю и знать не хочу. А чего мне хотелось, так это забыть про Оушена Джеймса, парня с двумя именами вместо имени и фамилии. Совсем забыть, будто его никогда и не было. Я с ним пообщалась не больше часа и ни о чем – и вот, пожалуйста: спальня полна им, он в нее вторгся, разместился в моем личном пространстве – и волнует.

Скверно. От этого странные ощущения.

А вот стану-ка я проще.

jujehpolo: Давай отчетом займемся, ладно?

Снова пауза.

riversandoceans04: Давай

И мы занялись отчетом.

Только что-то между нами изменилось, а что конкретно – я не представляла.

Глава 5

У Навида были нулевые уроки, он всегда уезжал в школу на час раньше меня. Утром заглянул ко мне – хотел забрать диск, который я у него стащила. Я красила ресницы, когда брат забарабанил в дверь и громко потребовал не только диск, но и айпод. Я ответила, что мне айпод гораздо нужнее, что в школе без него не обойтись. В пылу спора распахнула дверь, что ввергло Навида в столбняк. Брат оглядел меня с ног до головы, чуть расширил глаза.

– В чем дело?

– Ни в чем.

Я его впустила. Отдала диск. Он продолжал таращиться.

– Да чего ты вылупился?

– Так просто. Здорово выглядишь.

Я приподняла бровь. Розыгрыш он затеял, что ли?

– Новый прикид, да, Ширин?

Не то чтобы новый. Свитер, например, я давно уже носила. А вот джинсы откопала в секонд-хенде и только накануне закончила доводить до ума. Они были мне сильно велики, зато деним – супер; я просто не могла упустить такую вещь, да еще и за пятьдесят центов.

– Джинсы новые, – сказала я.

Брат кивнул.

– Отлично сидят.

– Да, неплохо. А чего у тебя лицо такое?

Навид пожал плечами.

– Лицо как лицо. Джинсы классные. Только, знаешь, по-моему, они того… слишком тесные. Не привык видеть на тебе такое.

– Все бывает в первый раз.

– Слушай, я лично «за». Фигуру подчеркивают.

– Дальше.

– В смысле, ты в них клевая.

Брат продолжал ухмыляться.

– Хватит уже ходить вокруг да около. В чем дело?

– Ни в чем. Я подумал, ма не понравится, что у тебя задница так туго обтянута.

Я закатила глаза.

– Если ей не понравится, никто не заставляет смотреть.

Навид рассмеялся.

– Иногда ты так одеваешься… Странно как-то. Одно к другому не подходит. Дезориентируешь людей.

Он указал на мою голову, еще не покрытую шарфом. Я поняла, к чему он клонит. Поняла, что старается не навязывать свое мнение. И все-таки мне стало досадно.

Всем почему-то кажется – а парни еще и любят это соображение доносить до всеобщего сведения, – что мусульманки носят головные платки из скромности, из стремления скрыть свою красоту. Знаю, знаю: для некоторых это правда. Но в целом я не согласна. Конечно, за всех мусульманок не скажу – да и кто скажет за всех? – только я лично считаю: женскую красоту не спрячешь. Женщина великолепна в любой одежде. И не обязана объяснять свой выбор.

Женщины все разные. Что удобно одним – неудобно другим. Но прекрасна – каждая.

Есть, правда, чудовища, по принуждению которых женщины напяливают нечто вроде картофельных мешков – и мигом становятся темой статьи или выпуска новостей. И вот эти выродки задают тон; из-за них всех мусульманок меряют одной меркой. Меня лично никто ни о чем не спрашивал – окружающие были уверены, что ответ им известен. Сразу говорю: он неправильный. Я прячу волосы под шарф не потому, что в монашки подалась, а потому, что это комфортно. В шарфе я менее уязвима; он вроде брони. Но это – личный выбор. Я совсем не думаю об искушении, в которое вид моих волос может ввергнуть какого-нибудь придурка, ведомого по жизни исключительно половым инстинктом. С трудом верится? Так ведь женщинам верить вообще не принято. С древних времен.

Вот это-то меня и бесит.

Короче, я выставила брата. Не его дело, как джинсы на мне сидят. Задница – моя, и штаны тоже мои.

Навид стал мямлить:

– Да я не про то… я совсем другое имел в виду…

– Нечего мне зубы заговаривать, – отрезала я и захлопнула перед ним дверь.

Затем подошла к зеркалу. Джинсы и впрямь выглядели супер.

Тянулись дни, похожие один на другой.

Если не считать тренировок, в школе все было по-прежнему. За две недели ничего не изменилось. Кроме Оушена. Он стал иначе себя вести с того первого – и единственного – общения онлайн.

Оушен теперь слишком много говорил.

Например: «Ну и погода сегодня!» Или: «Как ты выходные провела?» Или: «Слушай, ты уже подготовилась к пятничному тесту?» Каждый раз я искренне удивлялась. Глядела на Оушена с секунду, отвечала: «Да, ничего погодка». Или: «Хорошо провела». Или: «Нет, еще не подготовилась». Он улыбался и бросал следующую реплику: «А я знал, я прогноз смотрел». Или: «Я рад за тебя». Или: «Серьезно? А я всю неделю над книжками сижу». Я не реагировала. Давала беседе сойти на нет.

Наверно, получалось невежливо. Мне было все равно.

Просто Оушен – реально красивый парень. Понимаю: красота на мотив для неприязни не тянет. Но это кому как. Лично мне хватало за глаза. Его присутствие меня напрягало. Я не желала говорить с ним. Не желала узнавать его ближе. Боялась запасть на него. На такого, как он, западешь – не успеешь охнуть. И добром такое не кончится. Во всяком случае, для меня. Ну и зачем мне проблемы?

Взять сегодняшний день. Оушен усиленно вытягивал из меня слова. Это было объяснимо; непринужденная болтовня очень уместна, когда препарируешь кошачий трупик.

– Ты на матч пойдешь? – спросил Оушен после целого часа напряженного молчания.

Я вздрогнула. Подняла взгляд. Усмехнулась. Отвернулась. Вот еще – отвечать на нелепые вопросы! Этим матчем (кажется, футбольным) с командой выпускников мне всю неделю мозги полоскали. Группа поддержки тренировалась ежедневно; я, разумеется, не участвовала. Вдобавок имел место некий конкурс сплоченности, что бы под этим ни подразумевалось. Кажется, сегодня я должна была надеть что-нибудь зеленое. А может, синее. И не надела.

Потому что в школе с ума сходят из-за ерунды.

– Я смотрю, ты в общественной жизни совсем не участвуешь? – произнес Оушен.

Ему-то что за дело?

– Нет, – ответила я. – Я в общественной жизни не участвую.

– Вот как!

Порой мне хотелось быть с Оушеном помягче; может, я бы и была, только он здорово меня нервировал своим дружелюбием. Оно казалось фальшивым. Выпадали дни, когда Оушен из сил выбивался, заглаживая свою первую ошибку – тот намек, что родители меня вот-вот в гарем продадут. Оушен словно цеплялся за любую возможность доказать: он не какой-нибудь ограниченный обыватель. Как будто я и сама не заметила, насколько расширились его горизонты. Всего две недели назад он считал, что я после уроков сижу взаперти, а сейчас удивляется, как это я не прыгаю в группе поддержки. Было что-то неестественное, что-то подозрительное и в столь быстрой смене мнения, и в суетливости, с какой Оушен это свое новое мнение демонстрировал.

Я вырезала кошачье сердце, собрала рюкзак. Хватит с меня на сегодня.

К танцевальной студии я подошла рановато. Толкнула дверь – заперто. Ключ был у Навида, а Навид еще не освободился после уроков. Я села на пол. Ничего, подожду.

Что баскетбольный сезон со следующего месяца начинается, я знала. Не могла не знать – от постеров в глазах рябило. Почему же сейчас в спортзале такой шум? В честь чего такие вопли? Свист? Скрип кроссовок по полу? Что там происходит? Я никогда не интересовалась спортом. Громоподобный топот из спортзала только раздражал меня. От него и стены не спасали.

Когда наконец явился Навид и мы пятеро оказались в студии, то просто включили музыку на максимум. От грохота баскетбольных мячей стены вибрировали. Я сосредоточилась на брейке. В паре с Джакоби и под его руководством я оттачивала футворк.

Базовые шесть шагов я давно освоила. Термин без подтекста; это действительно шесть шагов, движений, выполняемых на полу: опираешься на руки, двигаешь ногами – описываешь нечто вроде круга. Шесть шагов обычно предваряют набор силовых элементов, или пауэрмув, у которых очень много общего с акробатикой. Все, наверно, видели тренировки на снаряде под названием «конь»? Так вот, пауэрмув на порядок эффектнее. Вообще брейк сильно похож на капоэйру – афробразильское боевое искусство. В капоэйре широко используются махи ногами и вращения, а пинок вражеской задницы выглядит одновременно устрашающим и элегантным.

Короче, брейк – разновидность капоэйры.

Джакоби мне показывал, как украсить шесть шагов. Была такая команда би-боев – «Крейзи коммандос»; вот они и разработали особые элементы в футворке. Дополнительная нагрузка на ноги, зато смотрится интереснее. Я занималась усердно, освоила стойку с опорой на обе руки и старалась выполнить тот же элемент с опорой лишь на одну руку. Джакоби за мной наблюдал, видел мои усилия, мои падения. Наконец, у меня получилось. Джакоби даже в ладоши захлопал.

Засиял весь.

Выдал: «Молодчина!»

Я, вымотанная, распласталась на полу, точно медуза. Сил хватило только на улыбку.

На самом деле элемент тоже из категории базовых. Детских. Но я собой гордилась.

Джакоби помог мне подняться, стиснул мое плечо.

– Здорово поработала. Правда-правда.

Я ему улыбнулась.

Затем стала искать взглядом бутылку с водой – а нашла Оушена.

Он стоял в дверях. Не в студии и не в коридоре, а как раз на границе. Прислонился к притолоке, спортивная сумка на ремне сместилась на грудь. Оушен помахал мне рукой.

Сконфуженная, я оглянулась. Может, он машет вовсе и не мне. Тогда он рассмеялся. Делать нечего – пришлось идти к нему. Оказалось, кто-то нарочно открыл дверь и припер стулом, чтобы она не закрывалась и свежий воздух поступал, а то в студии порой дышать нечем.

Другое дело, что до сих пор наша распахнутая дверь не привлекала посторонних.

– Привет, – сказала я. – Какими судьбами?

Оушен тряхнул головой. Мне показалось, он удивлен еще больше меня.

– Шел мимо, услышал музыку. Думаю: что такое?

Я приподняла бровь.

– Значит, просто шел? Мимо?

– Ну да. – Он улыбнулся. – Тут же рядом спортзал. Я там занимаюсь. Много. Но мне и не снилось, что я тебя увижу. Музыка прямо грохочет.

– Угу.

– Я решил, лучше поздороваться, чем молча стоять. А то получалось, будто я подсматриваю.

– Правильное решение. – Я хмурилась. Не верила Оушену. – То есть ты не насчет лабораторки?

Оушен отрицательно качнул головой. Под моим пристальным взглядом судорожно перевел дыхание и выдал:

– Получается, ты меня не разыгрывала. Насчет брейк-данса.

Я усмехнулась. Оушену достался еще один скептический взгляд.

– А ты думал, я врать буду? О таких вещах?

– Н-нет… – Оушен вдруг стал мямлить. – Я просто… не знаю… Я не думал… В смысле…

– Ну-ну.

– Это твои друзья, да? – Оушен ловко сменил тему.

Уставился на Джакоби. Тот, в свою очередь, телепатировал мне: «Что еще за тип? Чего ему надо?»

– Ага, друзья, – ответила я.

– Здорово.

– Конечно. Слушай, мне пора заниматься.

Оушен кивнул. Расправил плечи.

– Мне тоже.

Мы попрощались. Наши «до встречи» прозвучали на редкость неуклюже. Как только Оушен исчез за поворотом коридора, я закрыла дверь.

Остальные ребята не видели, как я разговаривала с Оушеном. А Джакоби не преминул спросить, что за парень и зачем он приходил. Я ответила: ничего особенного, партнер по биологии, уточнял задание. Сама не поняла, почему не сказала правду.

Просто все мои чувства смешались.

Глава 6

Между тем жизнь в новом городе обретала устойчивый ритм.

Страх остаться в изоляции постепенно таял. Я никого не шокировала, нет. Меня воспринимали как нечто неприятное, но не новое – хочешь не хочешь, а терпи. Правда, некоторые с явным удовольствием бросали мне вслед слово «Талибан»; правда, периодически я получала анонимное письмо с приказом убираться восвояси; правда и то, что отдельные ученики по поводу и без толкали речь: мол, такие, с полотенцами на головах, недостойны жить в этой стране. Во всех случаях я старалась не раздражаться. Убеждала себя: не беда, привыкну. Где-то я вычитала, что человек ко всему привыкает.

К счастью, были занятия брейк-дансом, они здорово отвлекали.

Мне все нравилось: музыка, движения, сама история брейк-данса. Началась она в семидесятых годах в нью-йоркском районе Южный Бронкс. Постепенно брейк-данс распространился до самого Лос-Анджелеса. В чем-то он копирует хип-хоп, но вообще-то является хип-хопом продвинутым, усовершенствованным. А самое интересное – брейк-данс в первое время использовался как альтернатива дракам. Группировки воевали за контроль над городскими территориями, но не колотили друг друга и не использовали поножовщину – они шли команда на команду – и танцевали. Поэтому и до сих пор соревнования по брейк-дансу называют баттлами. В команде каждый должен выступить с собственной программой.

Победа достается лучшему би-бою – или лучшей би-герл.

Я старалась изматывать себя. В школьной студии тренировалась почти каждый день. Если же студия была занята, мы с ребятами распластывали картонные коробки где-нибудь в малолюдной аллее или на парковке, включали музыку – и делали свое дело. По выходным Навид будил меня ни свет ни заря и гнал на десятимильную пробежку. Разумеется, он и сам бегал. Мы пыхтели бок о бок. Брейк-данс предполагает огромные физические нагрузки, зато дарит радость. В моем случае брейк-данс выполнял и еще одну важную функцию – отвлекающую. Заполняя практически все мое свободное время – и практически все мысли, – брейк не давал зацикливаться на придурках, щедро рассеянных по новой школе.

На уроках я скучала.

Как получать высшие баллы, давно придумала. Мой секрет успеха был прост: главное – не заморачиваться. Не обращай внимания на соучеников, плюй на чужое мнение, на рейтинги, на дух соревнования – и все будет тип-топ. Еще несколько лет назад я догадалась: все эти факторы ведут к нервному срыву. Научилась забывать. События, характеры, лица – все стирала, будто ластиком. Кто моя первая учительница? Как звали учителя в третьем классе? Не все ли равно?

Школьный распорядок и мамина деревянная ложка, которая регулярно прохаживалась по моему затылку, удерживали меня от прогулов. Я посещала школу, выполняла задания, терпела массовые проявления микроагрессии, задававшие тон каждому дню. Я не тряслась из-за баллов, якобы прокладывающих дорогу в престижный университет – знала, что на таковой у нас нет денег. Не пыталась пролезть в классы с углубленным изучением[5] – просто не видела разницы между ними и обычными классами. Не рвала нервы из-за АОТов[6] – потому что кому они нужны? Точно не мне.

Не знаю почему, только мне всегда казалось, я выпущусь нормальным человеком, несмотря на усилия слишком многих школ искалечить мою личность. За это предчувствие я каждый день и цеплялась. Твердила про себя: «Еще два с половиной года». Совсем немного – и можно будет попрощаться с системой, живущей по звонку. Кстати, здесь и звонки не звонят.

Они пищат.

С такими мыслями я отделила очередной слой мокрой кошачьей шкуры от слоя мокрых кошачьих мышц. Ну почему я должна вот этим заниматься? Скорей бы в студию. Крабик у меня уже прилично получается – не далее как вчера я научилась стоять на локтях. Интересно, за ночь не разучилась? Первый мой баттл – в выходные; вдруг ударю в грязь лицом, причем буквально?

Покончила с препарированием. Стащила перчатки, швырнула в мусорку. Вымыла руки. До сих пор никто серьезного открытия не сделал; хорошо бы и дальше так. Правда, одна группа обнаружила, что их кошка скончалась беременной – в ее матке нашли нерожденных котят.

В очередной раз спросила себя: чья была светлая мысль насчет препарирования дохлых кошек?

– Твоя очередь, – сказала я Оушену.

Его поведение за последнюю неделю существенно изменилось.

Он перестал говорить со мной в классе.

Не задавал вопросов типа «как прошли выходные?» или «как вечер провела?». После сцены в дверях танцевальной студии Оушен мне и двух слов не сказал. А ведь уже несколько дней минуло. Правда, я часто ловила его взгляды. Ну и что? На меня вечно таращатся. Оушен, по крайней мере, не пялился в открытую, и у него хватало скромности обходиться без комментариев. И на том спасибо. Пусть лучше смотрит исподтишка, чем с подкупающей непосредственностью кретина выдает свои соображения обо мне.

Впрочем, я бы солгала, заявив, что молчание Оушена меня совсем не задевало.

В первые дни я думала, что раскусила его; теперь моя уверенность как-то рассеялась. Оушен казался совершенно обычным парнем, сыном совершенно обычных родителей. Такие кормят детей супами из категории «Просто добавь воды», врут про Санта-Клауса, все вычитанное из учебников истории принимают за чистую монету и до смерти боятся выражать чувства.

Не то что мои папа и мама.

Консервы, это чудо западной научной мысли, казались мне вкусными исключительно потому, что в нашем доме были под запретом. Все продукты, даже базовые, вроде хлеба, родители готовили сами. Мы не праздновали Рождество; правда, один раз родители сжалились надо мной и Навидом – подарили коробку конвертов. Что касается ужасов войны и колониализма, их мне живописали задолго до того, как я выучила алфавит. С выражением чувств у родителей проблем тоже не возникало. Наоборот, ни папа, ни мама не упускали случая, чтобы разобрать тот или иной мой «прискорбный недостаток».

Мое мнение об Оушене оказалось ошибочным, а новое, правильное, составить не получалось. Меня бесило не столько это обстоятельство, сколько сам факт, что оно меня бесит. В конце концов, я ведь хотела, чтобы Оушен молчал; он и молчит. Я своего добилась. Он меня игнорирует. Но вот спрашивается: почему?

Как бы то ни было, я считала молчание Оушена благом.

Но сегодня кое-что изменилось. Сегодня, после полнейшей двадцатиминутной тишины, Оушен вдруг подал голос.

– Что у тебя с рукой?

Накануне вечером я распарывала шов кожаной куртки. Нож сорвался, я поранила левую руку между большим и указательным пальцами. Сейчас на этом месте красовался пластырь.

Я встретила взгляд Оушена.

– Портновская травма.

Он наморщил лоб.

– Портновская травма?

– Портной, – принялась объяснять я, – это человек, который шьет одежду. Так вот, я шью себе одежду.

Оушен смотрел непонимающе.

– То есть покупаю винтажные вещи и потом перешиваю их. – Я продемонстрировала исколотую руку. – Еще учусь. Отсюда и травмы.

– Ты шьешь себе одежду?

Глаза Оушена чуть расширились.

– Ну, не всю…

– Почему?

Я усмехнулась. Вопрос резонный.

– Потому, что не могу купить вещи, которые реально нравятся.

Оушен продолжал таращиться.

– Ты о моде вообще имеешь представление?

Он покачал головой.

– Ясно. – Я попыталась улыбнуться. – Не каждому дано.

Я же думала, что мне-то как раз дано.

У Александра Маккуина недавно вышла осенняя коллекция, и мама вняла моим мольбам – повела меня в торговый центр, где новинки уже продавались. Я до них не дотрагивалась. Просто стояла и смотрела.

Александр Маккуин казался мне гением.

– Погоди, ты что, вот это вот со своими кедами сама сотворила? Нарочно?

Я опустила взгляд. На мне были простые белые найковские кеды – только разрисованные. Рюкзак я тоже разрисовала. И папки для тетрадей. Под особое настроение я запиралась в спальне, включала музыку и бралась за краски. Покрывала узорами все подряд. Иногда просто давала волю рукам и воображению, а в последнее время стала экспериментировать с тэггингом[7], потому что тэггинг похож на сильно стилизованную арабскую вязь. В отличие от Навида, я не помечала общественную собственность. Ну, разве что пару раз.

– Разумеется, нарочно, – с неохотой проговорила я.

– Здорово.

Теперь уже я откровенно рассмеялась – такое было у него выражение лица.

– Нет, правда, – смутился Оушен. – Мне нравится.

Я выдержала паузу. Бросила:

– Спасибо.

– У тебя ведь еще одна расписная пара есть, так? – уточнил Оушен.

– Так. А ты откуда знаешь?

– Ты сидишь передо мной. – Оушен поймал мой взгляд. Он едва заметно улыбался. Использовал вопросительную интонацию. – Уже целых два месяца. Вот я на тебя и смотрю. Каждый день.

Я округлила глаза. Нахмурилась. Однако вспылить не успела.

– В смысле, – Оушен тряхнул головой и скосил глаза, – я не то имел в виду. Не подумай, я на тебя не пялюсь. Просто я тебя вижу. Перед собой. Черт! – выругался он почти беззвучно и явно в свой адрес.

– Ладно, проехали. – Я рассмеялась. Прозвучало зловеще. – Все в порядке.

Тем и кончилось. До самого звонка Оушен ничего существенного не сказал.

Глава 7

Я запихивала в шкафчик учебники, а оттуда тащила спортивную сумку – и вдруг по коридору пошел нарастающий гул. После занятий в школе обычно бывало тихо и безлюдно. Я напряглась. Не подумав, обернулась.

Чирлидерши.

Три девушки. Все прехорошенькие и реально клевые. Правда, они были не в чирлидерских форменных юбчонках, а в облегающих спортивных костюмах, но сомневаться не приходилось. Кстати, чирлидерши никогда, ни в одной школе меня не травили. Даже уничижительного взгляда не удостаивали. Я для них не существовала. А значит, и подвоха не ждала.

Увидев этих трех, я сразу отвернулась к шкафчику.

Только подхватила сумку – раздалось «привет».

Я была уверена: здороваются не со мной. Но если даже и со мной, так только потому, что выдумали новый изощренный способ сказать гадость. Поэтому я не отозвалась. Заперла шкафчик на кодовый замок и пошла прочь.

– Эй, подожди!

Я не реагировала. Однако нервничала: определенно, окликали меня; а для чего – я знать не желала. Единственные четыре человека, которым было до меня дело, ждали сейчас в танцевальной студии; значит, у этих на уме оскорбление. Ясно как день.

– Ширин!

Я похолодела. Вот новости. Как правило, тем, кто меня травил, мое имя было неизвестно.

Я замедлила шаги. Затем встала вполоборота.

– Привет!

Оушен. Вроде сердитый.

Усилием воли я стерла с лица удивление.

– У тебя телефон выпал. Вот, держи.

Он и впрямь протягивал мой мобильник.

Я уставилась на его ладонь. На его лицо. Я решительно не понимала, с какой целью мироздание нас сталкивает. Но не рычать же на Оушена за то, что он такой честный – потерю возвращает.

Я взяла телефон и сказала «спасибо».

Он как-то странно посмотрел – вроде я его и огорчила, и позабавила. Ничего не ответил. И все бы ладно, да только взгляд Оушена длился на три секунды дольше, чем мне казалось правильным.

Я глубоко вдохнула. Хотела уже прощаться, но тут его окликнули по имени. Я подняла взгляд. Ну конечно. Одна из чирлидерш.

Я постаралась скрыть удивление. Просто ушла, без единого слова.

В тот вечер не могла заснуть. Наверно, на тренировке переутомилась. Подперлась подушкой, стала строчить в дневнике. Без дневника я ни шагу.

Описываю каждый день в подробностях. Как только подробность случилась, берусь за карандаш. Бывает, даже на уроках. А уж на большой перемене – обязательно. В моем дневнике столько информации, что для него ни один тайник не хорош. Поэтому я всюду ношу его с собой. Особенно я боюсь, что дневник обнаружит мама. Не преминет прочесть; узнает, что дочка у нее дефективная, да еще и религиозными догмами пренебрегает. Этак и аневризму недолго заработать. Короче, я держу дневник при себе главным образом ради маминого спокойствия.

В тот вечер я никак не могла сконцентрироваться.

Все поднимала взгляд на экран компьютера – он, выключенный, чуть мерцал в приглушенном свете. Я колебалась. Час ночи. Все давно спали.

Я отложила карандаш.

Скажу пару слов о компьютере. Он у меня чуть ли не на полкомнаты. Мамино творение. Вот как Франкенштейн вдохнул жизнь в своего монстра, так и мама, пройдя переквалификацию по программированию, смонтировала эту громадину из элементов давно негодных компов и презентовала мне – мол, повелевай.

Поспешно – вдруг передумаю – я включила комп в сеть.

Он громко загудел, ослепил вспыхнувшим экраном, зажужжал процессором, стал качать воздух, как астматик. Жесткий диск пощелкивал, я раскаивалась: что это мне взбрело, среди ночи? Я слышала о родителях, которые позволяют детям не спать до зари, но никогда таковых не встречала. Зато достаточно изучила собственных родителей. Им до всего дело, они на страже – правда, у них на то веские причины. Мы с братом благонадежностью не отличаемся. Уж конечно, родители услышат гул, ворвутся в спальню и силой загонят меня под одеяло.

Я ждала, кусая губы.

Заторможенный комп наконец-то раскочегарился. Десять минут на это ушло. Еще десять понадобилось, чтобы подключиться к Интернету. Старый упрямец иногда тупил просто необъяснимо. А я… я дергалась. Что я делаю? Зачем? Ответ помигивал на задворках подсознания.

Доступ в AIM я получала автоматически, при подключении к Интернету. Сразу заметила: из моих немногочисленных онлайн-собеседников сейчас на связи только один.

Сердце гулко застучало, я подскочила со стула. Вот же дура! Я этого парня совсем не знаю. Зато знаю другое: никогда он не испытает ко мне даже намека на интерес. И тем не менее продолжаю торчать в чате. Дура набитая.

Нет, хватит. Не стану посмешищем. Ни за что.

Я отвернулась от экрана, чтобы выключить компьютер из сети, чтобы покончить со всем этим раз и навсегда. И тут…

Дзынь-дзынь.

Дзынь-дзынь.

Дзынь-дзынь.

riversandoceans04: Ну и ну

riversandoceans04: Ты онлайн

riversandoceans04: Тебя же никогда онлайн нет

Палец, которым я собиралась нажать на кнопку «Отключение», словно окоченел.

Дзынь-дзынь.

riversandoceans04: Привет!

Я села к столу.

jujehpolo: Привет

riversandoceans04: Привет

riversandoceans04: Почему не спишь?

Я начала печатать «Не знаю»; спохватилась: ответ слишком предсказуемый. Надо иначе.

jujehpolo: Не спится потому что.

riversandoceans04: Понятно

riversandoceans04: Можно тебя спросить?

Мне стало жутковато.

jujehpolo: Спрашивай

riversandoceans04: Что значит твой ник?

От облегчения – Оушен ведь мог задать реально скользкий вопрос – я чуть вслух не рассмеялась.

jujehpolo: Это на фарси. «Джюдже» значит «маленький», но еще так называют цыплят.

jujehpolo: «Поло» значит «рис».

jujehpolo: Пишу и сама понимаю, до чего глупо звучит. Просто это семейная шутка. Меня прозвали джюдже, потому что я младшая; а курица с рисом – это еда. Плов. Национальное иранское блюдо.

jujehpolo: Как-то так

jujehpolo: Обычное прозвище.

riversandoceans04: Нет, я понял. Здорово.

riversandoceans04: Значит, ты иранка?

jujehpolo: Да

riversandoceans04: Круто. Обожаю иранскую кухню.

У меня брови так и взлетели. Вот не ожидала.

jujehpolo: Серьезно?

riversandoceans04: Ну да. Хумус люблю.

riversandoceans04: И фалафель.

Ну, все с ним ясно.

jujehpolo: Хумус и фалафель – не иранские блюда.

riversandoceans04: Правда?

jujehpolo: Правда

riversandoceans04: Я не знал

Закрыла лицо ладонями. Затряслась от отвращения к себе. Какого черта я делаю? Зачем веду идиотский разговор? Наверно, потому, что сама – идиотка. Неужели я включила комп ради вот этого?

jujehpolo: Слушай, я, пожалуй, лягу спать.

riversandoceans04: Да, конечно

Я уже напечатала «Пока», хотела нажать «Ввод», но…

riversandoceans04: Погоди еще минуту

Я колебалась. Удалила написанное. Заново набрала:

jujehpolo: Ну, что?

riversandoceans04: Может, просветишь насчет настоящей иранской еды? Когда-нибудь?

Слишком долго смотрела в экран. В первую секунду подумала – Оушен меня на свидание приглашает. Во вторую секунду включился инстинкт, и он-то, умница, напомнил: смазливые белые парни не связываются с диковатыми мусульманками вроде меня. И все же я была заинтригована.

Оушену требуется экскурс в тайны иранской кухни? Лекция о жизненном укладе моего народа? Или что? Я решила спросить напрямую.

jujehpolo: Ты о чем? Не понимаю.

riversandoceans04: Хочу отведать настоящей иранской еды

riversandoceans04: Есть тут иранские рестораны?

jujehpolo: Не смеши

jujehpolo: Откуда?

jujehpolo: Разве что наша кухня с мамой в роли шеф-повара.

riversandoceans04: А если я напрошусь к вам на ужин?

Я чуть со стула не грохнулась. Нет, каково!

jujehpolo: Ты хочешь прийти ко мне домой и поужинать с моими родными?

riversandoceans04: А разве нельзя?

jujehpolo: Да как тебе сказать…

riversandoceans04: Ой

riversandoceans04: В смысле, нельзя?

jujehpolo: Не знаю

Чуть не пробуравила монитор взглядом.

jujehpolo: Спрошу родителей.

riversandoceans04: Отлично

riversandoceans04: Спокойной ночи

jujehpolo: И тебе

jujehpolo: Спокойной ночи

Ну и что это сейчас было?

Глава 8

Все выходные обходила комп стороной.

Заканчивался октябрь. Почти за два месяца я так и не освоилась в школе, не завела друзей. Хотя от одиночества не страдала. Это было ново. Еще одно непривычное ощущение – постоянная загруженность. Мало того, у меня вдруг появились планы. Выходило, что я таки готовлюсь к будущему.

В тот вечер мы собирались на баттл.

Пока что как зрители. И все равно меня потряхивало от волнения. Еще бы. Совсем скоро наша команда вольется в местное брейк-данс-сообщество; мы этого ждали и волновались – как дальше будет? Может, после ряда тренировок и мы сумеем участвовать в городских баттлах? Может, выйдем на региональный уровень; может, дотянем до баттла на первенство штата. Может – как знать? – дело дойдет и до международных соревнований?

Такие дерзкие у нас были мечты. Как ни странно, они полностью одобрялись папой и мамой.

Наши родители немножко консерваторы, немножко традиционалисты, но в отдельных аспектах они на удивление прогрессивные. И даже клевые. Правда, у них на все двойные стандарты. Например, родители трясутся надо мной – как же, я ведь девушка, хрупкая и ранимая, не то что мой брат. Значит, для меня установлен комендантский час, для меня существуют два списка – дозволенного и недозволенного. Нет, родители не запрещают и никогда не запрещали мне ходить в кино и в гости и тому подобное; но каждый раз они требуют подробного отчета, они желают знать, куда именно я отправилась и когда конкретно вернусь. Навиду гораздо вольготнее живется. Если он приходит за полночь, родители всего-навсего сердятся. А вот я однажды опоздала домой на час – кто ж мог предвидеть, что первый фильм Поттерианы продлится три часа? – и застала маму на грани истерики. Она, бедная, не знала, разрыдаться или сразу меня убить. Реакция меня здорово смутила, ведь моя социальная активность всегда была столь низка, что ее и активностью-то не назовешь. Я никогда не ходила на вечеринки и не пила спиртного. Зато с компанией любила зависнуть в гипермаркете «Таргет», накупить всякой дешевой ерунды и отправиться на автостоянку разукрашивать чужие машины.

Не дай бог, мама проведала бы.

Обратной стороной занятий брейк-дансом стало вот что: родители ослабили надзор. Конечно, я ведь со старшим братом, который любому врежет за сестренку. А не знали они вот чего: у нас с Навидом система давно отлажена. Если мне требовалось отлучиться по заведомо неблаговидной надобности, брат меня прикрывал. А я прикрывала его.

Навиду как раз стукнуло восемнадцать. Будучи старше меня, он пользовался и большей свободой. Всегда где-нибудь да подрабатывал; начал совсем мальчишкой. Успел накопить на айпод и на автомобиль. Осуществил главную подростковую мечту. Стал гордым владельцем «Ниссана Сентра» восемьдесят восьмого года. Просто в один прекрасный день прикатил домой на этом «Ниссане», лихо затормозил перед моим носом, едва не наехав мне на ногу. Думаете, с тех пор моя задница по утрам комфортно располагалась на пассажирском сиденье? Ничего подобного. У Навида почти всегда был нулевой урок; а после занятий находились дела поинтереснее, чем доставлять сестру домой.

Зато сегодня дивный зверь вез нас прямиком в новую реальность. Туда, где у меня будет новое прозвище, где моя личность заиграет свежеотшлифованной гранью. Где я стану настоящей би-герл. Ведь куда лучше называться би-герл или брейк-танцовщицей, чем Этой-в-Полотенце.

Баттл превзошел мои самые смелые ожидания. Конечно, я и раньше смотрела баттлы – по видику. Однако вживую – совсем другое дело. Площадка была сравнительно небольшая – кажется, в переоборудованной картинной галерее; зрителей – битком, словно сигарет в пачке. Они распластывались по стенам, втискивались в дверные проемы, лишь бы освободить место в центре. Энергетику можно было пальцами пощупать. Музыка отражалась от стен и потолка, басовые ноты били по барабанным перепонкам. И никто на меня не таращился. Взгляды просто скользили по моим лицу и телу. Мне самой почему-то стало безразлично, как я выгляжу, и во что одета, и куда делись привычные реакции на мой вид. Наверно, все дело в национальном составе зрителей. Справа от меня слышалась испанская речь, слева – китайская. Белых, черных, желтых, смуглых – нас всех привела сюда одна и та же страсть.

Я просто блаженствовала.

Как-то само собой до меня дошло: а главное-то в жизни – талант. Вот стану выдающейся танцовщицей – обрету всеобщее уважение. Вырвусь из декораций, навязанных обществом.

Именно этого я всегда жаждала.

Никогда еще я не возвращалась домой в столь приподнятом настроении. Болтала без умолку, все маме выложила – а она только улыбнулась снисходительно и спросила, как у меня дела обстоят с домашним заданием. Потому что завтра утром, милая Ширин, тебе в школу бежать. Ну и пусть. Даже мысль о школе не погасила моего восторга. Музыка все еще звучала во мне. На домашнее задание я забила. Умылась, надела пижаму. Но спать, конечно, не могла. Расчистила себе пространство посреди комнаты и давай на ковре крабика оттачивать. Тренировалась до жжения в ладонях. Все время падала – по выражению Навида, с полом целовалась. Никак не могла сделать без помарок полный оборот. Поняла: да, до звания би-герл мне еще расти и расти; зато теперь уж я трудностей не испугаюсь.

Глава 9

Вторым уроком шли глобальные перспективы. Учитель – весь такой нестандартный, креативный и свободомыслящий. Репутация парня, ладящего с подростками. Самый высокий в школе рейтинг ученических симпатий. Все бы классно, если бы не маленькая деталь: наш мистер Джордан об этом рейтинге хлопотал чуть сильнее, чем следовало. И притом практически в режиме нон-стоп. Впрочем, его уроки были вполне сносными. Он требовал только одного – активности.

Экзамен по глобальным перспективам не предполагался. Домашние задания нам не задавали.

Зато мистер Джордан постоянно вызывал нас на дискуссию о мировых событиях. Даже о политике. Особенно любил скользкие темы и неудобные вопросы. Говорил: спрашивайте себя и друг друга, ставьте под сомнение любую идею о мироустройстве. Хотел, чтобы мы общались напрямую – так, как ни за что не стали бы по своей воле. Не желавшие вступать в дискуссию и/или высказывать свои соображения не могли рассчитывать на приличные баллы.

Я обычно не отлынивала.

До сих пор обходилось без эксцессов. Мистер Джордан начинал мягко. Явившись на второй по счету урок, мы обнаружили, что разбиты на четверки. Нам предстояло работать в маленьких группах, пока мистер Джордан все не переиграет.

На тридцатой минуте урока мистер Джордан приблизился к группе, в которой была я, и велел подвести итоги нашей жаркой дискуссии.

Мы подвели.

– Замечательно, – прокомментировал он. – А теперь скажите, как кого зовут.

«А он ничего», – подумала я тогда.

Все потому, что мы добрых полчаса возили языками, однако познакомиться не удосужились. Я сочла, что учитель далеко не дурак. Что стоит особняком. Что и впрямь кое в чем разбирается.

Сегодня был новый день. Понедельник. Время перемен.

Только я села, как мистер Джордан скомандовал:

– Ширин и Трэвис, к доске!

И отмахнулся от моего смущенного взгляда.

Я нехотя повиновалась. Ненавижу стоять перед всеми. Я смотрела на собственные кеды, на стены – лишь бы не на ребят.

Пообщаться с Трэвисом случай пока не представился – он принадлежал к другой группке. Но с виду был типичным киношным задирой – белокурый здоровяк в школьной куртке. Я успела заметить, что и Трэвис не в восторге от задания.

– Проведем эксперимент, – с улыбкой объявил мистер Джордан, хлопнув в ладоши. – Вы двое, – он по очереди взял каждого из нас за плечи, развернул друг к другу, – нечего гримасничать. Стойте лицом к лицу.

Кто-нибудь, убейте меня!

Я послушно стала смотреть на Трэвиса – боялась, что получу незачет. Трэвис, видимо, боялся того же самого. Мне стало его жаль. Нас с ним выбрали случайно; не по своей воле делали мы то, что приказывал учитель; а главное, мы не знали, чего ждать дальше.

– Смотрим, смотрим! – говорил между тем мистер Джордан. – Нужно, чтобы вы увидели друг друга. По-настоящему. Чтобы проникли в самую суть.

Я сверкнула на него глазами. Однако смолчала.

– Славно, славно! – Мистер Джордан скроил улыбку маньяка. – А теперь ты, Трэвис, давай-ка, скажи, что думаешь, глядя на Ширин.

У меня ноги стали как ватные.

Голова закружилась. Если бы нужно было сделать хоть шаг, я бы не смогла. Я будто приросла к полу. Ужас, гнев, ощущение, будто меня предали, и полное замешательство – вот что я испытывала. Хорошо бы развернуться к Джордану и выпалить: «Вы с ума сошли!» Но во что выльется такой выпад?

Трэвис побагровел по самый свой трикотажный воротник. Казалось, от него сейчас искры полетят.

– Только, чур, не лукавить, – наставлял Джордан. – Правда прежде всего, помните об этом. На лжи далеко не уедешь. Продуктивной дискуссии не получишь. Так что честность, честность и еще раз честность. Ну, Трэвис? О чем ты думаешь, глядя в лицо Ширин? Первое впечатление. Спонтанное.

Я помертвела. Застыла в столбняке, потрясенная собственной необъяснимой беспомощностью. Ненавидела себя за это.

– Н-ну, не знаю-у-у… – тянул Трэвис, усиленно отводя взгляд.

– Вранье, – отрезал мистер Джордан, сверкнув глазами. – Ты врешь, Трэвис, причем намеренно. Вторая попытка.

Теперь я дышала часто-часто. Телепатировала Трэвису: «Уйди. Оставь меня». Трэвис не понимал. Ему бы с собственной паникой кое-как справиться.

– Я… я не знаю, – повторил Трэвис. – Когда я на нее смотрю, я ничего не вижу.

– Как это – ничего? – возмутился мистер Джордан. Шагнул к Трэвису, вперил в него строгий взгляд. – Как это ты ничего не видишь, а?

– В смысле… – Трэвис судорожно вздохнул. Лицо из просто багрового стало пятнисто-багровым. – В смысле, она не… я ее не вижу. Ее для меня нет. Не существует. Она – пустое место, вот.

В первый миг я чуть не захлебнулась собственным гневом. Во второй – вся обмякла. Пустое место. Ну конечно. Внутри образовался вакуум, глаза защипало от слез. Но я не дала слезам пролиться.

Победный возглас мистера Джордана донесся до меня как из другой реальности, дошел до моего слуха искаженным, ослабел по пути. За возгласом последовал хлопок в ладоши. Будто сквозь туман я видела, как мистер Джордан двинулся ко мне, явно намереваясь и от меня добиться откровения в адрес Трэвиса, явно желая и моего активного участия в идиотском эксперименте.

Преподавательский энтузиазм напоролся на мое каменное лицо.

А потом я вернулась на свое место. Подхватила рюкзак с пола (все движения были словно в замедленном кино) и пошла прямо к двери. Казалось, я разом лишилась и зрения, и слуха. Наверно, так себя чувствуешь, пробираясь сквозь плотный туман. Меня в очередной раз ткнули носом: у, какая ты слабачка!

Могла бы уже и привыкнуть. Выработать защитные механизмы. Нарастить кожу потолще.

Я шла наугад. Просто должна была двигаться. Прочь из этого здания; скорее, пока не разревелась перед всеми, пока не обругала мистера Джордана, пока меня не исключили.

Все еще плохо соображая, я нащупала дверную ручку, вырвалась из класса, миновала коридор. Лишь потом поняла – иду домой. Мне так нужно. Я должна привести чувства в порядок – а это возможно только вне школьных стен. Я пересекла школьный двор, проскочила парковку. Еще шаг – и окажусь за пределами кампуса. И вдруг меня схватили за локоть.

– Ну ты и шустрая!

Я резко обернулась.

Оушен вцепился мне в предплечье. Его глаза выражали нечто вроде страха, а может, тревоги.

– А я тебя зову, зову. Ты что, не слышала, Ширин?

Подозреваю, взгляд у меня был как у помешанной. Какого черта этот Оушен путается под ногами? Чего добивается?

– Извини, – начала я и запнулась. Оушен все еще касался меня. Я сделала нетвердый шаг назад. – Просто задумалась.

– Есть над чем, – вздохнул Оушен. – Скотина этот Джордан. Полный дебил.

Глаза сами собой округлились. Стало еще более неловко.

– Откуда ты узнал про мистера Джордана?

Настала очередь Оушена таращиться. Он словно соображал – может, у меня юмор такой?

– Я же все видел. Я его занятия посещаю. Одновременно с тобой.

Мой изумленный взгляд. Конфуз Оушена.

– А ты не замечала? Нет, правда?

Оушен невесело рассмеялся. Тряхнул головой.

– С ума сойти.

Вот тут он в точку попал. Многовато событий, многовато открытий.

– Ты недавно перевелся? Или был с самого начала?

Оушен, кажется, устал выражать мимикой изумление.

– Ой, извини, – зачастила я. – Не подумай: я тебе не в обиду. Просто… просто я обычно ни на кого не смотрю.

– Да, я в курсе.

Он хохотнул. Я приподняла бровь.

– Ладно, проехали. Как ты сама? Терпимо? В голове не укладывается, что Джордан до такого додумался.

– И у меня тоже. – Я не решалась встретить его взгляд. – Трэвиса жалко.

Оушен фыркнул.

– Ничего, выживет.

– Надеюсь.

– Значит, ты в порядке, да, Ширин? И мне необязательно дубасить Трэвиса?

Изумленная до крайности, я подняла взгляд. Когда только Оушен успел? Когда в моего личного рыцаря превратился?

А я? Когда я успела стать для него девчонкой, которой предлагают подобные услуги – поколотить обидчика, защитить честь? Мы с Оушеном разговаривали только по делу, и то с максимальной лаконичностью. На прошлой неделе он вообще практически рта не раскрывал. Внезапно Оушен оказался для меня совершенной загадкой.

– Со мной порядок, – произнесла я.

Конечно, дела обстояли совсем не так, но ничего удачнее я не придумала. Я просто хотела уйти. Не отдавая себе в этом отчета, я высказала свое намерение и спохватилась, лишь когда Оушен сказал:

– Отличная мысль. Действительно, пойдем-ка отсюда.

– Что? – невольно я рассмеялась. – Ты не шутишь?

– Ты же сама решила удрать, разве нет?

– Ну, допустим.

– Значит, и я с тобой.

– Ты не обязан.

– Конечно, не обязан. Но хочу. Достаточно веская причина, как думаешь?

Он стоял передо мной такой идеальный: каштановые волосы, мягкий синий свитер и темные джинсы. И ослепительно-белые кроссовки. Стоял и щурился на мой изумленный взгляд, на холодное осеннее солнце. Ждал ответа. Устал щуриться, вынул из кармана и надел темные очки. Очень, к слову, стильные. Очень удачно дополнившие образ.

– Да, – тихо проговорила я.

Глава 10

И мы пошли в блинную сети «Айхоп».

Она располагалась рядом со школой. Казалось, уж там-то, в дешевом фастфуде, никаких подвохов не таится. Но вот мы заняли отдельную кабинку, уселись друг против друга – и я здорово струхнула. Что я делаю? Что мы делаем?

Надо о чем-то говорить. О чем? Пока я тщетно напрягала мозг, Оушен сообразил, что темные очки все еще на нем, ойкнул и снял их.

Ну снял и снял. Что особенного? Обычный жест, без театральности. Земля вращения не прекратила, птицы продолжали чирикать. И в глаза Оушену я уже смотрела. Раньше. Только вдруг вышло: да, смотрела, но толком не видела. Теперь я оторваться от них не могла и от лица в целом. Броню мою проткнули у самого сердца, и трещина увеличивалась с каждой секундой.

Удивительно красивые глаза у этого Оушена.

Синева странным образом смешалась в них с коричневыми крапинками, и невнимательному наблюдателю – каковым я была до сих пор – глаза казались просто серыми. Может, я не замечала нюансов потому, что сам Оушен раньше так не смотрел. С такой прямотой. С такой улыбкой. Он улыбался только мне. Никому и ничему больше. Впервые я видела его настоящую улыбку. Все прежние были какими угодно – смущенными, кислыми, виноватыми, – но сейчас, в замызганной донельзя кабинке, Оушен улыбался мне, словно праздновал победу.

– Ты чего? – наконец спросил он.

Я вздрогнула. Смутилась. Опустила взгляд в меню. Промямлила: «Ничего».

– Чего так смотрела?

– Нормально смотрела.

Я заслонилась меню по самые брови.

Несколько секунд прошло в молчании.

– Тебя по выходным онлайн никогда не бывает, – произнес Оушен.

– Ну да.

– В чем причина?

Он с опаской взялся за край меню, потянул на себя, чтобы видеть мое лицо.

Господи.

Нет, я такого не выдержу. Не выдержу, и все. Боже. Спасите меня от меня. Его лицо… Ослепительное. Ослепляющее. Что со мной? Почему меня к нему тянет?

Почему?

Судорожными усилиями мысли я хваталась за старое оружие, проверенное на смазливых парнях. Скорее возвести стены, спрятаться, скрыться. Бесполезно. Стены не возводились. Потому что Оушен смотрел на меня в упор.

– Я по выходным занята, – выдавила я. Получилось неубедительно.

– А, – протянул Оушен и откинулся на спинку стула. Лицо стало непроницаемым. Оушен раскрыл и бегло прочел меню.

Тут-то я и не выдержала. Просто не могла больше терпеть.

– Зачем ты ко мне привязался?

Фраза сама вырвалась. На выдохе. С оттенком злости. Я его не понимала, этого Оушена; досадовала, что он столько места занял в моем сердце; я не представляла, что у него на уме. Я запуталась. Вылетела из колеи. Оказалась не в своей тарелке. Прояснить все и со всем покончить. Раз и навсегда. Немедленно. Вот чего я хотела.

Оушен вздрогнул. Положил меню на стол. Нахмурился.

– В смысле?

– В смысле, – я подняла взгляд к потолку, прикусила губу, – я не понимаю, что происходит. Почему ты так мил со мной? Почему школу со мной прогуливаешь? Зачем на обед с моими родителями напрашивался?

– А вот, кстати вспомнила! Ты уже с ними поговори…

– Не понимаю, чего ты добиваешься, – оборвала я. Щеки вспыхнули. – Что тебе от меня надо?

Оушен явно удивился.

– Ничего. Мне от тебя ничего не надо.

Я с трудом сглотнула. Отвернулась.

– Это ненормально, Оушен.

– Что ненормально?

– Вот это вот. – Я повела рукой от себя к нему и обратно. – Это. Не-нор-маль-но. Парни вроде тебя с такими, как я, даже не разговаривают.

– С какими «с такими»?

– Не прикидывайся. – Я сузила глаза. – Ты отлично понял, с какими. За идиотку меня не держи.

Он продолжал таращиться.

– Я просто хочу знать, что происходит, – повторила я. – Непонятно, зачем ты так усиленно набиваешься мне в друзья. Зачем оказываешься всюду, где я. Тебе что, жалко меня, да?

– Что? – Он приподнял брови. – Черт!

– Не надо меня жалеть. Нет причин.

Он чуть улыбнулся – будто бы про себя – и произнес с утвердительной интонацией:

– Ты не понимаешь.

– Вот именно. Пытаюсь понять, не могу и бешусь от этого.

Оушен хохотнул.

– Бесишься? Почему?

– Не знаю.

– Вот как.

– Слушай, Оушен, забудь. А я, пожалуй, домой пойду.

– Не у… – Ему не хватило дыхания, и он начал снова: – Не уходи. – Взъерошил волосы, прошептал: «Боже!» и выдал: – Просто я считаю, ты классная. Понятно теперь? Что, так трудно было догадаться?

– Вообще-то да.

– А еще я считаю. – Оушен явно разошелся. – Что ты очень красивая. Только не позволяешь тобой восхищаться. Скажешь, не так?

Нет, сердце у меня не остановилось. Быть такого не могло – однако, по ощущениям, было.

Меня уже называли красивой. Один раз. В восьмом классе. За глаза. Одна девчонка объясняла подруге, почему меня на дух не выносит. Потому что я красивая и при этом злюка. Есть такой типаж. Брошено было небрежно, с фырканьем; по тем признакам я и поняла, что девчонка говорила правду. До сегодняшнего дня в моем виртуальном списке комплиментов эта фраза стояла в гордом одиночестве. А я всерьез задумалась: может, я и правда красивая? Если верить маме, то да, но больше никто на эту тему не высказывался. И вот, пожалуйста…

Потрясенная, я не сумела ответить членораздельно. Сидела и полыхала щеками.

– Ну что, прояснил я ситуацию? – спросил Оушен.

Я на него не смотрела, но чувствовала: он улыбается.

– Вроде да.

Потом мы заказали блины.

Глава 11

За блинами говорили обо всем и ни о чем. Так быстро перескакивали с серьезных тем на пустяки, что из блинной я вышла в неуверенности: вправду ли Оушен назвал меня красивой? Может, послышалось? Сама виновата, что не помню, решила я. И похолодела. Я буквально вырвала у него прямой ответ. Ожидала совсем другого – вот и смутилась. И теперь не знала, что с этим делать.

Два слова – «ты красивая» – сделали меня уязвимой.

Дальше мы говорили о кино. О фильмах, которые смотрели. И о тех, которые хотели бы посмотреть. Нормальный разговор. Безопасный, хоть и скучноватый. Пожалуй, на выходе из блинной не я одна – мы оба испытали облегчение. Там, в замызганной кабинке, осталось чувство неловкости; мы надеялись, оно за нами не увяжется.

– Не знаешь, Оушен, который час?

Мы брели в молчании, рядом, не глядя на дорогу.

Оушен покосился на часы.

– Третий урок сейчас кончится.

Я вздохнула.

– Пожалуй, нам пора в школу.

– Да.

– И так много прогуляли.

Оушен остановился, коснулся моей руки. Произнес мое имя.

Я подняла взгляд.

Он гораздо выше меня ростом. Никогда еще я не смотрела на него снизу вверх. Никогда не стояла в его тени. Мы замерли на тротуаре, лицом к лицу. Совсем близко.

От Оушена очень хорошо пахло. Сердце опять запрыгало.

Он смотрел с тревогой. Открыл было рот, хотел заговорить. Передумал и отвернулся.

– Ты чего?

Он качнул головой. В уголке глаза мелькнула улыбка.

– Так. Забудь.

Определенно, что-то его беспокоило. Но он сказал: «Забудь» – и я внушила себе, что вовсе не интересуюсь ходом его мыслей. Сменила тему:

– Слушай, а ты в этом городе давно живешь?

Оушен неожиданно обрадовался моему интересу, моему простому вопросу.

– С незапамятных времен. В смысле, мы переехали, когда мне было лет шесть, но сейчас кажется – я тут с рождения.

– Надо же. – Я почти прошептала эти слова. Одной фразой Оушен озвучил мое заветное желание. – Хорошо, наверное, жить все время в одном месте.

Мы продолжили путь.

Оушен сорвал с дерева листок, стал вертеть в пальцах.

– Ну да, ничего, – пожал плечами и добавил: – Правда, скучновато.

– А я бы не прочь. Разве плохо – знаешь всех соседей, в школу ходишь с друзьями детства…

– То-то и оно, – подхватил Оушен. – Ты не представляешь, как они все мне надоели. Умираю хочу вырваться из этого городишки.

– Серьезно? Почему?

Он отшвырнул листок, сунул руки в карманы.

– Уж я бы нашел чем заняться. Поездил бы по свету. Не торчать же в этом болоте. Нет, мне хочется в большой город. И путешествовать знаешь как тянет! – Оушен взглянул на меня и сознался, будто в слабости: – Я ни разу не был за границей. Вот можешь ты такое вообразить?

Я чуть улыбнулась.

– Нет, не могу. Потому что за двоих напутешествовалась. Готова с этим покончить. Осесть где-нибудь. Состариться.

– Тебе всего шестнадцать!

– А чувствую себя на семьдесят пять.

– Очуметь. Надеюсь, ты преувеличиваешь.

– Знаешь, когда мне было восемь, родители надумали вернуться в Иран. Упаковали все наши пожитки, продали дом – и вперед. – Я поправила лямку рюкзака. Вздохнула. – Ничего не вышло. Оказалось, мы – вся семья – слишком американизировались. Слишком много произошло перемен. Однако целых полгода мы жили в Иране. То в городе, то в деревне. Сначала я ходила в пафосную интернациональную столичную школу. Учились там в основном дети дипломатов – все как один избалованные гаденыши. Помню, я из-за них каждый день плакала. Просила: «Мама, можно, я дома останусь?» А потом мы переехали еще севернее, к самому Каспийскому морю, и я стала ходить в деревенскую школу. С деревенскими ребятами. Школа занимала всего одну комнату – совсем как в «Энн из Зеленых Крыш»[8]. И знаешь что? Нигде так славно не было. Это я тебе говорю как человек, сменивший двенадцать школ! – Я рассмеялась и добавила: – На большой перемене за мной целая толпа ребят бегала – просили, чтобы я хоть пару фраз по-английски сказала. Они Америкой просто бредили, – последовал вздох. – Никогда и нигде я так популярна не была.

Я рассмеялась и подняла глаза, желая встретить взгляд Оушена. Он замедлил шаг. Взгляд его я поймала, да, но прочесть не сумела.

– Не веришь? Звучит неправдоподобно?

То, что я приняла за скептицизм, испарилось из его взгляда. Теперь Оушен казался сердитым. Тряхнул головой и отчеканил:

– Перестань так про себя говорить. Я не считаю тебя странной, запомни. Думаешь, я с твоих слов должен увериться, что ты с приветом, и начать насмехаться над тобой? Ошибаешься. Это понятно? Прячешь волосы? На здоровье. Это не мое дело. Мне все равно. В смысле… – Оушен чуть смягчил тон, – мне все равно, если ты сама так решила, если тебя никто не заставляет…

Он смотрел выжидательно.

Я смутилась.

– Ты ведь не из-за родителей носишь шарф? В смысле, они тебя не принуждают?

– Что? – Я нахмурилась. – Нет. Нет, конечно. Правда, у меня проблемы. Ко мне так относятся из-за шарфа, что я иногда думаю – может, снять его? Но родители тут ни при чем. – Я теперь смотрела вдаль. – Если забыть о насмешках, все нормально. Мне нравится носить шарф. По-моему, это правильно.

– Правильно?

Мы остановились прямо посреди тротуара. Совсем рядом гудело довольно оживленное шоссе. Здесь, у всех на виду, я вела разговор с парнем. Очень личный разговор.

– Как бы тебе объяснить? Когда волосы спрятаны, я чувствую, что все у меня под контролем. Что я сама могу выбрать, кому открыться, а кому – нет. И с какой стороны открыться. Наверно, не у всех мусульманок так. – Я дернула плечом. – Попадались мне девушки-мусульманки, которых родители заставляли носить шарф. Так вот, они – девушки – свои шарфы ненавидели. По-моему, это сугубо личное дело. Нельзя к этому принуждать. Девушка сама должна сделать выбор. Я вот сделала. И мне нравится, что каждый, кому захочется взглянуть на мои волосы, должен просить разрешения.

Оушен округлил глаза.

– А мне можно? Можно посмотреть?

– Нет.

Он расхохотался. Отвернулся. Сказал:

– О’кей. – И добавил почти шепотом: – Подумаешь. Я и так кое-что вижу.

Я догадалась, о чем он.

Дело в том, что я не очень плотно обматываю голову шарфом. Некоторым ужасно нравится указывать на эту погрешность, словно дюйм-другой выбившихся волос обнуляет саму идею ношения шарфа. Ну не смешно ли?

– Да, – кивнула я. – В смысле, обычная картина. Прядь волос почему-то производит взрывной эффект. – Рукой я попыталась изобразить взрыв. – Парни голову теряют. А ведь вслух об этом говорить – все равно что предложение делать.

Оушен вконец смутился.

Секунду он молчал, затем что-то сообразил.

– А, ты пошутила!

– Разумеется. Обожаю такие приколы.

Взглядом, выражением лица Оушен отзеркаливал мою иронию.

Мы по-прежнему стояли на тротуаре – лицом к лицу. Глаза в глаза.

– То есть ты намекаешь, что я глупость сморозил, да? До меня только сейчас дошло, – выдал наконец Оушен.

– Ну да. Извини. Обычно я более прямолинейна.

Он захохотал. Вдруг резко отвернулся. Снова взглянул мне в глаза.

– Я тебя смущаю, Ширин? Может, мне заткнуться? А то задаю скользкие вопросы…

– Задавай, я не против. – Я тряхнула головой и даже улыбнулась. – Никто об этом не спрашивает. Я рада, что тебе интересно. Как правило, люди уверены, что сами все знают – о чем я думаю, что чувствую.

– Нет, я не знаю. Даже не догадываюсь.

– Вот сейчас, например, я думаю: «А этот Оушен куда настырнее, чем мне казалось». Я под впечатлением.

– То есть ты обо мне думала? Когда?

Невольно я рассмеялась.

– Не знаю. Наверно, когда впервые тебя увидела. Ты был такой… застенчивый. Вроде как даже запуганный.

– Это потому, что ты – можно честно, да? Потому, что ты внушаешь трепет.

Мою веселость как рукой сняло. Отрезвление – вот как это называется.

– Да, я в курсе.

– Я не в том смысле, – пошел на попятную Оушен. – Не про твой шарф, не про религию. Ничего такого. Просто, мне кажется, ты не знаешь, как тебя другие воспринимают.

– Спорим, знаю? Даже слишком хорошо.

– Ну, может, насчет некоторых и знаешь. Придурков хватает. Но других людей – тех, которые глядят на тебя, потому что интересуются тобой, – таких гораздо больше.

– Я им не музейный экспонат, чтобы интересоваться. Не для того на свете живу. Точнее, выживаю. Нормальное отношение – вот все, что мне нужно.

Следующую фразу Оушен проговорил, глядя в сторону:

– К тебе невозможно нормально относиться. По крайней мере, даже я не могу.

– Что? Почему?

– Потому что ты людей дичишься. Наверно, бессознательно. Ты ни на кого не смотришь, ни с кем не говоришь, тебе плевать на общие увлечения. Ты будто сошла с журнальной страницы. Неудивительно, что все в школе на тебя таращатся – им кажется, они тебя в выпуске новостей видели.

Я окаменела.

Сердце сначала заколотилось как бешеное и вдруг резко замедлило темп. Я пыталась встретиться с Оушеном взглядом. Он избегал визуального контакта.

– Ладно, проехали. – Оушен откашлялся. Уши у него прямо-таки пылали. – Говоришь, дюжину школ сменила?

Я кивнула.

– Мрак.

– Еще бы не мрак. Вечное проклятие.

– Сочувствую.

– Я хочу сказать, сейчас вполне терпимо. – Я уставилась на собственные кеды. – Сейчас неплохо.

– Неплохо?

Я подняла взгляд. Оушен улыбался.

– Да. Сейчас очень даже неплохо.

Глава 12

Большую перемену мы провели порознь.

Пожалуй, Оушен остался бы со мной, если бы я пригласила, но я этого не сделала. Пускай идет к своим приятелям. Выполняет свои социальные функции. Мне пока ни о первых, ни о вторых знать не надо. А надо переварить наш разговор – в уединении. И подумать, как дальше быть с уроками мистера Джордана. И причесать мысли. В блинной я наелась до отвала – вот и направилась не в столовую, а прямиком к своему дереву.

Меня достало торчать в большую перемену в туалете или в библиотеке, а компания для приема пищи мне была не нужна – я эту потребность давно переросла. К счастью, в кампусе зеленело несколько рощиц – и вот я мысленно закрепила за собой одно конкретное дерево. Я усаживалась на траву, прислонялась к стволу, ела, если бывала голодна, но по большей части делала записи в дневнике или читала.

Сегодня я пришла слишком поздно.

Место под деревом заняли.

По своей дурацкой привычке глядеть исключительно под ноги я успела приблизиться к дереву прежде, чем заметила: там уже устроился какой-то парень. Я едва на него не наступила.

Он ойкнул.

Я отскочила в сторону. Тоже ойкнула. Сказала: «Извини, пожалуйста».

Парень, очень хмурый, поднялся. Тут-то я ему в лицо и взглянула. И чуть не упала. Потому что за всю жизнь никого красивее не видала. У парня была смуглая, как бы подсвеченная изнутри кожа и карие глаза. Типичный выходец с Ближнего Востока. Я таких нутром чую. Притом явно не десятиклассник, как я. Нет, наверняка он на одной параллели с Навидом.

– Привет, – сказала я.

– Привет. – Парень смотрел с любопытством. – Ты новенькая, да?

– Да. В этом году перевелась.

– Здорово. У нас тут хиджаби – раз-два и обчелся. Смело с твоей стороны.

Я смутилась. Вот не думала, что в этой школе хоть кто-то станет так буднично произносить слово «хиджаб». Вообще-то хиджаб – это и есть шарф, арабский женский головной убор. А хиджаби – уничижительное название девушки или женщины в хиджабе. Этому красавчику не мешало бы понимать такие вещи.

– А сам ты мусульманин? – спросила я.

Он кивнул.

– Слушай, ты на меня чуть не наступила. Почему?

– Я… – Мне стало неловко. – Я обычно сижу под этим деревом. На большой перемене. А тебя я не заметила.

– Да? Мой косяк. – Парень оглянулся на дерево. – Не учел, что место занято. Хотел домашнее задание доделать. В тишине.

– Для этого есть библиотека.

Он усмехнулся, но не стал объяснять, почему проигнорировал библиотеку.

– Ты сирийка?

Я покачала головой.

– Турчанка?

Вот так всегда. Что-то, наверное, есть в моем лице такое усредненное – даже арабы не могут определить, откуда я родом.

– Я иранка.

– Вот как. Здорово. А я ливанец.

Этому я как раз не удивилась. По опыту знала: самые красивые выходцы с Ближнего Востока – обязательно ливанцы.

– Рад, что мы встретились, – произнес парень.

– Я тоже. Меня зовут Ширин.

– Ширин, – с улыбкой повторил он. – Хорошее имя. Надеюсь, еще пересечемся. Меня зовут Юсуф.

– О’кей, – ляпнула я. Разумеется, не так надо было ответить. – Ну, пока.

Он помахал рукой и пошел прочь. Пристыженная, я смотрела ему вслед.

На Юсуфе был плотно облегающий свитер – надетый, уж конечно, не за тем, чтобы скрывать мускулатуру.

«Черт, – подумала я. – А школа-то новая и впрямь ничего, даже нравиться мне начинает».

В тот день биология была последним уроком. Я рассчитывала увидеть Оушена, но он почему-то не пришел. Я бросила рюкзак на пол, огляделась. Почувствовала растерянность. Потом нас отправили терзать кошачьи трупы. Я терзала и все думала: где Оушен? На секунду забеспокоилась: может, с ним произошел несчастный случай?

Если даже и так – я сделать ничего не могла.

Прозвенел звонок. Я собрала вещи и пошла в танцевальную студию.

– По слухам, ты сегодня урок прогуляла, – такими словами встретил меня брат.

Проклятье.

Я успела забыть об инциденте.

– Кто сказал?

– Мистер Джордан.

– Кто-кто? – Меня захлестнуло бешенство. – Джордан? Ты что, с ним общаешься?

Навид только головой тряхнул. И усмехнулся.

– Мистер Джордан – ответственный за эксплуатацию нашей студии. Ему мы обязаны брейк-клубом.

– Вполне в его духе.

Конечно: крутой мистер Джордан не упустил бы такой возможности – содействовать созданию брейк-клуба.

– Он беспокоится за тебя, сестренка. На уроке ты очень расстроилась и убежала без единого слова. – Навид выдержал паузу. Оглядел меня с головы до пят. – Еще он сказал, что ты убежала не одна. А с парнем.

– Что? Во-первых, я не убежала. Я просто вышла. Во-вторых, не с парнем. Парень сам за мной увязался.

– Какая разница? Ты лучше объясни, что происходит. Решила уроки прогуливать? Сваливать из кампуса в компании бог знает кого? Мне что, пендалей этому типу надавать?

Я закатила глаза. Карлос, Биджан и Джакоби слушали с возрастающим интересом. Чем несказанно меня бесили.

– Этот твой Джордан знаешь что выкинул? Поставил меня и одного парня перед всеми и говорит: «Скажи нам, о чем ты думаешь, глядя на Ширин». Нормально вообще?

– Ну и что? – Брат сложил руки на груди.

– Как это «ну и что»? Да ты хоть представляешь, каково мне было? Он же меня унизил!

Навид уронил руки.

– Унизил? Как именно?

– Ужасно. Сказал, что видит пустое место. Что меня для него не существует. – Я беспомощно взмахнула рукой. – Понимаю, сейчас это глупо звучит, но тогда… Мне стало обидно. Очень. И я ушла.

– Черт, – прошипел Навид. – Похоже, и впрямь придется кое из кого дурь вышибать.

– Совсем не обязательно. – Я опустилась на пол. – Все в порядке. Не буду больше ходить к Джордану на уроки. Еще не поздно отказаться.

– Нет, поздно. – Навид качнул головой. – Наверняка уже все классы укомплектованы. Тебя, конечно, никто не неволит, но, если откажешься, это в транскрипте[9] будет отображено, и тогда…

– Плевать на транскрипт, – бросила я.

– Ладно, успокойся. – Навид целых пять секунд смотрел сочувственно, пока его не осенило. – Одного не пойму: зачем прогуливать урок с парнем, для которого ты пустое место?

Я вздохнула.

– Парень был другой.

Навид не скрывал изумления.

– Другой? Ребята, вы слышали? Есть еще и другой парень!

Карлос заржал.

– Незаметно сестренка подросла, да? – усмехнулся Джакоби.

Биджан подмигнул мне и шепнул:

– Так держать!

Я зажмурилась. Перевела дух. Выкрикнула:

– Вы трое, заткнитесь! Не порите чушь.

– Ну и кто он, этот другой? – не отставал Навид. – Имя у него есть?

– Нет, – отрезала я.

Навид рот разинул.

– Ни фига себе. Да ты, похоже, к нему неровно дышишь.

– Ничего подобного, – прошипела я. – Просто не трогай его, и все.

– А что, имеются причины тронуть? – Ухмылка так и играла на его губах.

– Может, уже тренироваться будем, а?

– Обязательно будем. Вот скажешь, как того типа зовут, сразу и начнем.

Я вздохнула. Определенно, дальнейшие запирательства только усугубили бы ситуацию. Поэтому я сдалась.

– Его зовут Оушен.

Навид нахмурился.

– Дурацкое имя!

– Знаешь, про твое имя можно то же самое сказать.

– Ничего подобного. У меня имя – супер.

– Короче: Оушен – мой партнер по лабораторкам на биологии. Он возмутился, что Джордан такой бестактный, и поэтому тоже ушел с урока.

Я видела: брат не очень-то верит. Впрочем, он слушал молча. Даже стал терять интерес к моему рассказу. Я занервничала. Потому что и сама хотела кое о чем спросить Навида. Целый день промаялась: спрашивать – не спрашивать, а если да, то в каких выражениях. Это меня утомило. Была не была, подумала я.

– Слушай, Навид…

Он как раз тащил что-то из сумки. Обернулся ко мне.

– Ну?

– Как по-твоему…

Я уже раскаивалась, что подняла тему.

– Что по-моему?

Я сделала глубокий вдох.

– Как по-твоему, я хорошенькая?

Реакция брата была нелепой, неописуемой. На его лице разом отразились шок, недоумение и смущение.

А потом он расхохотался. Громко. Безудержно. Неуместно.

Я помертвела.

– Боже. Забудь. Не надо было спрашивать. Какая же я дура.

Я пошла прочь из студии. Была на полпути к дверям, когда Навид, нарочито шаркая ногами, приблизился ко мне.

– Да подожди ты. Извини…

– Проехали, – бросила я, красная до корней волос.

Биджан, Карлос и Джакоби стояли совсем рядом. Не хватало, чтоб услышали! Напрасно я делала брату страшные глаза – он не внимал.

– Навид, я не хочу об этом говорить. Забудь, что я вообще спрашивала, о’кей?

– Ты не поняла. Я просто не ожидал такого, вот и все. От тебя не ожидал.

– Чего ты не ожидал? – встрял Биджан.

Хоть бы мне сквозь землю провалиться!

– Ничего, – отмахнулась я и снова сверкнула глазами на брата. – Верно, Навид?

Брат оглядел всех троих и вздохнул.

– Ширин интересуется, хорошенькая она или нет. Только, – он посмотрел на меня, – я не хочу отвечать. Такие вопросы братьям не задают. Вот что, Ширин, спроси лучше ребят.

– Господи! – выдохнула я.

Убить его мало, этого Навида. Честное слово, голыми руками задушила бы.

Но я только выкрикнула:

– Ты что, больной?!

– По-моему, хорошенькая, – вдруг выдал Карлос. Он перешнуровывал кеды, на меня даже не глядел. С такой же интонацией мог бы погоду обсуждать.

Я уставилась на него, потрясенная.

– То есть вообще-то ты людей отпугиваешь. А так – вполне. Вполне ничего. – Карлос пожал плечами.

Я нахмурилась.

– Я людей отпугиваю?

Карлос молча кивнул. Взгляда от шнурков он так и не поднял.

– А ты, Биджан, тоже так считаешь?

– Ну да. – Биджан сморщил лоб, словно его спрашивали об очевидных вещах. – Конечно, отпугиваешь.

Я попятилась.

– Да с чего вы взяли? Вы что, серьезно?

Все дружно кивнули. Навид в том числе.

– Но ты все равно красивая, – добавил Биджан. – Если тебе от этого легче.

У меня челюсть отвисла.

– То красивая, то отпугиваю. Объясните уже.

Они стали пожимать плечами.

– Тебя злюкой считают, – наконец признался Навид.

– Да кто, кто считает? Куча придурков? – взорвалась я.

– Вот видишь? В этом твоя проблема, – пояснил Навид.

– Моя проблема? Каждый день меня изводят всякие выродки, а я радоваться должна?!

– Не должна, – заговорил Джакоби. Тон меня потряс. Джакоби стал вдруг совершенно серьезен. – Просто по-твоему выходит, что выродки – буквально все. Без исключения.

– Так и есть.

Джакоби покачал головой.

– Слушай, я знаю, каково оно – психовать без передышки. Правда знаю. Тебе нелегко приходится, с этим не поспоришь. Но так нельзя, Ширин. Может плохо кончиться. Я на себе испытал. Злоба – она не обидчиков – она тебя убивает.

И тут я посмотрела на него. Нет, не так, как раньше. Я постаралась увидеть реального Джакоби. Что-то такое появилось в его глазах. Не жалость, не сочувствие. Джакоби признавал меня за свою. Разделял мою боль и мою ярость, как никто и никогда прежде.

Ни за родителями, ни даже за братом я такого не замечала.

Мне будто грудь пронзили. Мучительно и остро захотелось плакать.

– Постарайся быть счастливой, – посоветовал Джакоби. – Этим любого выродка наповал сразишь.

Глава 13

Весь день переваривала слова Джакоби.

Размышляла, пока шла домой, пока мылась в душе, пока ужинала. Размышляла после ужина, сидя в наушниках за письменным столом и глядя в стену.

Потом встала, заперла дверь – и продолжила размышления. Отвлеклась узнать, который час. Оказалось, десятый. В доме все затихло. Самое приятное время – родители не сразу придут, чтобы заставить ложиться спать. Потому что сейчас они совершают вечернюю молитву, и я, по их представлениям, занята тем же. Следовательно, мешать мне нельзя. На самом деле я сидела в постели с дневником на коленях.

Передо мной белела чистая страница. В голове шла напряженная работа.

Впервые я задумалась: может, я действительно неправа? В смысле, тотально неправа? Может, гнев, моим попустительством, скрыл от меня все хорошее, что есть в жизни? Или даже так: я настолько боялась превратиться в стереотипную хиджаби, что сама стереотипизирую окружающих?

Мысли перекинулись на Оушена.

Он чего только не делает, думала я, чтобы мне понравиться, но почему-то его усилия меня только злят и смущают. Я отталкиваю Оушена, потому что боюсь даже минимального сближения с человеком, который однажды причинит мне боль (что причинит – я не сомневалась). Я никому не доверяю. Вообще никому. Предыдущие проявления жестокости истончили мою кожу, и теперь даже пустяковая обида оставляет шрамик. Например, кассир в продуктовом магазине посмотрит косо, а переживаний – на целый день. Я извожу себя подозрениями: почему женщина так груба? Она расистка или просто встала не с той ноги?

Когда все люди, без исключения, успели превратиться в монстров?

Как случилось, что я перестала различать нюансы? Почему воспринимаю мир как полигон боли, почему чувствую вечную потребность защищаться?

Проклятье!

Размышления меня утомили. Вымотанная, я взяла телефон и напечатала эсэмэску:

Привет. Почему тебя сегодня в классе не было?

Оушен ответил немедленно.

Вау

Вот не думал, что ты заметишь.

Можешь выйти в Интернет?

Я улыбнулась.

jujehpolo: Привет

riversandoceans04: Привет

riversandoceans04: Извини, что бросил тебя на биологии

riversandoceans04: Ужасно в одиночку свежевать кошачий труп

jujehpolo: Ага, хуже заданий ни в одной моей школе не было

riversandoceans04: Добро пожаловать

Вдруг я застыла. Не знаю почему. Вроде ничего плохого не случилось. Подумаешь, несколько слов на экране. Только я чувствовала: что-то не так. Оушен ушел в себя. Отдалился. Чушь. Он ведь и не приближался.

jujehpolo: Эй! У тебя все в порядке?

riversandoceans04: Да

riversandoceans04: Типа того

Я ждала.

Секунды текли, ничего не происходило. Оушен не писал.

jujehpolo: Хочешь это обсудить?

riversandoceans04: Вообще-то нет

jujehpolo: У тебя проблемы из-за прогула?

riversandoceans04: Нет

jujehpolo: Из-за чего-то другого?

riversandoceans04: Ха!

riversandoceans04: Тебе не кажется, что мы таки ведем обсуждение?

jujehpolo: Кажется

riversandoceans04: И мне кажется

jujehpolo: У тебя из-за меня проблемы, вот я и беспокоюсь

Не дождавшись ответа, я отправила еще одно сообщение. И Оушен тоже отправил. Вышло одновременно.

Я написала:

Мой брат до тебя докопался, да?

Оушен написал:

Не беспокойся, ты тут ни при чем.

Затем, наверно, прочитал мое сообщение.

riversandoceans04: Что?

riversandoceans04: Зачем твоему брату до меня докапываться?

riversandoceans04: Я и не знал, что у тебя есть брат

riversandoceans04: Погоди

riversandoceans04: Ты что, брату обо мне рассказала?

Черт.

jujehpolo: Выяснилось, что мистер Джордан хлопотал за наш брейк-клуб

jujehpolo: Он стукнул моему брату, что я сегодня самовольно ушла из школы. С парнем

jujehpolo: Брат рассердился

jujehpolo: Сейчас порядок. Я ему все объяснила

riversandoceans04: Вот как

riversandoceans04: Тогда почему он должен до меня докапываться?

jujehpolo: Причин вроде нет

jujehpolo: Просто он подумал, что мы вместе прогуливали

riversandoceans04: Так оно и было

jujehpolo: Ну да

riversandoceans04: Теперь у твоего брата на меня зуб?

jujehpolo: Он с тобой даже незнаком

jujehpolo: Просто он чересчур меня опекает

riversandoceans04: Погоди, он кто? Он в нашей школе учится?

jujehpolo: Да. В выпускном классе. Его зовут Навид

riversandoceans04: Понял

riversandoceans04: Нет, я с ним незнаком

jujehpolo: Логично

riversandoceans04: Так мне что, опасаться надо?

riversandoceans04: Твоего брата?

jujehpolo: Нет, не надо

jujehpolo: Что за чепуха

jujehpolo: Извини, я не хотела тебя запугивать

riversandoceans04: Я не боюсь

Конечно, чего ему бояться?

Я выждала несколько секунд. Оушен не отвечал. Тогда я сама написала:

jujehpolo: Так и не скажешь, что с тобой сегодня случилось?

riversandoceans04: Смотря что тебя интересует

riversandoceans04: Потому что случилось много чего

В животе что-то екнуло. Оушен имеет в виду нас? Наш разговор? Пыльная улица заштатного городишки. Двое, стоящие подозрительно, пугающе близко. Что это значило? Значило ли хоть что-нибудь? Может, это только мой желудок сводит. Может, я свои чувства проецирую на слова Оушена.

Может, я с ума схожу.

Я еще думала, как ответить, но тут Оушен написал:

riversandoceans04: Эй, ты все еще на связи?

jujehpolo: Да

riversandoceans04: А позвонить тебе можно?

jujehpolo: Что?

jujehpolo: Ты хочешь по телефону поговорить?

riversandoceans04: Да

jujehpolo: Зачем?

riversandoceans04: Хочу услышать твой голос

Меня затрясло. Не скажу, что это было неприятно. Голова закружилась, объятая мягким теплом. В ней словно газировка забулькала, зашипела. Хорошо бы продлить это ощущение, хорошо бы на нем все и кончилось. Чем на связь по телефону выходить, я бы охотнее раскладывала наш онлайн-разговор на атомы, упивалась бы им в одиночку. Разобрала бы каждую фразу, каждое слово – и снова сложила бы. Может, тогда мне бы открылся истинный смысл. В идеале я бы предпочла, чтобы последней фразой, сказанной Оушеном, была вот эта: «Хочу услышать твой голос».

Я напечатала «о’кей».

Ожидаемое «привет» из телефона стало едва ли не самым мощным потрясением на физическом уровне. Я напряглась. Сколько раз я говорила с Оушеном – как-никак мы вместе препарировали кошку, – но по телефону голос звучал иначе. Все было иначе. Сотовая связь изолировала нас от остального мира, будто вибрации наших голосов натолкнулись друг на друга где-то в открытом космосе.

Оушен сказал «привет» – и меня как волной накрыло.

– Привет, – ответила я. – Странно как-то.

Он рассмеялся.

– По-моему, здорово. Ты будто бы совсем рядом.

При личном общении я этого не замечала – вероятно, потому, что на другое отвлекалась, – а тут заметила: голос у Оушена на редкость приятный. По телефону, во всяком случае, звучит классно.

– Ну да, – проговорила я, – наверно, для того телефон и придумали.

– Значит, твой брат хочет дурь из меня вышибить, так?

– Что? Нет! То есть вряд ли. Нет, точно нет.

Он рассмеялся.

– А у тебя есть братья или сестры? – спросила я.

– Нет.

– Понятно. Может, так лучше.

– Не знаю. Я бы не прочь иметь брата или сестру.

– Да, порой это кстати. – Я помедлила, взвешивая слова. – Я, например, с братом в очень хороших отношениях. Правда, был период, когда мы без конца ссорились.

– Да ну? Скверно.

– Еще бы. – Я выдержала паузу. – Зато брат научил меня драться. Такой побочный эффект от домашних потасовок.

– Серьезно? – Судя по тону, Оушен удивился. – Ты правда умеешь драться?

– Не то чтобы очень хорошо.

– Гм, – произнес он, очевидно обдумывая сказанное.

Я выждала пару секунд.

– Ну так что у тебя сегодня стряслось, Оушен?

Послышался вздох.

– Если тебе совсем не хочется про это говорить, то не будем. Но если хоть немножко хочется, я выслушаю.

– Я бы рассказал, – теперь голос доносился будто издалека. – Но, может, лучше не надо.

– Ну, как знаешь. – Я смутилась. – Если не дозрел…

– Вот именно – не дозрел. Мы с тобой еще не настолько, гм…

– Ладно, ладно.

– Понимаешь, я даже твоего второго имени не знаю. Не могу я с тобой обсуждать своих предков.

– У меня только одно имя.

– Да? А как насчет…

– А не многовато ли вопросов?

Молчание.

– Это плохо?

– Нет. Просто… просто я бы тоже не прочь тебя поспрашивать.

Секунду он молчал. Наконец ответил тихо:

– Я слушаю.

Так я узнала, откуда взялось имя Оушен. Все оказалось довольно просто. Мама Оушена бредила водными просторами; по иронии судьбы, сам Оушен боится утонуть, плавает как топор и на океаны чихать хотел. Второе имя у него – Десмонд. Получается, Оушен – парень не с двумя, а с тремя собственными именами. Я ему сказала, что Десмонд отлично звучит, а он объяснил: так звали дедушку. Я спросила, помнит ли Оушен дедушку, он сказал – нет, не помнит, родители развелись, когда ему было всего пять, он потерял связь с родными по отцовской линии, да и самого отца видит от случая к случаю. Мне хотелось еще поспрашивать о родителях, но я не решилась, поэтому спросила, какой университет Оушен себе наметил. Он сказал, не знает, на чем остановиться – на Колумбийском университете или на Беркли. Беркли идеально подходит, если бы не одно «но» – он расположен в небольшом городе, а Оушену непременно хочется в мегаполис. Я ответила, что помню, как он это говорил. Он продолжил:

– Ну да. Знаешь, я иногда думаю, надо было в другой семье родиться.

– В смысле?

– Понимаешь, мне кажется, вокруг меня одни мертвецы. – Сказано было с такой яростью, что я опешила. – Никто не думает. Всех все устраивает. А поглядеть – что конкретно? Ведь дерьмо же кругом. Самое настоящее дерьмо. Не хочу таким же стать.

– Да, мне бы тоже этого не хотелось.

– Тебе и не грозит.

– Да? – Я удивилась. – Спасибо.

А потом Оушен спросил:

– Ты когда-нибудь с парнем встречалась?

Я оцепенела. Выдавила:

– Никогда не встречалась. Нет. Никогда.

– Почему?

– Почему? – Мне стало смешно. – Даже не знаю, с чего начать. Ну, во-первых, родители, если бы я с ними таким желанием поделилась, были бы в ужасе. Им до сих пор кажется, что мне пять лет. Во-вторых, мы вечно переезжаем. Просто нет времени на развитие отношений. А вообще-то, Оушен, – я снова хохотнула, – парни, как бы это сказать, не находят меня привлекательной. Никуда не приглашают…

– Ну а если бы парень тебя пригласил?

Этот поворот мне сразу не понравился.

Если честно, я не думала, что дело зайдет настолько далеко. Убеждала себя: Оушен мной не заинтересуется. Никогда. Только худший сценарий не проиграла – что, если все-таки заинтересуется?

Хороший парень этот Оушен, думала я, только очень уж наивный.

Может, изрядно постаравшись, я бы и справилась с вечным раздражением; может, для разнообразия смягчилась бы. Но ведь оптимизмом мироустройства не изменишь. Оушен – милый, симпатичный, гетеросексуальный белый парень, и у мира на него планы. Иранка – мрачная, сомнительной внешности, да еще и с шарфом на голове – в этих планах не фигурирует. Значит, нужно спасти Оушена от него самого.

Поэтому вопрос о свидании я оставила без прямого ответа.

Попыталась ответить уклончиво.

– Вообще-то приглашения поступали. Правда, нечасто. Но все-таки. Пару лет назад. У Навида тогда был, гм, трудный период. В смысле, брат сам был трудный. Ну вот, однажды он заглянул в мой дневник, вычислил, о каких именно безрассудных соискателях я там писала, и поколотил их. – Я выдержала паузу. – Как ты понимаешь, с тех пор моя личная жизнь расцвела пышным цветом.

Не знаю, на какую реакцию рассчитывала. Когда Оушен уточнил: «Ты ведешь дневник?», я поняла: хотелось услышать что-то другое.

– Ну да, – ответила я.

– Это же здорово!

Тут до меня дошло: пора закругляться. Что-то происходило; что-то менялось. Стало страшно.

И я выпалила:

– Слушай, давай попрощаемся. Поздно, я еще не все уроки сделала.

– Ладно, – ответил Оушен.

Даже по этим двум слогам я уловила: он такого не ожидал. Он, может быть, даже огорчен.

– Завтра будешь в школе, Оушен?

– Конечно.

– Вот и хорошо. – Я выдавила улыбку, даром что Оушен не мог ее видеть. – Пока.

Нажав на кнопку отбоя, я почти упала на кровать и зажмурилась. Меня трясло. Дрожь проникла, кажется, даже в костный мозг.

Какая же я дура.

Знала ведь, знала, что не надо, а все-таки написала Оушену, заморочила бедного парня. Он же представления не имеет, во что впутался. Для него все проще простого: приглянулась девчонка, он и ляпнул: ты, мол, красивая. Этой бы девчонке его послать куда подальше, а она – я – не послала. И вот что мы теперь имеем. Судя по всему, Оушен пытался назначить свидание. В его мире такое поведение логично, следующий, ожидаемый шаг после ремарки о красоте. А мне оно зачем? Мне драма не нужна. Не в моих она интересах.

Одно слово: дура.

Потеряла бдительность – и пожалуйста, симпатяга Оушен тут как тут, хозяйничает в моей голове, выметает здравый смысл. А все из-за Джакоби. Наговорил всякого. Отвлек. За частностями скрыл общую картину.

Которая всегда неизменна.

Я сглупила, раскрывшись. Допустила ошибку. Нельзя и дальше разговаривать с Оушеном. Надо все переиграть.

Переключить передачу.

И поскорее.

Глава 14

Четыре дня подряд я игнорировала уроки мистера Джордана.

Сходила к завучу, попросила, чтобы меня вычеркнули из списков. Сказала, не хочу больше заниматься глобальными перспективами. Завуч: почему? Я: не нравится. Занятия не нравятся, методы преподавания не нравятся.

Ничего не вышло. Завуч объявила, что классы укомплектованы, что мне светит крайне низкий балл, с которым ни в один приличный университет не поступить. Я пожала плечами. Она сдвинула брови. С минуту мы смотрели друг на друга. Наконец она пообещала уведомить мистера Джордана о моем намерении. Если он позволит, тогда, пожалуй… Я сказала: «Годится».

И забила на глобальные перспективы. Первые три дня прошли спокойно, а на четвертый день – это был четверг – Джордан отловил меня возле шкафчика.

– Здравствуй, Ширин. Тебя в классе не видно. В чем дело?

Джордану достался мой мрачный взгляд. Затем я намеренно громыхнула дверцей шкафчика. Заперла ее на кодовый замок.

– Не хочу больше у вас заниматься.

– Да, я об этом слышал.

– Значит, порядок.

И я пошла прочь.

Джордан двинулся следом.

– Может, уделишь мне минутку времени, а? На разговор?

– По-моему, разговор уже имеет место.

– Ширин, извини меня. Похоже, я сделал что-то не так. Хочу это с тобой обсудить.

Я остановилась посреди холла. Повернулась к Джордану. Ни с того ни с сего расхрабрилась.

– Что конкретно вы хотите обсудить, мистер Джордан?

– Определенно, я тебя чем-то обидел…

– Определеннее некуда. Вы меня очень обидели. Зачем вы этот бред затеяли? Вы не просто знали, что Трэвис скажет какую-нибудь гадость – вы от него этой гадости хотели.

Мимо спешили старшеклассники, некоторые замедляли шаг, недоумевая, что это у нас с Джорданом происходит, вид у него был растерянный.

– Ты неправа, Ширин. – Джордан покраснел по самый воротник. – Я ничего такого не хотел. Никаких оскорблений. Я ставил совсем другую цель. По-моему, важно свободно обсуждать стереотипы и их вред. В данном случае я добивался, чтобы Трэвис – и весь класс – уяснили: ты больше, ярче как личность, чем привыкли считать окружающие.

– Допустим, – процедила я. – Процентов на шестьдесят, может быть, и правда. Но остальные сорок процентов – это знаете что? Это ваше стремление прослыть прогрессивным учителем. Вы принесли в жертву мое душевное состояние, позволили меня унизить, лишь бы назавтра вся школа гудела: ах, какой мистер Джордан смелый! Ах, как дерзко он ломает стереотипы!

– Может быть, зайдем в класс, Ширин? – почти взмолился Джордан. Глаза у него стали какие-то собачьи. – Нехорошо говорить здесь, у всех на виду…

Я вздохнула.

– Будь по-вашему. В класс так в класс.

Я честно не понимала, почему Джордан нервничает.

Подумаешь, одной ученицей меньше. Просто я не представляла, каково быть учителем. Наверно, моя жалоба имела для Джордана серьезные последствия. Впрочем, мне было параллельно.

Меня напрягало только, что Джордан такой назойливый.

– Извини, – сказал он в пятый раз. – Мне действительно очень неловко. Я не хотел тебя расстроить. Не думал, что ты все примешь так близко к сердцу.

– Точнее сказать, вы вообще не думали. – Мой голос чуть дрогнул. Храбрости поубавилось. В классной комнате, отделенная от Джордана столом, я вдруг остро ощутила: я имею разговор с учителем. Сколько ни хорохорься, все равно остаешься шестнадцатилетней девчонкой в полной зависимости от взрослых. Это осознание, наверно, у меня в генах засело и вот проявилось. Взрослые возникают и исчезают, скользят, не задевая память – со своими низкими зарплатами и высокими амбициями. – Не нужно быть семи пядей во лбу, – заговорила я уже мягче, – чтобы представить, насколько обидны такие эксперименты. Но я даже не про обиду. Речь не о моих личных чувствах.

– О чем же тогда?

– О вашей медвежьей услуге. Если бы вы хоть секунд пять подумали, какова на самом деле моя жизнь, вы бы поостереглись облегчать ее. Каждый день мне в лицо говорят мерзости – по-вашему, это не напрягает? По-вашему, я недостаточно дерьма проглотила? Так я вам скажу: на всю оставшуюся жизнь наелась. А вы из меня объект эксперимента сделали.

– Прости.

Я покачала головой. Отвела взгляд.

– Что мне сделать, Ширин? Как искупить вину? Как привлечь тебя к занятиям?

– Сделку предлагаете? Я на такое не пойду.

– Но как же нам без тебя, а? Нам необходим твой голос. То, что ты сейчас высказала мне, нужно сказать всему классу. Если меня опять занесет, у тебя эксклюзивное право меня обуздывать. Сама подумай: ты вот сбежала, едва стало трудно, как же мы, остальные, поймем, что правильно, а что неправильно? Кто нас научит?

– По слухам, в библиотеках полно книг.

Джордан рассмеялся. Затем вздохнул. Принял более свободную позу – откинулся на стуле.

– Понятно, понятно. – Он поднял руки: дескать, сдаюсь. – Уяснил. Учить других – не твоя забота, верно?

– Вот именно. Я чертовски устала, мистер Джордан. Сколько себя помню, столько и учу людей. Это выматывает. На ксенофобов требуется уйма терпения. У меня оно на исходе. Нет больше сил объяснять, что я не кусок дерьма, а значит, и относиться ко мне нужно как к человеку, и что цветные – все разные, исповедуют разные религии, имеют разные стремления. Вообще по-разному воспринимают мир. – Я сама не сознавала, что отчаянно мотаю головой. – Почему я должна без конца повторять: расизм – это плохо, расизм – это плохо? Я что, нанималась?!

– Нет, конечно.

– То-то и оно.

– Понимаю.

– Сомневаюсь.

Он подался ко мне.

– Возвращайся в класс, Ширин. Пожалуйста. И прости меня.

Как же он меня измотал.

Никогда прежде я не имела таких разговоров с учителями. Соврала бы, сказав, что Джордану своими извинениями не удалось меня тронуть. Он и впрямь казался – только казался? – искренним. И я подумала: может, дать ему второй шанс?

Нет, так легко он не отделается.

– Я принимаю ваши извинения, мистер Джордан, но очень сомневаюсь в искренности вашего желания видеть меня в классе.

Он так и вытаращился.

– Сомневаешься? Почему?

– А вам это надо? Допустим, вы затеете еще какой-нибудь эксперимент, а я вам в лицо скажу, перед всеми: черта с два. Вы же мне сами разрешили. Что тогда?

– Тогда я отступлюсь, – невозмутимо ответил Джордан.

Чем вынудил меня сказать:

– Ладно, приду на следующее занятие.

Мистер Джордан широко улыбнулся – я думала, у него череп расколется надвое.

– Правда, Ширин?

– Правда.

Я поднялась.

– Нас ждет поистине захватывающий семестр, – зачастил Джордан. – Ты не пожалеешь, честное слово.

– Поживем – увидим.

Джордан тоже встал.

– Кстати, Ширин, я очень рад, что ваша брейк-данс-команда примет участие в конкурсе школьных талантов. Поздравляю.

Я похолодела.

– В чем в чем?

– В конкурсе талантов… – смутился Джордан. – Ваш брейк-клуб… он…

– Он – что?

– Твой брат подал заявку еще две недели назад. Разве он ничего не говорил? Так вот, сегодня заявку приняли. Вы в списке, Ширин. Это ведь здорово, не так ли?

– О черт! – простонала я.

– Почему черт? Мне кажется, вы отлично выступите…

– Мне пора, – отрезала я. Успела перешагнуть порог, когда Джордан позвал меня по имени.

Я обернулась.

Увидела его погрустневшие глаза.

– Я очень надеюсь, Ширин, что это происшествие не ввергнет тебя в депрессию. Поверь, после окончания школы жизнь сразу меняется к лучшему.

Чуть не съязвила: «Тогда почему же вы торчите в старшей школе?» Сдержалась. Пусть потешится своей многоопытностью. Вместо ответа я чуть улыбнулась.

И закрыла за собой дверь.

Глава 15

Едва я вошла в студию, Навид хлопнул в ладоши и объявил:

– А у меня суперновость!

– Да ну?

Я швырнула рюкзак. Хотелось убить брата.

– Грядет конкурс школьных талантов. – Навид ухмыльнулся. – Он состоится через две недели после зимних каникул, а значит, у нас на подготовку три месяца. Вот прямо сейчас и начнем.

– Что за чушь, Навид!

Улыбка мигом исчезла.

– Я думал, Ширин, сегодня ты будешь помягче. Как же твой новый план?

Я закатила глаза.

– Какого черта ты мне не сказал про дебильный конкурс?

– Да мне и не снилось, что ты будешь против!

– А я – против. Против! С чего ты взял, будто я соглашусь выступать перед всей школой? Ты не подумал, что я ее ненавижу?

– Подумал. Просто ты практически все ненавидишь, так что меня это соображение не остановило.

– А вы трое? – Я завертелась на месте. Джакоби, Карлос и Биджан прикидывались, будто не слышали перепалки с Навидом. Теперь каждый по очереди посмотрел на меня. – Вы трое разве хотите выступать перед всей школой?

Карлос пожал плечами.

Биджан, чтобы не отвечать, приложился к бутылке с водой.

Джакоби попросту рассмеялся мне в лицо.

– А что? По-моему, круто.

Приехали. Получается, я из мухи слона сделала. Единственная из команды сочла конкурс дурацкой затеей.

Я вздохнула и буркнула:

– Ладно.

Села на пол, начала перешнуровывать кеды.

– Не дуйся, Ширин, – сказал Навид. – Будет здорово, поверь мне.

– Здорово? Я еще даже в крабике не держусь! Я опозорюсь!

– Давай я об этом буду беспокоиться, ладно? Ты с каждым днем справляешься все лучше. А времени еще вагон.

Я тихо выругалась.

Биджан подсел ко мне. Ему достался взгляд исподлобья.

– Чего надо?

– Ничего.

Биджан носил в каждом ухе по алмазной пуссете. Брови у него были безупречные. Зубы – ослепительной белизны. Насчет зубов я заметила, потому что он вдруг мне улыбнулся.

– Чего скалишься?

– Что тебя напрягает, Ширин? – последовал смешок. – Почему ты так раскипятилась?

Я покончила со шнурками.

– Ничего не раскипятилась. Я в порядке.

– Вот и славно. Вставай, давай.

– Зачем?

– Научу тебя делать бэкфлип.

Я вытаращила глаза.

Биджан небрежно махнул рукой.

– Да не упирайся ты!

– Зачем мне бэкфлип?

Биджан рассмеялся.

– Потому что это прикольно. Ты миниатюрная, но сильная. У тебя легко получится.

Ага, как же.

Я думала, руки переломаю. И позвоночник. Но мне все равно понравилось. Биджан, оказывается, одно время занимался гимнастикой. У него движения настолько отточенные, что я недоумевала: охота ему размениваться на такую ерунду, как наш клуб. Я была ему благодарна. Биджан меня жалел, в этом сомневаться не приходилось, но жалел без уничижения, и я против занятий с ним ничего не имела. Даром что Биджан целый час только и делал, что выставлял меня на посмешище.

После как минимум сотой неудачной попытки я не встала. Лежала на полу, на спине. Дышала со свистом. Чувствовала противную дрожь в конечностях. Навид тем временем ходил по студии на руках, ногами выполняя ножницы. Джакоби оттачивал мельницу – классический силовой элемент, который у него и так отлично получался. Джакоби пытался сделать так, чтобы мельница плавно перетекала во флай. Карлос – руки в боки, шлем под мышкой – наблюдал за усилиями Джакоби. Крутиться на голове Карлос мог, наверно, сутками, причем даже и без шлема. Я смотрела на всех четверых чуть ли не с подобострастием. Конечно, ребята не против конкурса! Они уже сейчас – супер.

Не то что я – самое слабое звено.

– Не волнуйся, все получится! – Биджан легонько толкнул меня локтем.

Я подняла взгляд.

– Кстати, Ширин, не ты одна школу ненавидишь. Хвалиться тут нечем.

– А кто хвалится?

– Никто. Я просто так – проверял.

– Слушай, ты говорил, что на восемьдесят процентов гей. А разве это не то же самое, что бисексуал?

Биджан нахмурился. Поколебался, прежде чем сознаться:

– Да, пожалуй.

– Пожалуй? То есть ты не уверен?

Он по-птичьи склонил голову.

– Вообще-то я еще не определился.

– А родители твои в курсе?

– Угадай с трех раз.

– Значит, не в курсе.

– Вот именно. И не надо их просвещать. Мне сейчас вот только душеспасительной беседы и не хватало.

– О’кей.

– Может, на смертном одре я и сознаюсь.

– Как хочешь. – Я пожала плечами. – Твои восемьдесят процентов я с собой в могилу унесу.

Биджан расхохотался.

– Чудна́я ты!

– Почему это?

Он покачал головой. Уставился в стену.

– Просто чудна́я, и все.

Задать следующий вопрос я не успела. Навид заорал, чтобы я собирала вещи – время истекло, сейчас другие ребята придут заниматься.

– Я чертовски голоден, – объявил брат, первым выскочив из студии. – Кто со мной обедать?

До сих пор я не задумывалась, на какие мысли навожу окружающих. Десятиклассница, вечно околачивающаяся в компании парней, притом старших парней. Для меня это было привычно. Навид – мой брат, остальные – его друзья. Ничего принципиально нового. Сколько себя помню, от приятелей Навида ступить было некуда. Чем психовать, легче смириться. Воспринимать их как необходимое зло. Брат с компанией вваливался – и уничтожал мои лакомства. Пачкал и разбрасывал мои вещи. Не раз и не два из туалета, примыкавшего к моей спальне, выходил, нимало не смущаясь, какой-нибудь оболтус и объявлял: я окно разбил, стесняешься – попользуйся пока другим сортиром.

Кого угодно взбесит.

Самое плохое – приятели Навида были как на подбор симпатяги. Но к концу недели тесного общения с каждым таким симпатягой неизменно возникала потребность забаррикадироваться в спальне.

На тренировке я как-то позабыла, что старшую школу никто не отменял. Лишь когда мы вышли из студии, вспомнила. Причем сразу все: и в стенах какого заведения нахожусь, и что нахожусь в них с группой классных парней. Настолько классных, что разговором со мной и чирлидерша не побрезгует.

С некоторых пор, стоило поднять взгляд, я непременно напарывалась на группу чирлидерш. Мне бы догадаться: девчонки просто ждут очереди, им тоже нужна танцевальная студия для занятий. Но я тормозила непростительно долго. Впрочем, к тому дню, о котором идет речь, я уже не удивлялась, не вздрагивала при виде красоток с помпонами. Удивилась и вздрогнула я, лишь когда одна из них мне помахала.

В первый момент я решила, чирлидерша просто досадливо от чего-то отмахивается. Я мысли не допускала, что она зовет меня. Целых пятнадцать секунд я не реагировала, пока Навид не толкнул меня под ребро.

– По-моему, Ширин, вон та девчонка хочет с тобой поговорить.

Звучало нелепо, но оказалось правдой.

– Хотеть не вредно, – буркнула я. – Может, уже пойдем, а, Навид? Ты вроде проголодался.

– К тебе человек обращается, а ты – мимо? – возмутился Джакоби.

– Сто процентов из ста – ничего приятного она не скажет, – отрезала я. – Так что да: я – мимо.

Биджан покачал головой. Что-то вроде улыбки возникло на его губах – и исчезло.

Навид подтолкнул меня вперед.

– Ширин, ты обещала стать коммуникабельнее.

– Ничего подобного.

Все четверо глядели с таким неодобрением, что я сдалась. Мне претило топать к этой чирлидерше – до нее минимум двадцать пять футов, – но я пересилила себя. Я проделала этот путь.

Как только я достаточно приблизилась, чирлидерша схватила меня за руку. Я похолодела.

– Слушай, – зашептала она, глядя не на меня, а куда-то мне за спину. – Вон тот парень – он кто?

Ну конечно. Как я и предчувствовала. Прегадкий разговор.

– А ты сама – кто? – парировала я.

– Что? – Чирлидерша удостоила меня взглядом. – А! Меня зовут Бетани. Слушай, как тебе удалось? Чтобы такая, как ты, – и дружила сразу с четырьмя клевыми парнями!

Вот она – причина, почему я избегаю разговоров.

– Ты меня для этого звала? Чтобы я тебя свела с одним из четверых?

– Ну да. Вон с тем. – Чирлидерша мотнула головой. – С синеглазым.

– Ты Карлоса имеешь в виду? Того, с кудрявыми черными волосами?

Она закивала.

– Значит, его Карлосом зовут?

Я вздохнула. И позвала:

– Карлос! Будь добр, подойди сюда!

Карлос, изрядно смущенный, приблизился. Впрочем, стоило представить его этой Бетани, как он просиял.

– Приятного времяпровождения, – бросила я. – До новых встреч.

Бетани хотела было рассыпаться в благодарностях. Я только отмахнулась. Никогда еще меня так не унижали девчонки. Парни – да, но чтобы представительницы своего же пола… Я развернулась – и застыла, напоровшись на знакомое лицо.

Из спортзала выходил Оушен.

Объемная сумка за плечами, раскрасневшийся, волосы влажные – наверное, после душа. Мелькнул на секунду. Пересек коридор, исчез за дверью.

У меня сердце упало.

Мы уже три дня не разговаривали. Мне очень, очень хотелось поговорить, но я вела себя правильно. Не давала повода. Ничем не намекала: между нами что-то искрит и может разгореться сильнее. Два раза Оушен пытался перехватить меня после урока, однако я оказывалась проворнее. Я избегала визуального контакта. Не выходила на связь онлайн. На биологии ограничивалась обрывочными фразами, и то строго по делу. Короче, сводила общение к нулю. Пусть, думала я, Оушен не обольщается. Ничего нет и быть не должно. Он недоумевал; он досадовал; он обижался.

А я другого выхода не видела.

Где-то в глубине души тлела трусливенькая надежда: Оушен догадается, что игра не стоит свеч, и оставит меня в покое. Я ведь для него представляю интерес просто как нечто экзотическое, верно? Ну так я такое уже проходила. Подобные увлечения долго не длятся. Или я неправа и он мне не примерещился – новый оттенок, не имеющий отношения к этнографии? Снова и снова я задавалась вопросом: захочет ли Оушен забыть меня? Вернуться к старым приятелям? Завести белокурую подружку?

Понимаю: тут серьезная нестыковка. Я ведь хотела дружить, вот вроде стало получаться – а я сама все порчу. Где же логика? Но логика как раз была. Потому что я мечтала о платонической дружбе – можно и с парнем, но лучше с девчонкой. В идеале – чтобы друзей было несколько. Чтобы я, как все нормальные подростки, в общей веселой компании съедала бутерброд, чтобы мы потом всей толпой шли в кино. Ради такого я бы, пожалуй, могла и прикинуться, будто меня волнуют оценочные тесты. А что я получила? И есть ли они вообще в природе – нормальные подростки с нормальными дружескими отношениями? Все чаще таковые казались мифом.

– Ну, что застыла? Я с голоду умираю. – Навид, опустив ладонь на мое плечо, вывел меня из ступора.

– Ой. Да-да, конечно. – Сама я все еще смотрела на дверь, за которой скрылся Оушен. – Пойдем отсюда.

Глава 16

Как и обещала, на следующий день я появилась в классе мистера Джордана. Но само возвращение прошло тяжелее, чем я рассчитывала. Мне казалось, моего отсутствия не заметят. Подумаешь, меня не было почти неделю! Кому какое дело? А вот же – стоило сесть за стол, ребята из нашей четверки глаза вытаращили. Решили, наверное, что имела место выволочка, после которой я буду как шелковая.

– Вы чего? – спросила я.

– Ты и правда хотела бросить занятия?

Вопрос задала девчонка по имени Шона.

– Ну да. А тебе-то что?

– Очуметь. – Теперь на меня во все глаза глядела Лейлани. – Ты ненормальная!

Райан, единственный парень в группе, во время дискуссий никогда не смотревший мне в лицо, нарочито громко зевнул.

Я сдвинула брови.

– Почему это я ненормальная? Ты же, Лейлани, сами видела, в какое положение меня поставил мистер Джордан.

Мой ответ не убедил ни Лейлани, ни Шону.

– Слушай, а почему Оушен тогда за тобой увязался? – допытывалась Лейлани.

Вот чего ей надо, а? Заняться больше нечем, кроме как моей личной жизнью? И откуда она вообще знает, кто такой Оушен? Глобальные перспективы – электив, тут ребята с разных параллелей. Например, Лейлани и Шона годом моложе меня.

– Понятия не имею, – ответила я. – Может, ему тоже эксперимент не понравился.

Шона хотела еще о чем-то спросить, но тут мистер Джордан с силой хлопнул в ладоши и разразился громогласным приветствием:

– Сегодня, друзья мои, у нас будут перемещения.

Прямо у доски он попытался сплясать ча-ча-ча. Получилось нелепо. Я прыснула. Он остановился, поймал мой взгляд, улыбнулся и произнес:

– Ширин! Как славно, что ты вернулась!

На меня стали оглядываться.

Я проглотила очередной смешок.

– Итак, – мистер Джордан теперь обращался ко всему классу, – вы готовы, друзья? – Он выдержал эффектную паузу и объявил: – Формируем новые группы! Прошу всех встать!

По классу пошел неодобрительный гул. На сей раз я разделяла общее мнение. Как и все остальные, не хотела никаких новых знакомств. Терпеть их не могла.

Но деваться было некуда. Я поднялась с места и скоро усилиями мистера Джордана оказалась в компании трех девчонок. Несколько минут ни одна из нас не осмеливалась поднять взгляд.

– Привет.

Я вздрогнула. Обернулась.

Рядом со мной сидел Оушен.

Не в моей новой группе, нет. В соседней. Совсем близко. Откинулся на спинку стула, глаза тревожные – даже улыбка напряженности не маскирует.

– Привет, – пролепетала я.

– Вот и пересеклись, – констатировал Оушен.

За ухом у него был карандаш. Раньше мне казалось, карандаши за ушами держат только в фильмах; выходит, не только. Вот он, Оушен, и вот он, карандаш. В сочетании – супер. Потому что сам Оушен – супер.

– Ты кое-что уронила.

Оушен протянул мне сложенный листок бумаги.

Я была совершенно уверена, что ничего не роняла. С другой стороны, мало ли… Всякое случается. Короче, я взяла листок – и тотчас тревога в глазах Оушена сменилась какой-то другой эмоцией.

У меня сердце так и заколотилось.

А еще кто-нибудь знает, что ты на уроках музыку слушаешь? Ты и сейчас в наушниках, да? Как тебе удается хорошо учиться – с вечным плеером? Почему ты удалила профиль – тогда, когда мы в первый раз онлайн общались? Видишь, сколько у меня вопросов.

С изумлением я взглянула на Оушена. Он улыбался. Он еле сдерживал смех. Судя по всему, был невероятно собой доволен.

Я покачала головой и сама улыбнулась. Против собственного желания. А потом нарочитым жестом достала и включила айпод.

Отвернулась – и чуть не подскочила на месте.

Все три девчонки таращились на меня, словно не верили, что их такая беда постигла – быть со мной в одной группе.

– Не забудьте представиться, – прогремел мистер Джордан. – Невозможно переоценить значение имени!

Он взял со стола массивный глиняный кувшин, выудил оттуда бумажку, развернул и прочел:

– Сегодняшняя тема – израильско-палестинский конфликт! Чрезвычайно интересно, не так ли? Исламское движение ХАМАС! Терроризм! Замешан ли в нем Иран? Вопросы написаны на доске. Приятных дискуссий!

Я уронила голову на руки.

Едва ли кого-нибудь удивлю, сказав, что игнорировать Оушена у меня совсем не получалось.

Изо всех сил я демонстрировала отсутствие интереса к нему – и преуспела. Но только в демонстрации. Самой себе запрещала думать об Оушене, а получалось, все мысли вокруг него вертелись, к нему возвращались.

Тем более что сам Оушен только и делал, что попадался мне на глаза.

Просто наваждение какое-то. Куда бы я ни шла, непременно натыкалась на Оушена. Я даже стала подозревать участие неких высших сил, подстраивавших эти совпадения, толкавшие нас друг к другу. Но, может, мистика была ни при чем. Просто Оушен выделился для меня из общей массы. Точно так же было с машиной Навида. Пока брат не купил «Ниссан Сентру», я автомобилей этой марки не замечала. Как только купил, мои глаза стали сами выхватывать из транспортного потока каждый старенький «Ниссан».

Как меня это нервировало – не «Ниссаны Сентра», конечно, а Оушен, – слов нет выразить.

Я дергалась уже от одного его присутствия в классе. Биология стала каторгой. Все мои силы уходили на вырабатывание неприязни, которая никак не вырабатывалась. Оушен, казалось, на свет появился, чтобы вызывать глубокую симпатию. При нем хотелось расслабиться, на него хотелось положиться.

Что, понятно, только сильнее меня раздражало.

Я думала, главное – свести разговоры к минимуму. Тогда и напряжение исчезнет. Не тут-то было. В тишине некий невидимый рычаг продолжал работать, наматывать пресловутую связующую нить и натягивал ее до струнного звона. Странным образом, мое молчание оказывалось красноречивее слов. Душило. Тащило в тупик. Я отбивалась, как жертва маньяка. И не могла отбиться.

В понедельник я продержалась всего полчаса. Сидела над дохлой кошкой, не глядя на нее, постукивая карандашом по чистой блокнотной странице, выискивая в Оушене достойные ненависти недостатки. И тут Оушен ко мне обернулся и безо всякого повода спросил:

– Слушай, а я твое имя правильно произношу?

Я так и подпрыгнула. Уставилась на него. Бросила:

– Нет.

– Нет? Ты серьезно? – Оушен засмеялся было, но оборвал себя. – Почему же ты меня не поправишь?

Я пожала плечами. Перевела взгляд на пустую страницу.

– Мое имя никто толком не выговаривает.

– Да ты объясни, как надо. А я уж постараюсь.

Оушен коснулся моей руки. Получил мой взгляд.

– Как же будет правильно, а?

Вообще-то у него «Ширин» звучало лучше, чем у остальных. Оушен, как и положено, растягивал второй слог, но комкал первый. Остальные комкали оба слога, да еще норовили проглотить звук «р». Я принялась объяснять. Нужно, сказала я, тянуть оба «и», чтобы было напевно. Даже нежно.

Оушен повторил за мной несколько раз. Растрогал меня. И чуть-чуть позабавил.

– Как красиво получается, если правильно произносить, – прокомментировал он. – А что значит твое имя?

Я усмехнулась. Просвещать его не хотелось, и я мотнула головой.

– Разве значение какое-то плохое? – напрягся Оушен.

– Нет, – вздохнула я. – «Ширин» значит «сладкая, милая, любезная». А смешно мне из-за нестыковки. Родители, наверно, надеялись, что дочка у них другой вырастет.

– Извини, не понял.

– В любезности меня вряд ли заподозришь.

Оушен рассмеялся. Потом пожал плечами и произнес:

– Ну, не знаю. Пожалуй, имя и впрямь не очень подходит. – Он повертел в пальцах карандаш и продолжил: – Ты не любезная, это верно, ты скорее…

Осекся. Вздохнул. Отвел взгляд.

Я растерялась. Как реагировать? Очень интересно, какая я, по мнению Оушена, только совсем необязательно ему знать, что мне это интересно. Поэтому я ждала молча.

– Ты очень сильная, – наконец выдал Оушен, по-прежнему глядя не на меня, а на карандаш. – Впечатление, будто вообще никого и ничего не боишься.

Вот такой характеристики я точно не ждала. Даже рот раскрыла от удивления.

Сильная, ха! Я себя сильной почти никогда не ощущала. По большей части меня терзал страх.

Так я и таращилась на Оушена. Подняв, наконец, взгляд, он увидел мое напряженное лицо.

– На самом деле я много чего боюсь, – прошептала я.

Мы смотрели друг на друга, прерывисто дыша, когда зазвенел звонок.

Я вскочила, покидала вещи в рюкзак и метнулась вон из класса.

В тот вечер Оушен послал мне сообщение:

Чего ты боишься?

Я не ответила.

Наутро я подготовилась – в класс вступила с нужным настроем, который дался титаническими усилиями. Все, я не девчонка. Я – скучнейший, педантичнейший партнер по вскрытию кошачьих трупов. Но случилось нечто – и мои старания пошли прахом.

Мы с Оушеном столкнулись.

Точнее, он на меня налетел. Или нет. В общем, не знаю. Кажется, мимо Оушена спешил кто-то с дохлой кошкой, и Оушен отступил, давая дорогу, и не рассчитал и толкнул меня на входе в класс. Дальше все как в кино.

Я угодила прямо в его объятия, в полете инстинктивно уцепилась за плечи Оушена, и он удержал меня; обвив меня обеими руками, он выдохнул: «Ой! Извини…» – но не выпустил и даже не отпрянул. Я, еще не понимая толком, что́ произошло, дернула головой, хотела заговорить, однако вместо этого мои губы лишь скользнули по шее Оушена. Запах его тела оглушил меня, мое касание оглушило его – он разжал руки, я не успела восстановить баланс. Качнулась, но Оушен поймал мои ладони в свои и снова не дал мне упасть. Глаза у него стали огромными, глубокими, потрясенными. Я шарахнулась, вырвалась. Разрушила связь. Постаралась унять головокружение.

Ужас, до чего неловко. Правда, вся сцена заняла от силы несколько секунд, вряд ли кто в классе вообще ее заметил. Но Оушен! Оушен коснулся шеи, задержал на ней пальцы. А у меня сердце чуть не выскочило при воспоминании о его объятии.

И за весь урок мы ни словом не обмолвились.

По звонку я схватила рюкзак, готовая спасаться бегством – и тут Оушен произнес мое имя. Только базовые представления об этикете остановили, удержали меня на месте. Сердце бешено стучало – так продолжалось уже час. Меня колотило изнутри, как передержанное в сети зарядное устройство. Перед глазами мелькали разноцветные точки. Словом, мне необходимо было оказаться как можно дальше от Оушена. Я и так уже вымоталась морально, сидя с ним рядом над дохлой кошкой.

Нет, у меня и раньше случались влюбленности, и не раз. С буйными мечтами и дурацкими фантазиями, которыми я прилежно заполняла страницы дневника, чтобы переключиться на новый объект, столь же незначительный, что и прежний. Теперь всех и не упомнишь.

Но ничье прикосновение не вызывало подобных чувств, будто по мне электрический ток пустили.

– Погоди, – сказал Оушен.

Откликнуться, обернуться к нему было трудно, но я все-таки это сделала. И увидела: Оушен изменился. Ему тоже страшно. Не меньше, чем мне.

– Что? – выдохнула я.

– Давай поговорим.

Я качнула головой.

– Нет, мне надо идти.

Оушен сглотнул – его кадык дрогнул. Он промямлил «о’кей», но сделал шаг ко мне, прямо на меня – и в голове моей что-то взорвалось. Не иначе, умерло несколько миллионов нервных клеток. Оушен уставился не на меня, а на два дюйма пустого пространства между нами. Вроде хотел сказать нечто крайне важное, но молчал. Просто стоял, и грудная клетка у него поднималась и опадала, поднималась и опадала, и я смотрела как завороженная, и в голове начиналось кружение, щеки жгло, сердце скакало, не думало замедлять скачку, когда внезапно Оушен вымучил почти беззвучным шепотом, не касаясь меня, даже не глядя мне в лицо:

– Я должен знать… просто ответь – ты то же самое чувствуешь, да?

И поднял взгляд. Посмотрел мне прямо в глаза.

Я ничего не сказала. Потому что забыла, как это – произносить слова. Но Оушен, наверно, прочел ответ в моих глазах. Он еле слышно выдохнул, еще раз взглянул на мои губы. Попятился. Схватил сумку.

И исчез.

Я стояла и думала: я вообще в себя когда-нибудь приду?

Глава 17

На тренировке ни один элемент не получился.

Я забыла простейшие движения. Только одно помнила: мы соприкоснулись случайно – и к чему это привело? А если бы мы соприкоснулись намеренно? Голова бы моя точно лопнула. Я твердила себе: сердце еще пригодится, незачем ему разбиваться. Что из этого получится, неизвестно; к чему мы так придем – скрыто и от нас, и вообще ото всех. Мы тонем, положительно тонем в море, на небе ни звезд, ни луны. Куда плыть, как спасаться, что делать?

Иными словами, я утратила над собой контроль.

Одна мысль осталась, одно желание – целоваться с Оушеном. Раньше я никогда не целовалась. Правда, нашелся смельчак, рискнул чмокнуть меня в щеку. Было не то чтобы противно, а просто ужас до чего неловко. До сих пор при одном воспоминании передергивает. Короче, хотеть-то я хотела, а вот с воплощением на практике точно возникли бы проблемы.

Навид – тот со многими девчонками целовался. Не знаю, что еще он делал, не спрашивала. Наоборот, неоднократно приказывала заткнуться. Почему-то моего брата хлебом не корми – дай пооткровенничать на эту тему. Полагаю, родителям про его похождения известно; уверена, они предпочитают демонстрировать полную неосведомленность. Так ведь легче. А вот если бы папа с мамой узнали, что я, их девочка, только размечталась о поцелуях, их бы разом удар хватил. Однако это не могло остановить полет моей фантазии.

Более того: в мечтах я не видела ничего предосудительного. Другое дело – я была уверена, что от реальных поцелуев аппетит только разыгрался бы.

Внезапно Навид метнул в меня бутылку из-под воды.

– Ширин, ты не заболела? Что-то ты неважно выглядишь.

Я действительно чувствовала себя неважно. Как при высокой температуре. Ей, конечно, взяться было неоткуда, но щеки положительно горели. Да и все тело. Хотелось забраться в постель, спрятаться под одеялом.

– Да, мне что-то нехорошо. Можно, я пораньше уйду? Я прямо домой…

Брат шагнул ко мне, поднял бутылку. Потрогал мой лоб. Округлил глаза.

– Я тебя отвезу, Ширин.

– Серьезно?

– По-твоему, я урод моральный? Отпущу родную сестру пешком до дома топать с температурой?

– Нет у меня температуры.

– Есть, – отрезал Навид.

Он не ошибся. Домой мы с ним приехали рано, до возвращения родителей. Навид отправил меня в постель, принес воды, дал лекарство, подоткнул одеяло. Больной я себя не чувствовала – просто ощущения были принципиально новые, неописуемые. Действительно, странно: температура под сорок, а ни головной боли, ни кашля, ни тошноты. Вообще никаких подозрительных симптомов, только необъяснимый жар.

От лекарства я заснула.

Проснулась в полной темноте. Не сразу сообразила, где нахожусь. Нащупала бутылку с водой, оставленную братом. Выпила всю воду, прижалась пылающей щекой к прохладной стене. Что со мной? Что случилось? Взгляд упал на сотовый телефон. Пять непрочитанных сообщений.

Первые два получены шесть часов назад.

Привет

Как тренировка?

Еще три отправлены десять минут назад. А времени – два часа ночи.

Ты, наверно, спишь

Но если нет – позвони мне, пожалуйста.

(Извини, что транжирю твой запас смс)

Я не была уверена, что в состоянии говорить по телефону, но решила на этой мысли не заостряться. Укрылась одеялом с головой и набрала номер Оушена. Не хватало, чтобы родители услышали мой голос, хоть и приглушенный. Объясняй им тогда, почему тратишь минуты сотовой связи на ночной разговор, да еще и с парнем.

Оушен ответил после первого гудка. Отслеживал телефон, схватил его, едва экранчик загорелся? Тоже боялся, что мать застукает?

Но «привет» он произнес в полный голос, как человек самостоятельный. Похоже, только за мной одной круглосуточный родительский надзор.

– Привет, – прошептала я. – А я под одеялом прячусь.

Он рассмеялся.

– Прячешься? Почему?

– Мои все спят, не хочу их будить. Вдобавок мне влетит, если родители узнают. Мало того что ночью не сплю, так еще и деньги трачу.

– Извини, – сказал Оушен. Впрочем, в голосе никаких извиняющихся ноток я не уловила.

– У меня температура, Оушен. Я как из школы пришла – сразу в постель. Только что проснулась, увидела твои сообщения.

– Температура? Ты заболела? Что с тобой? – заволновался Оушен.

– Пока неизвестно.

– Но сейчас тебе лучше?

– Голова побаливает, а так ничего. – Он не отвечал, и я уточнила: – Ты слушаешь?

– Да, конечно. Я как-то внимания не обратил, а вот ты сказала про температуру – и я понял: мне тоже не по себе.

– Серьезно?

– Да. Я просто…

Меня опять бросило в жар. Лоб запылал.

– Давай поговорим, Ширин? – Его голос немного дрожал. – Ты меня избегаешь, я не понимаю почему, и если мы это не обсудим, я… я не знаю…

– Что не обсудим?

– Наши отношения. – Оушен будто задохнулся. – Господи, что же еще! Есть ты, есть я. Есть мы. У меня, чтобы ты знала, при тебе мысли путаются. – Он помолчал и добавил: – Мне крышу снесло.

Мои мысли тоже поплыли, а сердце пустилось вскачь. Дыхание перехватило. Все тело парализовало.

Ох как хотелось ответить! Только слова не шли на ум. Вдобавок я сильно сомневалась, что нужно их подбирать, произносить с определенной интонацией – короче, заморачиваться. Я бы так и молчала до утра, однако Оушену, видно, ждать было невмочь.

– Скажи, Ширин, – это только со мной происходит? Насчет тебя я нафантазировал, да?

Он застал меня врасплох. Не думала, что Оушен окажется таким храбрым. Что откроется весь, до самой сердцевины. Что своей внезапной уязвимостью даст понять: никаких недомолвок. Никакого кокетства. Вот он, вот его сердце, отданное во власть всех стихий. Как к нему за такое не проникнуться?

Я прониклась.

И здорово испугалась.

До меня стало доходить: жар – прямое следствие утреннего случая в классе, логическое продолжение истории с Оушеном – ведь чем дальше он говорил, тем сильнее меня лихорадило. Голова уже просто плыла, раскаленный мозг испарялся.

Я закрыла глаза. Прошептала:

– Оушен…

– Да?

– Я… я только…

Тут я замолчала. Постаралась совладать с мыслями. Оушен дышал в трубку. Ждал чего-то. Нет, не чего-то – он ждал правды. И, без сомнения, он был ее достоин. Хотя бы ее.

– Ты не нафантазировал, Оушен. Насчет меня.

Он выдохнул. С трудом, с надрывом. Когда он заговорил, голос показался чуть охрипшим.

– Правда?

– Да. Я чувствую то же самое.

Некоторое время мы оба молчали. Просто слушали дыхание друг друга.

– Тогда, Ширин, почему ты меня отталкиваешь? Чего боишься?

– Этого. – Я отвечала с закрытыми глазами. – Этого я и боюсь. Потому что к добру это не приведет. Потому что у нас нет будущего.

– Да почему? Твои родители будут против? Не захотят, чтобы ты встречалась с белым парнем?

Я открыла глаза. Я даже рассмеялась – коротко и грустно.

– Причина не в родителях. То есть они, конечно, твою кандидатуру не одобрят, но не потому, что ты белый. Им вообще ни один парень не подойдет. В принципе. Но мне на это плевать. – Я вздохнула. – Дело не в них.

– А в ком? Или в чем?

Я молчала долго, слишком долго. Оушен не давил на меня.

Ни слова не говорил. Ждал.

Наконец я нарушила тишину.

– Ты очень, очень славный. Ты хороший человек. Но ты даже не представляешь, насколько все сложно. Не представляешь, насколько твоя жизнь изменится, если в ней буду я.

– Что ты имеешь в виду?

– Мир жесток, Оушен. Люди – через одного расисты.

Целую секунду Оушен молчал, потрясенный моими словами.

– Так ты из-за этого волнуешься?

– Да, – сказала я тихо. – Из-за этого.

– Слушай, мне на чужое мнение плевать.

Голова снова раскалилась. Если бы я не сидела, точно бы упала.

– Ширин, Ширин, – заговорил Оушен. – Ты напрасно заморачиваешься. Ничего дурного у меня в мыслях нет. Я только хочу узнать тебя поближе. Сама подумай: я тебя случайно задел – случайно, Ширин! – и вот полсуток дышать свободно не могу. – В голосе засквозило напряжение. – Неспроста ведь. В смысле, я… Я хочу понять, что происходит, – почти выдавил Оушен. – Что происходит с нами.

Под ударами моего сердца ребра сотрясались.

– Это происходит и со мной, – прошептала я.

– Правда?

– Правда.

Он глубоко вдохнул. Заговорил с дрожью в голосе:

– Давай будем просто встречаться. Вместе проводить время. Только не в школе. Где-нибудь подальше от этой мерзкой лаборатории. Давай, а?

Я рассмеялась. Снова почувствовала головокружение.

– Твой смех – знак согласия?

Я вздохнула. Ох, как отчаянно мне хотелось сказать: «Да, да, да!» Однако сказала я другое:

– Ну, может, время от времени… Только никаких предложений руки и сердца, договорились? А то у меня их уже целая коллекция.

– Ты еще и шутишь? – Оушен, судя по интонации, тоже смеялся. – Сердце мне разбиваешь – и шутишь? Ну ты сильна!

– Да, – вздохнула я.

Не знаю, что на меня нашло. Улыбка сама собой появилась.

– Подожди – ты сказала «да»? Ты согласна со мной встречаться?

– Согласна.

– Честно?

– Честно, – прошептала я. – Я согласна с тобой встречаться.

Меня трясло разом от нервного перевозбуждения, счастья и ужаса. Температура резко подскочила. Я была близка к обмороку.

– Оушен, уже поздно. Давай я тебе потом позвоню, ладно?

– Ладно.

– Тогда пока.

Мы прервали связь.

А я еще три дня провалялась в постели с температурой.

Глава 18

Хоть жар и отпустил уже в пятницу, мама не выпускала меня из дому до самого понедельника, несмотря на мои уверения, что со мной полный порядок, что никаких других симптомов болезни нет. Мама просто меня не слушала. Ей все казалось, симптомы вот-вот возникнут. Но ни признаков простуды, ни болей не появилось. Я могла пожаловаться только на жар в голове. Мозги словно плавились.

Оушен мне писал, но просветления мои были настолько кратки, что я ни разу не ответила. Как-нибудь, думала я, узнает же он, что я болею. Под «как-нибудь» я подразумевала «через Навида».

Навид пришел навестить меня в пятницу, после занятий. Сел на кровать, щелкнул по лбу.

– Перестань, – буркнула я и зарылась лицом в подушку.

– Твой парень тебя сегодня искал.

Я повернулась так резко, что шея хрустнула.

– Кто-кто меня искал?

– Ты отлично слышала.

– Он не мой парень.

Навид приподнял брови.

– Не знаю, что ты с ним сделала – с этим бедолагой, который не твой парень, – только он по уши в тебя влюблен.

– Не пори чушь.

Я снова стала искать спасения в подушке.

– Это не чушь.

Не оборачиваясь, я показала брату средний палец.

– Не хочешь – не верь, – произнес Навид. – Я подумал, ты должна знать. Человек волнуется. Ты бы ему звякнула, что ли.

Что-то новенькое. Я собиралась с мыслями, тянула время – поправляла подушку, буравила брата взглядом.

– Ты не шутишь?

Навид пожал плечами.

– Ты не собираешься надавать ему пендалей? Хочешь, чтобы я сама позвонила парню?

– Мне его жалко. Он производит хорошее впечатление.

– Неужели? – усмехнулась я.

– Ширин, я серьезно. – Навид поднялся. – И вот что: сейчас я тебе дам ценный совет. Всего один, поэтому сосредоточься.

Я закатила глаза.

– Если парень тебе не нужен, лучше сразу ему откажи.

– Ты о чем?

– Не будь жестокой.

– Я не жестокая.

Брат был уже у двери. При моих словах расхохотался.

– Ширин, ты не просто жестокая – ты бесчеловечная. Подумай, оно нам надо – осколки чужого сердца по дому собирать? Парень с виду – баклан. Явно не представляет, во что впутывается.

Я слова вымолвить не могла – так меня Навид ошарашил.

– Обещай мне, ладно? Сразу его отшей, если он тебе не нравится, договорились?

Навид не знал, что Оушен мне как раз нравится. Очень. Не в этом проблема. С самокопанием покончено, все давно ясно. Проблема в другом: само чувство к Оушену мне не нужно.

Картины времяпровождения с Оушеном рисовались одна другой ярче. Вот мы идем вдвоем – и кто-то швыряет мне в лицо оскорбление. Оушена сначала парализует. Далее мы оба, изнемогая от неловкости, делаем вид, будто все в порядке, даром что я изо всех сил подавляю бешенство. Два-три таких случая – и Оушен станет избегать совместных выходов, а в один прекрасный день взглянет правде в глаза, призна́ет: появляться со мной на людях ему не хочется. Другой пример: Оушен представляет меня родственникам или друзьям, те не особо стараются скрыть отвращение и/или осуждение. Оушена осеняет страшная догадка: друзья его, оказывается, расисты, а родители ничего не имеют против маленьких радостей нонконформизма ровно до тех пор, пока какой-нибудь цветной девице не придет охота целоваться с ненаглядным сыночком.

Связь со мной проколет пузырь, в котором до сих пор благополучно жил Оушен. Теперь все во мне – лицо, одежда – имеет прямое отношение к политике. Было время, когда я одним своим присутствием напрягала людей – правда, с этим мирились как с необходимым злом, которое легко игнорировать. Но вот уже больше года на меня направлен пресловутый прожектор; двенадцатого сентября я и проснулась-то утром словно от слепящего луча. Кого волнует, что трагедия в Нью-Йорке потрясла меня не меньше, чем всех остальных? В мое горе как не верили, так и не верят. Незнакомые люди называли меня убийцей. Везде: на улице, в школе, в магазине, на заправке, в кафе; кричали, не стесняясь, не сдерживая ненависти: «Катись обратно в свой Афганистан, сношайся там с верблюдами, террористка проклятая!»

Хотелось ответить: да я живу в соседнем квартале! Я сроду в Афганистане не была. Я верблюда единственный раз видела – в Канаде, и он, тот верблюд, проявил неизмеримо больше доброты, чем вы, двуногие.

Но я молчала. Мои объяснения никто бы не принял. Говорили обо мне в моем присутствии; речь, обращенная к другому, на самом деле предназначалась для моих ушей. Меня обсуждали, не спрашивая моего мнения. Я сделалась ходячим аргументом, подтверждением статистических данных. Остаться подростком, человеком из плоти и крови мне не дали. Моя роль была масштабнее.

Объект ненависти. В лучшем случае – тема неприятного разговора.

Вот почему я не сомневалась: то, что начинается между мной и Оушеном, кончиться может только одним – слезами.

Вот почему я не стала перезванивать Оушену.

Глава 19

Но я вовсе не считала, что поступаю правильно. Что именно так и нужно. Просто я не видела вариантов. Не знала всех ответов. Я волновалась за Оушена и по-своему, неуклюже, пыталась защитить его. Точнее, нас обоих. Лучше нам быть просто знакомыми, хорошими, доброжелательными знакомыми, школьными товарищами. И никем более.

Нам ведь всего по шестнадцать, думала я.

У нас это пройдет.

На выпускном Оушен появится с хорошенькой блондинкой, имя которой ему будет произносить легко и привычно. А я просто уеду. Папа неизбежно найдет новую работу, о чем и объявит с гордостью, и мы переберемся в городишко поприличнее, снимем дом в более благополучном районе. Улучшим собственные перспективы.

Все будет супер. Или почти супер.

План мой имел только одно слабое место. Я не учла, что Оушену он не понравится.

В понедельник я пришла на электив мистера Джордана. Однако мое присутствие было равносильно прогулу – я молчала, я ни слова не проронила. По двум причинам:

1. У меня все еще горела голова.

2. Я старалась не привлекать к себе внимания.

На Оушена не смотрела. И вообще ни на кого. Притворялась безучастной в расчете, что Оушен поймет намек и сам со мной не заговорит. Напрасно надеялась.

По звонку я выскочила из класса, чуть ли не бегом устремилась к выходу. Тут-то Оушен меня и поймал. В буквальном смысле. За руку. Судя по глазам, нервничал. Был бледен. Я, наверное, тоже неважно выглядела.

– Привет, – выдохнул Оушен.

– Привет.

Он все еще держал меня за предплечье. Пальцы сомкнулись, как нетугой браслет. Я покосилась на них. Вовсе не хотела, чтобы он меня отпустил. Однако при моем взгляде Оушен вздрогнул, отпустил мою руку.

– Прости.

– За что?

– Не знаю. Наверно, я таки напортачил. Прости, пожалуйста.

У меня сердце упало. Наверно, пульс стал нитевидный. Оушен, этот симпатяга, разом уничтожил мой план.

– Ничего ты не напортачил. Честное слово.

– Честное слово? – Казалось, он не верит.

Я качнула головой.

– Мне на урок пора, Оушен.

Пошла было прочь, но он окликнул меня. Назвал мое имя с вопросительной интонацией.

Я остановилась. Повернула голову.

Он шагнул ко мне.

– Давай поговорим на большой перемене.

В синих с коричневыми крапинками глазах я углядела боль, даром что Оушен отчаянно старался спрятать ее. И я поняла: дело серьезное. Моим попустительством все зашло слишком далеко. Теперь нельзя отмахиваться от Оушена в необоснованном расчете, что он сам отстанет. Меня, конечно, милой не назовешь, но я и не настолько жестокая. Я должна все ему объяснить – пусть даже на пальцах, все разложить по полочкам. Пусть узна́ет, какое нам будущее уготовано. Пусть поймет: нужно остановиться. Уничтожить то, что зародилось между нами. Чем бы оно ни было.

Поэтому я согласилась поговорить.

Описала ему свое дерево. Сказала, чтобы ждал меня именно там.

Разумеется, я не могла предвидеть, что под деревом меня будет караулить кое-кто другой.

Юсуф.

Он сидел, вальяжно прислонившись к толстому стволу.

Как же я почти совсем забыла про Юсуфа?

Я говорю «почти», потому что, если честно, пару-тройку раз за истекшие недели подумала-таки про Юсуфа – красавца с янтарной кожей; но мысль о нем как возникала, так и испарялась. Перед глазами у меня Юсуф не мелькал – наверное, в этом и было объяснение.

А вот что он делал под моим деревом?

Хорошо бы он убрался. Оушена еще не было, а меня перед разговором потряхивало. Незачем дополнительно трепать нервы с Юсуфом. Да ведь ему не скажешь: «Уходи, это дерево я застолбила». Дерево является общественной собственностью, кто раньше пришел, тому под ним и сидеть. Поэтому, заприметив Юсуфа, я резко свернула в сторону и стала набирать сообщение Оушену, назначать другое место встречи.

И тут Юсуф окликнул меня по имени.

Я подняла взгляд. Сообщение так и не дописала, не отправила.

– Да?

– Куда идешь?

Юсуф поднялся, двинулся ко мне. Засверкал неподражаемой улыбкой.

Может, в другой день, в другой час я бы эту улыбку и оценила. Но я была не в своей тарелке.

– Извини, я кое-кого ищу.

– Вон оно что, – протянул Юсуф. И проследил мой взгляд.

Я щурилась в сторону дворика перед школьным крыльцом, где в сносную погоду перекусывало большинство учащихся. Сама я этого места избегала. Непонятно, почему я стала смотреть именно туда. Юсуф что-то говорил. Меня накрыла волна раздражения. Конечно, по отношению к Юсуфу это было несправедливо. Он не знал и не мог знать, чем заняты мои мысли. И, кстати, не сказал ничего обидного. И даже ничего неприятного. Просто неправильно время выбрал.

– Вот я и подумал: посижу-ка под своим деревом, вдруг Ширин появится, – продолжал Юсуф.

– Очень мило… – бросила я. Взгляд заскользил по другому участку кампуса.

Юсуф чуть наклонился ко мне.

– Я могу чем-нибудь помочь?

– Нет. Я просто…

– Привет.

Я резко развернулась. Наконец-то! Но уже в следующую секунду меня одолели мрачные предчувствия.

Оушен таращился на нас с Юсуфом.

Потому что расстояние между нами было подозрительно мало.

Я поспешила его увеличить. Сразу на пять футов.

– Привет.

Вымучила улыбку. Оушен уже не смотрел на Юсуфа. Но по-прежнему сомневался.

– Так это ты его искала? – с явным удивлением уточнил Юсуф.

Я еле сдержалась. Язык чесался рявкнуть: не до тебя сейчас, Юсуф, испарись, что, сам не видишь…

– Э, да тут серьезно! – воскликнул Юсуф. Шагнул к Оушену, как бы для рукопожатия. Но нет, руки он ему не подал. Он вдруг обнял Оушена, притянул к себе и хлопнул между лопатками. – Выходит, ты знаком с Ширин? Мир тесен.

Оушен стерпел объятие, однако сам хлопко́м по спине не ответил. По глазам я видела: он почти в бешенстве, и только хорошее воспитание не позволяет ему уклониться от нарочитого проявления дружелюбия. Оушен ничего не сказал. Не предложил никакого объяснения.

– Слушай, Юсуф, мне и моему другу надо поговорить наедине, – произнесла я. – Мы, пожалуй, пойдем поищем…

– О’кей, – спохватился Юсуф. – Тогда буду краток. Я зачем тебя караулил? Хотел узнать, постится твоя семья или нет. В первую ночь Рамадана мои родители всегда накрывают обильный стол для ифтара[10]; так вот, они передали, что ждут тебя, твоего брата и, конечно, ваших отца и мать.

Какого дьявола?

– Откуда ты знаешь, что у меня есть брат?

Юсуф сдвинул брови.

– Мы с Навидом пересекаемся почти на всех занятиях. После нашего с тобой знакомства я произвел несложные вычисления и догадался, что он твой брат. А он разве про меня не говорил?

– Не припомню. – Я покосилась на Оушена. Вид у него был, словно ему под дых саданули. – Ладно, Юсуф, я передам своим насчет ифтара. А сейчас нам пора.

Я была как в тумане. Чуть не забыла, что надо поблагодарить за приглашение и попрощаться. Получилось неуклюже. Нелюбезно. Потому что перед глазами так и стояло лицо Оушена – перекошенное, искаженное подозрением.

Я сказала Оушену, что не представляю, где мы могли бы поговорить, – всюду народ, разве только в библиотеке никого не будет, но там-то как раз говорить и запрещено. Оушен предложил:

– Давай у меня в машине. Она на парковке.

И все. Я поплелась за ним на парковку. Он ни слова не проронил, пока не уселся, пока не закрыл нас в салоне, в нашем маленьком мире.

– Ты… ты с ним… встречаешься? – Не в силах смотреть на меня, Оушен уставился в пол. – С этим Юсуфом?

– Что? Нет!

Он поднял взгляд.

– Я ни с кем не встречаюсь.

– Вот как!

Плечи у него поникли. Мы сидели на заднем сиденье, лицом к лицу. Оушен при моих словах откинулся на дверь, вжался, весь такой изможденный, затылком в холодное стекло, провел по лицу ладонью и вымучил:

– Что произошло? Мы тогда поговорили, и все было хорошо, но с тех пор… Что изменилось?

– Оушен. Я много думала, и я…

Определенно, я ему разбила сердце. Потому что только сердечная боль так перекашивает лицо. И голос надламывает.

– Ты не хочешь быть со мной.

Вот что меня в Оушене подкупало – прямота. Искренность. Он и сейчас говорил напрямую. Чем сильно осложнял мою миссию.

Я заранее разработала план.

Я все продумала. Рассчитывала выдать внятную историю с детальными иллюстрациями. Донести до Оушена, почему наши отношения обречены. Мы соорудили себе что-то не в меру фундаментальное – и мы об это разобьемся, как корабль о рифы. Если не остановимся прямо сейчас.

И вот, в тесноте заднего сиденья, в изоляции от остального мира, все мои железобетонные доводы вдруг потеряли в весе. Показались мне самой надуманными. Неловко стало их произносить вслух. Одного взгляда на Оушена хватило, чтобы мысли пришли в полное смятение, чтобы логика исчезла бесследно. Ну и что делать? Может, просто выплеснуть эмоции – все разом?

Впрочем, если и выплескивать, то поскорее. Мое молчание и так непростительно затянулось.

Оушен напрягся. Сел очень прямо. Потом подался ко мне всем телом. В груди защемило от его запаха. Ну правильно, я ведь с ним рядом, в его машине. Я окинула взглядом салон, чтобы запомнить каждую деталь. Пусть хранится в мысленном каталоге. Потом, позже, я подберу и слова – а пока будут картинки. Обстоятельства места. Впервые в жизни мне хотелось что-то запомнить. Что-то и кого-то.

– Ширин, – еле слышно прошептал Оушен.

Не знаю, что́ он углядел в моем лице, что прочел в моих глазах, какую эмоцию я выдала, но только и его настрой изменился. Оушен словно понял, что мои планы провалились и для меня это тяжело. А еще он понял, что на самом деле я вовсе не хочу рвать с ним.

Наши взгляды встретились.

Оушен коснулся моей щеки. Чуть шершавые подушечки пальцев прошлись по коже. Я отпрянула – настолько это было неожиданно. Единственное прикосновение – а какая реакция с моей стороны! Я задышала часто-часто, а в голове начался очередной пожар.

– Прости, Оушен, – выдохнула я. – Не могу я. Не могу.

– Почему?

– Потому.

– Почему потому?

– Потому что ничего не получится. – Меня трясло. Собственные слова казались бредом. – Ничего.

– По-моему, это от нас зависит, получится или нет. По-моему, все в наших руках.

Я качнула головой.

– Тут слишком много трудностей. Ты просто не понимаешь. Но ты не виноват. Ты рос в другой среде. Тебе кажется, все у тебя будет как запланировано, плюс я. А на самом деле жизнь со мной – и даже не именно со мной, а с любой девушкой вроде меня… – Я замолчала, подбирая слова. – Короче, тебе будет слишком тяжело. У тебя друзья, родственники… Подумай о них…

– Да почему ты так уверена, что меня волнует чужое мнение?

– Потому что когда-нибудь…

– Никогда. Ни потом, ни сейчас.

– Ты говоришь под влиянием момента. Но разве ты можешь поручиться за свои будущие ощущения? Поверь, Оушен, придет время, когда тебе станет не все равно.

– Может, я сам за себя решу?

Я продолжала качать головой. Взглянуть на Оушена не решалась.

– Послушай, Ширин.

Он взял мои руки в свои – и только тогда я осознала, как они дрожат. Наверное, с самого начала у меня была эта противная дрожь, и он видел! Оушен сжал мои пальцы. И притянул меня к себе. Сердце совсем ошалело.

– Послушай меня. Поверь мне. Я плевал и плевать буду на чужое мнение. Мне параллельно, поняла?

– Нет, не параллельно. Это только так кажется. На самом деле – нет.

– Откуда у тебя такая уверенность?

– Из личного опыта. Я сама повторяю, что мне плевать на других. Что меня их отношение не волнует. Что отморозков с их тупыми замечаниями я в гробу видала. Но это неправда. – Вот и высказалась. В глазах отчаянно защипало. – Будь это правдой, Оушен, я бы так не расстраивалась. Я бы не бесилась. Бешусь – значит, я слабая. Вот логически рассудить: какие могут быть обиды? Городской сумасшедший, распоследний бомж, вопит мне вслед: «Проваливай отсюда, террористка!» Мне бы мимо ушей пропустить – а я трястись начинаю. Каждый раз! Каждый раз будто хлыстом бьют! Только в последнее время боль чуть быстрее проходит. – Я сделала паузу и продолжила: – Где тебе знать, каково это? Ты мою жизнь в деталях не представляешь, ты не представляешь, на что подпишешься, если решишь быть со мной. А ведь ты, Оушен, в таком случае будто в другой лагерь переметнешься. Причем открыто. Сам себя сделаешь мишенью. Подумай об этом! Вот ты живешь в счастливом, удобном мире, а если…

– В счастливом? В удобном? – перебил Оушен. – Как бы не так! – Глаза его вдруг сверкнули, он заговорил со страстью: – Если моя жизнь считается счастливой, значит, в мире полный хаос! Раньше я думал, что не полный. Теперь понятно. Я, Ширин, чтобы ты знала, совсем не считаю себя счастливым. И я не хочу уподобиться своим родителям – ни судьбой, ни характером. Все остальные, кого я знаю, тоже, кстати, на образец для подражания не тянут. Мне чего-то своего нужно. И я сам буду выбирать, как жить и с кем.

Я слов не находила – только в упор смотрела на Оушена, только слушала, саундтреком к его тираде, собственное отчаянное сердцебиение.

– Ты вот из-за чужого мнения переживаешь. Я понимаю. А мне самому фиолетово.

– Оушен, – пролепетала я. – Прошу тебя…

Он по-прежнему не выпускал моих рук, он казался надежным, будто скала, и гиперреальным. Вот как ему сказать, что я решения ни на йоту не изменила, как попросить замолчать – не то у меня сердце разорвется?

– Пожалуйста, Ширин, не делай этого. Не отказывайся от меня из-за страха перед кучкой тупых расистов. Вот если я сам тебе противен – тогда уходи. Скажи, что я придурок, что я урод – и то не так обидно будет.

– Ты замечательный, – прошептала я.

Он вздохнул. Потупил взгляд и констатировал:

– От этого не легче.

– А еще у тебя очень красивые глаза.

Оушен резко поднял голову.

– Ты действительно так думаешь?

Я кивнула.

Тогда он рассмеялся. Тихо, нежно. Прижал мои ладони к своей груди. К мускулам, за которыми ухало сердце. Такой он был жаркий, что у меня голова закружилась.

– Ширин.

Снова – глаза в глаза.

– Ты ничего не хочешь мне сказать – в смысле, ничего оскорбительного? Такого, чтобы я к тебе хоть чуточку охладел?

Я покачала головой.

– Оушен, прости меня. За все.

– Я одного не пойму: откуда у тебя такая уверенность? Ну, что ничего не выйдет. Что наши отношения добром не кончатся и так далее. – Глаза у него снова погрустнели. – Может, все-таки попробуем?

– Незачем пробовать. Все заранее известно.

– Ничего не известно.

– Ты ошибаешься. Я наше будущее как на ладони вижу.

– Это тебе так кажется. Не можешь ты, Ширин, ничего заранее знать.

– Могу. Потому что…

И он поцеловал меня.

Поцелуй был не такой, о каких я читала. Не просто чмок, мягкое и мимолетное прикосновение чужих губ к твоим. Нет, он вызвал самую настоящую эйфорию – вся телесная деятельность свелась к дыханию и сердцебиению, причем и они стали неразделимы. Я не так поцелуи представляла. Поцелуй Оушена оказался лучше моих фантазий, точнее, лучше всего, что со мной до сих пор происходило. Раньше я никогда не целовалась, но откуда-то знала, что и как нужно делать. Я растворилась в поцелуе, растворилась в Оушене. Он раздвинул мои губы – это было восхитительно, потому что там, внутри, оказались сладость и тепло, и в них я бросилась с головой. Вжатая в дверцу машины, я запустила пальцы в шевелюру Оушена, забыла обо всем. Думала только: вот оно, вот оно; и, когда Оушен оторвался от моего рта, чтобы сделать вдох, я оцепенела, осознав: нет, невозможно, это невозможно. Оушен приник лбом к моему лбу, выдохнул: «О!» и «Боже!», и я решила – теперь все; но он снова взялся целовать меня.

В отдалении зазвенел звонок, словно первый звук от сотворения мира.

Тогда-то разум ко мне и вернулся.

Дребезжание звонка проехалось по нервам.

Я отпрянула. Взгляд у меня, наверное, был безумный. Я задышала в усиленном режиме, будто дайвер, который слишком долго просидел под водой.

– Боже! – повторяла я между выдохами. – Боже, Оушен…

Он приник к моим губам.

Я словно утонула.

Наконец наши губы разомкнулись. Мы оба еле дышали. Оушен, глядя на меня в упор, чуть слышно произнес «Очуметь», а я зачастила:

– Мне надо идти. Мне надо идти.

Он, казалось, еще не вполне очнулся, я этим воспользовалась, схватила рюкзак – и тогда Оушен расширил глаза, вздрогнул и попросил:

– Останься.

– Не могу. Звонок. Мне надо в класс.

Это была ложь, о появлении в классе и речи не шло. Я просто трусила. Я пыталась сбежать. Нащупала дверную ручку, распахнула дверь, когда услышала:

– Подожди!.. Давай просто будем друзьями, ладно?

С этой фразой я выскочила прежде, чем Оушен успел снова меня поцеловать.

Я оглянулась – всего один раз. Оушен, потрясенный, уязвленный, смотрел мне вслед.

Своим согласием на откровенный разговор я только усугубила ситуацию.

Глава 20

На биологию я не пошла.

Опыты с кошачьим трупом закончились, мы теперь просто читали учебник, ожидая новой лабораторной работы. Но и сидеть над учебником, когда Оушен так близко, было выше моих сил. Очутиться рядом с Оушеном почти сразу после поцелуев в машине казалось ужасно. Нет, пусть все уляжется. Пусть пройдет время. Пусть исчезнет это ощущение – будто мое тело вылеплено исключительно из нервов, будто мышцы и кости кто-то удалил, чтобы освободить пространство для нового чувства.

Я теперь даже от себя не скрывала – наши с Оушеном отношения полностью вышли из-под контроля.

Весь день я то и дело касалась пальцами губ, я не верила, что поцелуи были, а не пригрезились. Голова горела. Жизнь казалась непредсказуемой. И, однако, я с нетерпением ждала тренировки. Брейк-данс помогал сосредоточиться, возвращал видимость самообладания. В брейк-дансе все было просто: занимаешься – есть результат. Отлыниваешь – нет результата.

Без вариантов.

– Ты что творишь, черт возьми?

Это меня так брат встретил.

Джакоби, Биджан и Карлос сгруппировались в дальнем углу. Прикидывались, что до меня им дела нет.

– А в чем проблема? – фыркнула я, исподтишка пытаясь угадать ответ по лицам всех четверых.

Навид прищурился. Потом выпучил глаза и устремил взгляд к потолку. Взлохматил волосы обеими руками.

– Я тебе сказал позвонить ему. А не целоваться с ним.

Я окаменела.

Он что, все видел?!

Брат качнул головой.

– Слушай, я лично не против. По мне, целуйся с кем хочешь – никогда тебя святошей не считал. Но не у всей же школы на виду! И не с таким парнем, как Оушен Джеймс. Тебе этого не спустят, Ширин.

Мне кое-как удалось разлепить пересохшие губы, но заговорила я, несмотря на все усилия, сдавленным шепотом.

– Навид, – вымучила я, всерьез опасаясь сердечного приступа, – о чем ты?

Он вдруг смутился. Будто не знал наверняка, прикидываюсь я или правда перепугана. Будто я и впрямь могла недоумевать, как Навиду стало известно про мой первый поцелуй.

– У машин есть окна.

– И что?

– А то, что вас двоих видели.

– Допустим, только кому какое дело? – Теперь я почти кричала. Паника слишком быстро трансформировалась в ярость. – Кому какое дело? Почему свидетели сразу помчались тебе докладывать?!

Навид нахмурился. Казалось, еще сомневался: может, я придуриваюсь?

– Да ты хоть что-нибудь про этого Оушена знаешь?

– Разумеется.

– Тогда должна бы понимать.

Я едва дышала. Едва сдерживала негодующий вопль.

Однако произнесла, хоть и вполголоса, зато четко и уверенно:

– Богом клянусь: если сейчас же не объяснишь, в чем дело, – дам тебе между ног.

Навид как-то съежился.

– Я погляжу, ты в гневе страшна.

– Мне непонятно. – Надолго моей выдержки не хватило, теперь я кричала: – Непонятно, кому какая разница, кого я целую! Я в этой гребаной школе вообще ни с кем не вожусь!

– Сестренка, – Навид внезапно рассмеялся, – тебе водиться и не обязательно. Вполне достаточно, что в этой гребаной школе кое с кем водится Оушен Джеймс. Точнее, много с кем. Твой парень тут – важная персона.

– Он не мой парень.

– Допустим.

Паника схватила меня за горло, когда, слишком поспешно открестившись от Оушена, я осознала смысл слов Навида.

– Важная персона? В каком смысле, Навид?

– В таком! Он тут – золотой мальчик. В баскетбол играет за школу.

Мне пришлось сесть прямо на пол. Голова пошла кругом, затошнило. Про баскетбол мне ничего не было известно. И вообще про спорт. Если бы меня спросили: что делают с мячом? Как его в сетку закидывают и почему для некоторых важнее этого ничего нет – я бы двух слов не связала. Я только одно усвоила: эта конкретная школа, вся без исключения, поклоняется баскетбольной команде.

Прошлый сезон прошел у них победоносно. Ни единого поражения. Об этом каждый день трубили по радио. Каждое утро я натыкалась на плакат с заменяемой цифрой – вот сегодня она, цифра, напомнила, что до начала нового сезона всего две недели, а значит, надо поддержать команду посещением товарищеских матчей, появлением на сборищах, причем непременно в одежде соответствующего цвета, потому что, оказывается, есть такая штука – школьный дух.

Я не ходила на сборища. Не была ни на одном матче – ни в этой школе, ни в других. Уклонялась всеми способами. Проявляла школьный дух, только если никак нельзя было отвертеться. А чтобы по собственной инициативе – никогда. Принципиально не вступала в дурацкие закрытые клубы, не присоединялась к кучке фриков. Да вот – не далее как сегодня – мне пришла рассылка-напоминалка: через пятнадцать дней, то есть в день первой игры сезона, необходимо явиться в школу во всем черном. Этакий тонкий школьный юмор – мы якобы будем в трауре по команде-сопернице.

По-моему, полный бред.

Зато вот что я имею теперь.

– Погоди, Навид, – заговорила я. – Оушен не может играть за школу! Он же только в десятом классе!

Навид глянул так, будто хотел меня по затылку щелкнуть.

– Ты совсем ку-ку, да? Почему я об этом парне знаю больше, чем ты? Не в десятом он классе, а в одиннадцатом!

– Но он же со мной два урока посещает…

Я осеклась.

Действительно, Оушен ходит на биологию. Класс с углубленным изучением, его посещают только одиннадцатиклассники и выпускники. Я сама туда попала исключительно из-за отличной успеваемости. А глобальные перспективы – вообще электив, на него всем желающим можно, кроме девятиклассников.

Получается, Оушен на год старше меня. Вот почему он уже почти определился с университетом, вот почему для него университет – не туманная перспектива, а ближайшее будущее, причина размышлений и тревог. И АОТы – тоже. Ведь в следующем году надо подавать заявления…

А главное – он играет в баскетбол.

Боже милосердный.

Я легла на спину, вытянулась прямо на зашарканном полу, уставилась вверх, на лампы, приглушенные нишами. Вот бы сейчас исчезнуть!

– Все очень плохо, Навид? – Я сама не ожидала, что в голосе будет столько страха. – Очень плохо, да?

Брат вздохнул. Приблизился ко мне, стал смотреть сверху вниз.

– Не плохо. Только очень странно. Непривычно. Пожалуй, сплетни по школе поползут.

– Проклятье.

Я закрыла глаза.

Сплетен-то я и боялась.

Глава 21

В тот день я впервые радовалась, что родителям дела нет до моей школьной жизни. Ноль интереса; а папа, пожалуй, и не знает, где школа находится. Вот из кино, с «Гарри Поттера», на час опоздать – это серьезно, это на двойной инфаркт тянет. А заподозрить, что американская старшая школа ужаснее городских окраин? Да быть не может. Так родители рассуждали.

Объяснять им было бесполезно. Они просто не слушали. Другие родители то и дело появлялись в школе, помогали с организацией мероприятий, не пропускали собраний. Мои – боже упаси! Они даже писем от школьной администрации не читали – писем, адресованных им, а не мне! Не состояли в родительском комитете. Не поддерживали, совместно с другими папами и мамами, порядок на школьных танцах. Мама, правда, изредка приходила – подписать мои документы о зачислении. И все. Единственный раз они таки напряглись – после одиннадцатого сентября, когда на меня напали двое отморозков. Навид, можно сказать, мне жизнь спас. Примчался с полицейскими, успел прежде, чем мою голову об асфальт размозжили. Нападение, кстати, было спланировано. Кто-то слышал, как подонки обсуждали свои действия прямо в классе; слышал и шепнул Навиду.

В тот день копы никого не арестовали. Полицейская мигалка спугнула нападавших, они бросили меня душить. Копы, выскочив из фургона, обнаружили меня сидящей на тротуаре, пытающейся ослабить петлю шарфа. Пальцы мои дрожали, шарф все никак не развязывался. Копы повздыхали. Один сказал нападавшим: «Хорош хулиганить», другой: «Идите по домам».

Навид был в бешенстве.

Бегал вокруг копов, кричал: «Арестуйте их!» Копы отмахивались: «Они же дети!» Потом занялись мной, все еще сидевшей на асфальте. Подошли, спросили, все ли со мной в порядке?

Я опешила.

– Ты как? Все о’кей? – повторил один из копов.

Я догадалась: раз я жива, значит, все действительно о’кей. Кивнула.

– Послушай, – заговорил коп, – может, зря ты это… гм… полотенце на голове носишь, а? Может, лучше тебе одеваться как все? – Помолчав, он со скорбным вздохом пояснил: – Ты ж вроде как сама нарываешься, детка. Сама себя мишенью делаешь. Сейчас в мире непросто. Люди перепуганы, понимаешь? – Видимо, решив, что не понимаю, уточнил: – Ты вообще по-английски говоришь?

Меня так трясло, что я и выпрямиться-то не могла. Смотрела на копа снизу вверх. С ощущением полной беспомощности. А тут еще эта его пушка на ремне. Взгляд упал на нее – дрожь усилилась.

– Вот, – сказал коп, протягивая визитку. – Позвони, если опять кто пристанет.

Визитку я взяла. Номер оказался не полицейского участка, а органов опеки.

И это нападение было не первым актом агрессии, но с него начался процесс моего очерствения. Будто рану прижгли – сначала адская боль, потом – тупая бесчувственность.

Домой я пришла в состоянии эмоционального ступора, все еще неспособная плакать. Но как изменились родители! Пришибленные, будто окаменевшие, они показались мне парой перепуганных детей. Папа начал было говорить: а может, ну его, этот хиджаб? Может, лучше как все, с непокрытой головой?

Я сказала: нет.

Еще сказала, что я в порядке, что все будет хорошо, волноваться не надо, что теплый душ окончательно меня успокоит. Потому что происшествие пустяковое. Я лгала, чувствуя, что родителям ложь еще нужнее, чем мне самой. Через месяц мы переехали. Я знала, по какой причине.

В последнее время тот случай вспоминался все чаще. Подробности преследовали меня. Сделав простой выбор – прятать волосы, – я была морально истощена. Как это достало! Достало, что негатив, связанный с хиджабом, распространялся вообще на все. Отравлял воздух. А самое мерзкое – мне было не безразлично. Окружающие твердили, что я – источник проблем, а меня это задевало. Больно и глубоко.

И передышки не предвиделось.

Возле двери я помедлила. Из кухни тянуло восхитительным, сугубо домашним запахом; он не таял даже в холодном осеннем воздухе. Я догадалась: мама жарит лук в оливковом масле. И этот запах словно перенес меня в детство.

Напряженные мышцы тут же расслабились.

Я вошла, стряхнула с плеч рюкзак. Скользнула в кухню, уселась за стол. Знакомые с детства звуки и запахи окружали меня, и я ухватилась за них, как за спасательный круг. Я стала смотреть на маму. Она удивительная женщина, самая сильная, самая храбрая на свете. Сколько ей пришлось вынести! Она, кажется, с рождения только и делает, что выживает. Каждый день ей приходится терпеть различные нападки, но об этом можно только догадываться. Потому что мама не тащит грязь в дом. Не облекает ее в слова. Никогда не жалуется. Сметает все препятствия на своем пути. Мне бы мамино благородство, мне бы ее терпение и стойкость! До вечера мама работает, прибегает домой незадолго до папы, успевает состряпать восхитительный ужин. И всегда у нее наготове улыбка, деревянная ложка, чтобы стукнуть по затылку меня или Навида, и мудрый совет.

В тот день мне очень хотелось именно совета. Однако я подозревала, что получу деревянной ложкой, и помалкивала.

Вздохнула. Стала проверять телефон. Шесть пропущенных вызовов от Оушена и два сообщения:

Пожалуйста, позвони мне

Прошу тебя

Сообщения я прочла, наверное, сто раз. Таращилась на экранчик, и чувства обуревали меня. Одних только воспоминаний о поцелуях было достаточно для пунцового румянца. Моя память сохранила каждую деталь, каждый момент, и я могла проигрывать их снова и снова. Стоило закрыть глаза – и я чувствовала вкус его губ. Я вспоминала его взгляд, то, как он смотрел на меня, и моя кожа искрила, готовая вспыхнуть. Отрезвляли меня мысли о завтрашнем дне. Как я появлюсь в школе? Почему я так сплоховала? Почему не поинтересовалась, какое место занимает Оушен в школьной иерархии – дурацкой, спору нет, но существующей независимо от моего личного мнения? Кто мешал спросить, чем Оушен занят в свободное время? Кто мешал хоть раз прийти на собрание баскетбольных фанатов? Я бы увидела Оушена среди других баскетболистов.

Я бы владела информацией.

Теперь я по колено в метафорическом навозе; как выбираться, понятия не имею. Игнорировать Оушена? Нет, этот номер больше не пройдет; какое там «больше» – он с самого начала не проходил. Но и убеждать его – бессмысленно. Я ведь уже пыталась. В частности, сегодня. План разработала. Воображала себя достаточно взрослой, рассудительной, способной порвать с таким парнем. Мне бы не обольщаться на свой счет, мне бы, как последней трусихе, послать Оушену сообщение, лаконичное, грубое и внятное – «отвали»; так нет, я хотела по-хорошему. Решила, Оушен заслуживает разговора наедине, аргументов, доказательств. Сама нарвалась.

Весь вечер я тянула резину. Сидела с родителями в кухне до упора. Ела медленно, все давно покончили с ужином, а я еще жевала. На взволнованные вопросы родителей отвечала: «Я в порядке, просто день был тяжелый». Навид со мной почти не говорил, только украдкой сочувственно улыбнулся. Я оценила.

Однако, как я ни медлила, а в спальню идти пришлось.

Я оттягивала этот момент. Знала: как только останусь наедине с собой, в тишине и полумраке, должна буду принять решение. И очень велик риск, что я, спрятавшись под одеялом, позвоню Оушену, а услышав его голос, потеряю способность мыслить трезво. Сама не замечу, как, вроде даже не по своей воле, соглашусь попробовать, посмотреть, что будет. А будет назначение нового свидания, якобы с целью расставить все точки над i, – я на это пойду, зная, что свидание обязательно завершится вожделенным поцелуем. Крайне опасным для моего душевного здоровья. Поэтому я держалась изо всех сил.

Которых хватило ровно до трех ночи.

Я лежала без сна, без надежды расслабиться. Мысли роились, каждый мускул был напружинен. Вдруг телефон прожужжал сообщением. Коротким – короче некуда. Разрывающим сердце.

:(

Не понимаю, как мою оборону сломил обычный эмодзи. Может, дело тут в том, что кислая рожица красноречивее сухих букв.

Я взяла телефон. Потому, что была слаба. Потому, что несколько часов промучилась мыслями об Оушене, потому, что мой разум сдался прежде, чем пришло сообщение. Я тащила телефон под одеяло в полной уверенности, что совершаю ошибку.

Нашла номер Оушена, помедлила, прежде чем нажать «Вызов». Добром это не кончится, думала я – эмоциональная девочка-подросток, ни разу не образец строгого поведения, не святоша, как справедливо заметил Навид. И не кандидатка в святоши.

Короче, я ему позвонила.

Голос Оушена звучал непривычно. Обиженно, что ли. Я уловила выдох перед словом «привет».

– Привет, – прошептала я, укрывшись одеялом.

Несколько секунд Оушен молчал.

А я ждала.

– Думал, ты не позвонишь, – наконец выдал Оушен. – В смысле, вообще никогда.

– Прости.

– Это из-за поцелуя? – Интонация стала напряженной. – Мне не следовало тебя целовать? Я что-то нарушил, да?

Я зажмурилась. Ну конечно: даже от телефонного разговора нервы вон что вытворяют.

– Оушен, – произнесла я, – поцелуй был восхитительный. – В трубке послышалось учащенное дыхание. По мере того как я говорила, дыхание убыстрялось. – Он был чудесный. Лучшего и желать нельзя. Я обо всем на свете позабыла.

Оушен молчал.

И вдруг:

– Тогда почему же ты столько времени не перезванивала?

Голос Оушена сорвался.

Вот оно. Сейчас. Сейчас, сию минуту я должна ему все сказать. С большой долей вероятности это меня убьет. Но сказать надо.

– Потому что, – пролепетала я, – так дальше нельзя.

Этой фразой я ему словно под дых дала. Мне было слышно: сначала из Оушена вышел воздух. В следующее мгновение он отвел телефон от лица, выругался в сторону. Затем проговорил отчетливо:

– Из-за школьных придурков? Из-за того, что нас видели вместе?

– В общем, да.

Он снова выругался.

А я, неожиданно для себя, выдала:

– Я даже не знала, что ты в баскетбол играешь.

Вроде глупость сморозила: мало ли кто во что играет! Но только не в случае с Оушеном. Он ведь не просто так мяч в корзину швырял. Он был звездой школьной команды. С впечатляющим количеством голов. То есть бросков. Какая разница. Когда я все же затащила себя в спальню, я не поленилась – нашла Оушена в Интернете. О нем писали местные газеты. Его отслеживали престижные вузы. Сулили внушительную стипендию. Пытались перебить друг у друга такого ценного студента. Обсуждали его потенциал. Его будущее. Я нашла также несколько блогов и видеоматериалы, спонсируемые школой, подающие Оушена в блеске славы. Копнув чуть глубже, обнаружила еще и анонимный «Живой журнал», посвященный строго Оушену, победам Оушена, броскам Оушена, наградам Оушена. Статистика явно не за один год; непонятная мне, баскетбольной профанке, цифирь – и жгучий стыд.

Зато вот что я поняла яснее некуда: жизнь Оушена давно и прочно связана с баскетболом. Когда я переварила эту мысль, пришла другая: да, конечно, я виновата, что не поинтересовалась, чем Оушен увлекается; но почему сам Оушен ни разу, даже случайно, не упомянул баскетбол?

Теперь на мой всплеск «Я даже не знала…» он ответил еще загадочнее:

– И хорошо бы тебе никогда не знать.

Я насторожилась. Неужели Оушен?..

И тут он раскрылся.

Оушен начал играть в баскетбол после развода родителей, потому что новый приятель матери работал тренером по баскетболу. Казалось, так проще всего угодить маме – провести время с ее парнем. Оушен обнаруживал явные способности, радовал отчима. А это, в свою очередь, радовало маму, что благоприятно сказывалось на самооценке Оушена.

Потом баскетбольный тренер и мама разбежались. Оушену было уже двенадцать. Он хотел бросить баскетбол, да мама убедила, что от баскетбола уйма пользы. Что обожает смотреть, как играет ее мальчик. Тут в автокатастрофе погибли бабушка и дед, мамины родители, и мама вроде как повредилась рассудком. У кошмарного события обнаружилось двойное дно. Маме бы отвлечься от горя на работе – да работать-то как раз стало и не нужно. Мама унаследовала все немалое родительское состояние: землю, акции, банковские вклады и тому подобное. В конечном счете большие деньги разрушили жизнь Оушена.

Пару лет он только тем и занимался, что целыми днями утешал рыдающую мать. Так они поменялись ролями. Оушен стал главой семьи, а мать погрузилась в собственные переживания. Когда же она наконец-то вынырнула из черной бездны, ее захватила навязчивая идея – найти мужа. Попытки были жалки и унизительны как для нее самой, так и для сына, их наблюдавшего.

– Она даже не замечает, дома я или нет, – посетовал Оушен. – Сама-то она всегда где-нибудь – то с подругами зависнет, то с очередным кандидатом, век бы его не видеть. Про меня она думает, я в историю не вляпаюсь, не накосячу. Всегда говорила мне, что я у нее хороший мальчик. Значит, можно свалить, а сын пусть справляется, как умеет. Я домой прихожу – на столе деньги на продукты, самой нет. Когда нарисуется, одному богу известно. Никакой закономерности. Никакого путного занятия. Даже мои матчи не смотрит. Один раз я на целую неделю свалил – чисто проверить, хватится или не хватится, напряжется или не напряжется. Так она даже не позвонила. Вернулся – удивилась. Я, говорит, думала, ты на соревнования уехал или в спортивный лагерь. А была, на минуточку, середина учебного года.

Оушен добавил: в баскетбол он продолжает играть, потому что команда в известном смысле заменила ему семью. Бросит – останется совсем один.

– Только, знаешь, Ширин, это жуткий напряг. Если б просто тренироваться – тогда бы хорошо. Но соревнования! Эти постоянные ожидания от моей персоны! Скоро я саму игру возненавижу. Тренер каждый день мозги мне выносит: давай-давай, улучшай результаты, гони броски. Я уже не знаю. Хочется завязать, плюнуть на все.

Самое интересное, Ширин, я никогда не играл из любви к баскетболу. Он, баскетбол, втерся в мою жизнь. Вроде как глист. Разросся во мне и жирует. А тут еще все от баскетбола фанатеют! – В голосе засквозила жгучая боль. – Думать ни о чем другом не могут! Со мной говорят исключительно про баскетбол. Как будто я игрок – и больше никто. Как будто я только и умею, что мяч в корзину бросать. А это не так. Я не такой.

– Конечно, нет, – прошептала я.

Получилось грустно. Потому что насчет предрассудков, насчет предвзятого восприятия – это ко мне. Я-то в курсе, каково выкарабкиваться из клетки, в которую тебя насильно затолкало общественное мнение.

Того и гляди взорвешься и взорвешь чертову клетку.

– Оушен, мне так жаль, что с твоей мамой несчастье.

– Зря я тебе раньше не сказал.

– Ничего. Я понимаю.

Он вздохнул.

– Может, это странно… Наверно, странно, только мне всегда, с самого начала нравилось, что ты про меня ничего не знаешь. Что тебе вроде как даже не интересно, кто я, что́ я, чем занимаюсь. Ладно – в первый день, но и потом, и через два месяца ты не спрашивала. Я все ждал: ты выяснишь, кто-нибудь шепнет или сама увидишь меня на собрании, в сети. Но нет. Ты даже после занятий меня не видела.

– Да, верно.

И тут вспомнилась сцена в дверях танцевальной студии. Откуда там взялся Оушен? И еще случай, когда Оушен мелькнул на выходе из спортзала.

– А кстати, чем ты занят после уроков?

Оушен оценил мою шутку. Рассмеялся.

– Вот и я о том. Тренируюсь. Мяч в корзину швыряю. Каждый день. Один раз увидел, как ты в студию вошла с четырьмя ребятами, и с тех пор думал, – он снова хохотнул, – может, ты мимо спортзала пройдешь, а дверь будет открыта, и ты заглянешь и поймешь, по моей форме… Не случилось. Но я даже рад. Хорошо, что мы вот так поговорили – без посторонних шумов. Похоже, я тебе и впрямь интересен как личность.

– Очень интересен, – подтвердила я.

Он снова вздохнул.

– Зачем тогда отшивать меня? Зачем все рушить?

– О разрушениях речь не идет. Мы закончим тем, с чего начали. Простой дружбой. Будем общаться. Но на расстоянии.

– Не хочу я на расстоянии. Мне даже дюйм – и то слишком далеко.

Я не нашлась с ответом. Сердце ныло.

– Ответь честно, Ширин. – Оушену каждое слово давалось с трудом. – Тебе-то самой неужели хочется держать дистанцию?

– Конечно, нет, – выдохнула я.

Пару секунд он молчал. А когда заговорил, в голосе послышалась невыразимая нежность:

– Милая, пожалуйста, не отталкивай меня.

Эмоции нахлынули волной, лишили дыхания; не будь я в постели, я бы, наверно, и на ногах не устояла. Как он это произнес – «милая»! Вроде пустяк, почти обиходное словечко, но Оушен столько сумел вложить в него, будто хотел меня своей сделать и сам мне принадлежать.

– Пожалуйста, – зашептал Оушен, – давай станем парой. Давай вместе время проводить, везде бывать…

Потом он пообещал, что не предпримет попытку поцеловать меня, а я чуть не выпалила: «Да как ты смеешь! Да если я даже буду брыкаться и царапаться, ты все равно должен…» Но я смолчала.

Короче, я сделала то, от чего зарекалась.

Я сдалась.

Глава 22

Школа бурлила, точно адский котел.

Еще вчера старшеклассники смотрели сквозь меня – сегодня они таращились в открытую. Некоторые, сплетничая обо мне, не трудились заткнуться при моем появлении. А кое-кто даже показывал пальцем.

Вот и пригодилось мое умение игнорировать все и вся. Я ни на кого не смотрела, мой взгляд был устремлен под ноги. Мы с Оушеном ничего конкретного не запланировали, ни о чем не договорились. Оушен пребывал в счастливой уверенности, что главное – не обращать внимания на кретинов. Конечно, он заблуждался. Мы барахтались в сточных водах, именуемых старшей школой, игнорирование данного факта к добру не приводит. Я-то знала: дерьмо неминуемо всплывет, лишь вопрос времени. Впрочем, первый день оказался почти бессобытийным. Ключевое слово – «почти».

Четыре урока я успешно отгораживалась от мира. Слушала музыку через скрытые под шарфом наушники. Никто ничего не заподозрил. Плюс у мистера Джордана мы с Оушеном были в разных группах, а значит, ничем себя не выдавали. После звонка Оушен улучил момент, сверкнул улыбкой и сказал: «Привет». Я тоже сказала: «Привет». С тем мы расстались. Следующие занятия у нас были в разных корпусах.

А вот на большой перемене начались проблемы.

Какая-то девчонка, фигурально выражаясь, приперла меня к стене. А буквально – толкнула на скамейку для пикника. Видимо, я потеряла бдительность, расслабилась – тут она и пошла в атаку.

– Чего тебе надо? – прошипела я.

По внешним признакам она была родом, скорее всего, из Индии. Красавица. Очень длинные блестящие черные волосы и на редкость выразительные глаза. В тот конкретный момент глаза выражали желание удушить меня, а восхитительная смуглая кожа от ярости приобрела синевато-багровый оттенок.

– Ты своим поведением всех мусульманок срамишь!

От нелепости обвинения у меня вырвался смешок. Довольно резкий.

Еще с утра я прокручивала в голове самые скверные ситуации, однако такого не ожидала.

На долю секунды я даже подумала, что эта красавица меня с кем-то путает. Я дала ей возможность исправиться. Улыбнуться в ответ на мой смех.

Она этого не сделала.

– Это шутка? – уточнила я.

– Да ты хоть представляешь, сколько я усилий прикладываю, как бьюсь каждый день, чтобы обнулить ущерб нашей вере – ущерб, который наносят личности вроде тебя? Ты хоть догадываешься, как страдает от подобных тебе имидж всех мусульманских женщин?

Я сдвинула брови.

– Да о чем ты говоришь?

– О поцелуях! Нам, мусульманкам, нельзя целоваться у всех на виду!

Я оглядела ее с ног до головы.

– А сама ты разве никогда не целовалась?

– Речь не обо мне. Речь о тебе. Ты носишь хиджаб – и так себя ведешь! Должна своим видом защищать веру, а сама втаптываешь ее грязь!

– А, вон оно что. Ладно, пока.

Я прищурилась, скроила улыбку, встала и пошла прочь.

Она последовала за мной.

– Такие, как ты, недостойны носить хиджаб! Сними его! Так будет лучше для всех.

Я остановилась. Вздохнула. Повернулась к ней.

– Знаешь, ты кто? Ты квинтэссенция ксенофобии. Ты ходячий кризис веры. Из-за таких, как ты, истинные мусульмане кажутся фриками, но ты, похоже, этого не сознаешь! – Я тряхнула головой и добавила: – Про меня тебе ничего не известно. Ты понятия не имеешь, как я жила, что пережила и почему решила носить хиджаб. И ты мне не судья. Я буду делать то, что считаю нужным. А ты катись ко всем чертям.

У нее челюсть отвисла. В буквальном смысле. Целую секунду она выглядела как героиня аниме – глаза несоразмерно огромные, рот идеально круглый.

– Вау, – наконец выдохнула она.

– Счастливо оставаться.

– Да ты еще хуже, чем я думала.

– И что?

– Я буду молиться о спасении твоей души.

– А вот это кстати. – Я пошла прочь, остальное договорила уже на ходу: – У меня сегодня контрольная, так вот, если сфокусируешь энергию именно на ней – большое тебе спасибо.

– Ты чудовище!

Я только рукой помахала.

Оушен сидел под моим деревом.

Заметив меня издали, встал.

– Привет!

Его прекрасные глаза сияли. И день тоже был прекрасный – приглушенно-солнечный, какие выпадают в преддверии зимы. Воздух звенел от легкого морозца, я дышала с наслаждением.

– Привет, Оушен.

– Как дела?

Эту фразу мы произнесли одновременно. И ответили одинаково:

– Да не очень.

Оушен рассмеялся, выдал «н-да», запустил пятерню в волосы и пояснил:

– Как-то чудно́ все.

Еле удержалась от фразы «а я ведь предупреждала!». Не хотелось сыпать упреками, только ведь я и правда предупреждала. Поэтому я ответила в тон Оушену:

– Вот именно – чудно́. Что и требовалось доказать.

Он улыбнулся.

– Ты была права.

– Значит, ты уже раскаиваешься? Готов со всем покончить? – Я улыбалась в ответ.

– Ни за что! – Оушен нахмурился. Казалось, его задели мои слова. – Нет, нет.

– Ладно. Тогда ныряем?

Глава 23

Первые две недели протекли вполне неплохо. Омрачал картину только пост – я от воздержания устаю. А все-таки Рамадан – мой любимый месяц, клянусь. Как бы неправдоподобно это ни звучало. Большинство мусульман не в восторге от перспективы тридцать дней не пить и не есть с рассвета и до заката. А мне нравится. Потому что я преображаюсь внутренне. Становлюсь тверже сердцем, волей, разумом. И чище. В другие месяцы так не получается. А в Рамадан я – сильная. Если, думаю, целый месяц могла так строго себя контролировать, значит, мне любые испытания по плечу.

Как душевные, так и физические.

Навид терпеть не может поститься.

Целыми днями ноет. Вообще-то брат у меня веселый, заводной, но только не в Рамадан. Скулит, жалуется: мол, вся его сбалансированная диета (из куриных грудок на гриле) псу под хвост пошла. Торчит перед зеркалом, щупает бицепсы – вдруг обмякли? Уверяет: он без еды – тормоз тормозом, мышцам нужно топливо; и зачем он, спрашивается, пахал на тренажерах, наращивал мускулатуру – чтобы отощать?! Еще у Навида голова болит, и он вялый, и жажда его мучает. От обезвоживания, к нашему сведению, мышцы делаются дряблыми: вот, поглядите – уже сделались! И вообще, кому это нужно, поститься?

И так от рассвета до заката.

Оушен теперь хотел участвовать в моей жизни, потому и к Рамадану проявлял интерес. Я намеренно употребляю несильные выражения – сильные, вроде «был потрясен» или «увлекся», слишком заезжены. Так вот: интерес Оушена казался настолько искренним, что я даже подначки свои бросила – видела, как Оушен обижается. Однажды он уже спрашивал про иранскую кухню, и я его высмеяла – дескать, и правда думаешь, что фалафель с хумусом – иранские национальные блюда?! Оушен ужасно смутился – даже взгляд на меня поднять не мог.

Вот я и старалась быть помягче.

К моему удивлению, Оушен действительно довольно успешно игнорировал общественный негатив. Хотя вообще-то мы осторожничали. Да и баскетбольные тренировки съедали уйму времени – я не думала, что Оушен будет занят целыми днями.

Наши миры сближались крайне медленно.

Прежде всего мы не контактировали с друзьями Оушена. Я не ходила к нему в гости. Мы не стремились каждую секунду проводить вместе. Даже на большой перемене перекусывали порознь. Инициатива исходила от меня, Оушен был не в восторге, но я ему внушила: только так мы сможем избегнуть резкого столкновения двух миров, чреватого катастрофой. И все равно я беспокоилась. О том, что ждет Оушена. Или уже происходит, только я не в курсе. Каждый день я допытывалась: не случилось ли чего? Не сказал ли кто гадость? Не посмотрел ли косо? Оушен отмахивался. Говорил, даже думать об этом не хочет. Потому что только допусти такую мысль – уже не отвяжешься.

В итоге я отстала.

После недели докучливых вопросов бросила это занятие.

Наслаждаться обществом Оушена – вот чего мне хотелось больше ничего.

На выходные был назначен баттл по брейк-дансу; я ждала его с нетерпением. Мечтала, чтобы Оушен пошел со мной, посмотрел, чем я на самом деле увлечена. Вдобавок посещение баттла уже одобрили мои родители, значит, даже врать не придется. Ну разве самую малость. В мои планы не входило рассказывать родителям про Оушена; знай они, что есть парень, который жаждет со мной целоваться, ни за что не пустили бы меня на баттл. По официальной версии, я пойду со старшим братом, про Оушена можно и умолчать. Не из-за его расы или вероисповедания, нет – папу и маму это не смутило бы, они просто никак не усвоят, что дочь у них – нормальная девчонка, которой нравятся мальчики. Смекнув, что Навид выступит прикрытием, я выдохнула. Наши отношения достаточно драматичны, незачем впутывать еще и родителей с их гиперопекой.

Короче, план мой был прост, прекрасен и безупречен. Идеальный вариант субботнего вечера.

Оушен наконец-то познакомится с Навидом и ребятами, я введу его в мир, который мне дорог. Только почему-то сам Оушен сначала вытаращил глаза и лишь потом вспомнил о вежливости.

– О’кей, – сказал он. – Конечно, я приду.

Что-то было не так.

– Тебе сама идея не нравится, да? – спросила я. – Я плохо придумала, Оушен?

Мы говорили по телефону. Как обычно, глубокой ночью. Я пряталась под одеялом.

– Что ты, план шикарный! – улыбнулся Оушен. – Здорово будет посмотреть баттл, круто звучит, правда-правда. – Он помедлил, усмехнулся. Затем вздохнул.

– Тогда в чем проблема?

– Я хотел провести субботний вечер наедине с тобой.

– Да?

Сердце так и подпрыгнуло.

– Вот именно. А ты зовешь меня в компанию сразу четверых парней! – Он снова улыбался, я по голосу слышала. – Если тебе так лучше, я готов, но только…

– Какая же я бестолочь!

– Ты не бестолочь. Не говори так про себя. Ты ни при чем. Это я эгоист. Хотел тобой безраздельно владеть.

Я ощутила приятное тепло. Улыбнулась.

– А может, совместим, Ширин? Сначала баттл посмотрим, потом удерем куда-нибудь вдвоем?

– Здорово. Так и сделаем.

Баттл должен был начаться поздно, уже после заката, так что мы с Навидом как следует поужинали. Поехали на его машине. С Карлосом, Джакоби и Биджаном состыковались на парковке. А вскоре появился и Оушен. Правда, мы не сразу нашли друг друга. Пришлось задействовать несколько эсэмэсок.

Народу собралось – не протолкнуться.

С того, первого раза мы с Навидом и ребятами почти каждые выходные посещали какой-нибудь баттл. Но сегодняшний обещал стать самым серьезным. Приехали лучшие команды, и ставки делались куда более высокие. Оглядевшись, я невольно подумала: эх, не знают папа с мамой, не представляют даже, куда детей отпускают! Увидели бы эту толпу – двери бы на семь замков заперли.

Не для школьников, словом, мероприятие.

По возрасту собравшиеся тянули на студентов или как минимум на выпускников. Вид у них был ожидаемо хулиганский, но я знала, что на самом деле они ребята мирные. Все эти атрибуты: пирсинг, татушки, худи и тренировочные штаны – ни о чем не говорят. И уж точно по ним не поймешь, кто здесь лучший брейкер. Всегда кто-нибудь да удивит. Например, вон тот кореец напоказ себя не выставляет, даже почти не говорит, появляется неизменно в нейтральной белой рубашке и брюках-карго, да еще в пижонских очочках в тонюсенькой проволочной оправе. А потом разденется до шортов цвета «металлик» и будет флай выполнять, ни на кого внимания не обращая. После баттла всегда есть время, музыка далеко не сразу стихает, можно образовать собственный круг и танцевать для души. Никакого официального сценария. Все происходит на чистом адреналине.

И это здорово.

Оушен так и крутил головой. Команды разминались, судьи занимали места, диджей разогревал зрителей, от мощи басов дрожали стены. Приходилось кричать, чтобы пробиться сквозь общий шум.

– Так вот чем ты по выходным занимаешься! – уточнил Оушен.

Я рассмеялась.

– Ага. А еще домашнее задание делаю.

Толпа прибила нас друг к другу. Оушен стоял за моей спиной, чтобы не загораживать мне обзор; конечно, он воспользовался ситуацией, уничтожил последний дюйм между нами. Его ладони оказались у меня на талии. Только я выдохнула, как Оушен привлек меня к себе – мягко, но настойчиво. А главное, совершенно незаметно. Толпа уже завелась, до нас никому не было дела, голова Навида маячила в некотором отдалении. Меня постигло раздвоение сознания.

Баттл был превосходный. Я вообще люблю смотреть, как люди демонстрируют свое мастерство – не важно, в какой сфере. А в тот вечер состязались действительно сильные команды.

Впрочем, для меня привычный драйв не состоялся.

Конечно, я следила за баттлом, но еще была полностью сконцентрирована на теплом, мускулистом торсе, остро переживая каждое мгновение этой близости. Странно, невозможно, чтобы этакая малость производила столь серьезные изменения в моей сердечно-сосудистой системе: сердце не замедлило темпа за весь баттл. Напряжение не давало мне передышки. Природа этого феномена оставалась неясной. Может, все объяснялось просто: раньше меня никогда не обнимал парень – теперь обнял? Нервы натянулись до предела, а усугубляло ситуацию наше обоюдное молчание. Высказать очевидное-невероятное – подобный эффект на нервную систему, на весь организм, да при минимальных усилиях – было бы как признать себя сумасшедшей. Но я не сомневалась: Оушен чувствует то же самое. Не зря ведь у него мышцы так напружинены. Не зря он то и дело выдыхает – тяжко, медленно, с трудом. Между выдохами – видимо, чтобы чуть разрядить обстановку – Оушен прошептал:

– Господи, да откуда ты взялась?

Я запрокинула голову – несильно, только чтобы видеть его лицо.

– Вроде я говорила, что из Калифорнии переехала.

Оушен рассмеялся и прижал меня еще плотнее – если такое было возможно. Его пальцы почти впились мне в бока, в живот. Он тряхнул головой и выдал, улыбаясь:

– Не смешно, Ширин. Злая шутка.

– Знаю. Прости. – Я рассмеялась. – Просто ты меня волнуешь.

– Правда?

Я кивнула.

Почувствовала, как он делает вдох, как раздувается его грудная клетка. Он ничего не ответил, однако выдох у него получился с дрожью.

Глава 24

В тот вечер Навид пошел мне навстречу и подарил целый час, чтобы мы с Оушеном могли где-нибудь зависнуть наедине.

Когда толпа малость рассеялась, брат выдал:

– Учти, сестренка, только один час, ни минутой больше. Уже и так поздно, если я тебя домой доставлю после одиннадцати, мама меня убьет. Поняла?

Я только улыбнулась.

– Нечего улыбаться! Ровно через час жду тебя на этом самом месте. И не слишком довольную. Чтобы уровень счастья не зашкаливал, слышишь? Будет зашкаливать – кто-то пендаля получит. – Навид взглянул на Оушена. – Ты вроде парень неплохой. Но имей в виду: обидишь мою сестру – клянусь, тут тебе и конец. Договорились?

– Навид… – начала было я.

– Все нормально, Ширин, – перебил Оушен. – Твой брат совершенно прав. Я все понял.

Навид смерил Оушена недоверчивым взглядом.

– Вот и умник.

– Пока, – бросила я.

В ответ Навид приподнял бровь. После чего наконец-то убрался.

Мы с Оушеном остались одни на парковке. Даже странно: вот только что народу было – не протолкнуться, и вдруг – ни души. Луна едва народилась, но сияла очень ярко. Воздух был морозный, и в нем ощущался запах какой-то травы – названия не знаю, но, похоже, аромат проявляется только поздними осенними вечерами.

Казалось, весь мир полон обещаний.

Оушен повел меня к машине. Только очутившись внутри, пристегнутая ремнем безопасности, я сообразила: я ведь даже не поинтересовалась, куда мы поедем. Мне было все равно. Мне бы хватило для счастья и просто посидеть с Оушеном, музыку послушать.

Он сам сказал, не дожидаясь вопросов, что повезет меня в парк.

– Ты не против парка? Одно из моих самых любимых мест. Хочу тебе показать.

– Поехали, – ответила я.

Опустила стекло, подставила лицо ветру, закрыла глаза. Обожаю ветер. И ночные запахи. Есть в них, наверное, что-то вроде эндорфинов.

Оушен вырулил с парковки.

В отдалении я увидела поросшие травой холмы, деликатно подсвеченные снизу. Догадалась – это и есть парк. Он казался огромным, без конца и края. Разумеется, он уже закрылся для посещений.

Мы подъехали ближе, и стало ясно: парковую территорию освещают фонари соседней баскетбольной площадки.

Площадка впечатления не произвела – давно без ремонта, на кольцах даже сеток нет. Если она и смотрелась внушительно, то лишь за счет пары высоченных фонарей, которые в осеннем мраке создавали этакий оплот света. Оушен заглушил мотор. Фары погасли. Темнота стала туманной, будто разбавленной молоком. Мы едва различали силуэты друг друга.

– Вот здесь я учился играть в баскетбол, – тихо заговорил Оушен. – Приезжаю сюда, чтобы мысли причесать. В последнее время – очень часто. Я же не всю жизнь баскетбол ненавидел. Ну и пытаюсь вспомнить, как это было, когда без отвращения занимался.

Я вгляделась в его лицо.

Язык так и чесался высказаться о баскетболе, но тема для Оушена явно была больная, и я медлила, взвешивала будущие фразы. Не хватало, чтобы Оушен счел меня черствой.

Наконец я произнесла:

– Разве ты обязан играть, Оушен? Если тебе надоело, почему бы не бросить баскетбол?

Оушен усмехнулся. Он смотрел не на меня, а прямо перед собой, сквозь лобовое стекло.

– Я рад, что ты это сказала. Вроде так просто: надоело – возьми да брось. – Последовал вздох. – Только, видишь ли, Ширин, местные на баскетболе повернуты. Для них он больше чем игра, чем спорт. Это вроде стиля жизни. Если я уйду из команды, я слишком многих огорчу. Да что там – огорчу. Я их взбешу! Он озвереют, уж поверь мне.

– Верю. Но это же их проблема, так?

Оушен повернулся ко мне. Приподнял брови.

– Я серьезно, Оушен. Я в баскетболе ничего не смыслю. Мне одно ясно: на тебя давят. Вынуждают делать то, что тебе опротивело. В угоду чужим людям ты занимаешься нелюбимым делом. Чего ради?

– Не могу сказать, – Оушен нахмурился. – Просто я знаю этих людей. Всю жизнь. Взять мою маму – я с ней только о баскетболе и могу поговорить, других тем у нас нет. Или мой тренер. Он ко мне приглядывался еще до того, как я пошел в старшую школу. Столько времени на меня потратил. Помогал. Занимался со мной. Мне кажется, я у него в долгу. Вот сейчас он ставит на меня. Да и не он один – вся школа. Последние два года мы всей командой на результат работали. И работаем. Не могу я ребят подвести. Не могу послать всех к чертям.

Я слушала молча. Кое-что стало проясняться. Например: Оушен сам не вполне осознает, насколько сложные у него отношения с баскетболом. Что касается психологии местных жителей в целом и их страсти к баскетболу в частности – мне, приезжей, эту паутину еще распутывать и распутывать.

И все же я доверилась интуиции.

– Послушай, Оушен, – вкрадчиво заговорила я. – Мне кажется, ты не обязан заниматься неприятным для тебя делом. Я вовсе не требую, чтобы ты бросил баскетбол. Определенно, это не решение проблемы. Но пойми одну вещь. Всего одну. Когда на тебя снова накатит, подумай вот о чем.

– О чем, Ширин?

Я вздохнула.

– Вот ты переживаешь, как бы не огорчить других: маму, тренера, ребят в команде, горожан. А ведь все они, до единого, тобой манипулируют! Они тебя изводят, и я их за это ненавижу.

Оушен вытаращил глаза.

– Это же несправедливо, – продолжала я. – Ты явно страдаешь, а им наплевать.

Оушен отвел взгляд и вдруг рассмеялся.

– Очуметь. От тебя первой слышу такое.

– Ты для себя определись. О своих интересах подумай, а то ты все о чужих да о чужих. Не можешь сам – я для этого есть. Меня твои интересы волнуют.

Оушен молча поднял взгляд. По его глазам я ни мыслей, ни чувств не угадала.

– О’кей, – прошептал он.

Я пошла на попятную.

– Извини. Я злюка, да? Мне все это говорят, кому не лень. Но я не нарочно. Я просто хотела…

– Ты не злюка. Ты – само совершенство.

Назад мы ехали в полной тишине. Которая не напрягала. Нам – мне – было уютно и без звукового сопровождения. Но вот Оушен потянулся к радиоприемнику – в лунном свете руки казались белыми; вот нашел какую-то композицию. Я не уловила и не запомнила ни мелодии, ни слов.

Их не было слышно из-за сердцебиения.

Той же ночью Оушен написал эсэмэс:

Скучаю по тебе

Хочу держать тебя в объятиях

Я ответила не сразу – слишком сильные чувства нахлынули.

Я тоже тоскую

Очень сильно

Потом я долго смотрела в потолок. Каждый вдох давался с трудом. Я думала: почему? Мне ведь хорошо! И тут телефон прожужжал сообщением.

Как же здорово, что тебя волнуют мои интересы

Мне уже казалось, до меня вообще никому дела нет

Было в его откровенности что-то мучительно-щемящее.

И вдруг он, видимо, сам испугался.

Это ненормально, да?

Хотеть, чтобы о тебе другие волновались?

Я ответила:

Это нормально

Это всем людям свойственно

И позвонила.

– Привет, – сказал Оушен. Тихо сказал, будто издалека. Усталым голосом.

– Ой! Я тебя разбудила? Прости, пожалуйста!

– Ничего. Не разбудила. Я просто лежу в постели.

– И я.

– Под одеялом прячешься?

Я рассмеялась.

– А куда деваться? Или так, или никак.

– Да я не против. – В голосе почувствовалась улыбка. – Я на любые твои условия согласен.

– Правда?

– Правда.

– У тебя голос совсем сонный.

– Ну да, еле языком ворочаю. Устал. Но я очень счастлив.

– Счастлив?

– Конечно, – прошептал Оушен. – Ты меня сделала счастливым. – Он шумно вдохнул, усмехнулся. – Ты как экстази.

Я молча улыбалась. Не знала, что сказать.

– Ширин, ты слушаешь?

– Да. Слушаю.

– О чем ты думаешь?

– Я думаю: вот бы ты сейчас был со мной.

– Правда?

– Правда. Это было бы чудесно.

Он снова рассмеялся.

– Почему?

Определенно, мы думали об одном и том же. Только не решались говорить вслух. Я жаждала с ним целоваться. До рассвета. В мечтах – все более частых – Оушен обнимал меня, прижимал к себе, мои пальцы скользили по его телу, мои ладони чувствовали пульсацию его мускулов. Как все было бы, останься мы наедине подольше, решись мы на большее – да хоть вот в этой комнате? Каково засыпать, когда тебя прикрывают со спины, когда на плече лежит сильная, тяжелая, заботливая рука? Мои фантазии шли и дальше, детализировались.

Не давали покоя.

Вдруг меня осенило: Оушен надеется, что я их выскажу. Сегодня. Может, прямо сейчас. Я испугалась не на шутку.

Но ведь он со мной не таится.

Прямо говорит о своих чувствах. Даже когда еще ничего не было решено между нами, он сказал правду. Сама бы я не осмелилась открыться.

Так что теперь, под одеялом, я начала довольно храбро, хотя и чуть слышно:

– Я по тебе скучаю. Мы расстались всего несколько часов назад – а я уже скучаю. Хочу смотреть тебе в лицо. Хочу, чтобы ты меня обнял. – Я закрыла глаза. – Потому что у тебя руки такие сильные и с тобой надежно и спокойно. И ты… ты удивительный. Чудесный. – Теперь я шептала. – Даже не верится, что такие на свете бывают.

Я открыла глаза. Телефон от моей пылающей щеки раскалился. Оушен молчал – и слава богу! Пусть молчит – и дышит. Вот так – глубоко, гулко. А я послушаю. Я зависла в его молчании, в его дыхании. И вдруг упала. Прямо в исповедальню.

– Сегодня мне очень хотелось тебя поцеловать, – призналась я. – Вот бы ты сейчас был со мной!

Я уловила его вздох.

Точнее, долгий, медленный выдох. Когда Оушен наконец заговорил, голос был напряженный и сдавленный, как при удушье:

– Тебе никак нельзя из дому выбраться?

Он осекся.

Я рассмеялась.

– Нет. Я уже и сама думала. Не веришь?

– Верю. Только, спорим, не так усиленно, как я?

Я улыбнулась.

– Давай прощаться. Уже, наверно, три часа ночи.

– Так поздно?

– Да.

– С ума сойти.

Я снова засмеялась.

Мы пожелали друг другу спокойной ночи.

Я закрыла глаза, прижала телефон к груди. Комната завертелась, меня затянуло в воронку сна.

Глава 25

Вот уже три недели мы с Оушеном худо-бедно скрывали свои отношения. Да, на нас по-прежнему порой таращились, но мой план действовал, ситуацию контролировали мы сами. Разговаривали по ночам. В школе виделись, если расписание позволяло, но не приближались друг к другу. Вскоре даже самым любопытным надоело нас отслеживать: какой интерес, когда мы не даем повода для сплетен? Пустые расспросы я игнорировала. Предложения Оушена подбросить меня в школу – тоже. Конечно, мне самой этого хотелось, но я знала: наше появление на парковке станет настоящим шоу. Которое нам без надобности.

Оушен ужасно расстраивался. Наверное, даже подозревал, бедный, что я его на самом деле отталкивала. Ничего подобного. Я только им и жила. С ума сходила. И чем сильнее сходила, тем больше хотела защитить его.

Однажды мы зависли возле моего шкафчика. Шла большая перемена. Я прятала одни учебники, доставала другие. Оушен ждал, прислонясь к железным дверцам, периодически заглядывая в мой шкафчик. Вдруг у него глаза вспыхнули.

– Это и есть твой дневник, да?

Ловким движением Оушен сцапал потрепанную толстую тетрадь. У меня сердце так забилось, что перед глазами хвостатые точки замельтешили. Я выхватила дневник, прижала к груди. Ужас мой был неописуем. Не хватало, чтобы Оушен прочел мои откровения – ни сегодня, ни вообще! В противном случае я навек потеряю лицо. В глаза Оушену взглянуть не посмею. Мои впечатления от физических контактов с ним – и даже от пребывания рядом с ним – занимали десятки страниц. И были изложены, пожалуй, чересчур детально.

Оушен сочтет меня сумасшедшей.

Он только посмеялся – над выражением моего лица, над быстротой реакции. Потом взял меня за руку, провел пальцами по ладони. Клянусь: от одного этого у меня голова закружилась.

Далее Оушен прижал мою ладонь к своей груди. Он часто так делал, зачем – не знаю. Сам не объяснял, я не спрашивала. И не протестовала. Мне это казалось очень трогательным.

– Почему ты так испугалась? Что плохого, если я почитаю твой дневник?

Я замотала головой. Сама чувствовала, что глаза все еще круглые от страха.

– Незачем его читать. Это скучно.

Оушен расхохотался.

Тогда-то я впервые и увидела этого человека. Отчетливо помню: Оушен хохочет, запрокинув голову, я на него засмотрелась – и вдруг ощущение, будто меня буравят взглядом. Я бы не стала отводить глаза от Оушена, выяснять, кто там такой беспардонный, однако взгляд сочился злобой. Причем неразбавленной. Я обернулась. Поодаль стоял тренер Оушена.

Стоял и качал головой. Осуждал меня.

Я даже попятилась. Не сообразила бы, кто это, но Оушен проследил мой взгляд. Живо перестал смеяться. Сказал «здравствуйте». Тот тип – позже я узнала, что его фамилия Харт, – ответил, причем довольно дружелюбно. Однако в коротком промежутке между взаимными приветствиями я заметила: тренер Харт успел сделать обо мне выводы. Мы с Оушеном еще не разъяли рук – тренер Харт покосился на них и зашагал прочь.

А я почуяла недоброе. Прямо физически тошно стало.

Глава 26

Оушен пришел к нам в День благодарения.

Мои родители к этому празднику относятся с пиететом. Всегда отмечают его по всем правилам. У мамы слабость к каждому, кто бесприютен, поэтому в День благодарения дверь нашего дома открыта для друзей и знакомых. Каждый год с нами за стол садятся разные люди. Обычно приятели Навида, у которых либо нет родни, либо, наоборот, родни хоть отбавляй, но время с ней проводить не хочется. Такие одинокие души неизменно находят убежище у нас. Это уже традиция.

Неудивительно, что родители распростерли объятия и для Оушена.

Я им сказала только, что Оушен – мой школьный друг, которому в праздник не с кем жарить индейку. Но который, добавила я, очень, очень интересуется иранской кухней.

Родители пришли в восторг.

Они видят свою миссию в том, чтобы нести в массы информацию об истинном Иране. Для начала: все полезное в мире было изобретено или как минимум усовершенствовано иранцами. Если же оппонент, тщательно подбирая слова, приводит в пример некую вещь, изобретенную другим народом, родители отвечают: «Ну, без этой мелочи вполне можно и обойтись!»

В этом году День благодарения пришелся на самый разгар Рамадана – иными словами, получалось, что мы будем праздновать и одновременно разговляться. Подготовку к празднику мы начали заранее и гостей тоже пустили, пока еще было светло. А что? Пускай помогают!

Навид, по обыкновению, ныл целый день, даром что ему досталось простейшее задание – размять картошку на пюре. Оушену стоны моего брата казались преуморительными; я объяснила, что Навид вовсе не острит, что он всегда такой во время поста. Оушен только плечами пожал.

– Все равно у него очень смешно выходит.

Вы, наверно, не удивитесь, если я скажу: моим родителям Оушен ужасно понравился. Наверное, потому, что не спорил, когда они взялись объяснять: Шекспир, мол, на фарси произносится «шейхе пиир», что значит ни больше ни меньше – «убеленный сединами шейх». И является неоспоримым доказательством коварно замалчиваемого факта: Шекспир на самом деле был персом, да не простым, а ученым. Или, может, папа и мама прониклись к Оушену потому, что он благодарно и с явным удовольствием съедал все яства, которые перед ним ставили. А наготовлено было шесть перемен блюд, чтобы «школьный друг» сразу уже составил полное представление об иранской кухне. Оушен ел, а родители сидели и смотрели ему в рот. При каждом его «очень вкусно!» переводили взгляд на меня: вот, мол, Ширин, тебе очередное подтверждение: иранцы только самое лучшее делают, в том числе самые изысканные, самые здоровые кушанья.

После трапезы папа потащил Оушена к компьютеру и давай терзать своими любимыми роликами. На сей раз ролики были про европейское оборудование для ванных комнат, потому что папа находился в острой фазе бзика на смесителях. Оушен терпел. У него ни один мускул на лице не дрогнул.

А потом, пока заваривался чай, родителям вздумалось учить Оушена фарси. Точнее, они не то чтобы учили – они просто говорили на фарси. Почему-то в обоих, особенно в маме, была сильна уверенность, будто фарси можно влить человеку в мозг.

Выглядело это так: мама произнесла реально сложную фразу и кивнула на Оушена – по ее мнению, чрезвычайно способного к фарси, жаждущего овладеть фарси, – потому что это ведь лучший в мире язык. Правда, кивнув, мама на всякий случай повторила свои слова, а затем спросила с интригующей улыбкой:

– Ну, что я сейчас сказала?

Оушен заморгал.

Я закатила глаза.

– Языкам так не учат, мама! Принципы осмоса тут не действуют.

Мама отмахнулась.

– Оушен все понял. Не так ли, Оушен? Видишь, дорогой, – это уже относилось к папе, – наш гость все понимает.

Папа кивнул, словно и не ожидал других результатов.

– Да не понимает он! – заспорила я. – Перестаньте чудить.

– Мы не чудим, – обиделся папа. – Оушену очень нравится фарси. Оушен мечтает выучить фарси. Так ведь, Оушен?

– Конечно, – подтвердил Оушен.

Родители просияли.

У папы глаз загорелся.

– В связи с лестным для нас желанием нашего гостя мне пришло на ум стихотворение, которое я прочел буквально на днях…

Папа выскочил из-за стола, метнулся за очками и за томиком стихов.

Я застонала и шепнула маме:

– Нам грозит поэтический вечер! Уйми папу, пожалуйста!

Мама жестом велела мне молчать, да еще для убедительности добавила:

– Харф назан. – Тише.

Затем она спросила, не желает ли Оушен еще чаю. Оушен сказал: «Нет, спасибо» – и ему тотчас налили целую пиалу. Папа долго читал вслух и толковал персидских классиков: Руми, Хафиза, Саади – словом, наше все. Густые, многослойные по смыслу тексты. Я почти не сомневалась, что после такого Оушену со мной никогда говорить не захочется. Сама я обожаю этот домашний ритуал – чтение стихов на кухне, когда, потрясенные поэтической мощью, ни папа, ни мама, ни я не стесняемся слез. Проблема в другом – в переводе с древнеперсидского на английский. Перевод шел туго. Родители сначала переводили на современный фарси (каждая строчка занимала уйму времени), потом просили меня помочь с переводом на английский – для того чтобы через двадцать минут всплеснуть руками и заявить: «Все не так. По-английски смысл теряется. Не говоря уже о подтексте. А ритм! Он полностью разрушился! Наш гость не сможет оценить персидской поэзии, пока не выучит фарси!»

Оушен только улыбался.

Вскоре дошло до того, что родители стали искать у Оушена защиты от меня, родной дочери. Всякий раз, когда я просила их завязать уже с поэзией, хотя бы на сегодня, они взывали к Оушену. Который, разумеется, с превеликой учтивостью принимал их сторону – уверял, что ему крайне интересно. Мама, вдохновленная, предлагала еще чаю. Оушен отказывался – мама наполняла его пиалу и спрашивала, не желает ли он покушать. В ответ на «Спасибо, я уже наелся» перед Оушеном появлялась новая тарелка с лакомыми кусочками. Оушен при виде еды являл такую искреннюю благодарность, что родители просто млели. Под конец мне было велено брать с него пример.

– Наш гость такой вежливый, – повторяла мама. – Не то что ты, Ширин! Вроде мы тебя хорошо воспитывали, правильно… Оушен, дорогой, пожалуйста, повлияй на Ширин. Пусть меньше сквернословит!

Тут Оушен чуть не погорел – засмеяться хотел. Правда, под моим взглядом вовремя спохватился.

Мама, к счастью, за своей воркотней ничего не заметила.

– От Ширин только и слышно: «урод», «дерьмо» да «отморозок». Уроды с отморозками – еще куда ни шло; но где она находит столько дерьма? Я ей говорю: Ширин-джан, почему у тебя что ни возьми, то дерьмо?

– Господи! Мама! – воскликнула я.

– Хоть Всевышнего не впутывай! – Мама сначала погрозила деревянной ложкой, а потом ею же и дала мне подзатыльник.

Я перехватила мамину руку.

– Боже! Перестань!

Мама преувеличенно громко вздохнула.

– Видишь, Оушен? Ни малейшего уважения!

Оушен улыбался. Улыбка застыла, остуженная моим взглядом, трепыхалась на грани, готовая перейти в полноценный хохот. Оушен усиленно сжимал губы, откашливался – все было бесполезно. Его выдавали глаза.

Наконец он со вздохом поднялся, взглянул на пиалы, полные аутентичных иранских яств, и сказал, что ему пора. Дело близилось к полуночи – немалую долю вечера заняли ролики о европейских смесителях.

Оушен стал прощаться, а сам с тоской косился на меня. Я в прихожую не пошла, просто помахала Оушену и скрылась на втором этаже. Не хватало мне зависнуть у дверей, затянуть взаимные «Спасибо» и «До свидания». Родители у меня проницательные, уж конечно, просекли бы, что я к этому парню неровно дышу. Им совсем не обязательно было знать, до какой степени неровно. Короче, я закрылась в спальне. И почти сразу же услышала стук. Распахнула дверь. На пороге стояли Навид с Оушеном.

– У вас двоих пятнадцать минут, – прошептал Навид.

И подтолкнул Оушена. Прямо в мою комнату.

Оушен пригладил волосы, одновременно умудрился засмеяться и вздохнуть.

– Ширин, твои родные – просто чудо. Навид меня наверх потащил, сказал – громко, – что покажет скамью для пресса. Которая у него в комнате. А я даже не знаю – она есть, скамья эта?

Я кивнула – дескать, как не быть.

Однако запаниковала.

Вот же брат у меня – сюрприз ходячий. Нет, я понимаю – он хотел как лучше. Но я ведь не подготовилась. Может, бюстгальтер где-нибудь на виду валяется. И вообще, мне нужен соответствующий настрой. Оушен впервые у меня в спальне – как ему покажется обстановка? И я сама – в этой обстановке?

Паникуя, я заметила: Оушен осматривается с интересом.

Вот какая картина ему предстала.

Узкая кровать в правом углу. Покрывало не разглажено, подушки свалены грудой. Поверху – футболка и шорты, заменяющие мне пижаму. На прикроватном столике заряжается сотовый телефон. У противоположной стены – письменный стол с компьютером и стопкой книг. В другом углу портновский манекен, на нем щетинится булавками очередное мое незаконченное произведение. Швейная машинка рядом, на полу, и там же – открытая коробка, из которой почти валятся катушки с нитками, игольные подушечки, а также нераспечатанные упаковки с иголками.

Посреди комнаты, на ковре, легкий бардак.

Несколько фломастеров, открытый блокнот для эскизов, старый проигрыватель и допотопные папины наушники. Стены почти голые, если не считать нескольких набросков углем, которые я выполнила год назад.

Сойдет, решила я, и перевела взгляд на Оушена. Он продолжал осматриваться. Мне казалось, слишком уж долго.

– Знала бы, что придешь, – прибралась бы.

Оушен будто не слышал. Его взгляд зафиксировался на моей кровати.

– Так вот откуда ты ночные разговоры ведешь? – уточнил он. – Вот где под одеялом прячешься?

Шагнул к кровати и сел. Снова огляделся. Заметил мою пижаму, смутился, но всего на мгновение.

– Наверно, глупость скажу. До меня только сейчас дошло. Ты ведь дома шарф не носишь, так?

– Конечно, не ношу. Не хватало еще в шарфе спать.

– Значит, – Оушен сдвинул брови, – когда ты со мной говоришь под одеялом, ты выглядишь иначе? Не так, как днем?

– Кардинальных изменений не происходит. Но, в общем, как бы да.

– А в этом вот ты спишь? – Оушен погладил мои футболку и шорты.

– Сегодня ночью – да, в них спала.

Мне стало неловко.

– Сегодня ночью, – повторил Оушен. Глубоко вздохнул и взял одну из моих подушек – осторожно, будто имел дело с хрупким стеклом.

А дело в том, что сегодня мы проговорили несколько часов. Обсуждали серьезные вещи и просто болтали, даже дурачились. От воспоминаний сердце запрыгало. Было уже очень поздно – точнее, очень рано, – когда мы попрощались. Я сунула телефон под подушку и тут же уснула.

Хотелось верить, что Оушен разделяет мои мысли. Что и ему кажется: наше чувство крепнет с пугающей быстротой, так что дух захватывает, и не представляешь, как притормозить и будет ли толк от попыток.

Наверняка я не знала. Оушен все молчал, и я напряглась. По-прежнему сидя на моей кровати, он теперь снова озирался, задерживал взгляд на каждой мелочи. Меня стало потряхивать.

– Мы ненормальные, да? – вымучила я. – Как думаешь, мы с тобой ненормальные?

Оушен со смехом поднялся, отрицательно покачал головой.

– По-твоему, я сейчас о нашей нормальности-ненормальности думал?

Я смутилась.

– Не знаю…

Он снова рассмеялся, покосился на стенные часы.

– Э, да у нас всего пара минут осталась!

С этими словами он приблизился ко мне. Замер в полушаге от меня.

– Всего пара минут, – эхом отозвалась я.

Расстояние в полшага исчезло. Оушен запустил руки в задние карманы моих джинсов. Я едва не задохнулась, когда он привлек меня к себе, так, что наши тела словно совпали. Он прижался лбом к моему лбу. Затем, на мгновение, обнял меня за талию и прошептал:

– Какая ты красивая! Ничего, что я это вслух говорю? Ты удивительно красивая!

Я зарделась. Оушен был так близко – уж конечно, слышал грохот моего сердца. Наши тела казались неразделимы. Слиты воедино.

Я прошептала его имя.

Он поцеловал меня – всего один раз, очень нежно. И не сразу отстранился. Его губы так и трепетали, едва касаясь моих губ. Я задрожала всем телом. Оушен закрыл глаза. Шепнул:

– Я с ума схожу.

И без предупреждения, в каком-то отчаянии, приник к моему рту. По венам будто пламя пустили. Я буквально начала плавиться. Губы Оушена – такие мягкие, запах Оушена – такой пленительный. Было отчего заискриться мозгу. Мои ладони заскользили по его спине, вверх. И вдруг – не знаю, как это вышло, – очутились под свитером.

Я замерла.

Прикосновение к гладкой, жаркой коже стало для меня полной неожиданностью. Вызвало приступ страха. Оушен оторвался от моего рта, и я губами почувствовала его улыбку.

– Боишься, да? Страшно меня тронуть?

Я кивнула.

Улыбка Оушена стала шире.

Мои пальцы побежали по его мускулистой спине – и он сам напрягся, часто задышал.

Пальцы сместились на позвоночник. Скользнули ниже, к талии. Я читала тело Оушена. Его жар передался мне, моим ладоням. Только я осмелела, как Оушен накрыл мои ладони своими. Выдохнул. Прижался щекой к моей щеке. Издал нервный смешок. Без слов чуть мотнул головой.

Степень блаженства превзошла все мои фантазии. Оказалась гиперреальной до неправдоподобия. Оушен теперь обнимал меня без прежней робости. Прогнулся назад, прижал меня к себе. Мои ноги оторвались от пола.

Где-то в дальнем уголке сознания стучалась мысль: прекрати, доиграешься! Навид может в любую секунду войти, да и родители тоже. Ну и пусть, отмахивалась я от докучливых предупреждений, пусть. Мне все равно.

Я закрыла глаза и опустила голову на грудь Оушена. Я вдыхала его запах и уже ни о чем не беспокоилась.

Вдруг он чуть отстранился – так, чтобы заглянуть мне в глаза. У него самого глаза стали темными-претемными, бездонными. В них мелькнул страх.

– А если я в тебя влюбился, Ширин? Что ты тогда станешь делать?

Ответил мой организм. Все тело будто дополнительно омыло сверхгорячей порцией крови. Сердце подпрыгнуло, пустилось галопом. Мысли смешались. Я хотела спросить:

Это и есть любовь?

Но не смогла.

Потому что раздался стук в дверь. Нас с Оушеном отбросило друг от друга, как шрапнель от стенки.

На пороге возник Навид. Оушен, смущенный, красный, напоследок обвел комнату полудиким взглядом. «До свидания» он не сказал. Только посмотрел на меня.

Через несколько секунд его уже не было.

Два часа спустя он прислал эсэмэс.

Ты в постели?

Да

Можно тебя спросить? Только не обижайся

Секунду я раздумывала. Затем собралась с духом и написала:

Спрашивай

Какие у тебя волосы?

Я рассмеялась. Потом вспомнила, что родители спят, и осеклась. Вот девчонки – те никогда моими волосами не интересовались. В отличие от парней. И как им не надоест, думала я. Детский сад какой-то.

Каштановые. Довольно длинные

После этого сообщения Оушен мне позвонил.

– Привет.

– Привет.

– Здорово, что я теперь представляю твою комнату и тебя в ней.

– А мне не верится, что ты сегодня у меня был.

– Кстати, забыл поблагодарить за прекрасный вечер. У тебя замечательные родители.

– Рада, что тебе понравилось. А то я думала, они тебя замучили. – Хотелось сказать: «Надеюсь, твоя мама все-таки возьмет себя в руки». Только это, наверно, было бы грубо. И я сказала другое: – Ты моих родителей просто очаровал.

– Правда?

– Ага. Уверена, они с радостью обменяли бы меня на такого сына, как ты.

Оушен рассмеялся – и надолго замолчал.

– Ты на связи, Оушен?

– Да.

– Все в порядке?

– Да. Конечно.

Он ответил чуть задыхаясь.

– Точно в порядке?

– Да. Только брат твой уж очень не вовремя нагрянул.

Не сразу поняла, о чем он. Когда до меня все-таки дошло, я не стала отвечать.

Потом вспомнила кое-что, напряглась.

– Вот ты спросил: а что бы я стала делать? Почему именно в такой форме? Что ты имел в виду?

– Я просто, – Оушен говорил, будто кросс только что пробежал, – я подумал, вдруг тебя это спугнет?

От такой неуверенности я растрогалась. Надо же, Оушен не догадывается, мысли не допускает, что и для меня все серьезно.

– Не спугнет, – ответила я.

– Нет?

– Нет. Никогда.

Глава 27

Рамадан кончился. Мы отпраздновали это событие, обменялись подарками. Навид опустошил холодильник и буфет.

Первое школьное полугодие стремительно двигалось к финалу. Шла вторая неделя декабря. Моими стараниями на людях дистанция между мной и Оушеном растягивалась до предела; стань она хоть на дюйм длиннее, мы бы этого не вынесли.

Почти два месяца минуло с поцелуя в машине.

Просто не верилось, что так много.

Мы отчаянно шифровались. Что требовало напряжения сил и задавало ускорение времени. Время буквально летело. Я была счастлива, как никогда прежде. Оушен казался идеалом – милый, внимательный, умный. Темы для разговоров у нас не иссякали. Правда, баскетбол пожирал свободные часы Оушена – но мы как-то выкручивались.

Наше соглашение меня полностью устраивало. Гарантировало безопасность. Ничего, что мы прячемся, зато целе́й будем. Нам же лучше, что никто про нас не догадывается.

Кстати, меня перестали гнобить.

Но Оушену прятки были не по душе.

Он хотел большего. Говорил, ему претит скрываться, будто мы какие-нибудь воры. Он без устали твердил: не имеет значения, что́ подумают окружающие. И вообще, почему кучка придурков ему диктует, как жить, кого любить?

И я его настрой разделяла.

Мне и самой надоела конспирация. Надоело, что в школе нельзя даже просто поздороваться с Оушеном. Достало прикрываться своим цинизмом. Одного Оушен не понимал: он был слишком на виду. Может, он со своей популярностью просто сроднился, а вот на мой свежий взгляд, она зашкаливала. Проникнув в мир Оушена, я обнаружила множество нюансов. В школе учились его бывшие девушки. И товарищи по баскетбольной команде. А также соперники. Хватало завистников мужского пола и девчонок, ненавидевших Оушена за невнимание. Но это не все. На школьной баскетбольной команде зижделось сразу несколько весьма успешных карьер.

Одно дело – просто знать, что Оушен хороший баскетболист, а другое – понять, насколько хороший. До меня постепенно доходило. Оушен еще в прошлом году играл гораздо успешнее старших ребят, чем привлек к себе внимание. О нем заговорили, ему прочили премии от штата и даже кубок Игрока года. Благодать обещала излиться не только на самого Оушена, но и на тренера Харта.

Вот это меня и напрягало.

Если бы Оушен хоть выглядел иначе! Но нет, он уродился квинтэссенцией американца – положительного киногероя, кумира девчонок, своего парня среди бойскаутов, гордости школы, университета, компании; парня с большим потенциалом и блестящим будущим. Мои объяснения, почему мы не пара, Оушена не убеждали. Он считал, что я преувеличиваю.

Не ссориться же с ним из-за этого. В итоге я сдалась. Позволила себя уговорить, поехала утром в школу вместе с Оушеном.

Воображала, шаг будет незначителен, почти незаметен. Совершенно непредосудителен. Забыла главное: старшая школа – рассадник предрассудков, а Оушен пока еще во власти стереотипов о себе самом. Даже его место на парковке – и то что-нибудь да значит. Я о таких мнимых пустяках не задумывалась, я ведь была из тех немногочисленных фриков, что добираются в школу на своих двоих. Подходила я совсем с другой стороны, парковки просто не видела, с автовладельцами и подавно не разговаривала. Но вот Оушен заглушил мотор, распахнул пассажирскую дверь – и я шагнула в совершенно другой мир. Стало быть, здесь Оушен и его друзья тусуются каждое утро.

– Зря мы вместе поехали, – прошептала я. Оушен взял меня за руку. – Зря, Оушен.

– Ничего не зря. – Он стиснул мои пальцы. – Нельзя уже за руки подержаться, что ли? Это не конец света.

Тут я и поняла, насколько у Оушена нормальная и комфортная жизнь. Раз он такое говорит, причем со столь небрежной интонацией, значит, реально плохого не видел. Значит, не сомневается. Ни секунды. Захотелось возразить: нет, иногда кое для кого это самый настоящий Армагеддон.

Но я смолчала. Меня дезориентировала тишина. Парни и девчонки, что были ближе всех к машине, словно приготовились выполнить некий план – и только ждали нужного момента. Я на них не смотрела, нет – я уставилась прямо перед собой. Каждым нервом чувствовала: сейчас, сейчас что-то будет. Ничего не происходило. Мы с Оушеном под многочисленными взглядами проделали путь с парковки до тротуара. Никто ничего не сделал. Никто и слова не проронил. Само молчание сулило сюрприз, который еще только вызревал в головах ребят, ошарашенных нашим появлением.

На это искрящее, чреватое бурей затишье мы с Оушеном отреагировали по-разному.

Я успела шепнуть:

– Впредь не будем вместе в школу ездить. Попробовали – молодцы, одной попытки достаточно.

Оушен категорически не согласился.

Упирал на то, что ребята просто такого не ожидали, но скоро привыкнут. А главное – кто они такие, чтобы ему, Оушену, указывать?

– Хочу быть с тобой, – повторял Оушен. – За руку тебя держать, перекусывать вместе на большой перемене. Достали эти шпионские игры! – Тут он тяжко вздохнул. – Мы по полдня под одной крышей, а должны почему-то прикидываться, что в упор друг друга не видим. И кому в угоду? Кучке придурков?

– Они вроде как твои друзья.

– Будь они моими друзьями, они бы за меня радовались.

Назавтра ситуация изменилась.

Наше появление на парковке никого не удивило. Зато спровоцировало идиотский выпад.

– Эй, брат, на кой тебе сдался этот Аладдин?

Ничего принципиально нового. Аладдином меня и раньше дразнили. Обидно было за героя – он мне нравился, и мультфильм про него я в детстве обожала. Хотелось крикнуть: «Темные вы личности! Если уж хотите оскорбить – по крайней мере, в энциклопедию сначала заглянули бы. Во-первых, Аладдин – парень, а не девушка. Во-вторых, волосы он отродясь не прятал». Меня бесило не само прозвище, меня бесили лень и непроходимая тупость обидчиков. Услышали экзотическое имя, не потрудились разобраться – и вопят. Хотя стоило им посмотреть мультфильм целиком, они бы обнаружили отрицательных героев, куда больше подходящих для обзывательств. Да хоть того же черного мага Джафара. Другое дело – когда тебя обзывают, пусть и глупо, нелепо, не по теме, разве станешь приводить подобные аргументы?

И вот на парковке, в ответ на «Аладдина», я привычно подосадовала, зато Оушен разозлился.

От него всегда веяло физической силой, однако лишь теперь я поняла, что Оушен гораздо сильнее, чем кажется. Он как бы вдруг стал выше ростом и шире в плечах – у меня, стоявшей рядом, создалось полное впечатление каменной стены. Каждый его мускул напружинился. Он держал меня за руку – пожатие, жар кожи, сама ладонь показались чужими. На лице одновременно отразились ярость и отвращение. Оушен хотел что-то сказать, но тут, совершенно неожиданно, в меня швырнули надкусанной булочкой с корицей.

Я оцепенела.

Булочка угодила в лицо, на миг прилипла к виску. Поползла, будто слизень, по щеке. Плюхнулась на асфальт. На шарфе осталась теплая глазурь.

Что-то новенькое, подумала я.

Раздался взрыв хохота. Мой обидчик ржал с простодушной искренностью детсадовца. В одно мгновение Оушен подскочил к нему, схватил за грудки и отвесил оплеуху. Я не стала дожидаться, чем все кончится. Меня охватило необоримое желание исчезнуть.

И я исчезла.

Никогда еще в меня не швырялись едой. Униженная донельзя, беспомощная, почти бегом я устремилась в туалет. Скорее, скорее к воде, смыть этот позор! Чуть ли не у дверей меня догнал Оушен, обнял за талию, выдохнул:

– Ширин, постой…

Не хватало еще взглянуть на него, не хватало ему увидеть эту дрянь на моем лице! Я извернулась в его руках, низко опустила голову.

– Ты в порядке, Ширин? – бормотал Оушен. – Прости, все из-за меня…

– В порядке, в порядке. Мне просто нужно умыться. Пусти. Позже увидимся.

– Нет, подожди…

– Оушен, клянусь, я тебя позже найду. Со мной все нормально.

Разумеется, «нормально» со мной не было. Вот умоюсь, тогда будет – так я думала.

В туалете я сбросила рюкзак, размотала шарф, намочила бумажное полотенце и принялась стирать с лица глазурь. Быстро справилась. Хотела таким же способом отчистить шарф. Не вышло. Пришлось полоскать запачканные участки прямо под краном. В итоге шарф намок целиком. Я его отжала и набросила на шею.

Тут дверь распахнулась, и вошла какая-то девчонка.

Ладно я хоть умыться успела. Оставалось перевязать хвост – я его распустила, потому что глазурь запачкала и волосы. Пока я возилась с хвостом, девчонка шагнула к ближайшей раковине. Я надеялась, она не обратит внимания на устроенный мной беспорядок: гору сырых бумажных полотенец, забрызганные зеркало и пол. Не заметит, не станет приставать с вопросами. В конце концов, я с ней незнакома. И знакомиться не имею ни малейшего желания. Пусть оставит меня в покое. Пусть все оставят.

– Привет, – произнесла она, и я чисто инстинктивно подняла голову.

Никогда не забуду это мгновение: влажные волосы падают на лицо, застят глаза, и я мотаю головой, и резинка все еще надета на запястье, как браслет.

В моих глазах, наверно, застыло вопросительное выражение.

Которое живо запечатлел фотоаппарат незнакомой девчонки.

– Ты что делаешь? – взвилась я. – Как ты смеешь…

Она только улыбнулась. Бросила «Спасибо» и вышла. С минуту я не могла пошевелиться. Еще с полминуты понадобилось на осознание случившегося.

Когда масштаб катастрофы стал ясен, меня буквально затошнило. Голова закружилась, я едва устояла на ногах.

Паршивый выдался день.

Оушен нашел меня в холле. Приблизился сзади, взял за руку. Я обернулась. Оушен смотрел и молчал.

– Какая-то девчонка сфотографировала меня в туалете, – сказала я.

– Знаю, – выдавил Оушен.

– Знаешь?!

Он кивнул.

Я отвернулась, чтобы не разреветься. Себе слово дала: слезинки не уроню.

– Что происходит, Оушен? – спросила я, овладев собой. – Что происходит?

Он тряхнул головой, как провинившийся пес.

– Все из-за меня. Только из-за меня. Надо было тебя послушаться. А я не послушался. Я допустил эту мерзость…

С нами поравнялся какой-то парень, хлопнул Оушена по спине и выдал:

– А у тебя губа не дура. Я бы и сам не прочь…

Одним ударом Оушен отправил парня в полет. Приземлившись на пятую точку, отбив локти, парень завопил:

– Ты чего, твою мать?!

Оушен навис над ним.

– Нет, это ты чего? Чего лезешь не в свое дело?!

Парень что-то ответил, Оушен не остался в долгу. Для меня это было слишком.

Я тихонько скрылась.

О цифровых фотоаппаратах я знала немного, у меня самой такого не было – я не могла понять, почему мое фото с непокрытой головой так быстро распространилось по школе. Я помнила только, что меня щелкнули, застав врасплох. Кошмарнее унижения в моей жизни еще не случалось. Хотелось кричать.

Это мои волосы!

Это мое лицо, мое тело – и мое дело, открывать их посторонним или нет. Разумеется, мои чувства никого в этой школе не волновали.

Я ушла с уроков.

Оушен увязался за мной. Твердил «Прости, Ширин» и вообще усиленно пытался меня развлечь, взбодрить. Я же хотела остаться одна.

Мне просто требовалось время.

Я запретила Оушену следовать за мной.

Долго бродила по улицам. Надеялась, обида и ярость улягутся, развеются на воздухе. Мысль о возвращении домой я отмела. Переступлю порог – наверняка запрусь в спальне, где непременно разревусь. И, пожалуй, не найду в себе сил снова выйти. А мне нельзя. Ни реветь, ни вопить, ни тем более запираться. Я должна выдержать. Не потеряв ни головы, ни лица.

Когда повалили сообщения от Навида, я поняла: все плохо. Раз Навид в курсе, значит, дело раздулось.

Я написала брату, что со мной все в порядке, но чтобы в кампусе он меня не искал. Я засела в городской библиотеке. Намеренно выбрала отдел жанра хоррор.

Навид велел мне явиться на тренировку.

А смысл?

Переключишься

Я вздохнула.

Насколько все плохо?

Через несколько секунд Навид ответил:

Не конец света

Я вернулась только после окончания уроков. Открыла шкафчик, чтобы взять спортивную сумку. Из шкафчика выпал сложенный вчетверо листок бумаги. На нем оказались два моих фото – в шарфе и без шарфа.

Должна признать: даром что на втором фото я выглядела сконфуженной, в целом оно было очень даже ничего. Волосы вышли прекрасно. У меня вообще хорошие волосы, я ими довольна. А тут еще и ракурс был удачным – мои волосы выглядели даже лучше, чем в жизни. Только мне еще больнее стало. Я догадалась: снимок не из тех, которые делают для смеха, подлавливая людей в неловких ситуациях. Незнакомая девчонка в мыслях не имела выставлять меня уродиной или дурой. Нет, все было сложнее. Идиотским выставили мой выбор – прятать от посторонних волосы и шею. Попытались доказать: моя хваленая власть над собственным телом – просто пшик.

Честное слово, я бы предпочла любой другой способ унижения.

Навид встретил меня грустным взглядом. Обнял, шепнул:

– Ты как, сестренка?

– Жива пока. Чертова школа.

Навид чуть сильнее стиснул мои плечи.

– Согласен. Чтоб ей провалиться.

– Уродов хватает, – подал голос Биджан. – Сочувствую, Ширин. Очень сочувствую.

Я растерялась. Не нашла слов. Сделала попытку улыбнуться.

Приблизились Карлос и Джакоби.

– Только скажи кто, – начал Карлос. – Уж я ему накостыляю.

Я улыбнулась по-настоящему.

– Да я не знаю эту девчонку, с фотоаппаратом. Ни как ее зовут, ни в каком она классе. Я тут вообще ничего ни про кого не знаю.

Джакоби стал спрашивать, как все случилось, как я оказалась без шарфа. Выведал про булочку с корицей, про умывание в туалете. Я пыталась подать этот случай с юмором, однако ребята, все четверо, даже не усмехнулись.

Наоборот, стали мрачнее туч.

Первым нарушил долгое молчание Навид.

– То есть какой-то ублюдок швырнул тебе в лицо булкой? Так все было?

Я кивнула.

– Кто он? – прорычал Джакоби.

– Не знаю…

– Сукин сын? – предположил Карлос.

– И Оушен ничего не сделал? – уточнил Биджан. – В тебя всякой дрянью швыряют, а твой парень глазами хлопает?

– Оушен? Нет, он того парня схватил, ударил. Дальше не знаю – я ушла…

– Ага, значит, Оушен-то в курсе, кто эта гнида? – Биджан переглянулся с моим братом.

– Ну да. Вроде да, – залепетала я. – В смысле, я не уверена…

– Вот что, парни: обойдемся сегодня без тренировки, – скомандовал Навид.

Все стали собирать вещи.

– Куда вы собрались?

– Не твоего ума дело, малышка, – бросил Карлос.

Навид шагнул ко мне, взял за руку.

– Иди-ка домой. Я задержусь.

– А как же брейк-данс? Навид, что ты затеял?

– Одна нормально доберешься? – уточнил Джакоби.

– Конечно, – заверила я. – Вы только…

– Не беспокойся. Завтра увидимся.

И они ушли.

Назавтра я узнала, что они таки поймали и поколотили любителя булочек с корицей. А как узнала? Очень просто: к нам нагрянули копы. Навида искали. Мой брат только плечами пожал. Объяснил перепуганным родителям, что вышло недоразумение. Очень веселился. Говорил: слюнтяи эти белые. Раз копы на уличную драку выехали, знай: звонок от белого поступил.

Мой обидчик забрал заявление, копы отстали.

Брату ничего не грозило.

Зато для меня настоящие проблемы только начинались.

Глава 28

Сама-то я давно усвоила: хочешь поквитаться с обидчиком – не обращай внимания. Научилась отражать удары. Не подавать виду, что страдаю. В случае с фото я проявила чудеса актерского мастерства. Выказывала такое безразличие, что шумиха в считаные дни сошла на нет. Я ее не подпитывала ни яростью, ни слезами – вот она и заглохла.

Для Оушена школьная травля была внове.

Сердце разрывалось смотреть, как он выходит из себя, как страдает от собственного бессилия, как пытается противостоять глумлению – и терпит фиаско. Наверное, столь же бурно реагирует ребенок на известие, что и он, и папа с мамой смертны.

Оушену не стало покоя. За одну ночь я превратилась в школьное пугало, чему немало способствовал Навид. Только напортил дракой. Впрочем, я не осуждала брата. Как ему реагировать, если в сестру швыряются недоеденными булками? Раньше такого не случалось; я была уверена, что не случится и впредь. Честь мою брат отстоял, а если меня стали не просто чуждаться, но еще и бояться – что ж, таковы издержки. Ярость и страх, пожалуй, опаснейшее сочетание эмоций; неудивительно, что за отношения со мной расплачивался Оушен. Недавние друзья в лицо говорили ему гадости обо мне, обзывали его самого; как именно – даже не хочу повторять. Оушен очутился в невыносимом положении. Ежедневно, чуть ли не ежечасно был вынужден словами и кулаками реагировать на реплики о моей вере, о том, что значит исповедовать ислам в американской провинции. Это изматывало Оушена, однако он с прежним упорством твердил, что ему все равно.

Не все равно было мне.

Инстинктивно я стала сторониться Оушена. Еще больше замкнулась. Настраивала себя на жертву – отказаться от вновь обретенного счастья в пользу покоя. Оушен реагировал с удивительной чуткостью. Мигом просек, что расстояние между нами увеличивается, и запаниковал. В его глазах появилось затравленное выражение. Страх потерять меня сквозил по ночам в его голосе, окрашивал драматизмом простой вопрос: «Как ты?» Даже его прикосновения теперь были не в меру осторожными, будто Оушен боялся, как бы я не растаяла, подобно призраку.

Но главное – мои старания отдалиться вызывали обратную реакцию.

Иными словами, Оушен упорствовал в своем выборе. Чем здорово злил всех и каждого. Друзья отвернулись – Оушен только плечами пожал: дескать, невелика потеря. Предупреждения тренера оставались без внимания.

Я все думала: откуда у людей столько злобы? Потом сообразила: со мной-то ведь Оушен совсем недавно повстречался, а их всех знал чуть ли не с рождения – и так легко задвинул ради меня. Потому они и взъярились.

Реально плохо стало за неделю до зимних каникул.

Потом выяснилось – кто-то просто вздумал пошутить.

Приколоться над Оушеном. Разыграть всех, в смысле весь город. Шутка вышла из-под контроля, последствия стали катастрофическими.

Короче, пранкер взломал компьютерную систему, добыл адреса рассылки. Все школьники и все учителя не только города – целого округа – получили одинаковые письма. Достались они также родителям-активистам. О чем были письма? Даже не обо мне. Об Оушене.

Оушена обвиняли в поддержке терроризма, называли антиамериканским элементом, согласным на убийства невинных людей ради доступа к семидесяти двум девственным гуриям мусульманского рая. Требовали вышвырнуть его из баскетбольной команды как недостойного представлять город и позорящего седины ветеранов баскетбола, а также честные имена многоуважаемых спонсоров. Аноним не поскупился на эпитеты, а для пущей убедительности прицепил фото – мы с Оушеном держимся за руки. Вот, мол, граждане, вам и доказательство. Вот вам иуда во всей красе.

В школу стали поступать возмущенные звонки. Лавиной пошли гневные письма. Перепуганные родители требовали объяснений, общего сбора с привлечением городских властей. Мне и не снилось, что события, даже и не напрямую связанные со школьной баскетбольной командой, в принципе могут настолько занимать горожан. Оушен Десмонд Джеймс обнаружил, что является муниципальной собственностью не в пределах, ограниченных баскетболом (как он думал раньше), а весь, целиком.

Открытие потрясло его. Меня, разумеется, тоже, но я быстрее оправилась. В конце концов, я ведь примерно такое развитие событий и предчувствовала. А бедному Оушену еще только предстояло усвоить ужасную истину: мир полон моральных уродов. Напрасно я ему говорила, что фанатики и расисты кругом буквально кишат – он только улыбался. «Где? В школе? В городе? Ты преувеличиваешь, Ширин! Люди как люди». А я не преувеличивала. Я по опыту знала. Когда гром грянул, я просто констатировала: вот какова она, расплата за привилегированное положение.

Оушен не нашелся с ответом.

Видеться нам стало совершенно негде. Даже просто чтобы перекинуться словечком-другим. Конечно, у каждого из нас по-прежнему были сотовый телефон и собственная комната. Но чтобы поговорить в школе, жужжавшей, как растревоженное осиное гнездо, – нет, этого мы не могли. Каждый урок превратился в испытание. Учителя – и те явно меня боялись. Один только мистер Джордан проявлял признаки сочувствия, правда, от него мало что зависело. Парни и девчонки, с которыми я даже глазами никогда не встречалась, задавали идиотские вопросы:

– Слушай, а что конкретно надо сделать, чтобы заполучить семьдесят две девственницы?

– Эй, а тебе разве религия позволяет встречаться с белым парнем?

– Ты, часом, Саддаму Хусейну не родня?

– Какого черта ты вообще в Америке делаешь? Ты ж нашу страну ненавидишь!

Я огрызалась, но без особого успеха. Все было как в игре «Прогони крота» – только стукнешь молотком по одной кротовьей голове, как рядом высовывается из норы другая.

Однажды Оушен не выдержал – сбежал с тренировки. Тренер и его, и остальных игроков просто замучил – никогда еще они по столько времени не проводили в спортзале. Оушен не сомневался: его хотят вымотать, чтобы на меня сил не осталось. Разумеется, от прогула следовало ожидать последствий, однако я отмела самую мысль о них. Я очень хотела побыть с Оушеном наедине, поговорить, глядя ему в лицо, и убедиться, что он пусть худо-бедно, а справляется с ситуацией.

Мы засели в его машине, на стоянке перед блинной.

Оушен прижался затылком к оконному стеклу, прикрыл глаза и стал излагать последние события. Тренер Харт, говорил Оушен, убеждает замять идиотскую историю, это, мол, легче легкого. Школьная администрация официально подтвердит, что письмо о пособничестве терроризму – фейк, и все, дело сделано.

Оушен скривился.

Почему – я не поняла. Идея насчет официального опровержения его террористических пристрастий, по-моему, была совсем не плоха.

– Ну и чего же ты медлишь? Действительно, все просто, – сказала я.

Оушен невесело рассмеялся. Поднял взгляд.

– Опровержение будет иметь силу, только если мы с тобой перестанем видеться. Совсем.

Меня словно под дых ударили:

– Вот как!

Тренер Харт сказал, что Оушену не следует со мной связываться. Про нас и так ходили слухи, а совместное фото, прицепленное к письму, стало последней каплей. Дело приняло политическую окраску. Пусть Оушен, если не верит, пробежится по заголовкам газетных статей, посмотрит новости по телевизору – все идет к тому, что Америка объявит войну Ираку. Нет, конечно, в СМИ всегда нагнетают, с этим не поспоришь, но в последнее время нагнетают как ненормальные. Значит, причина таки есть. Люди – на грани. Любая малость грозит бурей. Он, тренер Харт, пожалуй, сумеет доказать, что Оушен стал жертвой фотошопа. Но пусть Оушен задумается: а прокатит ли такая версия, если свидания с девушкой в хиджабе продолжатся? А то ведь нетрудно и новое фото сделать, верно?

У меня вырвалось:

– Ох.

Оушен, совершенно измочаленный, запустил пальцы в волосы.

– Значит, ты… – Я едва дышала. – В смысле, если ты… на такое пойдешь… я… все пойму…

– Черта с два! Я на такое не пойду! Это они все у меня пойдут… сама знаешь куда!

– Но…

Оушен продолжал мотать головой.

– Ни за что от тебя не откажусь. И хватит об этом. А Харта я уже послал.

С минуту я только глаза таращила, не в силах говорить. Гнев и боль за Оушена, за нас с Оушеном, нахлынули и совпали с приступом безудержной радости. Я растерялась: какой из эмоций отдаться как волне, которая вынесет меня на твердый берег, а не утащит в пучину? Мало ли, что мне хочется быть с Оушеном! Мое желание еще ничего не гарантирует.

Наверное, эти мысли отразились у меня на лице. Оушен подался ко мне, взял мои руки в свои.

– Это же ерунда, Ширин! Подумаешь, шум подняли! Пошумят и перестанут. Нам-то что до всяких отмороженных? Для меня все остается по-прежнему.

Я не сумела встретиться с ним взглядом.

– Ширин, – заговорил Оушен. В голосе сквозила мольба. – Мне на всех плевать. Хотят из команды меня выгнать – пускай выгоняют. Может, так даже лучше будет. Пропади он пропадом, этот баскетбол.

– Я с тобой, – прошептала я.

Констатировала факт: я Оушену жизнь испортила.

Может, ему и было на всех плевать.

А мне – нет.

Негатив увеличивался в объеме как снежный ком, и прикидываться, будто мне не страшно, я уже не могла. Я боялась, что Оушен станет изгоем. Беспокоилась за его перспективы, за его будущее. Заметила ему: отчисление из команды лишит его шансов на стипендию. Оушен усмехнулся. Сказал: расслабься, у матери на мое обучение давно отложена кругленькая сумма.

Но расслабиться не получалось.

Тревога так и грызла.

Я качала головой, уставившись на собственные ладони, и тут Оушен погладил меня по щеке. Я подняла взгляд. Увидела страдание в его глазах.

– Ты, главное, от меня не отказывайся, ладно? Я буду с тобой всегда.

Этой клятвой Оушен окончательно парализовал мою волю.

Что делать, я не представляла. Интуиция говорила: исчезни из его жизни. Отпусти его. Даже Навид заявил, что дело зашло слишком далеко, что надо порвать с Оушеном, если еще не поздно.

А назавтра меня отловил тренер Харт.

Конечно, нельзя было оставаться с ним наедине. Но он схватил меня за локоть прямо в школьной толпе, выдал: «На пару слов» – так, чтобы все слышали, – и повлек в комнатку при спортзале, уверяя, что намерен всего-навсего «обсудить ситуацию как старший товарищ». Когда же дверь за нами закрылась, Харт перестал сдерживать эмоции. Проще говоря, заорал.

Я гроблю будущее Оушена. Откуда меня черти в их замечательный город принесли? Только я появилась – повалили проблемы. Он, Харт, с самого начала подозревал, что именно я настраиваю Оушена бросить баскетбол. Я испоганила жизнь целого муниципалитета – это что, не очевидно? Очевидно! Ученики и их родители себя не помнят от тревоги, матчи отложены на неопределенный срок. На кону репутация всей команды. А город всегда славился сплоченностью, тут сплошные патриоты – так на кой я порчу имидж? Я специально выбрала в жертву самого лучшего баскетболиста, по принципу «гадить так уж гадить»?! Или вышло наобум, потому что в тех диких краях, откуда я родом, о баскетболе, о его значимости для таких вот сплоченных патриотичных американских городков и не слышали?!

Я не стала говорить, что родилась в Калифорнии, впрочем, Харт все равно не дал бы мне и слова вставить. Под занавес распорядился: отвали от Оушена, пока в его жизни хоть что-то хорошее неизмаранным осталось.

– Слышишь? Кончай с этим. Немедленно!

Очень хотелось послать его ко всем чертям. Но я не рискнула. Тренер Харт напугал меня. Впервые я была в запертой комнате наедине со взрослым мужчиной, притом охваченным яростью. Кто его знает, как бы он отреагировал на мое «А не пошли бы вы, мистер Харт»? И на кого мне, в случае чего, было бы пенять, если не на себя?

Однако имелась у этой, гм, воспитательной беседы и положительная сторона. Тренер Харт себя выдал. Оказался законченным уродом. Чем громче и злее он вопил, тем непреклоннее я становилась. Хотите угрозами подтолкнуть меня к столь важному решению? А фиг вам! Будут мне всякие манипуляторы указывать! Не отступлюсь от Оушена. Не струшу. И жестокость не проявлю, которая в заданных обстоятельствах еще хуже трусости.

Это решение я и озвучила.

Ладно же, сказал Харт, тогда пускай Оушен готовится к исключению из команды с формулировкой «за неподобающее поведение».

Я сказала, Оушен как-нибудь это переживет.

– Ты чего упертая такая? – взбеленился Харт.

Судя по внешнему виду, он любил поорать. Такие, как он – здоровенные, крепко сбитые, краснорожие, – орут по поводу и без.

– Поигралась – и хватит! Только время теряешь! Тебе-то что проку? Оушен тебя через неделю забудет!

– Допустим. А теперь можно я пойду?

Харт умудрился стать еще багровее.

– Если тебе этот парень и правда дорог, ты самоустранишься. Не порть ему жизнь.

– Не понимаю, почему все так переполошились из-за дурацкого баскетбола.

Харт резко поднялся, с грохотом отпихнул стол.

– Это моя карьера! Я жизнь положил на баскетбол. В этом сезоне у нас все шансы выйти в плей-офф. Оушен мне нужен. Он команде нужен. А ты его с толку сбиваешь. Исчезни. Чем скорее, тем лучше.

В тот день я по дороге домой задавалась вопросом: где предел безумию? Есть ли он вообще? Решимость Харта изгнать меня из жизни Оушена стала открытием, готовность Харта ранить его чувства потрясла и возмутила. Но было еще одно соображение; теперь, когда Харт не орал мне в уши и не наливался кровью у меня перед глазами, соображение это выдвинулось на передний план.

Чем дальше, тем больше оно меня смущало.

Состояло оно вовсе не в тревоге за Оушена – мол, он не оправится, если его выгонят из команды. Не боялась я и рассказать Оушену о «наставлениях старшего товарища» – он обязательно поверил бы мне, принял бы мою сторону. Угрозы Харта тоже не произвели должного эффекта. Подумаешь, оскорбления. Будто я раньше их не слышала! Подумаешь, неприкрытая ксенофобия. Знаем, проходили. Нет, напугало меня совсем другое. То, о чем я до сих пор я не задумывалась: а сто́ю ли я подобных жертв?

А тут задумалась. Представился Оушен, полураздавленный эмоциональным товарняком, очнувшийся, с мигренью и тошнотой, и обнаруживший: я не стоила ни самой катастрофы, ни ее последствий. Шансы стать выдающимся спортсменом потеряны, ибо тут ведь своя цепочка: сначала ты звезда школьной команды, потом тебя зачисляют в престижный университет за твои заслуги, в университете ты снова играешь, а там, если захочешь, и всю карьеру на баскетболе построишь. Цепочка (с поправкой на ее реальность, конечно) вполне применялась к Оушену. А я ее порвала. Сама я не видела, как он играет, но раз такое количество народу расстроится, если Оушен вдруг возьмет да и прекратит мячи в корзину забрасывать, – значит, он и впрямь классный баскетболист.

Эта мысль меня ужаснула.

Вот потеряет Оушен все, над чем с детства работал, к чему шел, – и чего ради? В один прекрасный день обнаружит: а сделка-то невыгодная оказалась. Какая-то Ширин, каких не считано, – в обмен на блестящую карьеру.

Он меня отвергнет.

Мне всего шестнадцать, рассуждала я. Оушену всего семнадцать. Мы почти дети. Сейчас нам кажется, так всегда будет – наши чувства и старшая школа, но это закончится, оглянуться не успеем. Мир школьным кампусом не ограничивается. И вообще, всего пять месяцев назад я о существовании Оушена даже не знала.

Но как от него отступиться, особенно после всех событий, после ежедневных заверений, что события не повлияли на его чувства и повлиять в принципе не могут? Оушен такого предательства не простит. Решит, что я струсила.

А я не предательница и не трусиха.

Ровное гудение оживленной улицы, по которой я всегда возвращалась домой, пронзил визг клаксона. Я подняла взгляд. Сигналили беспрерывно. Настырно. До сих пор я не смотрела по сторонам – ноги сами несли меня к дому.

Оказалось, тротуар почти перегородила машина. Причем незнакомая. В ней-то и надрывался клаксон.

Сердце подпрыгнуло. Я попятилась. Будь за рулем не женщина, а мужчина, я бы, наверно, пустилась наутек. Только половая принадлежность водителя меня удержала – даром что внутренний голос вопил: «Беги, Ширин, беги!» Но я подумала: почему автоледи так отчаянно жестикулирует? Помощь нужна? Бензин кончился? Телефон разрядился?

Я осторожно приблизилась к машине. Женщина успела опустить стекло, высунулась.

– Ну и ну, – выдала она со смехом. – Твоего внимания всегда так трудно добиться, а?

На меня смотрела привлекательная блондинка не первой молодости. Взгляд был дружелюбный, и я стала понемногу успокаиваться.

– У вас что-то случилось? Машина сломалась?

Блондинка скроила улыбку. Оглядела меня с любопытством.

– Я – мама Оушена. Меня зовут Линда. А ты – Ширин, верно?

Черт! Черт! Черт!

О черт!

Сердце забилось с немыслимой частотой.

– Ну что, может, прокатимся?

Глава 29

– Знаешь, деточка, давай-ка уходи с дороги, – так начала Линда Джеймс. Машину она вела почти наугад – смотрела не вперед, а на меня. – Твои национальные, социальные, религиозные и прочие различия с моим сыном мне параллельны. Я на них упирать даже не стану.

– О’кей, – выдавила я.

– А вот ваши отношения очень сильно портят Оушену жизнь. Будь я безответственной матерью, я бы все пустила на самотек, но я – мать ответственная, и я должна это прекратить.

Я вовремя спохватилась – не расхохоталась в голос. Не заявила, что родительская ответственность проявляется немного иначе.

– Не понимаю, миссис Джеймс, почему подобные разговоры ведутся со мной. Если вас не устраивает моя кандидатура, поговорили бы с сыном.

– Я пыталась. Оушен меня не слушает. Да и вообще никого. – Она снова отвлеклась от дороги, а я сообразила: я даже не знаю, куда меня везут! – Ширин, я рассчитываю на твое благоразумие.

– Это потому, что вы меня совсем не знаете. В наших отношениях благоразумный – Оушен, а не я.

Она вымучила улыбку.

– Надолго я тебя не задержу, обещаю. По всем признакам у моего сына к тебе искренняя симпатия. Не хотелось бы травмировать его, да и тебя тоже. Просто есть одно обстоятельство…

– Какое?

Прежде чем заговорить, Линда Джеймс вдохнула поглубже.

– Я всегда рассчитывала, что Оушен игрой в баскетбол гарантирует себе стипендию. – Она уставилась на меня. Долго смотрела – мы чудом ни во что не врезались. – Он рискует вылететь из команды. Я этого не допущу.

Я нахмурилась.

– Оушен говорил, что не нуждается в стипендии. Что у вас на его учебу отложено достаточно денег.

– Было. Было отложено.

– И куда же подевалось?

– Не твое дело.

– Оушен знает, что вы потратили его деньги?

Она вспыхнула. Впервые с начала разговора в ее глазах мелькнула злоба.

– Во-первых, я потратила не его, а свои собственные деньги. Я – взрослая, я – мать, я – глава семьи. Мне и решать, куда деньги тратить. А во-вторых… – последовала пауза, – мы сейчас не мои дела обсуждаем.

Возразить мне было нечего.

И все-таки я задала вопрос:

– Почему вы лжете сыну? Скажите прямо, что денег нет.

Линда Джеймс вся пошла кирпично-красными пятнами, заиграла желваками. Сейчас орать начнет, решила я. Однако она не заорала. Она заговорила сдавленным, напряженным тоном:

– Наши отношения сейчас не в лучшей фазе. Я не хочу усугублять кризис.

Она резко затормозила. Мы были перед моим домом.

– Откуда вы знаете мой адрес?

– Это как раз было нетрудно. – Она пустила двигатель работать вхолостую, обернулась ко мне. – Если Оушена выгонят из команды, все престижные университеты будут для него закрыты. Хоть это ты понимаешь?

Она смотрела мне прямо в лицо, и под ее взглядом – опекающим, снисходительным – я внутренне скукоживалась. Становилась несмышленым ребенком.

– Скажи, что понимаешь, ну?

– Понимаю, – выдавила я.

– Кстати, имей в виду: мне безразлично, откуда ты родом и в какого бога веришь. Считай меня кем угодно – только не фанатичной ксенофобкой. Я не такая. И сыну старалась прививать широкие взгляды. – Она меня буквально загипнотизировала, как удав кролика. Только и оставалось, что таращиться на нее. – Я не из природной вредности тебя урезониваю и не из материнской ревности. Можешь не верить, но я еще помню, каково быть шестнадцатилетней девчонкой. Сплошные эмоции! – Линда нетерпеливо взмахнула рукой. – В шестнадцать кажется: если с этим конкретным парнем расстанешься – все, конец света. Я сама вышла замуж по любви. По первой. За своего школьного друга. Оушен разве не рассказывал?

– Нет.

– Вот и погляди, чем она закончилась, первая любовь.

Ух, как же она была мне ненавистна, эта Линда Джеймс.

– Я хочу, чтобы ты уяснила. Это не тебя касается. Это Оушена касается. Если ты к нему питаешь хоть какие-то чувства – а я уверена, что питаешь, – ты от него отступишься. Не добавляй моему сыну проблем, ладно? Он славный мальчик. Он заслуживает лучшего.

Собственная ярость меня обезоружила. Я прямо чувствовала, как от нее размягчается мозг.

– Ну вот и хорошо. Я рада, что мы друг друга поняли. – Линда перегнулась, открыла пассажирскую дверь. – Буду крайне признательна, если наш разговор не дойдет до Оушена. Все-таки надеюсь спасти отношения с сыном.

Она откинулась на сиденье. Распахнутая дверь скрипнула под ветром, словно велела: давай выметайся.

Мои ничтожные шестнадцать лет показались проклятием. Никакого контроля над ситуацией. Никаких полномочий. Даже водительских прав – и тех нет! Ни работы, ни банковского счета. Ничего. Я бессильна. Ни на что не способна. Не имею влиятельной родни, не говоря про собственный голос. Все эти соображения вмиг пронеслись в моем мозгу и уступили место абсолютной пустоте.

Вариантов не осталось. Линда Джеймс лишила меня выбора. Сама промотала деньги Оушена, а теперь я крайняя. Я буду виновата, если Оушен не поступит в университет.

Что-то было в этом знакомое. А, ну да, меня снова сделали козлом отпущения. Точнее, козой.

Однако я приняла решение. Я уйду с дороги. Вобью между нами клин. Конечно, Линда Джеймс – кошмарная женщина, но нельзя допустить, чтобы Оушена вышвырнули из команды. Потому что тогда на мне повиснет вечное бремя вины за сломанную жизнь. А оно, бремя, не по моим плечам.

Еще я думала: ничего хуже подросткового периода со мной в жизни не случалось.

Глава 30

Сценарий я выбрала ужасный.

Но единственный из всех возможных. Мы с Оушеном ну никак не могли встретиться с глазу на глаз, потому я отправила ему сообщение. Ночью. Точнее, под утро. Была уверена, что он не спит.

Привет

Нужно поговорить

Он не отреагировал. И, конечно, не потому, что сообщения не увидел. Оушен достаточно меня знал, чтобы по тону понять: у нас проблемы. Почувствовал: я ему что-то плохое скажу. Тянул время, собирался с духом.

Целых десять минут.

Потом пришло лаконичное сообщение:

Только не это

Тогда я ему позвонила.

– Не надо, – выдал Оушен вместо «привет». В голосе сквозила боль. – Не надо меня укорять. Сам знаю, что виноват. Из-за меня тебе пришлось терпеть этот ужас. Прости, Ширин.

– Оушен, пожалуйста…

– Что она тебе сказала? Я спрашиваю: что моя мать тебе сказала?

– Ты в курсе? Откуда?

– До последней секунды не был уверен. Только подозревал. Просто она – мать – всю неделю меня пилила. Насчет наших отношений. Чтобы я с тобой порвал. – Последовала пауза. – Значит, она таки тебя подстерегла? Посмела указывать, да?

У меня дыхание перехватило.

– Оушен…

– Ты ведь не послушаешься ее? Нельзя нам расставаться ей в угоду. Кто она такая? Кто они все такие?!

– Речь идет о тебе, – возразила я. – О твоих успехах. О твоем будущем. Обо всей твоей жизни. Я хочу, чтобы ты был счастлив. А со мной… от меня одни проблемы.

– Ширин, да что ты такое говоришь? – Голос Оушена дрогнул. – От тебя одни проблемы?! Даже не думай! Я хочу быть с тобой больше, чем когда бы то ни было. Ничего так сильно не хотел. Хочу связать наши жизни. Тебя хочу. Тебя одну. Жить счастливо и умереть в один день…

– Тебе всего семнадцать. Ты еще даже школу не закончил, а уже о вечности говоришь…

– Да кто нам помешает?

Я поступала жестоко. Сама себя за это ненавидела. Продиралась сквозь разговор, как сквозь терновые заросли. Надо было поскорее продраться, пока насмерть не искололась.

– Было бы все проще! – заговорила я. – Все иначе. Были бы мы хоть постарше. Стояли бы на своих ногах. Могли бы сами решать…

– Милая… милая, только не делай этого!

– Ты можешь возвращаться к своей обычной жизни, Оушен. – При этих словах в сердце что-то умерло. Голос дрогнул, но я продолжила: – Можешь снова стать нормальным. Как все.

– Да не хочу я как все! Знаешь, где я эту нормальность видал?! Почему ты мне не веришь?

– Все, прощай, – выдавила я сквозь слезы. – Прощай.

И нажала «отбой».

Оушен перезванивал раз сто, не меньше. Наоставлял голосовых сообщений – я ни одно не прослушала.

Я опустилась на подушку. Залила ее слезами. Плакала, пока не уснула.

Глава 31

Наступили каникулы. Целых две недели я топила горе в музыке и литературе. Сидела над книгами далеко за полночь. Выматывала себя тренировками. Рисовала что-то тусклое, невнятное. Вела записи в дневнике. Шила. Старалась, чтобы руки все время были заняты.

Оушен продолжал звонить.

Писал, снова и снова.

Я тебя люблю

Я тебя люблю

Я тебя люблю

Я тебя люблю

Что-то во мне умерло. Какая-то часть. Но после бесшумного взрыва, который произошел в моем сердце, настала тишина. Привычная и даже приятная. В своей комнате, наедине с книгами и мыслями, я вновь обрела прежнюю себя.

По утрам я пила кофе с папой. По вечерам с мамой смотрела по видео ее любимый сериал «Маленький домик в прериях» – диски, целый набор, мама откопала в магазине сети «Костко».

Днем я была с Навидом.

В тот первый вечер Навид пришел ко мне в спальню – услышал, что я рыдаю. Сел на кровать, отвернул одеяло, откинул волосы с моего лица, поцеловал меня в лоб и выдал:

– Чертов городишко, чтоб ему пропасть.

Больше мы об этом не говорили. Навид, правда, пытался осторожно расспрашивать, но я отмалчивалась – слов не находила. Чувства были в растрепанном состоянии, я могла или плакать, или ругаться.

Чтобы не допускать ни первого, ни второго, мы занимались брейк-дансом.

Во время каникул школьная танцевальная студия была закрыта, тренироваться на старых картонках нас уже достало, да и холод не позволял. Поэтому мы с Навидом поехали в магазин «Все для ремонта» и купили рулон линолеума. В машину он еле поместился. Зато его было удобно расстилать в безлюдных аллеях и на полупустых автостоянках. Иногда родители Джакоби пускали нас в гараж. Нам всюду нравилось. Стоило зазвучать ритмичной музыке из старого проигрывателя – мы забывали о месте. Оставались только мы и брейк-данс.

Я, хотите верьте, хотите нет, освоила крабик. Навид стал учить меня выполнять гелик – более сложный элемент на основе крабика. С каждым днем получалось все лучше, и восторгу Навида не было пределов. Разумеется, он восторгался прежде всего собственным преподавательским талантом.

В уме он по-прежнему держал школьный конкурс. Мне было плевать на это мероприятие, как, впрочем, и на все, связанное со школой. Но брат жил этой идеей – и я помалкивала. Выслушивала соображения о постановке нашего номера, о композициях, которые хорошо бы замиксовать, об акцентах на элементы и на аккорды. Старалась ради брата. Кажется, ни одна школа не была мне так отвратительна, так ненавистна, как эта, и уж точно я не собиралась здесь никого впечатлять. Но Навид столько терпения, столько сил в меня вложил – не могла я его подвести.

Вдобавок мы пятеро достигли изрядного прогресса.

Первая неделя второго семестра тянулась бесконечно.

Черная дыра у меня в груди поглотила чуть ли не все мои эмоции. По большей части я вообще ничего не чувствовала.

Перед сном перечитывала сообщения от Оушена. Хотела, жаждала ответить – и бездействовала. Сама себя за это ненавидела. Знала: если отвечу, если напишу «я тоже тебя люблю», второй раз уйти сил не хватит. Пыталась ведь я границу чертить – да только все время на песке, в полосе прибоя; вот почему океанская вода мигом ее смывала.

Я думала о многочисленных «если бы».

Если бы я прогнала Оушена, когда он увязался за мной после инцидента на глобальных перспективах. Если бы не стала писать ему в тот вечер. Если бы не согласилась вместе перекусить на большой перемене. Если бы не села для разговора к нему в машину. Тогда бы он меня не поцеловал, и я бы не познала, каков его поцелуй и каков он сам, и ничего бы не случилось… Эпизоды, прибившие меня к Оушену, цеплялись друг за друга, как шестеренки одного механизма. Хотелось повернуть вспять чертово колесо времени, уничтожить каждую мелочь, ибо в совокупности мелочи оказались фатальны. Ибо их сочетание, стечение всех обстоятельств разбило нам с Оушеном сердца.

Через две недели Оушен перестал писать.

Боль стала пульсирующей – хоть песню в стиле бит сочиняй. Под ритм боли я жила. Научилась отключать звук в дневное время, зато по ночам он с удвоенной силой прорывался сквозь черную дыру в моей груди.

Глава 32

Юсуф подружился с Навидом, причем я это заметила, только когда Юсуф стал ходить на наши тренировки. Заразился брейк-дансом от моего брата, сам захотел заниматься.

Впервые Юсуф появился, когда мы тренировались на малообитаемой парковке. Навид учил меня делать хедспин. Я стояла на голове. Юсуфа увидела будто через объектив старинного фотоаппарата. В эту секунду Навид сказал: «Привет, Юсуф» – и отпустил мои ноги. Я упала, отбила копчик.

– Какого черта, Навид?!

Я стащила шлем, перевязала шарф, попыталась принять пристойное положение.

Навид пожал плечами.

– Мало я тебя учил равновесие держать?

– Привет, Ширин.

Юсуф мне улыбнулся, просиял глазами и всем своим смазливым лицом. Улыбка ему шла – лучше некуда.

– Вот не знал, что ты тоже брейком занимаешься.

– Как видишь.

Я теребила край свитера, пыталась улыбнуться. Потом бросила попытки и просто помахала рукой.

– Вливайся, Юсуф.

Остаток недели мы провели очень славно. Все вместе. Вшестером. Карлос, Биджан и Джакоби давно мне стали как братья, так что никакого напряга не ощущалось. Об Оушене и вообще обо всем случившемся ребята со мной не заговаривали. Зачем? Они и так все знали. Тактично избегая больной темы, они проявляли куда больше заботы, чем если бы взялись мусолить мои страдания и обиды. Что касается Юсуфа, он меня развлекал. Держался легко и просто.

Как друг.

Кому-кому, а Юсуфу ничего не требовалось объяснять. Он не стеснялся девчонок в хиджабах и не шарахался от них. Мои мысли были ему понятны. Мои чувства – тоже. Ни моим поступкам, ни решениям Юсуф не удивлялся. Не нуждался в пошаговой инструкции, как со мной обращаться.

Не задавал дурацких вопросов, типа: «Ты что, и моешься с этой тряпкой на голове?» Помню, в прошлом году, в прежней школе, на математике незнакомый парень таращился на меня минут пятнадцать, не меньше. Я не выдержала, развернулась, готовая послать его к черту, и тут он выпалил:

– Слушай, а вот, допустим, такая ситуация: ты занимаешься сексом, а эта штука возьми да и свались? Что ты станешь делать, а?

От Юсуфа можно было не опасаться услышать подобный вопрос.

И мне это нравилось.

Потом Юсуф зачастил к нам домой. Приезжал сразу после тренировки, ужинал у нас, играл с Навидом в компьютерные игры, проявлял нездешнее почтение к папе и маме. В общем, всем своим видом показывал: вот кто идеальный парень для Ширин. Причем делал это осознанно, даром что ни о чем таком никогда не заговаривал. Только задерживал на мне взгляд дольше да улыбался мне чуть чаще, чем все остальные. Выжидал, что я сделаю шажок навстречу.

А я не делала.

В канун Нового года мы с папой сидели в гостиной. Папа по обыкновению читал. Он вообще с книгой не расставался. Поглядишь: утром, перед работой, – читает, вечером, перед сном, – опять читает. Мне казалось порой, что у папы ум сумасшедшего гения и сердце философа. Так вот, я смотрела на него поверх пиалы с остывающим чаем – формулировала вопрос.

– Баба, – наконец заговорила я.

– Что? – откликнулся папа, перевернув страницу.

– По каким признакам ты понимаешь, что поступил правильно?

Папа вздрогнул. Захлопнул книгу. Снял очки. Посмотрел мне в глаза и выдал на фарси:

– Если решение сделало тебя человечнее, значит, оно правильное.

– Ничего себе!

Папа задержал на мне взгляд. Я прочла его мысль: «Можешь мне все рассказать, Ширин-джан». Но я еще не дозрела. Поэтому притворилась непонимающей и сказала самым невинным тоном:

– Спасибо, папа. Я просто… В голову пришло…

Папа довольно неумело изобразил улыбку.

– Даже не сомневаюсь, доченька, что ты приняла правильное решение.

А я вот очень сомневалась.

Глава 33

Первый день в школе выпал на четверг. В кампус я вступила с колотящимся сердцем. Оушена не было. Не появился он и на уроках. Может, вообще в школу не ходил. А может, выбрал с нового семестра другие дисциплины, чтобы со мной не пересекаться. От этой догадки я похолодела. Не мне было винить Оушена, только я все же надеялась видеть его. Хоть иногда. Хоть мельком.

Зато я сориентировалась насчет школьных настроений. Оказалось, весь предканикулярный ужас за две недели изрядно полинял в памяти старшеклассников. Иными словами, мной больше никто не интересовался. По коридорам и классам циркулировала новая сплетня, никакого отношения ни ко мне, ни к Оушену не имевшая. Сам Оушен вернул прежний статус, насколько я могла понять. Исчезли причины для паники – меня, как опухоль, удалили из жизни Оушена хирургическим путем. Все было прекрасно.

Люди, как и прежде, продолжали меня игнорировать.

С такими мыслями я сидела под деревом. Услышав «Привет», подняла взгляд. Увидела ту девчонку, индианку.

На сей раз ее длинные черные волосы были собраны в опрятный хвост. Но я не обозналась – передо мной стояла та, что назвала меня чудовищем.

Как-то не хотелось с ней здороваться, и я буркнула:

– Тебе чего?

– Можно рядом присесть?

Я приподняла бровь, однако позволила.

С минуту мы обе молчали.

Наконец она произнесла:

– Мне очень жаль, что так получилось с фото и Оушеном.

Она сидела в позе лотоса, чуть откинувшись, опираясь на ствол, и смотрела в сторону школьного двора.

– Представляю, как ты переживала, Ширин.

– Разве чудовища переживают?

– В этом городе одни расисты, – ответила она, переводя на меня свои яркие темные глаза. – Жить здесь – уже само по себе тяжелое испытание.

– Что верно, то верно.

– Я, когда тебя первый раз в хиджабе увидела, глазам не поверила. – Она снова отвернулась. – Надо же, думаю, до чего смелая! Никто здесь не решается хиджаб носить. Вообще никто.

Я сорвала сухую травинку. Сломала ее с хрустом.

– Никакая я не смелая. Мне страшно почти каждую минуту. Иногда кажется: снять надо, легче будет. Всем, и мне самой в первую очередь. Без хиджаба со мной как с человеком станут обращаться. – Я сорвала еще одну травинку. Расщепала ее в мелкие кусочки. – А потом прикинула: допустим, сняла – кому я этим угодила? Всяким уродам? Показала им, что они надо мной верх взяли? Заставили веры моей стыдиться? Место мое указали – в самом низу, в грязи? Вот по этой причине – а вовсе не от особой смелости – я и ношу хиджаб.

Мы обе надолго замолчали.

Тишину нарушила индианка.

– Можно сколько угодно ходить без хиджаба – разницы никакой.

Я вздрогнула.

– Никакой, говорю, разницы! – Ее глаза наполнились слезами. – Я вот с непокрытой головой – и все равно не котируюсь.

С того дня мы решили дружить. Амна – так ее звали – сказала: «Давай вместе обедать. Я тебя с девчонками познакомлю». Я ухватилась за предложение. Мы договорились пересечься назавтра в кампусе. Я даже подумывала, не сходить ли с Амной в кино. Пожалуй, я бы сумела притвориться, будто волнуюсь из-за АОТов.

В конце концов, я ведь мечтала о подруге.

Оушена я увидела на следующий день.

Пришла в танцевальную студию слишком рано, ждала Навида с ключом. Тут появился Юсуф.

– Вот, значит, где все происходит, да, Ширин? – Юсуф кивнул на запертую дверь, улыбнулся. Он вообще чуть что улыбался. – Знаешь, я прямо-таки жду не дождусь приобщения к чуду.

Я рассмеялась.

– Приятно слышать. Брейк-данс сейчас далеко не на пике – а жаль. Мы с Навидом, сколько себя помню, им просто бредили.

– Это здорово. – Юсуф сверкнул зубами, словно на удачную шутку отреагировал. – Мне нравится, что ты так увлечена.

– Да, я увлечена, – подтвердила я и тоже поневоле улыбнулась.

Очень уж он был жизнерадостный, Юсуф. Прямо-таки провоцировал на улыбки.

– Брейк-данс – нечто среднее между кунг-фу и гимнастикой, – принялась объяснять я. – У тебя должно получиться. Навид говорил, ты раньше занимался фигурным ката…

– Ой! – Юсуф глянул поверх моего плеча и внезапно смутился. – Наверно, мне лучше уйти.

Я обернулась.

Сердце замерло.

Никогда раньше я не видела Оушена в баскетбольной форме. И вот он, собственной персоной. С обнаженными руками. С рельефными мускулами. Сильный. Неотразимый.

Но какой-то другой.

Просто я его с этой стороны не знала. Все связанное с баскетболом меня не касалось. Потому-то Оушен и предстал чужим. Мало того: я настолько опешила от его формы, что не сразу заметила, какой он грустный. Нет, даже не грустный. Подавленный. И злой. Он тоже увидел меня, замер на месте. Уставился на Юсуфа.

В панике я попыталась объясниться:

– Оушен… Это не то… я не…

Мой лепет несся Оушену в спину.

В понедельник я узнала, что Оушена временно отстранили от игры. Потому что он подрался с товарищем по команде. Следующие два матча Оушену предстояло просидеть без дела.

Почти всех в школе этот случай позабавил. Оушена даже зауважали – еще бы, реальный пацан.

Следующая неделя тянулась бесконечно. Я жила в состоянии стресса. И только к выходным догадалась: Оушен не сменил дисциплины.

Он просто прогуливал. Причем все уроки подряд – и те, на которых мы пересекались, и остальные.

Это стало ясно в пятницу на биологии. Я вошла – Оушен сидит как ни в чем не бывало на своем месте.

Сердце подпрыгнуло.

Как себя вести? Сказать «привет»? Или игнорировать?

Захочет ли он ответить? Или предпочтет, чтобы его не замечали?

Но такое же невозможно.

Я медленно приблизилась к столу. Сняла рюкзак. В груди что-то ширилось. Ну конечно, эмоции возвращались, заполняли черную дыру.

– Привет, – сказала я.

Оушен поднял взгляд. И отвернулся.

За целый урок слова не сказал.

Глава 34

Навид теперь на тренировках буквально не давал нам спуску. До конкурса оставалось две недели, и мы чуть ли не ночевали в студии. Каждый день я думала: вот какой смысл что-то кому-то доказывать в этой дебильной школе? Однако обрывала себя. Я ничего не доказываю. Мы просто выступим, и все. Перевернем страницу. В конце концов, именно за брейк я полгода держусь, именно он меня спасает. Дает возможность быть собой – и просто быть, дышать, растворяться в музыке.

К тому же я была у Навида в долгу.

Вдобавок ставки оказались куда выше, чем я думала. В прежних школах подобные конкурсы не удостаивались особого внимания, проходили во внеучебное время. А в этой ради конкурса отменили все уроки. Явились учителя, ученики, тренеры и даже персонал, не причастный к процессу образования. Взволнованные папы и мамы, бабушки и дедушки толпились в спортзале, щелкали фотоаппаратами, даром что запечатлевать пока было нечего. Наши родители, конечно, понятия не имели, чем дети сегодня займутся. Никто не собирался кричать нам: «Навид, Ширин – вперед!» Никто не сжимал цветы в потных от нервного напряжения ладонях. Обычная картина. Вот получи я, скажем, Нобелевскую премию мира – родители, может, и придут на церемонию, но только после долгих уговоров, да еще не преминут заметить: «Тоже невидаль! Куча народу получила эту премию, ее каждый год кому-нибудь дают, и вообще, премия мира придумана для бездельников, и лучше тебе, Ширин, в следующий раз сосредоточить усилия на физике или другой точной науке».

Родители нас очень любили, но всерьез как-то не принимали.

Вот какой посыл на невербальном уровне я регулярно получала от мамы: «Ты, Ширин, вечно драматизируешь, очень уж ты тонкокожая. Вроде не инертная, только интересуешься все какой-то ерундой». Мама меня обожала, жизнью ради меня пожертвовала бы – и притом в грош не ставила. Впрочем, так она относилась вообще ко всем хлюпикам, а тот факт, что я очень подвержена смене настроений, наводил маму на грустную мысль: дочка-то еще совсем дитя. Мама ждала, когда же я повзрослею.

Утром, перед уходом на работу, уже в дверях, мама вдруг обратила внимание на мою одежду. Покачала головой, воскликнула:

– Ей хода. Иин чийер дигех? – Боже! Это еще что такое?

На мне была полностью перешитая куртка в стиле милитари, с эполетами, медными пуговицами и собственноручной моей вышивкой на спине «Люди – чужие друг другу». Цитата из моей любимой композиции группы «The Doors», да не простая, а прочувствованная. Я билась над вышивкой многие часы и считала ее просто суперской.

Мама скривилась и произнесла на фарси:

– Ты что, в школу так и пойдешь? В этом? – Затем заглянула мне за спину, прочла: – Йанни чи. Люди – чужие друг другу?

Я раскрыла было рот, хотела выступить в защиту куртки, но мама опередила меня вздохом. Затем погладила по плечу и выдала:

– Негаран набаш. – Не волнуйся. – Ты это перерастешь.

– Я и не волнуюсь…

Прозвучало маме в спину. Мама уже шла к двери.

– Серьезно, мам! Ну классная ведь куртка…

– Смотри не учуди сегодня чего-нибудь, – сказала мама и махнула рукой на прощание.

А я как раз и собиралась учудить.

То есть, по-моему, участвовать в конкурсе нелепо. Зато Навида распирало от гордости. Сам наш выход на сцену он считал грандиозным событием, победой. Ведь пустили не всех. Специальная комиссия выбрала только десять номеров из великого множества заявок.

Нам выпало выступать четвертыми.

Пока Навид не объяснил, я не улавливала всей серьезности момента. Две тысячи учеников – не считая родителей и учителей – будут смотреть, как мы выступаем; что в этом хорошего, я, хоть убей, не могла понять. Дурацкий конкурс, думала я. Но сразу спохватывалась: нужно постараться. Ради Навида.

Вместе с остальными конкурсантами (преимущественно певцами, плюс один ансамбль, плюс девочка, которая собиралась играть на саксофоне соло) мы ждали за кулисами. Впервые в жизни так вышло, что я единственная из всех сохраняла хладнокровие. Костюмы у нас были в одном стиле: серебристые куртки, серые спортивные штаны, серые кеды «Пума» – мне казалось, мы очень неплохо выглядим. И подготовлены тоже очень неплохо. Но Джакоби, Карлос, Биджан и Навид тряслись от волнения как осиновые листья. Не ожидала от них такого. Все четверо обычно такие невозмутимые и самоуверенные. Потом до меня дошло: просто я единственная плевать хотела на результат конкурса.

Я словно сдулась. Мне даже скучно стало.

Ребята, наоборот, метались, как тигры по клетке, да еще и бубнили про себя. Джакоби, в частности, бормотал:

– Короче, выходим вот из этой кулисы… Вот так, по одному… – Останавливался, вел какие-то подсчеты на пальцах, сам себе кивал: – Да. О’кей.

Перед каждым номером все четверо холодели. От них буквально разило тревогой. Со сцены доносились звуки перестановок, из зала – ропот болельщиков. Начинался номер. Карлос вслух спрашивал, клевые наши соперники или отстойные. Биджан уверял, что отстойные. Джакоби возражал. Карлос бледнел. Навид в пятый раз уточнял, не перепутала ли я диски в плеере.

– Ты ведь помнишь, Ширин, мы попурри в последний момент изменили. Помнишь или нет? Правильный диск поставила?

– Правильный, правильный, – отвечала я. Еле сдерживалась, чтобы глаза не закатить.

– На диске написано: «Микс номер четыре», – не отставал Навид. – Ты именно его взяла?

Я не стерпела. Изобразила изумление.

– Что? Номер четыре? А разве не…

– Боже, Ширин! Сейчас не до розыгрышей! – взмолился брат.

– Расслабься, – улыбнулась я. – Все будет тип-топ. Мы же выступление тыщу раз прогоняли.

Но Навид не мог расслабиться.

Конкурс я недооценила.

Он оказался супер. И наше выступление оказалось супер. Просто после бесчисленных прогонов у меня восприятие притупилось.

Начали мы, все пятеро, с небыстрых хореографических элементов. Потом ритм резко изменился, и мы перестроились. Стали выходить в центр по одному. У каждого из нас была своя программа, но программы перетекали одна в другую, и создавалось впечатление цельности. Мы были словно клапаны, в результате действий которых запускалась работа большого сердца. Ребята справились безупречно.

Навид показал себя отличным хореографом. Сочетания элементов были интересны и неожиданны, движения – точны и синхронизированны. Музыка подходила идеально.

Даже я не осрамилась. Апрок мне отлично удался – на репетициях было куда слабее. Шесть шагов я выполнила четко, изобразила крабика, который плавно перешел в гелик. В гелике движения почти те же, что и в крабике, только вращаешься не на обоих локтях, поджатых под торс, а всего на одном. Причем вращаться надо в темпе. У меня получилось. Я чувствовала себя сильной. И способной сохранять баланс. Под конец я, не коснувшись ногами пола и сильно прогнув спину, выполнила стойку на руках. Этот элемент из категории фризов – то есть замираний в одной позе – был для меня потруднее крабика. Я очень много над ним работала. И вот на несколько секунд зафиксировалась-таки, преодолела законы гравитации. Потом поддалась им, но медленно, плавно и только для того, чтобы вновь взять над ними верх.

Как миллион раз на тренировках.

Биджан завершил программу четырьмя бэкфлипами. Музыка длилась еще с полсекунды – достаточно, чтобы переглянуться и перевести дух. Не видя себя со стороны, мы были уверены: все получилось. Мы отлично выступили. А вот чего я не ожидала, так это восторга зрителей. Они повскакали с мест, завопили «Браво», захлопали. На нас обрушилась буря аплодисментов.

Да, никак я не думала, что мы победим.

Очень радовалась за брата. В конце концов, его личная заслуга. Нам вручили пластиковый кубок и сертификат на пятьдесят долларов в «Олив гарден»[11] – не бог весть что, однако Навид сиял, будто луны с неба удостоился. Я стояла рядом, думала: вот и славно, пусть брат потешится.

Но самое интересное – после конкурса, после нашей победы школу словно подменили.

Целую неделю мне проходу не было. Каждый норовил со мной заговорить. Мне приветственно махали руками, за мной бежали до дверей кабинета, меня даже вахтер остановил, воскликнул с восторгом: «Так это ты на голове крутилась!»

Я поспешила ретироваться.

Не крутилась я на голове – не умела еще.

Вся ситуация меня напрягала. Сбивала с толку. Одни и те же люди всего неделю назад обзывали меня Талибаном, а теперь кардинально поменяли отношение. Не скажу, что это было неприятно. Наоборот. Только очень уж неожиданно. И потом, я не уставала удивляться: они что, думают, у меня память настолько короткая? Я на следующий день забываю, как меня с дерьмом смешивали? Или память короткая у них самих? Я говорю не только об учениках, но и об учителях. Совсем недавно я отпрашивалась с уроков, чтобы отметить окончание Рамадана, так с меня потребовали справку от родителей. Объяснение, по какой такой сверхуважительной причине будет пропущена школа?! Теперь те же самые учителя поздравляли меня перед всем классом. Нет, решительно я не могла ни понять, ни принять школьную политику – отношение, круто замешенное на успехе. В голове не укладывалось, какая у людей быстрая реакция, как ловко они переключают скорость. Как легко забывают о собственной низости.

Навид понимал мое возмущение, однако сам не заморачивался. Советовал:

– Пожинай лавры, сестренка.

Сдались мне эти лавры.

К концу января мой социальный статус изменился на прямо противоположный. Это казалось каким-то безумием.

Я открыла шкафчик – оттуда выпало сразу пять приглашений на вечеринки в пяти домах. На большой перемене я сидела под своим деревом, но спокойно поесть мне не дали. Через весь кампус к дереву прошествовала компания девчонок, уселась рядом. Парни стали заговаривать со мной прямо в классе. Поджидали после уроков, интересовались, какие у меня планы. Я отвечала: «Планы огромные. Хочу отсюда убраться ко всем чертям». Они сарказма не улавливали. Думали, я говорю о школе и о своем доме. Предлагали подвезти.

Я едва на них не рычала.

Совершенно случайно я сделала нечто, позволившее школе поместить меня в принципиально иную клетку, затолкать в рамки принципиально иных, непривычных стереотипов. Сказать, что я была дезориентирована, – ничего не сказать. Я была убита степенью всеобщей бесхребетности. Из террористки меня превратили в пикантную би-герл. Посмотрели наше выступление – и сразу перестали бояться. Сразу прониклись дружелюбием.

Раньше у меня, в их глазах, был красный уровень опасности.

Теперь он охладился до зеленого.

Последней каплей стал тренер Харт. Заметил меня в холле, отсалютовал, приложив ладонь к козырьку бейсболки, бодро выдал:

– Физкультпривет!

Меня охватило бешенство.

Главным образом из-за Харта я с Оушеном и порвала.

Отвергла парня из категории «такими не разбрасываются». Причинила боль ему и себе. Меня вынудили они все: тренер Харт, учителя, соученики, даже родная мать Оушена. Умудрились внушить, что мое лицо, мое тело, весь мой образ портят Оушену жизнь. Угрожают его карьере. Губят его большое будущее.

И что, если бы Оушен запал на меня после конкурса? Когда я уже больше не пугало? Когда каждый норовит мне улыбнуться, добивается моего внимания? Когда учителя и те спрашивают, где я выучилась так танцевать?

Неужели все беды случились только потому, что мы с Оушеном неудачно выбрали время?

От мыслей о всеобщем лицемерии голова раскалывалась.

Оушена я увидела в среду.

Звонок с последнего урока давно прозвенел, а я все копалась в шкафчике – собирала вещи для тренировки. Конкурс мы выиграли, но решили на этом не останавливаться. Там-то, у шкафчика, Оушен меня и отыскал. В последний раз мы говорили на биологии месяц назад. И впервые за этот месяц я имела возможность посмотреть Оушену в лицо. Заглянуть в глаза.

Сердце так и сжалось.

Оушен казался усталым. Да что там усталым – измученным. Он похудел. Он по-прежнему прогуливал уроки, но как-то умудрялся выкручиваться.

– Привет, – сказал Оушен.

Я застыла, ошеломленная. Даже чуть не заплакала. Выдавила:

– Привет.

– Не знаю… – Оушен осекся, взъерошил волосы, взял себя в руки. – Не знаю, что я тут забыл. Я просто…

Он поднял взгляд на меня, но сразу же перевел, уставился куда-то в пространство. Еле слышно вздохнул.

Объясняться ему было совершенно необязательно.

Стояла середина февраля. Школьные коридоры и холлы пестрели бумажными сердечками и купидонами. Члены школьного клуба торговали в кампусе леденцами, расфасованными в красивые коробочки. В глазах рябило от кислотно-розовых постеров. Мои мысли и без того были почти исключительно об Оушене; теперь же, когда до святого Валентина оставалась всего пара дней, напоминалки, попадавшиеся на каждом шагу, буквально преследовавшие меня, казались особенно жестокими. Еще отчетливее я понимала, чего лишилась.

Наконец Оушен взглянул мне в глаза.

– Не мог раньше сказать, что видел твое… ваше выступление…

Его рот мучительно искривился, но улыбка так и не получилась.

– Ты здорово танцевала. Ты и твои друзья – вы были супер.

Это признание потрясло меня. Я больше не могла сдерживаться.

– Оушен, я скучаю. Как я по тебе скучаю.

Он дернулся, словно от пощечины. Отвел взгляд. Решился вновь посмотреть на меня. Клянусь – в глазах сверкнули слезы.

– Ну и что мне с этим делать, Ширин? Как реагировать?

Не знаю, зачастила я, не знаю, прости, забудь. Руки у меня дрожали. Я уронила тетрадки, они разлетелись по полу. Оушен хотел помочь, я сказала «не надо», кое-как затолкала кучу тетрадок в шкафчик, вымучила «пока». Все произошло настолько неожиданно и было настолько неловко, что я забыла про кодовый замок. Я вообще не глянула, закрыт шкафчик или так и стоит нараспашку. Вспомнила только после тренировки.

Метнулась к шкафчику. Выдохнула. Дверца не заперта, но вещи целы. Я хотела уже запереть шкафчик, как вдруг заметила: мой дневник, которому место строго под остальными тетрадями, лежит сверху.

Глава 35

Всю ночь я промаялась.

Может, успокаивала я себя, я сама его наверх положила? В спешке? Когда запихивала тетради? Может, просто так совпало?

Или нет? Значит, Оушен читал мой дневник!

Допустим, читал. Я отсутствовала часа два, а дневник – он толстый, весь его прочесть Оушен никак не успел бы. Но сама я ни абзаца ни ему, ни кому другому в жизни бы не показала.

Поворочавшись в постели, я достала дневник и стала его просматривать, что называется, свежим взглядом. И с конца. Вычислила: Оушен, зная, что времени у него в обрез, интересовался бы последними записями.

Самая последняя касалась моего вчерашнего сна. Сон был про Оушена. Пробежав страницу глазами, я зажмурилась. Я даже лицо закрыла. Какой стыд!

Кое-как с ним справившись, я продолжала читать.

Несколько абзацев, посвященных лицемерию в школе.

Реакция на Оушена в спортивной форме; опасения, как бы Оушен не подумал, что мне нравится Юсуф.

Тяжесть возвращения в школу после каникул; тревога за Оушена; негодование на его временное исключение из команды.

Мой разговор с папой; беспокойство, что я поступила неправильно.

Размышления о Юсуфе; вывод, что он приятный парень, потому что все насчет меня понимает.

Десятки страниц, посвященных попыткам разобраться: действительно ли отсутствие Оушена в моей жизни фатально? Вывод: да, фатально. И все, что произошло, абсурдный кошмар.

Страница с единственной фразой:

«Я тоже очень, очень, очень тебя люблю».

И так последние несколько недель. Жалкие попытки разобраться в собственных чувствах.

Я выдохнула. Уставилась на стену. В моей голове шла самая настоящая война.

Здравый смысл уверял: ужасно, что Оушен прочел дневник, даже часть дневника. Это – вторжение в личное пространство, это – предательство. Нет, возражал внутренний голос, никакое не предательство. Надо же ему где-то, как-то искать объяснения. А тут и случай подвернулся.

Между нами все плохо закончилось. Меня вынудили бросить Оушена, я даже поговорить с ним не сумела. Я себя за это ненавидела. Он столько раз признался в любви, а я и словом его не удостоила. Мы немало вместе вынесли, он даже в драку полез, защищая мою честь, а я…

Что он получил в ответ, в награду за свое «люблю»? Ничего!

От одной мысли сердце разрывалось.

И вдруг я приняла сторону внутреннего голоса. Присудила ему победу над голосом разума. Хоть бы Оушен успел прочитать эти страницы, думала я, хоть бы успел! Потому что тогда бы он все понял.

Он имеет право знать.

Если он все узнает, я избавлюсь от чувства вины. Сейчас нельзя сказать Оушену, как сильно я его люблю, – не время. А вот если бы это случайно вышло, тогда совсем другое дело. Конечно, неловко, когда парень читает девчоночьи излияния. Однако в нынешних обстоятельствах это, пожалуй, лучшее решение. Избавление для меня, облегчение для него.

Но, разумеется, я точно не знала. Может, Оушен моего дневника и в руки не брал.

Только вздохнула по этому поводу – заметила: одна страница чуть-чуть порвана. Самую малость. А какая на ней стоит дата? Ага, последний учебный день перед каникулами. День, когда я порвала с Оушеном.

Сначала шла сцена с тренером Хартом. Пересказ всех гадостей, что мне наговорил «старший товарищ». Угрозы выгнать Оушена из команды, если я не уберусь. Потом сцена в машине миссис Джеймс. Сообщение, что она промотала деньги, отложенные на учебу. Просьба не говорить Оушену о разговоре.

И неизбежный вывод: я не сто́ю таких жертв.

Я захлопнула дневник. Попыталась унять сердцебиение.

Глава 36

На следующий день я узнала кошмарную новость.

Оушена исключили из школы.

Дело было так. Мы с Амной сидели под моим деревом. Вдруг послышался шум. Во дворе кричали: «Драка! Драка!» У меня заныло под ложечкой.

– Что там происходит, Амна, как думаешь?

Амна пожала плечами. Встала, прошла несколько футов, вгляделась. В руках у нее был пакетик имбирного печенья – ее мама напекла и прислала мне. Так и вижу: Амна резко оборачивается – глаза круглые от ужаса, – роняет пакетик, печенье сыплется на сухую траву.

– О нет! – простонала Амна. – Оушен дерется!

Оушен отвесил затрещину своему тренеру. Я примчалась на место происшествия, когда двое парней пытались оттащить Оушена от Харта. Зря: им тоже досталось. Ор стоял оглушительный.

– Вы все – лицемеры! Лицемеры! – надрывался Оушен.

Его стали урезонивать, он рявкнул:

– Отвали, урод! Убери свои руки!

И послал к чертям всю баскетбольную команду.

В тот же день Оушена исключили. Оказалось, он сломал Харту нос, требовалась операция.

Я почти не надеялась снова увидеть Оушена.

Глава 37

Вот как проходило мое обычное утро.

Сначала мы с Навидом долго препирались, кому первому занимать ванную (она у нас одна на двоих). Я терпеть не могла мыться после Навида. Во-первых, он умудрялся залить водой все вокруг и напускал слишком много пару, а во-вторых, побрившись, принципиально не убирал за собой. По всей раковине рябили крохотные темные волоски, и не было смысла объяснять, что это гадко и неприлично. Навид не слушал. И почти всегда оккупировал ванную первым – у него, видите ли, уроки на час раньше моих. После умывания родители гнали нас завтракать, и мама спрашивала, прочли ли мы утреннюю молитву. Мы, набивши рты овсяными колечками, привычно врали, что да; мама закатывала глаза и просила, по крайней мере, помолиться днем. Мы снова врали, что непременно, обязательно и так далее. Мама тяжко вздыхала. Навид уезжал в школу. Вскоре уходили и папа с мамой. Как минимум тридцать благословенных минут весь дом был в моем распоряжении. Только по истечении этого дивного периода я начинала собираться в паноптикум под названием «школа».

Описав однажды Оушену свое утро, я даже не думала: информация еще сослужит нам с ним службу.

Короче, я вышла на крыльцо, заперла за собой дверь – и увидела Оушена. У калитки, рядом с машиной.

Я глазам не поверила.

Он поднял руку, сделал неопределенное движение, будто помахал. Вышло неубедительно. Я с колотящимся сердцем побрела к нему по аллее. Остановилась прямо перед ним. Он вроде как удивился. До этого он полусидел на капоте, а тут выпрямился и сунул руки в карманы. Вдохнул и произнес:

– Привет.

– Привет.

Воздух звенел от мороза. Пахло, как всегда по утрам, сухой листвой и кофейной гущей. А Оушен был без куртки. Причем неизвестно, насколько давно. Щеки у него раскраснелись, нос побелел. Глаза казались более яркими, чем при дневном свете: синева – глубже, коричневые крапинки – четче.

– Прости меня, – одновременно выпалили мы с Оушеном.

Оушен издал смешок. Отвернулся. Я не сводила с него взгляда.

– Хочешь школу прогулять? Со мной? – наконец спросил Оушен.

– Хочу. Очень.

Он улыбнулся.

Сколько мы ехали, столько я на него и смотрела. Изучала его профиль, линии его тела. Мне всегда нравилось, как Оушен двигается, как прикасается к разным вещам, как держит голову – с привычным ненавязчивым достоинством. Он явно отлично чувствовал себя в собственном теле. Особенно хороша была походка – уверенная, целеустремленная. Так шагать по жизни может только человек, который мысли не допустит о том, что он не такой, как надо. Даже в конце самого неудачного дня подобная мысль не закрадется, не омрачит существования. Оушен всегда собой доволен. Насчет самокопаний – это не к нему. Он себе разбор полетов не устраивает, не заморачивается: а вдруг я кому не нравлюсь? Не знает смущения – в отличие от меня. Мозг Оушена – приют спокойствия. Терзаниям там не место.

– Слушай, – нетвердым голосом вдруг заговорил Оушен, – что-то меня эти гляделки напрягают. Нет, ты не подумай. Ты и дальше смотри, только…

Я похолодела. Отвела взгляд, промямлила: «Извини».

Оушен покосился на меня. Улыбнулся.

– О чем ты думаешь, Ширин?

– О тебе.

Он не то охнул, не то вздохнул.

Приехали мы как-то внезапно. Оушен подрулил к большому дому – без сомнения, своему.

– Не бойся, матери нет, – сообщил он, заглушив мотор. – Я хотел с тобой поговорить в уединенном месте. Думал, думал – где? Решил – безопаснее всего у меня в комнате. – Он поймал мой взгляд. Я ощутила одновременно приступ паники и прилив умиротворения. – Ты согласна, Ширин?

Я кивнула.

Оушен вышел первым, распахнул дверь пассажирского сиденья. Забрал мой рюкзак, вскинул себе на плечо. Повел меня к крыльцу – как-то очень уж робко. Я тоже оробела. Дом был большой – не чересчур, но все-таки. И красивый. Жаль, я мало что заметила, пока мы шли на второй этаж. Просто утро выдалось с массой очень напряженных моментов и в целом походило на акварельный пейзаж. Такой, знаете, когда фон весь размытый и на нем резко выделяются детали, дорисованные после, поверху. Я не запомнила ни холла, ни лестницы – только лицо Оушена.

И его спальню.

Интерьер не был перегружен мебелью. Обычная спальня старшеклассника, почти такая же, как моя. Кровать, письменный стол, компьютер. Полка, только не с книгами, а с призами за баскетбольные победы. Две двери – одна, конечно, в примыкающую ванную, вторая, наверно, в гардеробную. Белые стены. Мягкий ковер.

Симпатично. При этом ничего лишнего.

– А у тебя чистота! – протянула я.

Оушен усмехнулся.

– Если честно, я надеялся, что ты придешь. Поэтому сделал уборку.

Вот еще неожиданная сторона Оушена Джеймса. Значит, у него был целый план. Подгадать время, заехать за мной, привезти меня к себе – это еще ладно. Только далеко не каждый парень стал бы по такому случаю прибираться в спальне. Волна нежности захлестнула меня. За ней последовал приступ любопытства. Что именно Оушен убрал с глаз долой? Как его спальня выглядит в обычные дни, когда он не ждет гостей?

Я опустилась на кровать. Отметила: моя собственная кровать по сравнению с его – просто игрушечная. Но ведь и сам Оушен гораздо крупнее меня. На моей кровати он бы едва уместился.

Он стоял посреди спальни, наблюдал, как я осматриваюсь, вбираю подробности его жизни. Подробностей оказалось немного. Красок – еще меньше. Покрывало – белое. Подушки – белые. Каркас кровати – деревянный, темно-коричневый.

– Ширин! – позвал Оушен.

Я посмотрела на него снизу вверх.

Он заговорил со слезами в голосе.

– Ширин, прости меня. За все прости. Пожалуйста.

Признался, что прочел мой дневник. Снова стал извиняться. Конечно, он знает, до чего гадко читать чужие дневники. Но он должен был выяснить, что его мать мне наговорила. Сама ведь я не созналась бы. Мать он спрашивал тысячу раз – без толку. На все вопросы отвечала только одно: не твое дело. Ну и вот в процессе поисков конкретной записи Оушен – невольно! – нашел и изложение других событий. Например, «воспитательную беседу» тренера Харта. И перечень издевок заодно.

– Мне так жаль, Ширин, – повторял Оушен. – Как они могли! Что за выродки! Почему ты мне сразу не рассказала? Почему?

Я качнула головой. Стала теребить покрывало.

– Вина не твоя, а моя. Целиком и полностью.

– Как это?

– А вот так. – Я заставила себя посмотреть ему в глаза. – Потому что я это допустила. Надо было тебе сказать насчет денег. Ну, которые твоя мама потратила. А на меня ступор нашел. Заклинило в голове. Я себя чувствовала ужасной дурой. Как услышала, что тебе учиться будет не на что, так и…

– Ерунда. Выкручусь. У отца попрошу. Кредит возьму. Придумаю что-нибудь.

– Прости меня, Оушен. Я кругом виновата.

– Ничего подобного. Не переживай. Сказал же – выкручусь.

– Ну а сейчас что ты будешь делать? Тебя из школы исключили…

Он выдохнул.

– Через неделю педсовет. Официально я еще не изгнан. Только отстранен от занятий. Хотя, конечно, это вопрос времени. Скорее всего, придется искать школу в другом районе.

– Господи боже!

– Ну да, как-то так. Если только не сумею убедить педсовет, что, сломав нос Харту, оказал школе большую услугу. Шансы, сама понимаешь, близки к нулю.

– Но это ведь ужасно!

– Вовсе нет. Я, как только саданул по этому мешку с дерьмом, прямо облегчение почувствовал. Нисколько не жалею. И ты не жалей. Можно было бы драку повторить – повторил бы, не задумался.

Мы помолчали, глядя друг на друга.

– Ширин, ты даже не представляешь, как мне тебя не хватало.

– Ошибаешься. Представляю. Если бы степень тоски измерить, моя бы перевесила.

Оушен тихонько рассмеялся.

Приблизился, сел на кровать. Я, к слову, ногами до пола не доставала. Оушен, понятно, доставал.

Я занервничала. Уже давно мы не были рядом. Сейчас, значит, опять начнется – лихорадка, головокружение, сердечный галоп, искрящие нервы, пар из ушей. Потому мне и стало страшно. Оушен тем временем с небывалой нежностью взял меня за руку.

Мы молчали. Мы даже не смотрели друг на друга – только на наши руки, на переплетенные пальцы. Оушен взялся водить пальцем по моей ладони – мне казалось, по коже гуляет чистое пламя. Вдруг я заметила: на правой руке у него костяшки распухли, кожа в шрамах. Неужели перелом?

Я коснулась свежего струпа.

– Ну да, – пояснил Оушен напряженным голосом. – Это после… после того случая.

– Болит?

Мы подняли головы одновременно. Расстояние между нашими лицами было в считаные дюймы. Дыхание Оушена горячило мне щеку, слабый запах его парфюма волновал мое обоняние.

– Вообще-то да, – сознался Оушен. – Не сахар. – Он глубоко вдохнул и добавил: – Прости меня. Я только…

Он взял мое лицо в ладони. Приник к моим губам – и мое сознание захлестнуло волной, в которой смешалось все сразу: страсть к Оушену, обиды, боль. Под этим напором я невольно издала странный, неуместный всхлип. Разум помутился. Сердце ширилось, ширилось – грозилось лопнуть. Мои пальцы скользнули на торс Оушена, пробежались по его бокам, спине. Внутри меня что-то сломалось – не иначе засов в воротах крепостной стены. Я растворилась в горячности и дрожи его тела, а когда он оторвался от меня, чтобы вдохнуть, я тоже задрожала. Я положительно уплывала, мысли путались. «Я скучал по тебе, – твердил Оушен. – Господи, как я по тебе скучал!» И снова бросался меня целовать, и снова голова моя шла кругом от жара, исходившего от него. Наконец, мы прервали поцелуй, стали хватать воздух ртами – а руки наши все еще цеплялись друг за друга, будто мы с ним тонули, будто, затерянные, обреченные пучине, доживали в волнах последние часы.

Прижавшись лбом к его лбу, я прошептала:

– Я люблю тебя.

Оушен весь напрягся, как струна.

– Зря я раньше не призналась, – продолжала я. – Я хотела, правда-правда. Напрасно молчала.

Оушен не отвечал. Да ему и необязательно было. Он продолжал держать меня, держаться за меня – как за соломинку.

Глава 38

Разлучила нас не ненависть.

Не кучка убежденных расистов. Не толпа безыдейных отморозков.

Разлучил нас переезд.

Два с половиной месяца протекли в совершенном блаженстве. А потом, в начале мая, папа обрадовал: объявил, что мы переезжаем сразу после выпускного Навида. То есть в июле.

Еще два с половиной сладких месяца запомнились предразлучной горчинкой. Оушена, кстати, из школы не исключили. Миссис Джеймс наняла адвоката, и вдобавок – ожидаемо для всех, кроме самого Оушена, – в его защиту выступили многочисленные баскетбольные фанаты. Педсовет решил продлить отстранение от занятий еще на неделю и на этом успокоился. На все убеждения, уговоры, мольбы вернуться в команду Оушен остался непреклонен. Заявил, что не желает и никогда не желал играть в баскетбол ради призов. У него словно гора с плеч свалилась, это все отмечали.

Но всего одна гора. Вторая – наша скорая разлука – давила с каждым днем все сильнее.

Мы старались обмануть время. Почти не расставались. Мой социальный статус, резко изменившийся после конкурса, дополнительно повысился от драки Оушена с Хартом. Больше на нас уже не таращились, и нам оставалось только дивиться жизненным установкам организма под названием «старшая школа». И пользоваться его лояльностью, быть может, преходящей. Мы растворились друг в друге. Головы кружились от упоения нашей любовью, сердца ныли перед разлукой.

Миссис Джеймс сообразила, что, выталкивая меня из жизни сына, только разрушала с ним отношения. Спохватилась. Впустила меня обратно. Вздумала узнать получше, но не особенно преуспела. Впрочем, я была довольна. Миссис Джеймс впервые за многие годы сблизилась с родным сыном. От угрозы исключения что-то у нее в голове переклинило. Она, кажется, меньше всех ожидала такого от сына – что он драку устроит, да еще с наставником. Миссис Джеймс стала задавать Оушену вопросы. Заинтересовалась его мыслями и чувствами. Все чаще ужинала дома. Перестала исчезать в выходные. Оушен только радовался. Ему ведь ох как не хватало общения с матерью.

Что касается меня – я мило улыбалась миссис Джеймс. И ела ее картофельный салат.

Школу, как и раньше, бросало из крайности в крайность. Правда, одноклассники догадались копнуть поглубже и нашли-таки в себе мужество – стали говорить со мной на темы, не имевшие отношения ни к брейк-дансу, ни к ношению хиджаба. В результате и я сделала несколько открытий. Например, догадалась: а люди-то всего-навсего кучка запуганных идиотов, что толкутся во мраке невежества, наступая друг другу на ноги, пихаясь локтями, вздрагивая при каждом контакте.

Может, надо просто свет включить?

Я перестала воспринимать людей как шайку, орду и вообще как безликую массу. Не брала на себя слишком много – в смысле, не делала скоропалительных выводов, не стригла всех под одну гребенку. По крайней мере, старалась не делать и не стричь. Оказалось нелегко; вот мне и задача на всю оставшуюся жизнь. С ужасом я осознала, что и сама относилась к окружающим, равно как они ко мне, – иными словами, обобщала, выдавала поверхностные суждения, втискивала всех непохожих на меня в стереотипы.

Ужаснувшись, я дала себе слово исправиться.

А еще меня достало пестовать собственные обиды. Вечно помнить только плохое: плохих людей, тяжелые события, оскорбительные слова. Тьма оккупировала чуть ли не весь мой мозг – как, когда это случилось? Почему даже многочисленные переезды только сейчас научили меня: время – ресурс невозобновляемый?

Нельзя его тратить впустую.

Я уже и так слишком много времени растранжирила, когда отталкивала Оушена. Почему я не поверила ему раньше? Почему не сделала незабываемым каждый час, нам дарованный? За это я беспрестанно себя корила. И обещала себе: теперь, после Оушена, уж я не упущу ни одного хорошего человека, который мне встретится, я не стану разбрасываться дружбой.

Может, довольно с меня и того, что я вообще узнала: в мире существуют люди, подобные Оушену. Может, следует благодарить судьбу за скрещение наших жизней хотя бы ненадолго, за то, что мы оба прошли этот урок – и изменились. Может, Оушен мне встретился, чтобы я уяснила: любовь подобна кинжалу. Не угадаешь, в какое мгновение этот кинжал вскроет твой бронежилет.

А может, ничего лучшего со мной не случится.

Оушен подарил мне надежду. Заставил поверить в людей. Своей искренностью, как скрабом, стер с моей души слой за слоем весь многолетний заскорузлый негатив.

В результате захотелось дать миру второй шанс.

Оушен пришел проводить меня. Стоял посреди улицы, глядел, как выруливают груженные нашим скарбом машины. Послеобеденное солнце так и палило – Оушен не шевелился, не пытался шагнуть в тень. Потом расстояние поглотило его, и лишь тогда я отвернулась от заднего окна.

Телефон прожужжал сообщением.

Только не забывай меня.

Мог бы и не просить.

Примечания

1

Старшеклассники в США сами выбирают уровень изучения предметов. Один и тот же учащийся может, допустим, посещать занятия по математике по упрощенной программе, а занятия по химии – по программе углубленного изучения. Понятия «класс как коллектив» не существует, на всех уроках состав учащихся разный, в том числе и по возрасту. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Основательница одноименной марки одежды, обрела популярность в 80-е годы XX века на письменных принадлежностях и наклейках в неоновых цветах.

3

Программа мгновенного обмена сообщениями была популярна в США в 1990–2000-х годах.

4

Так называется композиция швейцарской группы «Potergeist».

5

Имеется в виду программа, разработанная советом высших учебных заведений для США и Канады. Она включает 36 дисциплин, которые в старшей школе преподаются на уровне первого курса университета. Баллы по этим дисциплинам учитываются при поступлении в большинство вузов.

6

Академический оценочный тест для приема в вузы США, состоит из трех разделов – анализа текста, математики и эссе.

7

Тэггинг (от англ. tag – подпись) – вид граффити, представляющий собой быстрое, без отрыва руки нанесение подписи на какую-либо поверхность.

8

Роман канадской писательницы Люси Монтгомери. Вышел в 1908 году, неоднократно переиздавался и экранизировался.

9

Документ с информацией о курсах, прослушанных учащимся. Необходим для предоставления в избранный колледж.

10

Вечерний прием пищи, разговение, наступающее для постящихся мусульман сразу после захода солнца. Совершается после молитвы.

11

Крупная сеть так называемых «демократических ресторанов» итало-американской кухни.

Content

Тахира Мафи
Бездна между нами

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Примечания