ПОДОНОК

Ульяна Соболева

Глава 1

Да подальше всё пошло

Поболело и прошло

Кто расскажет о любви

В которой прячется тепло

Где обиды, а где боль

Всё пройдет само собой

Как на рану сыпать соль

Ведь ранила меня стрельбой

Да подальше всё пошло

Поболело и прошло

Кто расскажет о любви

В которой прячется тепло

Где обиды, а где боль

Всё пройдет само собой

Как на рану сыпать соль

Ведь ранила меня стрельбой

(с) Поболело и прошло

HENSY

— Ты, щенок, как смел меня так опозорить?

— Кто знал, что гаишники окажутся несговорчивыми. Но ты прикормишь. У тебя все прикормленные.

Генерал Галай вскочил со стула и облокотился на дрожащие руки, наклоняясь к младшему сыну, а Демьян взгляд отвел и на стены смотрит усмехаясь. Везде отец. То руку жмет самому президенту, то министру обороны, то еще какому-то высокопоставленному индюку.

— Я тебя, гниду такую, оставлю без копейки. Без карточек, без наличности, без машины.

Не смотрит на отца, а презрительно разглядывает портреты на стене, сложив руки за спиной. Темные волосы взъерошены и заправлены за уши, черная косуха сброшена с плеч, на которых места живого нет от татуировок, под курткой только тонкая майка белая с изображением скелета, играющего на гитаре.

— По хер. Засунь свое бабло себе в задницу. Интересно, если бы этот гондон в фуражке протянул тебе ручку — ты бы ее поцеловал?

Зашла секретарша с подносом.

— Или ей в задницу вместе с…

Присвистнул, и отец тут же гаркнул:

— Пошла вон! Я тебя не звал! — обернулся к сыну. — А тыыыы. Чтоб глаза мои тебя не видели, и ключи от машины сюда положил, вместе с портмоне и карточками. Сам зарабатывай!

— Да ради бога! Срать я хотел на твои деньги!

Зеленые глаза парня сверкнули яростью. Он швырнул и кошелёк, и ключи на блестящий, отполированный стол. Генерал Галай протянул руку и схватил сына за плечо, разворачивая его к себе, но тот тут же сбросил его ладонь, глядя исподлобья на отца. Взгляд страшный, волчий. Как будто вот— вот кинется и загрызет живьем.

— Я уже одного сына потерял! Тебя не хочу! Не моими руками!

— Твоими… все было твоими руками, батя! Ты сам прекрасно знаешь. Твоими и… суки той паршивой. Ты даже ее не нашел! Ты был занят своей новой… дыр…

Замахнулся, чтобы ударить сына, но тот отшвырнул руку генерала.

— Заткнись! Не смей так говорить о Ирине!

— Как хочу, так и говорю. В отличие от твоих жополизов, только правду, которая тебе не нравится. Шалава твоя Ирина и живет с тобой ради твоего бабла! Все. Мне пора.

— Куда!

— На работу устраиваться!

Демонстративно чавкая жвачкой снова осмотрел портреты на стене, поправляя куртку и засовывая руки в карманы черных джинсов. Издевательски присвистнул.

— Ты с ними делишься награбленным или они с тобой?

— Неблагодарный щенок! Я тебя содержу! Я! Одеваю, кормлю, развлечения твои оплачиваю!

— О как! Упреки пошли! Забирай все! Трусы, хочешь, сниму?

Начал расстегивать джинсы, но отец пнул его двумя руками в грудь.

— Пошел отсюда. Клоун. Иди…учись. Иначе и оттуда вылетишь. Потому что ты ни на что не годный, бездарный, ленивый лоботряс. Тебе б только на гитаре брынчать и девочек трахать!

— Генетика, пап. Это все генетика.

— Да…генетика. Твоя мама прекрасно играла на…

— Замолчи. Не говори о маме. Никогда не говори о ней. Ты ее имя недостоин вслух произносить.

— Не окончишь универ, будешь на улице у метро играть, милостыню просить! Одна надежда была на Богдана. А теперь…

— А теперь его нет. А я — не он и им никогда не буду.

Развернулся и вышел из кабинета отца, хлопнув дверью. В кармане зазвонил сотовый.

— Эй, Демон, привет.

— Здаров.

— На репетицию вечером.

— Помню. А ты где? В универе?

— Да. В отличие от тебя, грызу науку всеми зубами.

— Я опоздаю. Отец тачку отобрал.

— Позвони одной из своих мамочек, пусть подкинет твой смазливый зад на пары. У нас преподша новая. Историчка. Ты бы видел ее. У меня сразу встал. Там такая телочка. Одевается стремно… но я б ей вдул.

— Ты бы всем вдул.

Перепрыгнул через низкий забор казенного учреждения и направился к остановке.

— Я у тебя сегодня переночую.

— Что? Твой предок в ударе и опять воспитывает?

— Узнал о ночном происшествии. Разозлился.

— Ну дык, поплакались, видать.

— Видать. Один в больничке лежит. Не хер было про брата ересь нести. Давай. Скоро буду.

— Историчка тебя не впустит. Заявила сегодня, что опоздавшие могут оставаться за дверью.

— Да пошла она.

Запрыгнул в маршрутку, стал у окна, сунул наушники в уши. Длинные тёмные пряди упали на лицо, закрывая светло— зеленые глаза.

— Посмотри на этого. Вырядился. Патлы, как у черта, серьга эта в ухе, весь разрисованный. Тьфу! Дьявол!

Усмехнулся, резко повернулся к бабке и оскалился. Она ойкнула и перекрестилась, когда он пошевелил языком со штангой посередине.

— Молитесь, бабуля, апокалипсис грядет! Войско дьявола уже вышло на улицы… а за ним смерть идет с косой. Забирает всех, у кого на кладбище прогулы стоят. Вы тоже там в списке. Перррваяя.

Бабка выскочила на первой же остановке, а Демьян сел на ее место и нагло посмотрел на вторую бабку.

— Бу!

Она дернулась и тут же уставилась в газету.

* * *

— Кого еще нет? — он услышал молодой голос из— за двери аудитории и резко ее распахнул, смачно втягивая воздух носом. Послышался смех. Его заметили.

— Ну меня. — и облокотился о косяк двери. На запястье пестреет татуировка с розами, черепом и крестами.

— НУ ТЫ, можешь выйти за дверь. У меня опозданий не бывает. Пойди погуляй.

Даже не обернулась.

— Буду первым вашим опоздавшим! — и нагло зашел в аудиторию. Не хватало, чтоб какая-то новенькая лохушка выгоняла его с пары. У него даже старая стерва Кузьминична ходит по струнке.

Вразвалочку направился к своему месту, проходя мимо невысокой преподавательницы намеренно посмотрел на нее свысока, показывая ребром ладони на свой пупок. Многие хохотнули, а он сделал сзади нее характерный жест руками и бедрами вперед— назад. Она на него не смотрела, что-то писала на доске. Очень стройная, волосы пшеничные, длинные собраны в хвост. Юбка чуть ниже колен. Одета отстойно. Интересно, из какой дыры приехала?

— Вам придется покинуть аудиторию! — спокойно сказала, продолжая выводить на доске какое-то идиотское название.

— А кто меня заставит?

— Я!

И обернулась к нему… Они застыли оба. Демьян изменился в лице. Ухмылка пропала, и зеленые глаза потемнели, стали почти черными. Желваки на выступающих скулах отчетливо задергались. Учительница изо всех сил сжала указку. Было видно, как побелели костяшки ее пальцев.

— Покиньте помещение. Я не допускаю вас к паре.

Осмотрел ее исподлобья и, не обращая внимание на руку, указывающую на дверь, уселся в первом ряду, нагло развалившись в кресле и вытянув вперед ноги в массивных ботинках.

— Значит, аудиторию покину я.

И вышла, продолжая сдавливать указку обеими руками.

Вы когда— нибудь видели, как падает под откос поезд? Как состав начинает набирать скорость и катиться вниз все быстрее и быстрее, а потом срывается с рельс и летит в пропасть, чтобы погрести под железными обломками все живое внутри себя, сплавить в одно целое? Он видел. Его собственная жизнь была похожа на этот поезд. Она так же набирала скорость, а потом полетела вниз в черную бездну.

Они развелись, когда Демьяну было десять. И он не знал, кого из них ненавидеть больше. Нет, он не разделял толерантного мнения, что каждому положено его счастье, не считал, что отец имеет право создавать себе новую жизнь с другой семьей в тот момент, когда его родные дети должны смотреть на все это и даже жить внутри этого лицемерия и лжи. Демьян считал его грязным предателем. Отец вдруг свалился с пьедестала в лужу с дерьмом и целиком в нем извалялся. Сыновья ненависть. Иногда она намного ядовитей, чем к кому-то чужому, особенно когда из— за козла, позволившего себе трахать молодую сучку, а потом уйти к ней, разваливается жизнь. А отец, казавшийся силой и опорой, примером для подражания, вдруг становится предателем и просто озабоченным старым кобелем. Хрен с ним. Все изменяют. Но молчат об этом, не рушат семьи. А этот… Фамилию Галай месяцами трепали в газетах. Публиковали снимки заплаканной Марьяны и рядом с ними свежей белобрысой любовницы генерала СБУ Никиты Сергеевича Галая.

Это не просто вгоняет в диссонанс, это ломает изнутри. Его точно сломало, покорежило и изуродовало. В нем проснулся дьявол. Он там жил и раньше, просто у него не было повода поднять голову и злобно оскалиться. Но его хорошо кормили, ему давали достаточно сырого мяса, чтобы он захотел еще… чужого. Из милого школьника, который учился на отлично, занимался футболом и был примером для подражания Демьян стал тем, кого обходят десятой дорогой и мечтают не встретить в темном переулке. И ему это нравилось. Сына генерала СБУ таскают по обезьянникам, пишут заявления, жалуются, штрафуют. Все это портит сраное имя Галай, репутацию отца.

Первым, что Демьян сделал после развода родителей — это сжег машину отца. В пепел. В тлен. Они долго искали виноватого, даже приплели террористов, но, когда поняли, что это сделал сын, его уже притащили в полицию за первую кражу — он обворовал и разгромил магазин, который принадлежал папаше любовницы отца, и в довершение помочился на коврик у двери прямо перед камерами. Парень сделал это нагло и совершенно не прятался. Умные психологи заявили родителям, что это реакция на их развод, и они должны как-то постараться смягчить удар. Они смягчили. Лучше б они этого не делали. Самая паршивая правда всегда лучше самой вкусной и приторной лжи. Они сделали вид, что помирились. Сделали вид, что отец вернулся домой, и теперь все хорошо. И сказал младшему сыну, что все было ошибкой, и он понял, что любит его мать. Он сделал свой выбор. Демьян поверил… он очень хотел ему верить и простить его. Когда кто-то очень близкий тебе падает с пьедестала, то первое время ужасно хочется всеми правдами и неправдами поставить его обратно. Пока не обнаруживаешь, что на самом деле сам пьедестал был сделан из кучи навоза.

Демьян узнал всю правду спустя месяц. Им удалось выставлять его идиотом целый проклятый месяц. Заставили ходить к психологу все это время и рассказывать о том, что у него проблемы. А потом подросток застал отца с той белобрысой сучкой, целующихся в машине на парковке одного из дорогих ресторанов. Он долго смотрел на них, желая зарезать обоих. Но увы, этого не сделал. Промолчал, наблюдая, как отец и дальше продолжит им лгать.

А над психологом его внутренний дьявол начал ставить опыты. Ему было интересно, что случится, если он начнет демонстрировать ей симптомы различных психических заболеваний и вводить ее в ступор? Демьян кайфовал от того, как менялось выражение ее лица, как она строчит что-то в своем блокнотике, бросая на него обеспокоенные взгляды, подсовывая разные тесты и пытаясь испробовать разные методики. А он тем временем изучал психологию сам и издевался над ней. Тогда Демону впервые захотелось поиграться… посмотреть, как это, когда не из тебя делают идиота, а ты из кого-то. Каково это — сожрать чужую боль. Будет ли ему вкусно? И даааа, было безумно вкусно, потому что он ощутил власть. Демон соблазнил ее. Своего психолога. Потому что все женщины — шлюхи! Это было довольно просто. У каждого есть свои тайны, свои слабые места, свои болевые точки. Она изучала его, а он изучал ее. Нашел школу, в которой она училась, выведал, что над Олесей Гордеевой там издевались, называли толстухой и забрасывали ее объедками с тарелок, едва она появлялась возле столовой. На самом деле эта холенная дама с пышными светлыми волосами и спокойными карими глазами — всего лишь изнурившая себя диетами маленькая девочка, которая долгое время лечилась от анорексии и стала психологом, чтобы защититься от таких ублюдков, как Демьян Галай. Она второй раз замужем. Детей нет. Он не стал разбираться, почему она развелась с первым мужем. Демьян изначально занес ее в свой черный список. Она была достойна его мести. Как и шалава Ирина.

Гордеева хотела о ком-то заботиться — он дал ей заботиться о нем самом, и она это делала даже лучше его родителей, чем выводила Демона из себя еще больше. Так как те спали в одной комнате, но на разных постелях, и продолжали делать вид, что у них все хорошо, пока отец трахался с такой же пышнотелой блондинкой, а мать начала заглядывать в бутылку.

Демьян делал то же самое — готовил им бомбу замедленного действия. Втереться в доверие к Олесе Петровне не составило труда.

Переспать с ней оказалось делом времени. Жалость творит чудеса. Говорят, что на ней далеко не уедешь? Ложь. Любимое занятие женщин — этого кого-то жалеть, чувствовать себя спасительницей, мамой Терезой. А потом холить и лелеять объект своей жалости, одаривая его лаской и любовью. Невзирая на то, что на самом деле жалости достойна она сама, а не тот моральный урод, которого она попыталась спасти от несправедливости жизни. Жалеть надо далеко не всех. Маленькая блондинистая психолог просчиталась и пожалела самого демона, который готовил ей западню.

Вначале она отвезла парня несколько раз домой, так как он сидел у двери ее квартиры с несчастным видом, потом она разрешила ему переночевать после ссоры с родителями. Ее муж как раз уехал в командировку. А затем это начало происходить с завидным постоянством, пока в одно прекрасное утро она не проснулась со своим пациентом в одной постели. У нее дома. Под невидимым оком маленькой дешевой видеокамеры, чтобы уже на следующий день остаться без работы, развестись с еще одним мужем и укатить в неизвестном направлении, потому что компромат был выставлен во все соцсети.

Оооо, это был красивый скандал. Великолепный. Грандиозный скандал. Демьян чувствовал себя героем, королем, он пожирал эту боль, которая обрушилась на него со всех сторон, смаковал ярость отца, наслаждался недоумением матери, которая не верила своим глазам, когда поняла, что он не ночевал дома и сбегал на свидания у них под самым носом. Но больше всего Демьян насладился болью Олеси. Она почему-то олицетворяла для него ту грязь, то дно, которое рушит семьи и жизни. На самом деле удовольствие было недолгим. Оно испарилось, и его сменила жалость иного рода… не такая, как у Олеси была к пациенту, а именно та, которую никто не хотел бы в ком-то вызвать. Он понял, что испортил ей жизнь, принес ее в жертву своим обидам и злости на родителей. Он отомстил ни в чем не повинной женщине, чтобы заставить ужаснуться отца и мать и в открытую начать плеваться ядом друг на друга, уже не скрывая от младшего сына своей лютой ненависти.

Глава 2

Закрой глаза, и будем лететь туда,

Где звезды сгорают дотла; и где якорям не достать никогда.

Мы будем лететь с тобой, где летний шумит прибой;

Нас не найдут, не найдут никогда!

Мы будем лететь туда,

Где звезды сгорают дотла; и где якорям не достать никогда.

Мы будем лететь с тобой, где летний шумит прибой;

Нас не найдут, не найдут никогда!

Расскажи мне, ветер, куда делся вечер —

Там, где были вдвоем, летать на седьмом небе.

Где кометы неприметным следом рисовали любовь,

А нам так было плохо.

Но где теперь сейчас тебя искать;

Куда бежать, куда звонить, кричать?

Но знаешь, есть у меня мечта —

Убежав, отпустить все полюса.

(с) Леницкий. Никогда

— Поймите, Михайлина Владимировна, вам надо научиться ладить даже с проблемными учениками… Тем более Демьян… он специфический парень, со сложным характером.

Я знала, какой он — Демьян Галай и какой у него характер. Не знала только, что увижу его снова. Мне сказали, что они переехали после трагедии. И я была не готова… совсем не готова. К войне. Я надеялась, что все осталось в прошлом, что, вернувшись в родной город, я больше никогда не вспомню о Галаях и том, какую боль они мне причинили.

— Можно ли дать мне другую группу? Сейчас только начало семестра, я могла бы…

Ректор пожал плечами и сел в кожаное кресло, откидываясь на спинку.

— Какую другую группу? Знаете, что… Михайлина Владимировна, мне вас порекомендовал хороший человек. Я сделал ему одолжение по старой дружбе, но, если вы не справляетесь, вы можете написать заявление об уходе.

И поднял на меня колючие глаза, полные неприязни. Я ему не нравилась еще с самого первого момента. И он отказал мне в работе на первом же собеседовании. Но ему позвонили. Ради меня. Старый друг моего отца.

— Я справляюсь.

— Надеюсь. Я вам сразу говорил, что у нас преподаватели серьезные, взрослые, умудренные опытом. Это престижный университет, и здесь учатся дети высокопоставленных лиц. Галай один из них. И либо вы найдете способ наладить общения со студентами, либо вам эта работа не подходит. Идите в школу. Там будет легче.

Я вышла из кабинета ректора с горящими щеками. Будто мне надавали пощечин. Да, я не ожидала, что встречу здесь его… для меня это жестокий удар. И отказаться от работы не могу. Мне нужны деньги… очень нужны. В школе я так зарабатывать не буду.

Зашла в туалет, плеснула воду в лицо, закрывая глаза, чувствуя, как жар отступает.

— Это мой брат, Демон. Знакомься.

Страшный взгляд исподлобья, длинная челка, зеленые глаза волчонка. Смотрит так, что мороз по коже пробегает. Взгляд совершенно не детский, как и изгиб губ. Презрительный. Руки в карманах, длинная шея вытянута чуть вперед. Одновременно и жуткий, и красивый. Еще угловатой красотой, но скорее отталкивающей. Я бы не решилась встретиться с таким в темном переулке.

— Не думал, что ты теперь трахаешь таких убогих. У тебя испортился вкус? На какой помойке ты ее нашел?

Улыбка с моего лица тут же пропала, и я стиснула пальцы так, что они захрустели.

— Думай, что говоришь, Демьян. Михайлина — моя невеста.

— Очередная шлюха— блондинка? У тебя к ним слабость, как у папаши?

От воспоминаний отвлекла Наталья Ивановна. Она зашла в туалет и громко говорила по сотовому, запираясь в кабинке, которая дергалась и тарахтела, пока та примащивала в ней свое грузное тело.

На секунду подумала о том, что я здесь делаю. Зачем я здесь. Почему уехала из тихого места именно сюда… Потому что ты должна была уехать, потому что только здесь есть шанс для Поли.

Я медленно поднялась по лестнице. Зайти снова в аудиторию означало проиграть, означало, что у меня ничего не вышло. Выдохнув, я толкнула двойную дверь и замерла на пороге. Студенты столпились в кучу. Они хохотали и что-то рассматривали.

— Это что — Китай или Корея? На каком вонючем рынке она это купила?

— Посмотри, там нет ее трусиков?

— Ты хотел сказать, бабушкиных парашютов?

— Глянь, а гондоны есть?

— Опачки, тампоны. Четыре капли.

— У телочки сегодня месячные.

Кровь прилила к лицу, меня пошатнуло, и сердце дернулось, поднимаясь к горлу. Они…они рассматривали мою сумочку. Демон уселся на стол и вытаскивал по одному предмету, а все остальные дружно ржали. Бросилась к ним.

— Отдай! Как ты смеешь! Тыыы!

Наглый ублюдок вскочил на стол ногами, поднимая сумку вверх. Он изменился. Повзрослел. Его страшный, волчий взгляд теперь повзрослел. Вместе с ним наверняка повзрослела его жестокость, цинизм и…хищность. Мне стало не по себе. Где-то вдалеке возникла злорадная мысль, что я рада тому, что он страдал. Что жизнь его побила и потрепала. Жаль только не сломала. Эта жестокость, равнодушие, надменность — все осталось в ледяных глазах. Светлые, неживые. Больше похожие на цвет трясины в болоте, наполненные высокомерием. Он меня пугал… как и раньше, если не сильнее. Он — враг. Я это ощутила всей кожей. Смертельный враг. Настоящий.

— А ты отбери.

— Не ты, а вы!

— Тыыыыы, — нагло выпячивая губы, глядя на меня, как на вонючее насекомое, — для «вы» надо дорасти.

— Сумку отдай!

— Отбери!

И никто ничего не говорит. Они смотрят. Все. С любопытством, с интересом и азартом. Кто-то снимает на телефон. Обступили кругом. Если меня разорвут на части — это будет лишь интересный сюжет для инстаграма.

— Нирвана, дверь придержи там, а мы поиграемся. Эй… смотри, твоя сумочка с твоими тампончиками. Какие еще секреты в ней есть? Вибратор? Вряд ли тебя кто-то…такую жалкую.

Вся красная, дрожащая от стыда, унижения и неверия, что это действительно происходит, я влезла на стол, чтобы отобрать у него сумку. Но проклятый подонок высоко поднял руку вверх и просто дергал сумкой, как приманкой.

— Але ап. Ап. Ап. Прыгай. Давай. — потом наклонился ко мне. — Можешь попросить. На коленях. Я верну.

— Отдай! — дрожа от ярости, задыхаясь, стараясь не расплакаться, я вцепилась в его руку. — Отдай немедленно!

— Попроси!

— Ты…ты — подонок!

— Демон, кажется, сюда идут. Все. Закругляйся.

— Шлюха! — выцедил мне в лицо и швырнул сумку на пол. Все содержимое высыпалось, покатилось по полу. Он соскочил ловко со стола, наступил массивной подошвой на маленькое зеркальце, выпавшее из моей сумочки, и, толкнув плечом нескольких студентов, вышел из аудитории.

* * *

Они разъехались на следующий день. Потом продали дом, поделили все имущество. Это было мучительно — смотреть, как какие-то чужие люди выносят мебель, рассматривают технику, прицениваются ко всему, что когда-то являлось для них с братом семейным счастьем. Адвокат генерала вытряс всю самую мерзкую грязь о бывшей жене, доказал, что она стала алкоголичкой и не может заботиться о сыновьях. Они все переехали в новый огромный дом, а мама — в квартиру бабушки, которая умерла незадолго до этого апокалипсиса. Отец давал какие-то деньги, но она не брала. Тогда еще не брала.

Блондинистая мачеха думала, что ей удастся поладить с пасынками или справиться, но она сильно ошибалась. Демьян не собирался жить под одной крышей с ней и со своим озабоченным папашей. Он не просто их ненавидел, его трясло от этой ненависти. Его от нее корежило. Едва видел отца, как в нем просыпалась жажда убивать. И не просто убивать, а как в фильме ужасов, чтоб потом блевали полицейские и люди в панике обходили дом стороной. Но вместо этого Демьян обозвал свою мачеху корыстной шлюхой, когда она попыталась его воспитывать, и наслаждался ее слезами.

Брат был умнее. Всегда пытался охладить пыл Демона. Стать между ним и отцом. Все уладить. Он всегда был умнее и сильнее своего младшего брата. Демьян им восхищался, и он ему завидовал. Умный, красивый, сильный, чемпион по боксу, отличник. Отец пророчил ему великое будущее.

А Демон — отброс. Бездарность и неформал. Аутсайдер. Поэтому ему можно трепать нервы этой сучке, из— за которой он теперь не мог жить с мамой. Это оказалось намного вкуснее Олеси и ее сочного тела. Это оказалось сродни глотку кислорода после того дичайшего удушья, которое он испытывал, когда узнал…узнал, что его отец, такой крутой, известный, властный… кумир, банально трахает молодую шлюшку, обманывает мать, предает семью. Лжет Демьяну, брату. Лжет всем. Ради вот этой тупой, губастой телки, которую мог поставить раком даже сам Демон. Предпочел их скромной маме, которая целыми днями готовила еду, занималась домом, оберегала семейный очаг… как же ей было далеко до этой дряни во всех смыслах. И от этого Демьян злился еще больше и люто презирал всех других женщин, кроме матери. Они были для него олицетворением лжи и грязи. Порока и вони. Что не мешало ему этим пороком наслаждаться и доказывать самому себе, да и им, кто они такие на самом деле. Просто шлюхи. Все до единой. Даже самая чопорная и святая из них на поверку может оказаться последней похотливой дрянью.

Он их коллекционировал, собирал в некий дневник памяти без имен и фотографий, но каждый раз с галочкой, что на одну развратную сучку в этом мире стало больше. Это было диким удовольствием — смотреть на их залитые слезами лица, когда он махал им ручкой после бурного секса, а затем скидывал в сеть их голые задницы и груди. Впрочем, они и сами прекрасно умели постить подобные фото на своих страничках в соцсетях и при этом надеяться встретить чистую и светлую любовь. После того, как Демон оскорбил свою мачеху в очередной раз и толкнул ее в бассейн, когда она назвала его мать дурой, его все же отпустили на все четыре стороны. А точнее, просто дали уйти жить к маме.

Демьяну удалось создать для них всех видимость ее благополучной жизни… а на самом деле он знал, что мама давно опустилась и мало походит на себя саму. Но он долгое время слал себе открытки от ее имени, склеивал в редакторе поддельные фото ее счастливой жизни, показывал их всем… а точнее, оставлял на открытом месте так, чтоб они увидела. У мамы все хорошо. Тогда он не думал, что все знают о его лжи и втихую насмехаются над ним.

Отца надолго не хватило. Он сделал выбор между сыном и своей нынешней женой. Выбор в ее пользу. И Демьян был счастлив его выбору, потому что именно этого и добивался. Жалко было лишь расставаться с братом… Он любил Богдана восторженной любовью. Даже сильнее, чем отца. Потому что в детстве именно старший брат проводил с ним больше всего времени, воспитывал, защищал, жалел. Пока Демьян не стал подростком и пошел на борьбу, после этого их роли изменились, и они друг от друга отдалились, но это не мешало Демону фанатично любить брата. И потом не помешало его возненавидеть. Из— за ревности к девушке. К девушке Богдана.

Глава 3

И, знаешь, в жизни не бывает так,

Чтоб два сердца в унисон любили.

Кто-то любит и вечно ждет,

Кто-то позволяет, чтобы их любили.

Так у нас и было, меня это бесило.

Я отдавал, ты отбирала. Я вновь обессилен.

Наивный слишком или чувства остыли.

Стелиться под ноги твои давно не в моем стиле.

Слишком поломаны были наши сердца,

Искрами грели наши чувства без тепла.

Истину слышал от чужих, не от тебя.

Ты хотела убежать, но держалась, как скала.

Хоть и говорил, что все вернуть не поздно —

Я ошибался, у нас все было несерьезно.

Ты не давала мне ответов, одни вопросы.

Голая правда одета в парадоксы.

(с) Леницкий. Люблю

Когда Демьян приехал к матери…. там царили хаос и полная деградация. Это только на суде она выглядела моложаво, храбрилась и держала себя в руках. А на самом деле ее подкосила измена отца. Она сделала из мамы подобие человека. Днем она работала в магазине, раскладывала товар, а ночью бралась за спиртное. Она с трудом узнала собственного сына сквозь марево алкоголя. У нее был очередной запой, с работы уволили. Демьян приехал поздно вечером, нашел ее в нескольких метрах от дома на скамейке, отнес в квартиру, где царил не просто хаос, а самое настоящее бедствие. Практически никакой мебели, пустые бутылки, выкрученные лампочки, вонючий сортир и пустой холодильник. Вместо кровати матрас на полу. Возле двери на соломенном коврике спала ее собака Челси. Немецкая овчарка с подбитой лапой. Демьяна она встретила злобным рыком и вздыбленной шерстью, но подружились они с ней очень быстро — позже собака помогла ему затаскивать пьяную мать в квартиру… держала дверь мордой, а потом облизывала Марьяну с ног до головы и жалобно скулила.

Все, что мать зарабатывала, она пропивала. На человека Марьяна теперь мало походила, да и на себя саму тоже. Испитое лицо, осоловевший взгляд. Сын тогда устроился на работу вместо нее. В магазин грузчиком. Да, он смог. После роскошного дома отца, где даже воду в сортире сливали уборщицы и горничные, он таскал на себе ящики с овощами, зарабатывал копейки и кормил мать, у которой уже начались проблемы с желудком и печенью. Уроки музыки и игры на гитаре были заброшены, только по ночам играл, сидя на полу, закрыв глаза и напевая очень тихо одну из собственных песен.

Когда— нибудь я стану птицей.

Когда— нибудь взлечу на небо,

Чтоб никогда не возвратиться

Туда… где нету даже хлеба…

Туда, где вонь, где грязь и слезы,

Где пропитались стены кровью,

Где омертвело на морозе

Все то… что кто-то звал любовью.

(с) Ульяна Соболева

Свои первые татуировки он набил после третьей зарплаты в грязном подвале у мастера Кеши, который хлестал с горла виски и пыхтел марихуаной в лицо Демона, удерживая косяк зубами и старательно вбивая в смуглую кожу подростка шипы усохших роз, обвивающих человеческий череп.

Жизнь вроде как налаживалась. Долги по квартплате выплачены, чистота, в холодильнике водится еда, и мать медленно вышла из запоя. Она плакала, как ребенок, валялась у Демьяна в ногах и умоляла простить ее, просила показать фотографии Боди, целовала их, снова плакала и клялась, что больше не притронется к спиртному. Обещала, что они начнут новую жизнь. Она попробовала. Честно, по— настоящему попробовала. Но не вышло…

Работали они вместе по вечерам. Мать уборщицей в поликлинике, а сын грузчиком на вокзале. Утром Демьян устроился в школу. Самую простую школу, не лицей и не колледж, и даже умудрялся неплохо учиться, найти себе друзей, перетрахать новых девчонок. И даже начать забывать о своей ненависти к отцу… точнее, чувствовать, как эта ненависть притупляется.

А потом мать сорвалась. Демьян вернулся с ночной смены и застал ее с собутыльниками, пропивающими его деньги, которые спрятал на новую электротехнику в квартире. Он вытолкал их за дверь и… один из них в драке пырнул парня ножом под ребро. Мать тогда сразу протрезвела, вызвала скорую. Опять рыдала и божилась, что больше это не повторится, и что ради младшего сына она бросит пить.

Демьян снова поверил… а когда вернулся из больницы, застал у себя дома полицейских. Мать повесилась на бельевой веревке в тесном коридорчике и написала предсмертную записку. Всего несколько предложений.

«Никогда не верь людям, сынок. Они высушат тебе мозг, выжрут твою душу и превратят тебя в тряпку. Никогда не отдавай никому свое сердце или останешься с дырой в груди, как я. Прости меня… мне нечего тебе дать. Возвращайся к отцу».

Ее похоронили на кладбище для нищих без памятника, у дороги. Только дощечка с именем. Демьян и Челси провели там три дня. Спали на куртке у ее могилы. Парень разговаривал с мертвой матерью так, как если бы она была жива и слышала все, что он говорил. На четвертый день его нашла полиция и увезла в участок. Оказывается, его искал отец вместе с волонтерами и соцработниками. Искал… всего-то пришел бы на могилу к бывшей жене, родившей ему двоих сыновей… Но куда там. У него теперь своя семья, и беременная жена вот— вот родит.

Демьяну пришлось вернуться домой… уже совсем другим человеком. Он не просто ненавидел, он сам стал этой ненавистью во плоти. Но он не хотел закончить, как его мать… а для другой жизни нужны деньги. Деньги отца. И Демьяну придется на время смириться и на многое закрыть глаза, прежде чем сможет отомстить и сучке мачехе, и козлу отцу.

Но его ждал сюрприз, за этот год многое изменилось.

— Эта шавка не будет жить в моем доме! — отец брызгал слюной и указывал пальцем на ворота, пытаясь отпихнуть от себя Челси ногой. — Вышвырни ее вон!

— Я уйду с ней вместе!

— Ну и вали. Поживешь в подворотне. Тебе полезно.

Мачеха молчала, наглаживая круглый, выпирающий живот. Еще одно доказательство, что отец ее трахал. Старый, вонючий урод. Трахал, пока моя мать… пока она спивалась и медленно без него разлагалась. Предатель гребаный!

Ворота открылись — вернулся брат. Припарковал машину, ловко распахнул дверцу, обежал вокруг и подал руку хрупкой, стройной девушке с длинными пшеничными волосами, развевающимися на ветру, и ясными голубыми глазами, в которых отразилось небо.

— Папа, Ира, Дёма, знакомьтесь — это моя невеста Михайлина.

Знакомиться никто не бросился. Отец сухо кивнул и ушел в дом, а мачеха вяло улыбнулась и последовала за ним.

— Какая милая собачка! — девушка наклонилась к Челси и потрепала ее по голове. Овчарка завиляла хвостом, прижала уши и принялась облизывать руки Михайлины, а та присела на корточки и трепала ее за шею, наглаживая тонкими руками, улыбаясь, привстав на одно колено. Ноги у нее длинные, стройные, платье их облепило, подчеркивая бедро и обнажая округлое колено, в вырезе платья мелькнула тяжелая грудь, спрятанная под кружево нижнего белья. У Демьяна пересохло в горле, и он с трудом проглотил слюну.

Богдан повернулся к брату, проводив взглядом отца.

— Он сегодня не в духе. А ты чего вернулся?

— Мама умерла.

Богдан ничего не сказал, опустил глаза, чуть прищурился.

— Понятно. Так ты теперь с нами жить будешь?

— И..все? Ты ничего больше не скажешь? Ни слова? Ты… — Демьян пнул его изо всех сил в плечо.

— А как зовут вашу собачку?

Они вместе обернулись к девушке, порыв ветра резко приподнял край платья, и Демьян успел увидеть кружевные трусики и голые ноги.

Глава 4

Когда-то наша семья тоже была «с деньгами». А потом отца обвинили в денежных махинациях, посадили за якобы хищение крупной суммы, а в тюрьме его зарезали в драке. Виновному добавили еще пару лет тюрьмы, а папу мы тихо похоронили.

За пару месяцев из более или менее обеспеченной семьи начали превращаться в бедноту. Маминых денег катастрофически не хватало. Она никогда не работала особо, а теперь устроилась в швейный кооператив. Это все, что она умела делать. Меня и Леньку на работу не брали. Мне еще и семнадцати не было, а ему пятнадцать всего. Мама тянула все сама, шила дома, шила на работе, днем и ночью. От недосыпа у нее круги под глазами были размером с черные блюдца. Она начала продавать вещи, мебель, книги. В школе нас начали называть не только детьми преступника, но еще и нищебродами. От нас отсаживались подальше, и с нами никто не общался. Это было невероятно жестоко и больно. До этого момента я никогда в жизни не дралась и ни с кем не ссорилась, кроме бывшей подруги Юли несколько месяцев назад, но все менялось слишком стремительно. Жизнь заставила нас всех стать другими людьми.

* * *

— У Ярошенко вши. Я видела, они копошились у нее в голове. Фуууу! Не садитесь с ней! Вшивая, грязная дочка вора. Тебе не снятся по ночам люди, которых обокрал твой отец?

Юлька тыкала в меня пальцем и кривила смугловатое лицо, морщила свой длинный нос и поджимала брезгливо губы, а я ведь дружила с этой стервой и даже любила ее. Она на мой День рождения приходила. Все они приходили, когда у нас все хорошо было. Обычно такие истины познаешь, уже став взрослым, а мне они открылись, когда едва исполнилось семнадцать. Я бы сказала, что это дети жестокие, что подростки многие такие, но нет. Все закладывается в нас родителями. Я избила ее тогда. Оттаскала за кудрявые патлы, а потом обрезала их ножницами для творчества почти под корень в некоторых местах и залила их канцелярским клеем. Дети нас не разнимали. Меня побаивались. Дочку вора, который по сплетням был даже убийцей. Нет, я была спокойным ребенком. Не конфликтным. Но в тот день со мной что-то произошло, и мне захотелось сделать ей больно. За то, что унизила меня, за то, что у нее все хорошо, и ее отец жив, за то, что у нее в рюкзаке сэндвич, а у меня — пара сухарей и кусок сахара. За то, что ее мать на машине привезла, а я на велике ехала с другого конца города, и денег на школьный автобус этого элитного гадюшника у мамы теперь нет.

Разняли нас учителя. Потащили обеих к директору. Там-то я и поняла, что детей всему учат родители. Мать Юли, та самая, что распиналась в комплиментах моей маме и нахваливала ее пироги, в этот раз обозвала ее похотливой курицей с выводком и сказала, что она нисколько не сомневается, что у нас у всех вши, и вообще, мы все дурно пахнем. Она напишет жалобу, чтоб к нам пришли соцработники, и вообще, в такой приличной школе не должны учиться оборванцы.

Мне хотелось повырезать патлы и ей, но мама крепко держала меня за руку, и я не хотела расстраивать ее еще больше. Наш директор Коновалов, похожий на облезлого попугая с лысой головой и хохолком на самой макушке, оставшись с нами наедине, сказал, что мама должна оплатить все долги, иначе он будет вынужден отчислить меня из учебного заведения.

В тот вечер мама продала обручальное кольцо, сервиз, который подарила ей моя бабушка, наш ковер и свое свадебное платье. Но денег нам все равно не хватило. Ночью я проснулась от звука сдавленных рыданий. Маму я нашла на кухне на полу. Она облокотилась о стену и плакала навзрыд. Помню, как обняла ее и прижала к себе. Гладила по голове и укачивала, как ребенка.

— Не плачь… не надо! Ну и черт с ней, с этой школой. Пусть сгорит она! Давай уедем? Найдем жилье дешевле. Я работать пойду и Ленька. В маленьком городке его обязательно возьмут.

— Как? Как уедем? А ваша учеба… отец мечтал…мечтал, что вы выучитесь, что… ооох. Как же так? Почему его убили? Почему именно его? Почему все развалилось именно сейчас?

На эти звуки пришел Ленька, пятилетний Илья и двухлетняя Даша. Мы вместе вытирали маме слезы, прижимались к ней и обещали, что все будет хорошо. Но все решили не мы. Через три дня пришли судебные приставы и потребовали оплатить за дом или освободить его в течение двух недель. Оказывается, у нас выросли огромные долги.

Так мы и перебрались в захолустье, в лачугу из двух комнат, с кухней в два метра и туалетом с разбитым унитазом и незакрывающейся форточкой. Когда справляешь нужду, в задницу дует сквозняком, всю ночь течет с бочка, и тараканы бегают по стенам. Поначалу вечно капающая вода бесила и не давала спать, потом мы все привыкли, как и к грохоту пахнущего мочой и исписанного нецензурными словами лифта. Мама все так же ездила на свою фабрику, а я смотрела за младшими, собирала в садик, искала, что дать на завтрак. Мать приходила с работы в двенадцать ночи и уже в шесть утра вставала. До двух она готовила нам есть, если было из чего. А если не было, пекла лепешки на воде и муке, присыпала сахаром и складывала нам в пластиковые коробки. Да, так живут и сейчас. Да, и сейчас люди голодают.

Мы с Ленькой ездили в единственную в этой дыре школу на велосипеде. Велики еще отец покупал. Хорошо, что на вырост. Помню, как я до педалей не доставала, а он смеялся, как мальчишка, и говорил, что у меня обязательно вырастут ноги от ушей, и я буду самой красивой девочкой во Вселенной. Насчет самой красивой я не знаю, но ноги выросли, и правда. Иногда они мне казались длинными и тонкими шпалами с торчащими коленками и жуткими выпирающими бедрами. Зато до педалей прекрасно доставали.

Потом Илья заболел. Мама пыталась лечить его сама, оставляла нам лекарства, которые ей давала какая-то соседка из дома напротив, но легче ему не становилось, он кашлял и сипел по ночам, задыхался. Он умер в больнице от острой пневмонии, а мама после его смерти слегла и не вставала. Смотрела пустым стеклянным взглядом в стену и шевелила бледными потрескавшимися губами. Она вообще ничего не ела. Целыми днями лежала, уставившись в одну точку. Ни с кем не говорила. Соседка притащила к нам ту бабку, что лечила Илью, и она сказала, что маме никто не поможет, кроме нее самой, и от этого лекарства нет. Ей бы психолога хорошего, но, если идти к бесплатному, маму заберут в психушку, а нас с Ленькой и Дашей отправят в детдом, и не факт, что в один и тот же.

Именно тогда я устроилась уборщицей и официанткой в зачуханное кафе, а Ленька грузчиком у француза Альберта Монпасье в небольшом супермаркете. Но первую зарплату мы должны были получить только через неделю, а дома даже корки хлеба не осталось. Я научилась лепить лепешки, как мама, но и мука у нас закончилась тоже. Даша плакала и просила есть, а мне казалось, я попала в самый настоящий ад именно сейчас. Зашла к маме, но она даже не услышала мой голос, по— прежнему лежала на боку в грязном, вонючем платье, которое так и не сняла со дня похорон Ильи. Его смерть заставила всех нас повзрослеть. Мое детство закончилось именно тогда, когда я заменила в семье мать, а мой брат не ходил больше в школу и работал на двух работах.

Из еды у нас оставался сахар и гнилая картошка. Точнее, не сахар, а остатки, они присохли ко дну банки, в которой его держала мама, и я сделала нам всем конфеты, растопила сахар в ложке, сунула туда спички и остудила. Раздала всем по одной и загнала Дашу в постель, предварительно ополоснув ее нагретой в кастрюле водой. Горячей из крана у нас не было, это слишком большая роскошь. Уснула я каким-то тяжелым сном, словно, что-то давило меня каким-то мерзким предчувствием. Ощущение крадущейся беды.

* * *

Проснулась от звука шагов и тихо прикрываемой двери. Вскочила, оглядываясь по сторонам. Тут же бросилась в комнату мамы, но там ничего нового не увидела — она не вставала. Я тяжело выдохнула и только потом заметила, что Леньки нет. Не знаю, почему побежала за ним. Наверное, то самое предчувствие пульсировало у меня в висках и не давало успокоиться. Но я как знала, куда он пошел. Голодный мог пойти только в одно место — туда, где есть еда.

Его велосипед я увидела у забора в кустах. Я перелезла через ограду и бросилась туда. Ленька открыл окно на складе магазина Альберта и выносил оттуда продукты, складывая их в мешок возле стены. Схватила брата за руку и дернула к себе. От неожиданности он вначале схватил меня за горло, впечатывая в стену, а потом разжал пальцы.

— Какого черта, Михась?!

— Не делай этого! Ты с ума сошел! Давай уходить, пока нас не заметил никто. Тебя посадят. Заберут от нас, понимаешь?

— Не сошел я с ума! — рявкнул брат и оттолкнул меня. — Не посадят! Хватит! Надоело голодать. Я сегодня хотел съесть крысу, Мишка, понимаешь? КРЫСУ! Я прям представил, как жарю ее на огне и впиваюсь в нее зубами, и не ощутил ни капли брезгливости. Все. Хватит. Я всех накормлю и маму тоже. Мы не будем голодать.

Я тяжело выдохнула. Сегодня я сама была готова съесть что угодно.

— Тогда давай вместе и быстро.

Мы шустро тягали банки с консервами, колбасу и сыр, пока Ленька вдруг не взял меня за руку и не притянул к себе, вкладывая что-то мне в ладонь.

— Смотри, Мишка, я нашел у него шоколад. Помнишь, когда-то давно, когда мы жили в ТОМ городе, мы покупали эти плитки в супермаркете? Мама их любила. Она говорила, что отец, каждый раз возвращаясь с задания, привозил ей этот шоколад.

Конечно, я помнила. Хорошую жизнь помнишь хорошо, особенно когда она стала больше похожа на сказочный сон, так как ценить начинаешь только тогда, когда теряешь. Сейчас я с ужасом вспоминала, как мы выбрасывали хлеб, недоеденные йогурты, колбасу или сыр, если они казались нам несвежими. Разве кто-то мог тогда предположить, что мы будем голодать. Я бы сейчас за кусочек колбасы отдала все на свете и даже убила кого-то. Наверное.

Мы съели около трех плиток шоколада. Я — глотая слезы, а Ленька так быстро, что у него руки тряслись и челюсти скрипели. И так увлеклись, что не заметили, как пикап шестерки Альберта, который вечно командовал Ленькой, тихо припарковался позади здания, и сам он, вместе со своим людоедом стаффордом Чаком и небольшим фонариком двинулся в нашу сторону.

— Эй! Кто там?

Заорал он и бросился прямо к нам. Это было неожиданно. Разомлевшие от шоколада, мы потеряли бдительность.

— Бежим! — рыкнул Ленька, схватил мешок, но тут раздался выстрел, и мы вдвоем пригнулись.

— Ублюдок! Пришел с ружьем! Кто-то настучал ему, что мы здесь. Какая-то тварь нас заметила. Давай, Мишка, быстро— быстро!

Но уже у забора Ленька вдруг упал и подвернул ногу. А я как раз успела залезть на ограду, но тут же спрыгнула обратно, осмотрелась по сторонам, увидела большую палку, схватила ее и затаилась в кустах, едва лысоватый придурок Кирилл выскочил оттуда — я изо всех сил ударила его палкой по затылку. Он снова куда-то выстрелил, свалился на землю, проехался по грязи толстым брюхом, но все же успел схватить меня за лодыжку и потянуть на себя с такой силой, что я тоже упала.

— Бегиии! — закричала я изо всех сил, пытаясь вырваться. Но мужчина легко со мной справился и подмял под себя, а потом направил мне в лицо луч фонарика, а сам выстрелил вслед моему брату.

— Ах ты ж дрянь малолетняя! Это кто с тобой был? Братец твой? Ух, я вас тварей засажу!

— Неет, — я быстро покачала головой, — я сама. Он вообще не при чем. Я узнала, где он работает, и украла у него ключи от склада. Отпустите.

— Что взяла, гадина?

Я бросила взгляд на мешок, который Леня так и не успел забрать, и перевела взгляд на Кирилла.

— Ничего. Вы меня догнали.

Он дернул меня к себе еще ближе и посветил снова в глаза, потом ниже. Долго смотрел куда-то, покусывая мясистые губы, потом причмокнул и закряхтел.

— Я могу забыть все, что тут произошло, если ты будешь ласковая со мной и попросишь прощения. А ты стала очень хорошенькой курочкой из общипанного утенка.

Он облизнулся, и меня от мерзости затошнило. Я плюнула ему в рожу и таки вцепилась в нее ногтями, поддала ему коленом в пах и, едва он с воем перекатился на спину, схватила его ружье и наставила на него. В эту секунду послышался вой сирен, здание склада окружили со всех сторон. Я думала, их Ленька вызвал. Я еще не знала… Я еще ничего не поняла. Увидел, что жирный меня давит, и вызвал ментов. А может, и знал, на что тот способен.

— Сядешь, стерва! Надолго сядешь! — рычал ублюдок, поднимаясь с земли, сначала на четвереньки, цепляя пузом грязь, а потом на колени, и, пошатываясь, неуклюже стал в полный рост. Потрогал затылок и посмотрел на окровавленные пальцы. — Ты меня чуть не убила! И магазин ограбила!

А он убил Леню. Тот выстрел вслед. Прямо в сердце. И не только Леню… и мою маму, которая не перенесла смерть еще одного сына. Это случилось очень быстро, как случаются самые ужасные вещи… Если бы я знала, что это был последний раз, когда я говорила с братом и видела его живым… если бы знала, что через неделю умрет мама… Но нет никаких предчувствий. Это все болтовня, выдумки. Я ничего не предчувствовала, я вдруг похоронила еще одного брата, маму и осталась одна с двухлетним ребенком. Мне было семнадцать… ее, конечно же, отобрали и отправили в детский дом. Но это случилось позже… А тогда меня сразу же забрала полиция. Едва они заскочили на территорию склада, увидели меня с ружьем, мне тут же приказали поднять руки и лечь на землю.

Богдана я встретила в СИЗО. Потом я узнаю, что попал он туда из— за младшего брата. Он сидел напротив меня за решеткой, и это благодаря ему меня выпустили в тот же день. Благодаря его отцу… Тогда я считала, что мне очень повезло.

Глава 5

Я остановила машину у дома, посмотрела на окна — дочь дома. Свет горит на кухне и в ее комнате. Выдохнула с облегчением и вышла из авто, перекидывая сумочку через плечо. Настроение безнадежно испорчено, и руки все еще подрагивают. Выбил из меня все равновесие. Никогда еще я не ощущала потерю контроля над своими эмоциями и гневом. Надо просто успокоиться. Какой-то сопляк точно не сможет превратить меня в нервную истеричку.

«Уже превратил» внутренний голос звучал злобно и с ненавистью к самой себе.

Зашла в подъезд, но дверь не успела закрыться. Характерного хлопка я не услышала, и, обернувшись, я увидела Вадима. Запыхавшийся, толкнул дверь руками. Вот этого мне только и не хватало. Что ж это делается такое? Почему он никак не оставит меня в покое? Я ускорила шаги к лифту, нажала на вызов и стиснула ручку сумки сильнее. Черт, почему я так и не купила газовый баллончик.

— Кажется, мы попрощались, — нервно гладя на светящиеся цифры вверху.

Когда поравнялся и стал рядом, глядя на меня — я этот взгляд ощущала всем телом.

— Не попрощались, и я решил, что это невежливо.

Нааааглаыыый гад.

— Ничего, я переживу.

Чееерт, и даже если закричу, ни одна тварь не выйдет ведь. Обещали скоро посадить у нас вахтера в подъезде. Но черт его знает, когда это произойдет. Идти по лестнице не вариант, как и ехать с ним в лифте. Стоит рядом, не уходит, и я не замечаю, как нервно нажимаю на кнопку вызова.

— Нервничаете? Боитесь меня?

— Кажется, это логично. Ты что — следил за мной?

— Да.

Меня аж подкинуло, и я резко вскинула на него взгляд — снял капюшон, и волосы торчат в разные стороны, половина на лоб неровно упала. Такой юный, растрепанный и… и красивый.

— Зачем?

— А я вас теперь каждый день с работы домой провожаю. Вы просто не видели.

И впервые за все это время я посмотрела ему в глаза. Зачем не знаю. Я пожалела об этом в ту же секунду, в то же мгновение, потому что меня как током ударило, и внутри что-то всколыхнулось, как смерч под ребрами завертелся, и от него пепел в разные стороны. Словно это я там сгораю за какие-то доли мгновений. Безумно красивые глаза у него, дикие, цвета насыщенного сине-серого, цвета ненастного неба во время грозы или за секунду перед вспышкой молнии, брови густые и широкие, и оттого взгляд всегда как исподлобья. Смотрит вызывающе, нагло, с мужским блеском в зрачках… о боже, я просто запуталась. Не может он так смотреть на меня. Не может, и все. Мне кажется. Просто он зарвавшийся подонок, у которого нет никаких границ. Унизить взглядом своим тоже хочет. Судорожно сглотнула. Врет. Не провожал. Я б увидела. Ничего не пойму — зачем он все это говорит? Пытается мне угодить, умаслить меня? Я вообще себя рядом с ним голой чувствую и униженно растерянной. Мне не нравилась эта потеря контроля. Ужасно хотелось бежать, притом неизвестно куда. Мысленно я словно металась по клетке и не знала, где из нее выход.

— Тебе это ничем не поможет. Тася все равно не будет с тобой. Я не позволю. И можешь не провожать.

Лифт приехал, я двинулась в сторону кабинки, и он вдруг схватил меня за локоть.

— Потому что этот ваш приезжает? Я слышал. На крутой тачке с работы забирать будет, да?

— Не твое дело. Оставь меня в покое. Меня и мою дочь!

Дернула рукой и вошла в лифт. Стараясь не смотреть на него. Я вообще растерялась и понять не могла, что именно чувствую. И руки все еще подрагивают. Нажала на 7 этаж, выдыхая шумно и резко, когда дверцы закрылись, оставляя его по ту сторону. Закрыла глаза. Да что ж это такое? Что ж меня от него так потряхивает. Наглая сволочь, ни капли ни стыда, ни уважения. Едва из лифта вышла, в сумочку полезла за ключами, как он вдруг из темноты мягко приземлился рядом со мной. С лестничных перил соскочил. Охнула, а он за талию подхватил и в стену впечатал.

— Я бы не позволил им с вами ничего сделать, слышите? Хочу, чтоб знали. Не позволил бы… но вы такая… такая красиваяяя. С ума сойти.

Меня парализовало от неожиданности и от этой внезапной близости. От него пахло уличной свежестью, зеленью, жвачкой, сигаретами и особенным запахом его личным. Оттого что лицо вплотную к моему приблизил, его челка мне лоб щекочет. А я невольно на губы его посмотрела, и вдруг как ошпарило — невольно представила, как эти губы мои целуют. Они, наверное, очень упругие и мягкие… по телу волной прошла дрожь, и я рвано выдохнула.

— Отпусти, — хрипло словно голос вообще не мой, вцепилась в его толстовку на сильных плечах, и в горле пересохло от ощущения мышц железных под пальцами. Молодой зверь, пружинистый, гибкий и такой бесстыжий. Губы к моим губам приблизил, считанные наносекунды от поцелуя и прикосновения. Меня трясти начинает, дыхание сбивается, как и его, а он вдруг ухмыляется и сильной ладонью обхватывает мой затылок, зарываясь в волосы, у него такие пальцы настойчивые.

— Врете вы все, — шепотом, выдыхая мне в губы, почти касаясь их своими, — вы с Тасей мне не даете встречаться, потому что я вам нравлюсь.

Это было ведро холодной воды. Нужное, невероятно ледяное, отрезвляющее до боли в груди. Ударила по щеке так звонко и сильно, что ладонь вспыхнула пожаром, а он продолжает ухмыляться и даже с места не двигается.

— За правду всегда бьют очень больно, Ольга Михайловна.

— Никогда, — прошипела ему в лицо, — никогда больше не ходи за мной, никогда не разговаривай и не приближайся ко мне. Иначе…

— Иначе что?

Тут послышалась возня за дверью моей квартиры, и она распахнулась, на пороге стояла Тася с округлившимися от удивления глазами.

— Мама… Вадик?

Я судорожно глотнула воздух, поправляя тонкий шифоновый шарфик на шее и чувствуя, как задыхаюсь, и губы все еще щекочет его дыханием.

— Да. Он хотел к тебе зайти, а я не позволила. Все, зайди в дом. Он уже уходит.

Взгляд на ублюдка — руки в карманы снова сунул и ухмыляется, приподняв одну бровь, и я знаю, чему улыбается, сволочь. Тому, что я опять вру из-за него. На дочь посмотрела, а она взгляда с него не сводит и щеки пылают. Кажется, сейчас вспорхнет как бабочка и в его сторону полетит.

— Привет.

— Привет, мелкая. Как дела? Не умаялась в клетке?

Дочка губу закусила и смотрит на него смущенно-радостно. Что ж это за хаос происходит, словно спектакль какой-то дешевый и декорации явно не в моем вкусе, как и фальшивая игра некоторых актеров.

— Так, давай в квартиру, Настя, все.

— Мам, я тут постою с ним, пожалуйста. Пять минут.

— НЕТ! В дом я сказала!

Буквально затолкала ее в квартиру и закрыла дверь на все замки.

— Ненавижу тебя! — Настя в слезах бросилась к себе в комнату, — ты бессердечная, мама! Ты бес-сер-деч-ная!

А я в ванную прямо в одежде и в обуви зашла, сумка на пол соскользнула. Стою, смотрю себе в глаза. И в голове мелькают картинки — его лицо так близко и запах в ноздри забивается. Запах дыхания, запах его кожи и волос. И губы… проклятые губы. Нееет. Я ведь не ждала, что он поцелует меня! Я ведь этого не хотела? Хотела… хотела… хотела. Эхо его голосом. О, господи!

Прижала руки к щекам и закрыла глаза. Открутила кран и начала брызгать себе в лицо, умылась и снова в зеркало — по щекам черные потеки от туши и пальцы губы трут.

«Вы такая… такая красиваяяя. С ума сойти».

На повторе голос хриплый, возбужденный, срывающийся, как и дыхание. Он ведь по лестнице за лифтом бежал… за мной… Нет. Все. Бред какой-то. Я все себе придумала. Конечно же, придумала. Ублюдок к Таське подбирается. Медленно выдохнула, смыла до конца косметику и, сбросив туфли, пошла к комнате дочери.

— Тась. Тасенька моя, давай поговорим, а?

— Не хочу с тобой говорить… не хочу… ты мне жизнь портишь… ты мне все ломаешь. Он ко мне пришел, а тыыыы. Он же ни к одной так… все за ним, а он ко мне постоянно сам.

Постоянно? В висках адреналин пульсирует. Вот же ж сукин сын. А Настя всхлипывает и давится словами. Я лбом к двери прислонилась. Надо к отцу ее отправлять, иначе не удержу я ее, не услежу. Пусть едет и там учится. Так лучше для всех будет. Потом приедет на каникулы, и жизнь будет иными красками играть.

Достала дрожащими руками свой сотовый из сумочки. Набрала бывшего мужа…

С Лешей мы договорились, что он заберет Таську на выходные, а после выпускного и экзаменов она переедет к нему и поступать уже там будет. Конечно, он очень сильно удивился, почему я вдруг передумала, и пытал меня вопросами, даже несколько раз перезвонил. Но я была готова терпеть его перезвоны, его внимание, лишь бы он сделал все, как я прошу. Я обещала, что мы поговорим, и я все расскажу, когда приеду ее забрать. Теперь у нас началась молчаливая война. Больше никакого перемирия. Она не завтракает дома, демонстративно тратит отцовские деньги на еду в школе, приходит с учебы и запирается от меня в комнате. Говорить со мной не желает. Молчание и полный игнор. Ничего. Перебесится. Пройдет. Как говорится — главное, не упустить момент, когда уже будет поздно. Я считала, что не упущу и поступаю правильно. А сама на работу приезжаю, и все мысли только о ней. Как поговорить? Как убедить, что я ей добра желаю. Что не пара он ей, и не только потому что не из мажоров, а потому что подонок он и рано или поздно боль ей причинит, и будущего ей никогда хорошего не обеспечит. О нем вообще думать не хотелось, едва вспомню, как щеки гореть начинают и руки подрагивать. Домой я теперь уезжала всегда пораньше. Но сегодня Вова обещал за мной приехать, и я на такси добралась с утра. В городе проходило какое-то празднество местного разлива — очередной депутат и кандидат в меры пускал избирателям пыль в глаза бесплатными развлечениями в центре недалеко от моего офиса.

Я думала, увижу своего любовника (про себя я называла его именно так и не знаю почему) и забуду про подонка с волчьими глазами, все на место встанет. Обязательно перестану прокручивать нашу последнюю встречу и искать в себе всякие моральные изъяны. Все же Вова мне нравился, и нравилось, как он ко мне относится. Мы договорились, что я доделаю «хвосты» по последним переводам, и он заедет за мной попозже.

Вова заявился с цветами и послал смску, что ждет на дальней парковке. Возле торгового центра по вечерам тоже особо негде стать, а особенно в праздники. Тем более там шла премьера какого-то ожидаемого молодежного боевика, а из центра дорогу к вечеру перекрыли. Вначале я ужасно обрадовалась, словно какое-то избавление появилось от наваждения по имени «Вадим»… но, едва увидев Владимира, почувствовала вселенское разочарование. Даже не знаю почему. Иногда такие вещи трудно объяснить. Вроде хороший человек, и всего день назад казалось, что у нас может что-то выйти с ним и даже с дочерью думала познакомить. А сейчас смотрю на него, стоящего у машины с букетом длинных бордовых роз, и думаю о том, что скучно мне. Он скучный, розы его банальные скучные. Все, что сделает, наперед знаю, и куда пойдем, и что скажет. Что-то не так со мной. Надо к психологу сходить, как Ленка советует. Точнее, она советует найти себе страстного ухажера и трахаться до смерти, ну или пойти к психологу. Мне кажется, что для меня реальней все же пойти к психологу. До смерти только в книгах и в кино трахаются. У меня бывало долго и не очень. Приятно и так себе. Иногда мне нравилось, как Вова ласкает мое тело и шепчет нежности, иногда меня это не совсем трогало. Но отношений хотелось. Я не знаю, как это объяснить. Одной быть как-то не совсем правильно. Менталитет у нас такой, принято с кем-то встречаться.

Поцелуи, скорее, раздражали сегодня, чем нравились. Мне казалось, что у него тонкие губы и говорит все как-то не так, и смотрит… смотрит словно собака побитая, ждет подачки. Жаждет. Вроде голод в глазах. Но отталкивающий, не притягивающий. Наверное, я плохой человек, и правда, нет во мне ничего женского, как говорил Леша. Не заводит меня никто, не трогает, не будоражит.

— Ну что, милая? Поехали отужинаем и ко мне? — в глазах надежда и нечто жалкое, умоляющее. Я вдруг поняла, что вот она их общая черта с Лешей — раболепие какое-то, навязчивость. И уйдя от мужа, я нашла себе примерно такого же, как и он. Возможно, потому что это удобно. Я сама совсем не мягкий человек, и мне сложно выдерживать чей-то напор… а, оказывается, и вот такое отношение я тоже с трудом выдерживаю. Может, моя судьба как раз быть одной.

«Милая». Всегда ведь так называл, а сейчас почему-то бесит до невозможности, и выражение глаз его тоже бесит. А я очень сильно не люблю, когда меня что-то бесит и напрягает. Отношения все же должны приносить удовольствие. Я осторожно высвободилась из объятий Вовы и медленно выдохнула, прежде чем сказать:

— Я очень устала за эти дни, Вов. Отвези меня домой.

— Как домой? Почему? Я этот день ждал. Минуты считал. Ты вчера тоже не смогла. Я соскучился.

Я знала, что означало его «я соскучился». Он хотел секса. За лицо схватил и к себе прижимает, в губы губами тыкается, колет меня розами сзади и к машине подталкивает.

— Давай хотя бы здесь, Оляяя. Я так хочу тебя, пожалуйста. Разочек. Я всю командировку терпел. Мужики по блядям, а я о тебе думал.

В шею целует липко как-то, не приятно, и я сама не поняла, как отталкивать его начала. Оттягивать от себя за шиворот.

— Устала я. Завтра поговорим. Вова, ты слышишь меня? Не сегодня. Не сейчас.

Но он не слышал, шарил руками по моей спине и бормотал, как заведенный:

— Соскучился… ужасно соскучился.

— Нет!

Дверцу в машине открыл и пытается впихнуть меня на заднее сиденье. И в этот момент его вдруг кто-то словно отшвырнул от меня. Я только и успела вскрикнуть, когда парень в черной короткой кожанке ударил Вову кулаком в лицо, и того отбросило на спину на асфальт между машинами.

— Тебе сказали «нет», урод?! — голос Вадима звучал иначе, чем обычно, он словно рычал и снова ударил, нависая сверху. Только он не знал, что Вова бывший профессиональный боксер, что он просто не ожидал.

Когда я бросилась их разнимать, мой любовник уже нанес парню несколько ударов в голову и в живот, метко, отточено в одну точку. Вадим давал сдачи и дрался, как дикий зверь, но против профессионала он был слишком неумелым. Вова несколькими ударами уложил парня на асфальт, и когда замахнулся еще раз, я вцепилась в его руку.

— Хватит! Хватиииит! Вы совсем сдурели! Воваааа, это же мальчик совсем. Посмотри. Он же юный, глупый. Ты убьешь его!

Владимир повернул ко мне разбитое в кровь лицо и скривился, глядя в глаза.

— Знаешь его? Знаешь! По глазам вижу! Это из-за него «нет»?

И снова замахнулся, а я на руке у него повисла.

— Это мальчик моей дочери. Вова, оставь его. Отвезти меня домой, слышишь? Не надооо!

Вова оттолкнул меня и встал во весь рост, отряхнул штаны и, не глядя на меня, процедил.

— Сама доедешь. Такси вызови, как утром. Спасибо за радушную встречу, Оля.

Сел в машину и повернул ключи в зажигании. Смотрит на меня через лобовое стекло. Ждет, что с ним поеду, наверное. Что побегу, прощения за что-то попрошу.

К черту. Я не стала удерживать. Ну и пусть уезжает. Вызову такси. Надо было реально ехать домой самой. Господи, что ж за сумасшествие последнее время творится? Притом со всеми!

Вадим застонал и тихо выругался, и я склонилась над парнем, он руками за бок держится, скрючился весь. Внутри все как-то сжалось и засаднило. Дурак. За меня заступаться полез. Вот же ж дурак. Отчаянный. Совершенно отбитый на всю голову идиот. Видел же, что тот бьет профессионально, и все равно кидался. И червячок внутри сомнения и какого-то восхищения, что ли. Легко бить, когда сильнее и знаешь как… а когда знаешь, что тебя поломать могут — это уже смелость и сила характера. Отчаянная и не всегда нужная, но вызывающая восхищение.

— Вадим! Ты меня слышишь? Где болит? Может, скорую вызвать?

Стала на колени возле него и лихорадочно достала из сумки бутылку с минеральной водой. Стащила с шеи шарфик, смочила его и хотела кровь со скулы парня вытереть, но он руку мою оттолкнул и со стоном встал с асфальта, все еще придерживая правый бок.

— Да пошли вы, Ольга Михайловна! Я вам не мальчик!

Прихрамывая, направился к выходу с парковки, а я сама себе лицо водой протерла. Выдохнула тяжело, поднялась на ноги, отыскивая сотовый в сумочке.

Как назло, ни по одному номеру на данный момент нет машины. Смешно. Полный город людей и автомобилей, а я не могу в центре такси вызвать. Ладно, поеду на общественном транспорте. Пошла по тротуарной дорожке мимо фигурных фонарей по направлению к остановкам маршруток. Позади послышался рев мотоцикла, и через секунду Вадим остановился возле меня, притормаживая и цепляя асфальт ногой в тяжелой кроссовке.

— Садитесь. Домой отвезу.

— Да пошел ты.

Иду вперед и на глаза какого-то черта слезы наворачиваются. Сама не знаю отчего. День какой-то отвратительный, или я от всего устала.

— Обиделись? Садитесь. Сейчас час пик, в автобус не втиснуться.

Повернулась и посмотрела на его разбитое в кровь лицо, скрытое под шлемом, на ссадину на щеке. Придурок. А ведь, и правда, домой провожает.

— Ты зачем влез? Кто тебя просил?

— Он вас лапал и лез к вам насильно.

Я обернулась и подошла вплотную к нему.

— Послушай меня, Вадим. Я не знаю, в какие игры ты со мной и с Тасей играешь. Но моя личная жизнь и ее жизнь тебя совершенно не касается, ясно? И не считай себя вправе в нее вмешиваться и лезть, куда тебя не просят.

— У вас каблук сейчас сломается.

Едва он это сказал, я подвернула ногу, шпилька застряла в дырке между плитами тротуарной дорожки. Он расхохотался, трогая разбитые губы. А мне захотелось врезать ему сумочкой по башке, но на нем шлем, и я стиснула в бессильной ярости челюсти, тяжело дыша через нос.

— Садитесь или все еще хотите пешочком и на автобусе?

Я сама себе не поверила, когда сняла туфли и села позади него на мотоцикл.

— Без шлема не поедете.

Снял со своей головы шлем и спрыгнул с мота. Теперь я видела, как сильно ударил его Вовка — на скуле кожа лопнула до мяса и нос разбил. Я руку протянула и тут же одернула.

— Там бы швы наложить.

— До свадьбы заживёт, — усмехнулся белозубым ртом и совсем на подростка стал в этот момент похож.

Надел на меня шлем, а сам взгляд на мои ноги опускает, туда, где длинная свободная юбка задралась, смотрит на колени и ремешок все никак не застегнет, и взгляд… там совсем иной голод. Отчаянный, зверский, обещающий какой-то ад кромешный, от которого мне самой ужасно жарко становится. Вблизи его глаза блестят лихорадочно и алчно, и я вижу, как он к губам моим совсем недавно наклонялся.

Помню… помню, что нельзя смотреть ему в глаза, что это совсем юный мальчик, и что он нравится моей Таське. Я все помню.

И когда он, сев впереди меня, руки мои за запястья взял и на свой торс поверх майки положил, я тоже все это помнила… только глаза вдруг закрылись, когда запах его почувствовала. Кожаной куртки, свежести и безбашенной молодости. Запах страсти… мне вдруг показалось, что она должна пахнуть именно так. Адреналином, запретом, опасностью и им.

Глава 6

Я невероятно старалась держать дистанцию, не прислониться грудью к его спине, не сжать сильнее пальцы на его торсе. И в душе мне уже совсем не тридцать четыре, мне… а черт его знает сколько мне и в каком возрасте еще захватывает дух, дергается, как бешеное, сердце, и хочется раскинуть руки и лететь-лететь-лететь. С ним было все как-то просто. Не так, как в моей большой и взрослой жизни, когда каждое слово и движение обдумываешь заранее или наперед что-то разрешаешь, или не разрешаешь самой себе, обдумываешь последствия, контролируя эмоции и поступки. Нет, с ним было «здесь и сейчас». Это пугало до дрожи во всем теле и в тот же момент казалось, что нет в этом ничего такого, и что взрослой я буду через десять-двадцать минут, а пока что можно. Я ведь не делаю ничего такого… я просто живу?

Ладони ощущали его гулкий и быстрый стук сердца, ощущали худощавое тело и в то же время жесткие мышцы живота. Рельефно напрягающиеся, когда мотоцикл накренялся, и мы под каким-то немыслимым углом обгоняли машины, неслись по обочине. В такие секунды я все же прижималась к нему инстинктивно и впивалась в его футболку дрожащими пальцами, и мне казалось, что сердце под моими ладонями начинало биться намного быстрее. И ни одной мысли в голове, кроме свиста ветра и ощущения свободы. Запретной, неправильной, отвратительной свободы, за которой непременно последует расплата. И плевать.

Ногами касаться его ног, ощущая трение шва джинсов о внутреннюю поверхность бедер, и внизу живота начинает потягивать еще незнакомой тяжестью, томлением и желанием чего-то большего. И, нет, я не наивная дурочка, чтоб не понимать, чего именно. Просто раньше никогда не ощущала вот так ни с чего, просто с присутствия, с запаха, с прикосновения к мужскому телу. Безумие какое-то. И нет, мозг не отключался, он совершенно участвовал в процессе и понимал, что именно я чувствую, отрицал, вопил, бился в истерике, но это не отменяло участившегося дыхания и влаги между ног, напряжения груди, прижимающейся к его спине, и покалывания в сосках, трущихся о кожаную материю. И перед глазами губы-губы-губы. Его порочные и наглые на мне. О господи….

А потом начался дождь, неожиданный, поздневесенний, с тяжелыми учащающимися с каждой секундой каплями и взметнувшимся вверх в воздух запахом мокрого асфальта, цветущих деревьев и молодой листвы. Вадим свернул куда-то к скверу, к одинокой остановке, и затормозил.

— Надо переждать. Стеной сейчас польет.

А сам сидит и не слазит с мота, и я сижу, руки так и не опустила, сжимаю его грудную клетку, боюсь пошевелить пальцами. Дождь усиливается, барабанит по моему шлему, и я вдруг понимаю, что мы сейчас насквозь промокнем. Парень слез с мотоцикла и подал руку мне, а потом подхватил за талию и, прежде чем я успела воспротивиться, поднял и перенес на скамейку. Осторожно поставил.

— Вы босая, — объяснил свои действия, глядя на меня каким-то совершенно ошалелым взглядом, пока я снимала шлем и отдавала ему. Забрал, положил рядом с моими ногами, продолжая смотреть, и я вижу, как дергается его кадык и сжимаются челюсти, и уже понимаю почему — мокрое платье облепило мое тело и грудь с торчащими от прохлады и возбуждения сосками, и он смотрит, нагло смотрит именно туда застывшим взглядом, от чего они сжимаются еще сильнее, вытягиваются под наглыми бесстыжими глазами мальчишки. Вскинула руки, прикрываясь, и он тут же отвернулся, нервно поправил мокрые волосы рукой и прислонился к стене, доставая сигарету из пачки. Козырек остановки обломан и внутри почти нет места. Я вижу, как дождь продолжает заливать спину Вадима, а он затягивается сигаретой и молча смотрит в одну точку. Длинные мокрые пальцы, блеск какого-то кольца-железяки с черепом и эти рисунки, которые то ли отталкивают, то ли притягивают. Их хочется рассмотреть и потрогать.

— Иди сюда, ты весь промокнешь.

Ухмыльнулся так по-ребячески безбашенно, что у меня от его улыбки дух захватило.

— Уже.

— Промокнешь еще больше и заболеешь.

— Куртка теплая и не промокает.

А мне самой прохладно, и мокрое платье холодит тело, стараюсь не прижиматься к стене, чтоб не было еще холоднее, опустилась на корточки и села на скамейку, обхватывая себя руками. Все под его взглядом, который жжет все сильнее, настойчивей. В нем столько голода и срасти… на меня никогда так не смотрели.

— Замерзли?

Щурясь от дыма и выпуская густым облаком в сторону.

— Есть немно…

Не успела договорить, он щелчком выкинул окурок в лужу и подошел ко мне, снимая куртку и набрасывая мне на плечи. И снова слишком близко. Слишком. Присел на корточки и в глаза мне смотрит своими горящими серо-синими с мокрыми ресницами, вода с его челки капает на лицо и катится по щекам к губам. Его губы… блестящие, чуть приоткрытые. Сама не поняла, как провела ладонью по мокрой гладкой щеке, а он сидит все так же прищурившись, и я слышу, как он дышит. Глубоко и часто, очень шумно. Тело греет его куртка, но я не перестаю дрожать и теперь дышу целиком и полностью его запахом и близостью.

Уже двумя руками обхватываю его лицо, рассматривая ссадины, проводя кончиками холодных пальцев по бровям, щекам, зарываясь в волосы. А он стал на колени и уперся руками в лавку по обе стороны от меня, и дышит через нос так сильно, что раздуваются ноздри.

Я губ его коснулась, и мы оба вздрогнули. Вадим вдруг схватил меня за бедра и рывком дернул к себе, заставляя раздвинуть ноги и, рвано всхлипнув, впиться в его мокрый затылок, сжимая коленями горячий мужской торс под влажной белой футболкой. Наглые ладони силой сжали мою поясницу, и теперь глаза эти цвета ночного хаоса смотрят в мои, и я вижу, как подрагивает его лицо, словно там внутри него какая-то неведомая мне война идет. Ладонь скользнула по талии к ягодицам, сминая, сжимая, притягивая к себе. Так что теперь ремень его штанов упирается мне между ног, и мне кажется, едва я дернусь, меня сорвет в какую-то черную пропасть. Наклонил меня вперед и лбом к моему лбу прижался. Выдыхает так громко, что я покрываюсь мурашками от каждого его вдоха и выдоха. Мне кажется, что воздух в кипяток превратился, потому что я дышу точно так же.

И я до адской боли хочу почувствовать вкус его мокрых губ, так хочу, что меня всю лихорадит, подалась чуть вперед, но ладонь Вадима резко легла мне на горло, удерживая дистанцию. Еще несколько самых диких секунд предвкушения в моей жизни, и он вдруг поднялся на ноги, нервно доставая пачку из кармана джинсов, закуривая и отворачиваясь ко мне спиной.

Он курил, а я молча смотрела ему в спину, успокаиваясь и ощущая какое-то едкое разочарование, сильное, как осадок после невыносимой горечи, он отдает терпкостью неиспробованных поцелуев и каким-то ощущением собственного ничтожества. Еще не могу анализировать, думать, меня продолжает потряхивать, а сердце колотится прямо в горле, все тело ноет так, что, кажется, я сейчас взвою. Со мной никогда не происходило ничего подобного. Ни с кем. Ни разу за всю мою жизнь. Это был какой-то апокалипсис всего, что я чувствовала и знала ранее, и в то же время мерзкое ощущение неправильности, на которую указал мне именно он, остановившись. Женское разочарование пускает яд по венам. Неприятно колет иголками. Непониманием — какого черта здесь произошло и какого черта ему от меня надо? Что за игра, в которой я пока ни черта не поняла?

— Дождь почти кончился, — выкинул сигарету и повернулся ко мне, — поехали.

Хотел снять со скамейки, но я спрыгнула сама и прошлась по луже к мотоциклу, залезла на сиденье, надевая шлем на голову и застегивая ремешок. Его выражение лица не изменилось, оно было совершенно непроницаемым. Как будто передо мной вдруг появился совершенно другой человек, и этот человек прекрасно мог себя контролировать. Сел передо мной, завел мот, чуть приподнял руки, давая себя обхватить. Обхватила и, чтоб не касаться ладонями, сцепила их замком.

Дух больше не захватывало, сердце неприятно дергалось внутри, там, где от чего-то саднило, словно я свалилась, споткнувшись обо что-то, и прямо грудью проехалась по асфальту. Мы доехали очень быстро, и едва показался мой дом, я громко крикнула.

— Тормози здесь. Не надо до дома.

Не дай бог нас Таська из окна увидит. Сняла шлем, протянула ему. Затем куртку.

— Испугались, что дочь узнает?

Голос хрипловатый, злой. Я сумку к себе прижимаю, и мне вообще нечего ему сказать. Да и какая ему разница, о чем я переживаю.

— Не узнает, Ольга Михайловна, не узнает. Ушла она от вас. Утром еще вещи собрала и ко мне переехала. Со мной теперь будет. Ясно? И плевать мы хотели на ваши запреты.

Я глазами расширенными на него смотрела, тяжело дыша, не веря ни единому слову, а у него взгляд снова горит, но уже иначе — триумфом сверкает, полыхает победой. Бросилась что есть мочи к дому, спотыкаясь, поскальзываясь в лужах, к подъезду, нажимая кнопки кода домофона, дергая дверь. Мокрыми пальцами тыкаю в кнопку лифта и чувствую, как все внутри похолодело. Ну давай же, давай! Набираю ее номер, а там автоответчик. О, господи! Нееет! Это бред. Сукин сын солгал. Просто так сказал. Он ведь лжет. Не могла так Таська со мной! Не моглааа.

В кабинке, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, продолжаю ее набирать упрямо и до бесконечности. Ответь, давай же. Ну моя хорошая. Включи телефон. Умоляюююю.

Выскочила из лифта, еле дверь открыла, оцарапала пальцы о замочную скважину. Плеваать. Заскочила в квартиру:

— Тасяяя! Тасенька!

Уже в панике по комнатам, по каждой из них, понимая, что нет ее, сердцем чувствуя. На столе записка. Нет. Нет-нет-нет!

«Мама, я ухожу к Вадиму. С ним жить буду. Не ищи меня. Сама позвоню, как захочу. Прости, но я люблю его, и ты не сможешь нам помешать. Не лезь, не то я не знаю, что сделаю».

Внизу взревел мотоцикл. Просто ревет, но не уезжает.

Я снова к лифту босая, задыхаясь, пока вниз спустилась, на улицу выбежала. А он мимо меня пронесся и водой из лужи с ног до головы окатил.

— Стооой! Стооой, подонок!

На колени упала и лицо руками закрыла. Твааарь. Ненавижу! Тасяяяя, какая же ты дурааа! Дурочка моя! И я дура! Идиоткааа!

Я звонила по ее подругам, а Ленка записывала новые номера телефонов. Двое суток, без сна, на одном кофе и крепком чае.

«Не знаю, Ольга Михайловна, она с ним где-то познакомилась без нас… Мы его не видели раньше… он старше — моя дочь с такими не общается, смотрели б за своей лучше… Правда, тетя Оля, я его только несколько раз встречала, и то с вашей Тасей я его и не видела ни разу. Они с нами особо не ходили, тИпы эти».

И я снова продолжала звонить. Разговор с бывшим мужем вылился в скандал, где меня обвинили в том, что я из дочери чуть ли не шлюху вырастила, и если б я за ней лучше смотрела, а не шлялась сама где попало, то никуда б Тася не ушла. А у него сейчас рабочая командировка, и он в Болгарии. Приедет только через неделю. Я отключила звонок и мысленно послала его к дьяволу и к его всезнающей мамаше. Что почти одно и то же.

Вначале я хотела звонить в полицию, но Ленка (о, как же я ее ненавидела в этот момент) сказала, что мне нечего предъявить подонку. Дочь ушла добровольно, оставила записку, ей больше шестнадцати, и речи о неосознанном согласии быть уже не может. Но как не может, она ведь совсем маленькая. Ей всего семнадцать… совершенно забывая, что сама родила ее в шестнадцать, но мне казалось, что я была старше морально, умнее. А моя девочка еще совершенно ребенок. И он… он опытный, он может с ней творить что угодно. О господи… как я могла допустить мысль, чтоб этот урод прикасался ко мне?!

— Ну да, ты, конечно, была очень умная, залетела и родила, едва школу окончив. — Ленка закурила и уставилась на улицу, — ты обожествляешь свою Тасю. Не такой уж она ангелочек, как тебе кажется, и покуривала, и врала тебе насчет клубов, якобы у подружки осталась, а на самом деле… с такими, как этот Вадим, таскалась.

— Но не так! Он ее заставил, он взрослее, умнее. Скотина! Ему ведь…, — я лихорадочно вспоминала сколько ему лет, кажется, дочь говорила, что двадцать три, — а если они ее там… ты ж помнишь, я тебе рассказывала, как он с дружками, — я заходилась от слез, а подруга подсовывала мне то чай, то коньяк, но я все двигала в сторону. Я ничего не хотела… я хотела только узнать, где моя дочь. Хотела забрать ее из лап сукиного сына. У меня в голове не укладывалось, что моя маленькая мамина девочка могла это сделать сама, как вдруг за какие-то недели в нашей с ней жизни все изменилось, и начался вот этот апокалипсис, в котором никто из нас уже не уцелеет и не станет прежним. У меня никак не получалось понять, что она могла вот так ходить по квартире, собирать свои вещи и спокойно уйти, зная, что я с ума сойду. Что ей было плевать на мою боль. Но она это сделала, и я пока что считала, что ее подговорили, заставили. Ровно до того момента пока мне, спустя два дня сумасшествия, не прислали с неизвестного номера адрес. Без подписи, без ничего. Просто название улицы и номер дома. Вытирая слезы тыльной стороной ладони, я бросилась вон из квартиры, Ленка за мной.

— Тася где-то нашла телефон и написала мне.

— Оль, я с тобой. Куда ты одна в таком состоянии?

— Я сама, — голос сел, я с трудом его узнавала, — мне надо самой.

— Может, Вовку взять с собой? Мужик все же. А если это опять те отморозки, Оль? Мне страшно!

— Не бойся. Ничего со мной не случится.

И правда, что могло случиться хуже этого? Я получила удар под дых такой силы от самого родного человека. Что, мне казалось, больнее она мне уже сделать не сможет. Больнее только, если ее не станет. Я еще где-то там кусочком материнской души продолжала верить — моя девочка ушла по глупости, и она сейчас со мной вместе вернется домой. Взяла такси, и когда назвала адрес, мне тут же сказали, что район препаршивый и что до конца улицы он не поедет, там и стекла побить могут. Из-за плохой дороги ехать медленно надо, могут и на машину напасть. Лысоватый таксист с лоснящимися красными щеками бросал на меня удивленные взгляды. Ему было непонятно, что там могла делать такая, как я. Он бесцеремонно говорил об этом всю дорогу и не хотел заезжать в неблагополучный район.

— Какая разница? Мне надо. Я заплачу. Хорошо заплачу, если подождете меня.

— Ну не знаю. Я попробую, но, если че не понравится — уезжаю.

Частный сектор, облезлые дома, чумазые цыганята выкатились чуть ли не под колеса, какие-то подростки пыхнули дымом прямо в лобовое стекло, пока водитель пытался объехать глубокую яму в асфальте. Какой-то мужик махнул сеткой, и с нее посыпались пустые бутылки, на одну из них мы наехали, и таксист громко выматерился, а у меня от его мата уши вспыхнули. Таксист остановился на обочине между деревьями.

— Тут ждать буду. А вам туда куда-то навигатор показывает. И деньги сейчас давайте, не то ждать не буду.

Махнул рукой в сторону частных домов с покосившимися заборами. А я дала ему несколько купюр.

— Хорошо. Спасибо. Вы подождите обязательно!

— Конечно.

Но едва я отошла от машины, он умотал. Даже по ямам бодро проскакал. Сволочь продажная и лживая, трусливая тварь. Посмотрела на адрес в сотовом, потом на полустертые номера на заборе. Пошла вдоль домов, вглядываясь в номера. Нашла наконец-то нужный и толкнула калитку — та оказалась запертой. Я начала стучать в нее, пока на пороге не появился ОН — проклятый ублюдок, которому хотелось разодрать лицо, и моя дочь. Вначале я не поверила своим глазам, потому что подонок схватил ее за руку и тянул наружу. Я хотела заорать, чтоб он ее отпустил… а потом меня пронизало ужасной догадкой — она не хотела выйти ко мне. Он вытянул ее насильно. Это… это не она нашла, как со мной связаться — это он прислал мне смску. Но пока только иголкой в вены… еще не лезвием по вере и любви такой доверчивой и самой беззащитной — абсолютной любви к своему ребенку.

— Тасяяя!

— Уходиии! Я просила не искать!

И такое родное лицо исказилось истеричной злостью.

— Тасяяя! Поговори со мной! Я не уйду, пока мы не поговорим!

Отворачивается, вырывая руку у него, а он на нее даже не смотрит, курит и щурясь на меня через забор глядит, стоя на верхней ступеньке крыльца возле открытой поскрипывающей на ветру двери. Я даже думать не хотела о том, какая антисанитария царит в этой дыре, мне хотелось вопить от гадливости и беспомощности. Вот сюда она ушла из нашей квартиры? Вот к этому… к этому голодранцу?

— Поговори с матерью, мелкая. Давай. Вечно от нее не спрячешься. Иди, я сказал!

— Пусть уходит, не хочу с ней разговаривать.

Повернулся к ней, один взгляд исподлобья, и я вижу, как Таська словно ростом меньше становится, руку выдернула и поправила кофту, которую мы с ней купили на распродаже всего лишь пару недель назад, и при этом она целовала меня в щеку и пищала от радости. Кажется, это было в другой жизни. Сейчас она на меня смотрит, как на врага. Как на чужую женщину, которую ненавидит. И я до сих пор не знаю, за что. Стоит через забор. Калитку не открывает.

— Выйди ко мне. Я поговорить хочу, доченька. Я же не обижу тебя, я…

— Ты уже достаточно обидела. Уходи. Я все равно здесь останусь.

— Но как же так, Тась? Почему? А учеба? А поступление?

— Не то что? Биомусором стану, да?

— Ну что ты привязалась к этому слову, Тась? Я от злости сказала. Но мы с папой…

— Неет, не ты с папой, а ты. Все только и всегда ты. Мне надоело делать твой выбор, дружить с теми, кто тебе нравится, носить то, что ты выбрала. Я жить хочу, а не быть твоей куклой, в которые ты не наигралась в молодости!

— Тася! — она бьет. Намеренно больно, туда, где все перед ней раскрыто, туда, где знает, что скрутит невыносимо. — С каких пор ты так считаешь? Это… это он тебе все говорит? Он, да?

— Вот. Ты опять считаешь, что я ни на что не способна, что мне кто-то что-то может диктовать. Это я, ясно? Я! Я люблю Вадима и ушла к нему, чтобы жить с ним. Тебе можно было в шестнадцать. А мне семнадцать, и я так хочу. Хочу быть биомусором, ясно? Хочу жить не под твою указку. Ты жалкая, мама! Что ты видела в этой жизни? Дом и работу? У тебя даже мужика нормального не было никогда. Ты все по работе своей и с подружкой припадочной в театр и в кино. Куда тебе интеллигенции обычный человеческий мусор понять? А мне… мне с ним хорошо, не скучно, как с тобой. С офисным планктоном. Ты даже одеваешься, как в эру динозавров! Юбочки. Оборочки. Жакетики. Это мне с тобой стыдно, потому что ты снобка! С тобой просто не поговоришь.

Я смотрела на нее, и внутри что-то обрывалось с каждым ее словом. Словно… словно я видела нас обеих со стороны. Себя жалкую за забором и свою дочь, которая мне с высока кричала о моей убогости. И я вдруг поняла, что нет… не он ее увез. Она сама к нему поехала. Дождалась, когда я уйду, и удрала.

И вдруг захотелось… захотелось, чтоб она замолчала. Чтоб перестала мне орать весь этот бред. Ярость вспыхнула и тут же потухла. Сменяемая усталостью и обреченностью, и я поняла, что не хочу ее возвращать, что я хочу, чтоб она пожила вот так. Вот за этим зеленым облупившимся забором, вот с этим подонком, который непременно толкнет ее мордой в грязь. Пусть. Хочет? Пусть хлебнёт жизни. Я уже здесь ничего не исправлю. Но именно я где-то испортила… а где, уже поздно думать.

Я отвела от нее взгляд и посмотрела на Вадима с сигаретой в зубах. Стоит в той же белой футболке, с завязанной толстовкой на бедрах поверх спортивных штанов и с взъерошенными ветром волосами. Смотрит на меня все так же исподлобья и дым пускает, руки как всегда в карманах.

Он победил. Он облил меня грязью не там возле подъезда. А только что… когда приказал моей же дочери поговорить со мной и дал понять, что ни черта я в ее жизни не решаю. Как и в своей. Шах и мат. Пощечина и плевок прямо в душу.

Отвернулась и пошла прочь. Дочь еще что-то кричала мне вслед, но я ее не слышала. Уже не имело ни малейшего значения, что она говорит. Все, что хотела, она сказала. И я больше не плакала, шла по загаженной улице, автоматически переступая через лужи и грязь. И я не знала — прощу ли я ей когда-нибудь все, что она сказала.

……Так же, как и не знала, что это «когда-нибудь» настанет быстрее, чем я могла себе представить.

Глава 7

Он вообще не знал, какого черта она делает в его грязной берлоге, и на хрен он ее сюда впустил. Точнее, все он прекрасно знал, только все это неправильно. Захотелось той, другой, насолить, а соль у самого на зубах хрустит. Так и видно, как желваки ходуном ходят на лице с широкими скулами и чуть впалыми щеками, когда на девчонку на своей кухне смотрит и явно размышляет — то ли вышвырнуть, то ли пока что не замечать. Пусть та, другая, пострадает, поймет, что не все в этом мире четко по ее плану происходит.

У него такое ощущение привкусом во рту стойко с момента, как Тася на такси с сумкой приперлась и на шею ему кинулась. Вадим только глаза продрал после ночи веселой с пацанами и какими-то шлюхами, которых спровадили под утро. По дому бутылок куча, окурков, дым столбом стоит, табаком каждый угол провонялся, и гора тарелок грязных в раковине пару дней киснет. Глаза трет и понять никак не может, что ей надо и зачем она здесь. Висит на нем мешком и ревет… Он ухмыляется злобно так, гадко, истерично. Знала б дура мелкая, что сам Вадим вчера из-за матери ее убился водкой и травой, не приперлась бы. Убился, потому что она у него в башке засела и никуда оттуда не уходит. Часами, днями. неделями.

Все время думает о том, как волосы ее длинные цветами пахнут, он даже не знает какими, но уверен, что красивыми, и глаза у нее светло-голубые. На куски льда похожи, как айсберги. Вся ее красота снежная, зимняя. Королевская, что ли. Бл*, его б пацаны на смех подняли, если б услышали, какая ерунда в голову лезет. Она холодом его жжет, а он трясется весь и обжечь сучку эту хочет до судорог в пальцах. Обжечь своими прикосновениями, целовать ее так, чтоб губы в кровь лопались под его губами. "Биомусор" мечтает о долбаной Снежной Королеве и на хрен покоя найти себе не может. Черт бы эту суку побрал, разбить бы ее на куски и извращенно трахнуть каждый из этих осколков.

Бл***дь, насколько проще ему жилось всего лишь какие-то гребаные три или четыре недели назад. Отпахал у Сыча в автослесарне. Отымел очередную богатенькую сучку, выкинул без обязательств, сборы с тусой в парке и полет по крышам и карнизам с порывами ветра в лицо и дикими басами музыки в ушах. Крылья расправил и вверх, к самому небу. Его это выключало. Один раз увидел, как пацаны постарше по крышам скачут, карабкаются на высотки и по краю парапетов на носочках пробегают. Вадима аж повело от неуправляемого желания научиться точно так же. Потом ему это помогало ни о чем не думать. Мозги разгружать. А сейчас… он даже так выключиться не мог. Его заклинило. И он пока не знал, что с этим делать.

— Вадииик, ты ведь не прогонишь меня? Я к ней не вернусь. Я убирать у тебя буду, я все для тебя сделаю.

Поморщился. Вспоминая, что он не один, и рядом девчонка эта вертится. Поднял голову и посмотрел на нее, чуть прищуриваясь и еле сдерживаясь, чтоб не ляпнуть что-то гадко-пошлое. Пиз**ц, как она не понимает, что не стоит у него на нее. Что для него она вообще мелкая слишком. Особенно сейчас.

— А ты умеешь все делать?

— Я научусь.

Научится она. Можно подумать, ему от нее что-то нужно. Черт. Вот как можно было влезть во все вот это дерьмо? Она еще что-то говорит, но он ее не слышит, у него перед глазами совсем другое лицо и запах другой, и волосы другие на ощупь мягкие, не тронутые краской. Недосягаемым чем-то пахнет, с другой планеты, там, где такие убогие, как он, не ходят. Нет. Он не о бабках сейчас, у Вадима разные телки были. В основном богатенькие сучки с вечеринок, жаждущие приключений на свою прокачанную и слегка не похожую на собственную фотку в инсте задницу. Крутые тачки, кокс, выпивка. Ему давали всегда.

Он не просил. Он просто брал. А эту не то что не возьмешь, на эту смотреть нельзя. Не позволит. Может, это заводило. Черт его знает, что именно в ней так будоражило. Так по венам кровь подгоняло и вызывало адское, нестерпимое возбуждение до боли в яйцах и желание спустить.

Его еще в первый раз в подъезде торкнуло. Она по лестнице шла, и он сверху смотрел, как поднимается, и в такт каждому шагу у нее грудь под блузкой колышется, из-под темного шелка видно краешек черного кружева, и колени, затянутые черными колготками, мелькают в разрезах узкой юбки. А еще волосы. Очень густые. Пышные, как с обложки журнала, прядями на плечи падают.

Она, как глянцевые женщины с плакатов или рекламных роликов, недоступные своей красотой, стилем, элегантностью. Чистотой от нее пахнет, правильностью и сексом. Не таким, как с малолетками, а тягучим, вязким, животным. И какое-то зло разобрало, что вот такая никогда на них не посмотрит. Вот такая, как эта сучка из иного мира. Где отбросам общества и детям алкашей и неудачников делать нечего.

Вадим сам не знал, какого хрена ей дорогу преградил. А в лицо ее посмотрел, и все, и больше уже ничего не видел. Его током ударило от этого презрительного холода в ее глазах. Очень красивых глазах.

Ему захотелось всю эту высокомерную идеальность закатать в грязь. Ненависть какая-то черная поднялась, что ходят вот такие. Живут. Улыбаются. Трахаются с богатенькими. Шлюхи иного уровня. Не для таких, как он или Никон с Гуней. Попугать захотелось, спесь сбить, страх в глазах увидеть… а потом их руки на ее бедра опустились, и все, и его как током шибануло. Он Гуню за шкирняк схватил, и в этот момент у нее сотовый зазвонил. Мир, сука, тесен, он до такой степени оказался тесен, что Вадим чуть истерически не расхохотался, взглянув на дисплей и увидев миниатюрную фотографию на входящем. Мама его девушки. Не то, чтоб девушки, и не так, чтоб его, но мать вашу, почему? Почему из всех в этом гребаном мире она оказалась матерью малолетки, которая вешалась Вадиму на шею, и которую тот банально не слал подальше из жалости, и чтоб была, как говорится. Вроде понравилась. Но не так, чтоб очень, не так, чтоб замутить что-то. Поцеловал пару раз, потрогал. Черт дернул. Она весь сотовый оборвала потом. Он даже не знал, где она живет и как ее фамилия. Тусили пару раз в одной компании, один раз у него дома были, и то на такси ее посадил ближе к полуночи, чтоб свои не нажрались водкой и не трахнули.

* * *

Есть такой тип девчонок — смотришь и жалко, и на хер послать не можешь, и не стоит на них совершенно. Отойдет Вадим в сторону — ее Никоша точно поимеет, тот еще козлина, член никогда на замке не держит и любит после друга баб подбирать. Иногда в самом прямом смысле этого слова.

Вадим тогда в берлогу свою добрался на моте, так и не уснул до утра. О матери ее думал. О том, как пахло от нее сочным женским телом, о волосах ее мягких и ногах очень длинных, стройных. Сам не понял, как руку в штаны сунул и, прислонившись лбом к кафелю душевой кабинки, яростно двигал ладонью по вздыбленному члену, пока не кончил на пол и себе на руки.

Каждая встреча с ней, как личный апокалипсис. Знает, что ни черта не светит, что смотрит на него, как на лоха малолетнего, с презрением вечным в ледяных глазах, а как биомусором назвала, у него что-то перемкнуло внутри. Как закоротило. Проучить суку самоуверенную и высокомерную. Заставить сожрать каждое брошенное ею слово, утрамбовать у нее в горле языком или членом. Представил, как поставил бы ее на колени, и чуть не кончил. Прямо там на их шикарном светло-бежевом балконе с какой-то вычурастой плиткой и стеклянным парапетом. И она стоит там, облокотилась о перила, и сзади вид такой, от которого в горле пересохло так, что он прокашлялся. Перед глазами адские картинки, как придавил бы ее к этим перилам, задрал платье и взял.

А потом ответку почуял и крышу снесло окончательно. Там в подъезде, когда едва удержался, чтоб на рот ее не наброситься, и на остановке… Если б не Таська в его квартире, он бы ее отымел. Прямо на той мокрой лавке. Посадил бы к себе на колени и заставил скакать на своем члене. Но не так все с ней было. Что-то держало, что-то останавливало, особенно когда блеск в ее глазах видел. И не понимал — то ли хочет его, то ли играется с ним. И в ушах ее голос вечно полный презрения, и перед глазами еб*рь с крутой тачкой с цветочками.

«Не трогай мальчика». Ему хотелось это слово «мальчик» вбивать в ее тело толчками бешеной похоти, и в то же время именно оно и тормозило, как и понимание, что вот такая вышвырнет его из своей жизни ровно через секунду. Как того своего, который явно от нее башку потерял совершенно.

* * *

— Вадим, я тут яичницу пожарила… правда, она чуть подгорела.

Поднял голову и посмотрел на девчонку. Очнулся от мыслей, не смог сдержать раздражения, руки между собой ладонями потер и отвернулся от нее, щелкая в своем смартфоне ответ на сообщение Никона. Ворованном, конечно. Гуня подогнал, как всегда. Он у них снабженец новомодными гаджетами.

— Шла бы ты домой, Тася. К матери. Нервничает она. Ждет тебя.

Передернула плечами и поставила тарелку перед ним на табурет. Вадим опустил взгляд на яичницу и снова на нее посмотрел.

— Пусть ждет. Ты ее не жалей. Не такая уж она распрекрасная, как тебе кажется.

— Ты такая дура. Смотрю на тебя и тошно мне. Дура малолетняя.

— Ты чего, Вадь? — губы выпятила, и в глазах тут же слезы.

— Того! Мне б мою мать живой. Мне б ее хоть на пару минут, мгновений живой!

Вскочил с кресла и за плечи ее схватил.

— Ты зажравшаяся дрянь, вот ты кто. Я б, бл*дь, сейчас землю жрал и кислоту пил, лишь бы вернуть ее и отца. Она его за собой потянула… на тот свет. Нас с братом сиротами оставила. И я каждый день мечтал, что все это дурной сон, и она вернется!

— Вадь, я ж не знала. Ты мне о себе не рассказывал. Ты куда?

— Никуда.

Куртку набросил сверху толстовки и на улицу вышел. Слышит, за ним бежит, и шаг ускоряет.

— Вааадь, куда ты? Ты вернешься?

«А куда я денусь? Если ты в МОЕМ доме торчишь».

На сотовый смска пришла, он развернул дисплей к себе: «Жду твой ответ. Через два дня сходка. Ставки такие тебе и не снились. Многие на тебя поставят».

И тут же сунул аппарат обратно в карман.

Вадим натянул капюшон на глаза, пиная лужи носком кроссовки, а на душе, как там наверху — пасмурно и беспросветно. Дерьмовый мир, и люди в нем дерьмовые. Надо было вышвырнуть ее, едва она переступила порог его дома, но сработало адское желание увидеть поверженной ту, что затеяла с ним войну.

И он увидел, но никакого чувства триумфа не испытал. Вспомнилась его собственная мать. Всегда красивая, светловолосая. с неземной улыбкой и в неизменном белом платье, развевающемся от ветра. Он часто ее вспоминал, иногда даже разговаривал с ней. Просил не забирать отца с собой. Но, видно, ей там было слишком одиноко, а ему слишком одиноко здесь без нее. И бутылка заменила ему и детей, и умершую жену, и весь мир в целом. Пока так и не умер с ней в руках на диване рядом с двухлетним сыном, играющимся на драном ковре стеклами от разбитого стакана, и с полыхающей сковородкой на кухне. Соседи вызвали пожарных. А Вадим на работе был и звонка сотового не слышал. Ему тогда было семнадцать. Почти восемнадцать. Социальные работники сочли его неподходящим на роль опекуна и забрали брата в детдом. Никто не поверил, что пацан вкалывал и поэтому отсутствовал дома, а соседи сказали, что Вадим агрессивный, злобный, и компания у него из одних бандитов. Он их в дом водит и распивает водку вместе с отцом. Если бы он тогда мог — спалил бы весь проклятый дом. Квартира оказалась неприватизированной, а Вадим давно выписанным из нее и прописанным у тетки. Ушла жилплощадь государству, всем было насрать, что семнадцатилетний подросток остался на улице. Тетка Маня его брать в свою одну комнату не спешила, сказала — и так тесно. Попрощалась с ним на кладбище, пирожков вручила, перекрестила и сказала заходить, если что. Он не зашел ни разу.

Никакого значения тогда не имело, кто и кого не понимает, кто и что сказал и как воспитывал. Все это так мелочно, так капризно и избалованно. Вадиму тогда хотелось только одного — повернуть время вспять и не дать отцу умереть, быть рядом, а не таскать ящики с овощами на временной подработке в супермаркете. А еще он бы тысячу раз сдох сам, лишь бы хотя бы на мгновение его мать оказалась жива и просто взяла его за руку.

Вадим тогда шел за Ольгой до самой остановки, пока она не уехала на маршрутке, стоял неподалеку и смотрел на нее сзади. Бывают же такие люди, ее только что по грязи за волосы, можно сказать, протянули. А она стоит там на своих высоких каблуках в платье до колен с сумочкой через плечо и маршрутку ждет. Спина прямая и волосы развеваются от ветра. Гордая, несломленная. Такими, наверное, рождаются. Вадик таких не видел никогда. Читал в книгах, встречал на страницах журналов, а в жизни разве что за витринами крутых магазинов в центре.

Он так и чувствовал себя грязью, а ее небом, и хрен он до нее когда-нибудь дотянется, а еще… помнил, как пахнут ее губы то ли помадой вишневой, то ли это дыхание ее, но кончик языка до сих пор зудит от желания пройтись по ее губам, и слюна выделяется, как вспоминает ее торчащие соски под мокрой кофтой. И яростью бьет всего. Ревностью. Что все кому-то другому или другим, более достойным, чем он. Но ведь блестели у нее глаза, когда наклонялся к ее губам, и не остановила его там на остановке, когда дернул к себе, и дух захватило так, что в глазах потемнело. От адской нирваны отделяли его джинсы и ее трусики. Мокрые. Он был в этом уверен. Но не смог даже поцеловать. Вот такая херь. Не смог, и все.

Села в грязный, запыленный автобус, а он резко назад за деревья отпрянул, чтоб не увидела. Потом долго обратно идти не хотелось. Чтоб не видеть дурочку эту, копошащуюся у него на кухне с брезгливо скривленным носом. Наблюдал за ней в окно, как она тряпку берет двумя пальцами и при этом морщится. Пусть поживет еще пару дней, и отправит ее обратно к матери.

Завернул за угол канцелярского магазина и посмотрел через дорогу на трехэтажное серое здание, а внутри появилось чувство щемящей тоски, которой постепенно давит, как гранитной плитой под свинцовым грузом вины. У него всегда возникало это ощущение, когда он шел в это место. Ощущение, что это его вина, что вот так.

В кармане сникерс и какая-то мелочь. Хотелось иначе, хотелось другое и не в кармане. А в шуршащем целлофановом пакете. Но не вышло. Херовые были дни, Сыч обещал зарплату дня два назад и как всегда кормит завтраками, мудак. Но не прийти Вадим не мог. Обещал вечером заскочить, когда они на прогулку выйдут.

Приблизился к забору, выкрашенному в темно-синий цвет, за которым игрались ребятишки. На первый взгляд самые обычные дети. Визжат, смеются, копошатся в песке. Кто-то дерется. Самые обычные, брошенные, никому на хер не нужные дети. Таких в нашей стране миллионы, никто не удивляется, мало кто жалеет. Предпочитают не думать. А зачем? Если на проблему не смотреть, вроде как и нет этой проблемы. Вадим видел, как они проходят мимо этого серого и унылого здания с табличкой «Детский дом № 8». Как мимо какого-то венерического диспансера, быстрым шагом, не оборачиваясь, не замечая ничего вокруг. Так удобнее. Так по ночам спокойно спать можно. Примерно так же проходят мимо бездомных собак и кошек, мимо бомжей и попрошаек. Ведь это стыдно — понимать, что во всем виноваты сами люди. Такие, как и все. Живущие рядом на лестничной площадке. Работающие на одной работе, учащиеся в одном универе.

Вот в такие моменты жизнь и казалась ему дерьмом беспросветным. По хер становилось, ненависть внутри на всех поднималась, и они могли отобрать крутой смартфон, выдернуть сумку, забрать гаджет. Конечно, ни хера они не благородные, и половина денег прожиралась и тратилась на себя. А вторую половину Гуня закидывал на счет своей бабки-пенсионерки и переводил по фондам.

Они это начали творить, еще когда школу закончили. Поначалу таким образом собирали Вою на квартиру. Чтоб Василька забрать разрешили. Вой, потому что Войтов, и потому что еще с детства волком смотрел. Даже мать ему говорила: «Спрячь глаза волчьи, не зыркай, а то страшно становится, вдруг укусишь и в лес убежишь». И смеется заливисто громко, потом пальцем брови ему разглаживает.

Вадиму тогда в социалке сказали, что у него жилья нет и работы постоянной, а значит, опекуном младшему брату он быть не сможет. В семнадцать ему казалось, что заработает и на квартиру и учиться сможет, и работать.

Он честно пытался. Но в итоге все закончилось заочкой и двумя работами. В слесарке, и в супермаркетах. Только ни хрена он за год не насобирал, жить тоже за что-то надо было и жрать, и хату снимать. Потом тетка Воя умерла, после нее вот эта берлога осталась. Одна комната в пристройке к частному дому чуть ли не метр на метр. Остальные три с отдельным входом она при жизни еще продала. Вадик радовался и этому. Убрал там, как смог, покрасил и опять в социалку с заявлениями. Ему сказали, что приедет комиссия и проверит жилищные условия. В итоге комиссией оказалась крашеная старая курица в очках в пол-лица, которая вот так же брезгливо переступила порог дома и тут же заявила, что здесь царит полная антисанитария, и в такие условия она ребенка жить не пустит. Тварь. Условия. А у них там в казенных палатах по тридцать человек в каждой, значит, условия лучше. Вадим ей нахамил тогда, и тут же курица объявила, что даже если он хоромы царские купит, она найдет, по какой причине не отдать ему брата. И вообще, он асоциальный тип опасный для общества. Когда она выходила за калитку, Рекс бросился на нее и чуть не прихватил за лодыжку.

— Бешеная псина!

Вадим решил, что это было сказано довольно самокритично.

Иногда ему хотелось очередного расфуфыренного мажорика схватить сзади за затылок и мордой о забор приложить. Просто так. Потому что он, мудак, морду воротит от пацана, который просит мяч, укатившийся за забор, подать. Руки, падла, замарать боится. Помню, как схватил одного урода за шиворот, заставил мяч поднять и ребенку дать. А еще карманы вывернуть и мелочь протянуть. Всю, что там была, и мелкому в ладошки отсыпать.

Он приходил сюда и понимал, что каждый из этих детишек не мечтает о новых игрушках, о подарках, о модных гаджетах, о деньгах. У них желания намного проще, намного скоромнее и в то же время самые несбыточные из всех, что мог бы пожелать ребенок. Они мечтают, чтобы однажды их забрали из этого зоопарка в семью, они мечтают о том, что у нормального ребенка есть от рождения. И Лёка мечтал. Вадим то едкое желание видел в его глазах постоянно. Как и немой вопрос «когда ты заберешь меня отсюда?».

«— Скажи Ва-си-лёк.

— Лёк-а-а-а.

— Ладно, будешь Лёкой».

Вадима всегда тянуло сюда, когда становилось херово. Здесь его ждали. Всегда. В любое время. Совершенно бескорыстно, просто потому, что он есть. Остановился, глядя, как мальчишка в зеленой курточке с медведями и кроссовках с обтертыми неоновыми полосками на подошвах бежит к нему с радостным визгом.

И невольно улыбка губы растянула, потому что сразу заметил. Как всегда. Словно чувствовал, что он пришел.

— Вадька… Вадька пришел. Ураааа!

Обнял ноги старшего брата через прутья забора, и тот опустился на корточки:

— Ну что, Лёка? Привет, мелкий.

Натянул ему шапку на глаза. А он радостно поправил обратно наверх и обнял Вадима за шею.

— Ты за мной пришел?

Парень отрицательно покачал головой и протянул ребенку шоколадку. А тот смотрит исподлобья и не берет.

— Ты обещал, что уже скоро.

— Знаю. Обещал. Не вышло. Прости. Я работаю над этим.

— Угу.

Ковыряет палкой грязь и на Вадима уже не смотрит, а тот чувствует, как сердце саднит и режет словно бумагой тонкой. Боль неприятная, вроде не до крови, но невыносимо паршиво становится, и в горле першит от этих губ надутых и худых грязных пальцев, сжимающих палку. Тонкие, почти прозрачные. Твою ж мать, чтоб все эти социалки на хрен сгорели.

— Ты передумал, да?

— Нет. Конечно же, нет. Лека, посмотри на меня.

— Не хочу. Не буду на тебя смотреть.

— Чего это? А ну посмотри мне в глаза, мелочь!

Отступил на несколько шагов назад, а Вадим все же ухватил его за куртку и дернул к себе.

— На меня смотри.

Медленно поднял голову — на грязном худом лице ссадина и синяк под глазом.

— Это что такое?

— Подрался!

— Вижу, что подрался. Накостылял или тебе накостыляли?

— И я, и мне.

Смотрит исподлобья щенком злобным, на самого Вадима ужасно похож и на мамку свою, такой же зеленоглазый, как и она. Больно становится неожиданно, словно под дых дали с носака, Вадим челюсти сжимает до хруста. Как и всегда, когда в глаза детские смотрит, а них любовь и надежда, а старшего грызть изнутри начинает, что кроме долбаной шоколадки дать нечего. У него у самого пока нет ни хера. Точнее, есть, но там неприкосновенно, и черт знает сколько не хватает и еще собирать, и собирать.

— А дрались чего? — чтобы отвлечься, и сам шнурки мальчишке завязывает. Кроссы порвал по бокам, рисунок стерся. Надо новые покупать. Ничего. Вой купит. Вот дело одно провернет уже сегодня и купит. И кроссовки, и вещи новые.

— Они сказали, что никто меня не заберет, что я никому не нужен, и что отец с матерью алкаши были, а ты наркоман, и меня тебе поэтому не отдают.

Вадим снова стиснул челюсти, чувствуя, как та самая бумага становится железным лезвием и погружается все глубже в грудину. Твари мелкие.

— Лгут они, Лёка. Лгут, суки. Я тебя заберу, понял? Скоро заберу. Ты потерпи. А кто тебе такое говорит — завидует, понял? Завидует, что у тебя я есть.

— Правда?

— Конечно, правда. Иди сюда.

* * *

Он легко вскарабкался по стене здания, расправляя руки, набирая скорость скачками по нагретой смоле крыш, пружиня на полусогнутых, приземляясь только для того, чтобы взмыть еще выше. Выше и выше. И ему кажется, что у него есть крылья. Он птица. А птицам плевать, что там внизу на земле. Плевать, пока они летят, пока, кроме собственной власти над телом и теми, кто там внизу, уже ничего не имеет значения. Несколько часов полета, рассматривая перед глазами кадры-мечты, кадры-желания, и брать высоту за высотой, словно приближая все это и заглядывая в то будущее, которое у него могло бы быть в другой жизни.

А потом мягко припасть на носки изношенных кроссовок и понять, что нет никакой другой жизни. Мечты надо воплощать в этой. Сделал широкий шаг к парапету.

Остановился на краю, глядя вниз на ночной город и доставая из кармана сотовый, быстро возвращаясь на номер из присланной смски.

— Я буду. Во сколько, где и сколько?

Глава 8

Она мне больше не звонила. Вот так просто. Ни одного звонка или смски. Я, конечно, набирала ее и писала каждый день. Да, у меня не было гордости. Я растеряла ее где-то сразу после родов, когда взяла свою малышку на руки. Не должно ее быть у родителей, детей надо прощать. Потому, чтоб они не натворили, это и наша вина. Мы их такими вырастили, воспитали, даже просто родили, и нет никого, кроме нас, кто готов их любить такими, какие они есть, и никогда не будет.

Но она меня прощать не хотела, в ответ на все мои попытки наладить хоть какую-то связь — полный игнор. Потом Леша мне позвонил, оказывается, она созванивалась именно с ним и плакала ему, что я сама виновата, и она не хочет меня видеть. Что я ее не понимаю и давлю.

Я выслушала опять, что я плохая мать и что я во всем виновата, и что, если она принесет нам в подоле, он не даст ни копейки. Я его остудила и напомнила, что он и так не дает мне ни копейки, а только для своей дочери. А потом он вылил на меня ушат ледяных помоев о том, что наболело за все эти годы. Я слушала, не перебивая и раскладывая вещи после стирки по цветам для глажки. А когда, закончил тихо спросила.

— Ты приедешь с ней поговорить?

— Нет, я не на месте. Я женюсь, Оль. У меня роспись завтра. Я вернусь только через несколько недель.

Наверное, он ожидал какой-то реакции с моей стороны, но я не испытала ничего, кроме дикого разочарования. Вся надежда оставалась на него. Но и она только что разбилась вдребезги. Но еще больше стало понятно, почему он вывалил на меня сейчас все то дерьмо, которое я выслушала — он оправдывал свой брак. Хотя мне совершенно не нужны были его оправдания и стало жаль ту бедняжку, на которой он собрался жениться. Ведь этот человек совсем недавно умолял меня к нему вернуться.

— Поздравляю от всей души. Тася знала?

— Да, я ей говорил, когда она приезжала и… стоп-стоп, ты не свалишь всю вину сейчас на меня и…

— Я и не собиралась. Я не ты. Счастливой свадьбы, Леша. Я, правда, очень сильно за тебя рада Ты достоин хорошей и любящей женщины.

— Оль… скажи, что вернешься ко мне, и я все брошу и…

Я отключила звонок. Если человек задумывается о том — выбрать вас или нет, то он уже давно сделал свой выбор. Как и я в свое время. Сотовый еще трещал звонками от Леши, потом он прислал штук десять смсок. Я знала почти наизусть, что написано в каждой из них. За эти годы он написал мне бессчётное количество посланий и ни разу не отличился хорошей фантазией. Все они были одного содержания — от признаний к упрекам, от упреков к мольбам, от просьб к оскорблениям и извинениям.

Меня не волновала свадьба Леши, меня волновало, когда моя дочь наиграется во взрослую жизнь и вернется домой. Потому что шли недели, а этого не происходило. Вначале я ждала, что она со дня на день позвонит в дверь. Но этого не случилось. Я начала учиться жить с этим. Не то чтоб я сдалась или опустила руки. Я просто не видела смысла для войны. Чем больше я скажу против ее выбора, тем яростнее она будет желать его защитить и отодрать у меня силой право выбирать. Когда-то меня саму этого всего лишили. Все решили за меня и заставили смириться с тем, как будет для меня лучше. Да, сейчас, спустя много лет, я умом понимала, что мои родители сделали все, чтоб я была счастлива… и все же это не сделало меня счастливой ни на грамм, и ничего не сложилось так, как того хотели они. В итоге получились три разрушенные жизни и потерянное время. Кусок жизни растраченный в никуда.

Я понимала, что сейчас мне до боли хочется сделать то же самое — надавить и сломать, заставить сделать так, как я считаю нужным и правильным… и держала себя в руках. Нет! Пусть поживет сама. Пусть реально почувствует, что значит взрослая жизнь. Деньги у нее есть, папа не забывает делать регулярные переводы. Беспокоиться о том, что она с ним будет спать? Ну так это случилось бы рано или поздно. В свое время (боже, как давно это было, всего-то каких-то пару месяцев назад) мы с ней могли говорить обо всем. Она говорила, что я лучшая мама на свете, и что я ее понимаю, и как ей повезло, что я не ханжа и не динозавр. Как предохраняться, Тася прекрасно знает.

Но я ужасно по ней скучала, и моя жизнь превратилась в унылую череду одинаковых дней и бессонных ночей. Будильник все еще трезвонит, чтобы поднять меня разбудить ее в школу и, приходя в пустую комнату, смотреть на медведя у подушки, кутаясь в халат, прислонившись к косяку двери, вспоминать, как каждое утро вот так приходила сюда и как менялось ее тельце в моих объятиях с каждым годом, и все же ритуал оставался неизменным, она всегда обнимала и целовала меня.

Я уходила на кухню и заваривала себе кофе, потом ехала на работу. Несколько раз звонил Вовка. Я даже позволила ему приехать к себе домой в одну из тоскливых душных пятниц, но наутро мне хотелось снять с себя кожу от омерзения. Я сказала ему, что между нами все кончено, и с наслаждением смотрела в окно, как он уезжает от моего дома. Срываясь с места в диком бешенстве. И я испытываю невероятное облегчение оттого, что избавилась от него. Словно я проживала что-то не свое, чужое. Не хочу больше. И Вовку не хочу. Сама хочу быть. Нас с Таськой хочу, как год назад. Мне было с ней хорошо, а ей со мной нет. Вот она правда.

А я считала, что у нас все прекрасно и полное взаимопонимание, но на самом деле я жила в каком-то своем мире, в какой-то наивной сказке. Таська повзрослела, а я не заметила.

Теперь маниакально старалась забить все свободное время работой, чтобы меньше думать, меньше рыдать о том, что я вся не такая и мать, и жена, и любовница, и дочь. Мои родители вообще со мной мало общались, они больше созванивались с Лешей и с моей свекровью. Остались с ними лучшими друзьями. Когда узнали про уход Таси, естественно от Людмилы Ивановны, мать позвонила мне и сказала, что я, как была идиоткой, так и осталась, и жизнь меня ничему не учит. Второй раз она позвонила мне об этом напомнить в день свадьбы Леши. И сообщила, что к ним два дня назад приезжала Тася.

— Как приезжала?

— Вот так. С мальчиком своим, наверное, поссорилась, приезжала, плакала. С тобой ведь об этом не поговоришь, загнобила девочку.

— И где она теперь?

— Поела у нас, денег взяла и уехала. Худая какая-то, синяки под глазами. И это ты виновата, что она с этим убожеством встречается. Дед говорит, ремня ей надо было всыпать и домой за шкирку тащить.

Я усмехнулась сквозь слезы — ее ремни как раз прекрасно помогли мне в шестнадцать забеременеть. И одной из причин выйти за Лешу было дичайшее желание вырваться из-под их опеки.

Главное, что у нее все хорошо. Насколько вообще может быть хорошо рядом с этим ублюдком.

— Оль, ну что ты взъелась? Ситуацию не изменишь. Все. Профукала. Теперь надо придумать, как бы с ней разобраться и попытаться жить дальше.

Ленка как всегда пришла раскрасить мое одиночество своей позитивной болтовней.

— А как с ней разобраться, Лен? Как? Она меня смертным боем ненавидит, понимаешь? Простить не может, что я от Лешки ушла, что ей столица с деньгами отца и возможностями обломилась, а сейчас и все надежды на наше примирение тоже, потому что он женился. И во всем этом, конечно же, виновата я.

Закрыла лицо руками, чувствуя, как пульсирует боль в висках и окончательно нервы сдают.

— А что твой Вовка? Замуж не звал?

— Куда уже только не звал. Ну не люблю я его. Не могу с ним.

— Ну и дура. Он видный, при деньгах и очень семейный, добрый. Любви она хочет. Книжек почитай, будет тебе любовь.

— Это потому что с мамой живет и до сих пор не женат?

— Ну не с мамой, а мама у него в трехкомнатной квартире. Вот скажи, что тебе надо? Ты прынца на белом коне ждешь? Сейчас непьющий и небьющий мужик с тачкой и квартирой вообще золотой экземпляр. Вот мой Коля — чем плохой мужик?

— Твой Коля у тебя еще со щенячьего возраста. Вы оба были идиотами, и вам повезло. Не хочу я никого. Напробовалась.

— Ой, что ты там напробовалась? За тридцать четыре года два мужика в постели? Так и будешь одна?

— Так и буду одна. А чем плохо одной? У меня пушистые вот эти есть. Да, мои хорошие?

Почесала по очереди котов за ушами, а Ленка фыркнула и отпила коньяк. Сунула кусочек шоколадки в рот и закатила глаза от удовольствия.

— Типичный пример старой девы. А секс для здоровья хотя бы? Или ты теперь пластмассовых и резиновых друзей завела?

Вначале не поняла ее, а когда дошло, ударила кухонным полотенцем по спине.

— Ну тебя! Дура совсем!

Расхохотались, и она налила мне коньяк в рюмку.

— А вообще, Оль, не встретила ты просто страсть дикую, так чтоб искры из глаз. Может, и хорошо, что не встретила. Мне такая африканская чуть жизнь не сломала.

Мы обе вспомнили ее Дениса, из-за которого она чуть от мужа не ушла с двумя детьми, вовремя опомнилась, и то, когда припрятанное кольцо обручальное нашла, и оказалось, что Денис давно и безнадежно женат и разводиться не собирался совершенно.

— Ну вот и на хрена эти страсти?

— Так из-за хрена то и страсти все.

Разговор плавно перетек в обсуждение мужиков и их недостатков.

А когда она уехала, мне вдруг стало до боли тоскливо — ведь, и правда, никогда не было. Ни мурашек. Ни дух не захватывало, ни колени не подгибались.

Лгу! Подгибались и мурашки были… а вспоминать не то что стыдно, а сквозь землю провалиться хочется. Ведь меня всю трясло от его близости так, как никогда в моей жизни, и запах с ума сводил, и голос куда-то под кожу забирался и сердце сладко щемил. И от мысли о его губах уносило куда-то в грозовое небо его взгляда. Идиотка… с парнем дочери. Так мерзко, что я даже Ленке рассказать не смогла. Никому, кроме себя в темноте комнаты и с закрытыми глазами. Только вспоминая и ненавидя себя за это. А еще яростнее ненавидя его за все, что нам сделал. За то, что дочь у меня украл… и меня саму украсть хотел. У совести, у жизни нормальной. Вот и хорошо, что не было ничего, я бы сожрала себя потом. Мне вообще иногда казалось, что тот, кто меня сжимал голодными руками на остановке, и тот, кто Таську забрал, два разных человека, а потом я себе напоминала, что ни хрена не два разных. А один и тот же урод, который игрался со мной и с моей дурочкой Таськой.

Пиликнул смской сотовый. Машинально взяла со стола и тут же вздрогнула.

«Мам, позвони срочно!». Номер незнакомый. О, господи, как же нехорошо вдруг стало и сердце в горле заколотилось, я тут же набрала номер. Руки дрожат и в кнопку вызова не сразу попали. Она ответила сразу же так и закричала мне в ухо:

— Мамааааа, приезжай. Пожалуйста, я не могу больше… у меня не получается.

Вначале слезы из глаз брызнули от ее «мамааа», а потом от ужаса на теле встал каждый волосок. Жутко стало, что случилось с ней что-то ужасное.

— Что не получается? Где ты?

— Приезжай, пожалуйстааа.

— Что случилось? Тасенька, милая моя, что случилось?

— Не могу больше, сил нет, мамаааа.

— О, боже! Конечно, я приеду. А… а он где?

— Здесь… спит.

— Давай договоримся, ты просто выйдешь ко мне с вещами, и мы уедем. Нет, даже не надо вещи. Просто выходи, и я заберу тебя. Выходи тихонько, чтоб не разбудила, и он не встал.

— Он и не встанет… мама, он никогда больше не встанееет. Я в больнице. Приезжай. Прошу тебя, я так устала и мне страшно. Мы… Вадик разбился на моте, мамааа… там ребята погибли. Мама… если он умрет, я тоже умру…

Я медленно опустила сотовый, чувствуя, как от напряжения свело все тело судорогой. Несколько секунд тишины вместе с секундной стрелкой настенных часов, а потом так же медленно поднесла сотовый к уху.

— В какой больнице? Я сейчас приеду.

Глава 9

Я никогда не любила больницы. Я их боялась. До дрожи. Это, наверное, была моя фобия с детства, заложенная на генетическом уровне. Я не любила обсуждать болезни, я выходила с температурой на работу, и я не таскала Таську по врачам из-за соплей или прыщика, и именно поэтому мне постоянно говорили «да твоя Таська просто так не болеет, как моя(ой)». Таська болела, как и все дети, только я не тряслась над ее насморком, как над смертельной болячкой, и не делала культ ни из ее здоровья, ни из учебы. И сейчас меня передергивало от мысли, что придется зайти в это унылое старое здание из красного кирпича, от которого несло лекарствами и смертью. Едва я прошла через ворота ограды, я ощутила этот запах. Так воняла безысходность, и я пока что совершенно не знала, что это означает, и подсознательно боялась узнать. Лучше не думать об этом. Не думать, и оно обойдет стороной, ведь мысли материальны. Но к нам всегда приходит именно то, чего мы больше всего боимся, словно испытывая на прочность и пределы именно твоих личных возможностей.

Городские больницы — это нечто невообразимое по глобальности той нищеты и убогости, что там царят. Как будто за долгие годы именно здесь ничего не изменилось, и это касалось многих казенных учреждений, они жили по каким-то своим доисторическим законам. Наверное, именно это меня и пугало. Ленка дала мне с собой белый халат и сказала завязать на ногах полиэтиленовые пакеты или купить по дороге в аптеке бахилы. Все разговоры об этом уже страшно напрягали. Последний раз запах больницы я чувствовала в стоматологическом кабинете. Таську мы возили по частным врачам. А там все выглядело красиво и цивилизованно. Я и представления не имела, что за адское место эта больница. Ясно стало, едва вошла в приемное отделение, переполненное людьми. Кислый запах пота, сигарет, перегара и испражнений ударили в нос и заставили поморщиться от подступившей к горлу тошноты. Я прошла мимо сидящих на обветшалых сиденьях двух пожилых женщин с костылями и пьяного мужчины, от которого пахло, как от общественной туалетной времен советского союза. Протиснулась к регистратуре. Девушка за стеклом говорила по телефону и медленно помешивала ложкой в чашке чая с лимоном. Что происходит по другую сторону, ее совершенно не интересовало. Вспомнились аккуратные, красивые и чистенькие приемные отделения по телевизору и резким контрастом реальность с запахом хлорки, «гарантирующим стерильность», и заклеенным изолентой стеклом регистратуры. Впрочем, может, в столице все именно так. Но в нашем маленьком городке цивилизация являлась таковой выборочно. И если в центре были современные многоэтажные здания, офисы и торговый центр, то в периферии по-прежнему царили семидесятые.

— Девушка, мне нужно узнать насчет пациента.

Бросила на меня взгляд полный раздражения и вернулась к разговору.

— Девушка! — я постучала в стекло, — вы меня слышите?

— У меня перерыв! — рыкнула и продолжила разговаривать.

Я посмотрела на часы работы и снова назойливо постучала.

— Ваш перерыв начнется в час дня, но я могу уточнить у главврача.

Пожала плечами.

— Уточняйте — он в отпуске.

Вот дрянь. Я полезла в сумочку и достала деньги, свернула купюру пополам и просунула под стекло.

— Помогите мне, пожалуйста.

Брови девушки взлетели вверх, она тут же выключила сотовый и спрятала деньги под журнал.

— Я вас слушаю. Простите, был важный разговор. Как зовут пациента?

Черт. Я знала только имя, у меня не было даже даты его поступления в больницу и возраста.

— Вы понимаете, это… это один парень, я не знаю фамилию. Знаю только имя Вадим. Он попал в аварию. На вид года двадцать два или двадцать три.

— Ааа, я знаю, о ком вы говорите. У нас об этом случае все отделение говорит. Очень тяжелый случай, очень. Такой молоденький мальчик, и вот так. Жалко очень. А вы родственница, да?

— Нет… то есть да, очень дальняя.

Теперь меня смерили взглядом полным любопытства. Но, видимо, на этом этапе оно и испарилось.

— В травматологии он, в хирургическом отделении. На втором этаже. Двадцать шестая палата. Обход сегодня позже будет, его врач задерживается. Посещения, — она посмотрела на свой сотовый, — а посещения уже окончены. Завтра приходите.

Да сейчас — завтра. Мне Тасю сейчас нужно забрать. Еще один день я ждать не буду. Я еще ни о чем не думала. Так устроены люди, они либо фантазируют и сводят себя с ума сами, либо находятся в полной прострации, так было и со мной. Я вообще не понимала, ни что происходит, ни что я здесь делаю. Пока поднималась по ступенькам, почему-то думала о том, что точно такие же ступени были в том роддоме, где я рожала Тасю. А еще почему-то вспомнилось, как Вадим взбирался на здание словно дикая кошка. Такие долго в постели не валяются. Зарастет и пойдет дальше скакать.

Палату я нашла сразу, толкнула дверь, и тут же мне в объятия бросилась Тася. Я стиснула ее так сильно, что, кажется, заломило руки. Моя девочка… все в порядке с ней. Ничего, и правда, не случилось.

— Мамочка… мама, прости меня, пожалуйста, я такая дура, такая идиотка.

Отстранила ее от себя — исхудала, бледная, под глазами синяки. Словно сутками не спала. И это не страшно. Отоспится дома.

— Я устала, я с ног валюсь. А он… некому, понимаешь? Сидеть с ним некому. Все куда-то испарились. Друзья его, всеее.

Я видела, что у нее истерика, и просто пыталась привлечь к себе, успокоить.

— Вот и отдохни. Поехали домой, поешь, поспишь и потом к нему приедешь.

— Нет, мама, нет. За ним ухаживать надо! Нельзя одного оставлять.

— Глупости. Пусть это кто-то другой делает. У него семья есть, и вообще, почему ты должна здесь сидеть?

А сама глажу ее по волосам и с ума схожу от счастья, что с ней все хорошо. Что цела и невредима, что не с Тасей моей все это случилось… Я, правда, не знала, что именно, но не она здесь в больнице в отделении для неходячих.

— Нет у него никого. Никакой семьи. У него только я есть, и все, понимаешь? А Гуня погиб.

— И что?… Теперь ты сиделкой должна быть? Хорошо он устроился!

— Как ты можешь так говорить, мама?

— Как так, Тасенька? Я просто не понимаю, зачем ты здесь? Ты не жена ему, тебе учиться надо, экзамены сдавать, поступать.

— Мама! — Тася меня за руку схватила и в коридор вытянула, в плечи мои вцепилась.

— Ты с ума сошла! Зачем ты так?! Он не ест ничего, не пьет. Ему плохо, мамааа, как ты можешь быть такой черствой, такой… деревянной?! Если б я могла, я б ему ноги свои отдала.

— Не говори ерунду! — сказала я, а сама смотрю на дочь и плакать хочется, как же я соскучилась по ней. Что это вообще за кошмар такой, их него выбираться надо и забыть обо всем, как о сне дурном.

— Мне помощь нужна… я все сделаю, как ты хочешь, я и экзамены сдам, и учиться пойду, работать, только помоги мне. Я спать хочу… мне б меняться с кем-то и… я б успевала с репетитором. Мааам, пожалуйста. Ты ведь можешь, у тебя фриланс и…

Моя хорошая девочка. Такая добрая, такая заботливая. Чем только заслужил такую гаденыш этот бесноватый.

— У меня своя работа, которая кормит нас обеих, у меня проекты, у меня планы на будущее. Я не могу. Не проси меня об этом. Я ненавижу больницы, ненавижу этот запах и…

В этот момент открылась дверь одной из палат, и в коридор вышла светловолосая полная женщина лет пятидесяти в очках с высокой гулькой на макушке.

— О, наконец-то родственники появились. Идемте со мной. Я лечащий врач Войтова, Афанасьева Евгения Семеновна. Мне нужно с вами поговорить.

Я даже не успела возразить, как она вышла из палаты, и мне пришлось идти следом за ней. Мне хотелось, чтобы это все быстрее закончилось, пусть кто-то другой ухаживает за ним до выписки. Я скажу об этом этой Афанасьевой, заберу Тасю, и мы уедем. Надо будет, я ее увезу лично к отцу, и пусть там все сама заочно сдает. Мы прошли в конец коридора, и Евгения Семеновна открыла ключом кабинет.

— Черт знает что, я просила позакрывать окна, устроили мне церковный воздух. Здесь сквозняки страшные. Напротив тоже всегда окно открыто, вечно мне в шею дует. Вы садитесь, не стойте. Разговор долгий, притом решения принимать серьезные надо.

Я села, поставила сумочку на колени. Вот сейчас она сама тоже усядется, и я с ней попрощаюсь. Никаких решений я принимать не собираюсь. Врач еще долго копалась в шкафчике, доставала папку, потом искала, оказывается, очки. Обнаружила у себя на носу, тихо выругалась и наконец-то села напротив меня. Едва я набрала в легкие воздух, чтобы выпалить, что мы с Тасей уходим, она заговорила сама.

— Смотрите, положение у него крайне тяжелое. Я пока с ним обо всем не говорила, парень не так давно вообще начал разговаривать, перенес вертебропластику почти сразу после поступления. Травмы очень тяжелые. Начнем с самого начала. Компрессионный перелом позвоночника поясничного отдела, позвонка L1-2. На данный момент у него средневыраженная параплегия — говоря простым языком, почти полное отсутствие чувствительности в нижних конечностях. В последние дни начали восстанавливаться функции тазовых органов, но все еще нужен серьезный уход и ограниченная подвижность. Наша больница не располагает новомодным оснащением, и наши возможности весьма скудные. Пока что сказать с уверенностью, насколько задет спиной мозг, я не могу. Это однозначно не полный разрыв, но…. ему бы в другую клинику и желательно в большом городе.

Я смотрела на нее и ничего понять не могла. Что все это значит. Зачем она мне все это говорит, и почему я внутри ощущаю какую-то сосущую неприятную боль

— Инвалид парень. С постели может не встать. Если б только перелом позвоночника, я, может быть, еще и дала неплохие прогнозы в силу молодости, но есть еще множественный перелом берцовой кости. В труху ее раскрошило. В нашей больнице могут сделать только ампутацию. Спасти ногу при таких серьезных повреждениях практически нереально в наших условиях.

Меня затошнило. Я вскочила со стула и отошла к окну, оперлась на подоконник. Почему я? Почему мне это все говорится? Я ведь и не знаю его почти… он дочь у меня забрал, он…О, господи!

— Я понимаю, принять такое известие тяжело. Это ответственность и… нужно что-то решать с ногой. Я пока не говорила с самим пациентом, надеюсь, что это сделаете вы. На контакт он не идет. У него явно тяжелейшая посттравматическая депрессия. Не помешал бы визит психиатра, хотя сами понимаете, в нашей больнице при нашем бюджете… Но при хорошем уходе может быть и улучшение. Девушка сказала, что он сирота и у него никого нет. А вот повезло, вы появились. Без ухода я не знаю, что будет… не встанет он, а вообще, они потом на алкоголь или наркоту садятся, и все. И нет человека.

Мне казалось, она говорит не о Вадиме, а о ком-то другом. У меня в голове не укладывалось, что этот парень не сможет ходить или вообще останется без ноги.

— Вы, как его родственница…

Я резко обернулась.

— Я не его родственница. Я просто знакомая. Никакого отношения я к этому парню не имею. И никаких решений принимать не буду.

— Аааа, понятно. Конечно.

И смотрела на меня с презрением каким-то уничижительно. Словно я вдруг отказалась от родства, узнав о серьезности травм.

Обратно по коридору я шла быстро, словно меня кто-то гнал сзади плетью. Решительно толкнула дверь палаты.

— Тася! Ты здесь? Поехали!

Дернула шторку и застыла, не в силах пошевелиться. Наверное, так было легче кричать и принимать какие-то решения, пока не видишь, пока упиваешься какой-то собственной ненавистью, злобой, обидами. Возможно, мне надо было сюда не заходить, но я зашла. Зашла и встретилась с ним взглядом. Только глаза в глаза. Еще не успела заметить, как лежит неподвижно под одеялом, как неестественно вытянуто тело. Не увидела — один он в палате или нет. Только взгляд. Темно-синий, штормовой, ураганный.

Ничего не изменилось, он по-прежнему полосовал нервы похлеще опасной бритвы. И сердце болезненно сжалось, скрутилось в камень, больно отстукивая о ребра. Нет, он не вызывал жалости, не вызывал даже сочувствия. Он смотрел на меня со злобой. С самой откровенной и бессильной злобой, какую только можно испытывать к человеку. Словно это я была во всем виновата, словно он хотел бы меня сейчас убить.

— Что смотрите? Нет ее. Выгнал. И вы давайте уматывайте! Слышите? Валите отсюда!

И именно в эту секунду я поняла, что никуда не уйду.

* * *

Я вышла на крыльцо и нахмурилась — Таська сигарету выкинула. Хотела накричать, и как-то не вышло само по себе, кажется, мы обе за эти дни совершенно изменились. Я подошла к дочери, и мы стали друг напротив друга молча. У нее слезы в глазах блестят, а у меня ни слез, ни слов. Мне нечего ей сказать, да и бесполезно. Смысла уже нет кричать и ругать. Волосы ее с лица убрала и кофту застегнула на змейку. Поправила ворот. Скорее, автоматически. На улице неожиданно похолодало, и мне вдруг подумалось, что она стоит без куртки. Сняла жилет и накинула ей на плечи.

— Домой иди, помойся, поешь и поспи. Потом поговорим обо всем.

— А ты?

— А я здесь пока. Надо лекарства купить, у них не все есть.

Она на шею мне бросилась, поняла, что я остаюсь, а вот обнимать мне ее совсем не хотелось, и я мягко отстранилась.

— Ты не радуйся, Тася. Делать, и правда, будешь то, что я скажу.

Она быстро закивала головой, и такой ребенок в этот момент совсем моя девочка, как и раньше. Только память уже не сотрешь. Я, оказывается, не простила. Точнее, даже не знаю, как объяснить, я готова была расхлебывать все, что она сделала, только того чувства к ней всепоглощающего, как к маленькому ребенку, уже вдруг в сердце не осталось. И еще… я не была уверена, что согласилась именно потому, что она попросила.

— Мам, прости меня.

— Иди домой, Тася. Вечером привезешь мне ноутбук, и я скажу, что еще. А сама перезвонишь Антонине Осиповне и возобновишь занятия по истории и по языку.

Кивает снова.

— Ключи есть?

Опустила глаза.

— Я их выкинула, прости меня…

Кольнуло иголкой где-то в области груди сильно и больно, я тяжело вдохнула и выдохнула. Достала из кармана жакета ключи и дала ей.

— Завтра сделаешь дубликат. Все, иди.

Развернулась к ней спиной и пошла в сторону парадного входа.

— Мам.

Резко обернулась.

— Он тебя выгонит…

— Это мы еще посмотрим.

Вернулась обратно в здание больницы, прислонилась к стене на лестничном пролете, лихорадочно думая, как теперь правильно поступить. Как на работе сказать, да и сколько часов в день здесь нужно быть.

Мимо меня тихо сновали медсестры и какие-то люди. Все говорят шепотом, у всех какой-то подавленный вид. И это сводит с ума. Ужасно хочется сорваться с места и удрать оттуда, а еще смыть с себя больничный запах. Он словно впитался мне в кожу и в волосы за то короткое время, что я находилась здесь. В этот момент рядом прошла Афанасьева с папкой в руках, она как раз поднималась наверх.

— Евгения Семеновна! — крикнула и побежала следом за ней.

Доктор обернулась, и ее тонкие брови удивленно взметнулись вверх.

— А вы все еще здесь? Я думала, вы давно уже ушли.

В эту секунду стало стыдно, даже кровь к щекам прилила. Не знаю почему.

— Я спросить хотела… какой уход нужен, и, может, надо лекарства купить.

Она усмехнулась краешком тонких, накрашенных розовой перламутровой помадой губ.

— Лекарства у нас есть. Конечно, лучше бы хорошие препараты, импортные. А насчет ухода… Больной спинальник — это круглосуточная сиделка. Пока не научится сам выполнять минимальные нагрузки, пока не начнет делать элементарные вещи, которые мы все делаем, не задумываясь в повседневности. А так и переворачивать надо, чтоб пролежней не было, и мыть, и выносить за ним сами понимаете, и кормить с ложки, и морально поддерживать. А мы не заграница и не частная клиника, у нас санитарок не хватает, не то что сиделок. Так что, как выкарабкается, так и выкарабкается.

Снова пошла вверх, а я за ней.

— Я смогу… я с ним останусь. Расскажите, что надо делать и какие лекарства покупать.

Резко обернулась. Долго смотрела мне в глаза.

— Идемте со мной, я вам все напишу.

И взгляд светлых глаз смягчился, словно вдруг выключило стервозного эскулапа и включился человек.

— Вы поймите, Оленька, молодой парень, внезапно оставшийся без ног — это очень тяжело. Ему в первую очередь. Он еще не осознал и не смирился. Капельницу сняли, не ест ничего. Снова ставить не дает. У медсестры попросил цианистого. Вроде в шутку… но я думаю, что в каждой шутке есть доля правды. Поэтому глаз да глаз за ним.

Пока она писала, я думала о том, что работу придется взять на дом и набрать фриланса.

— Вот это обезболивающее сильное. У нас его выдают строго по часам и то пытаются экономить, и больной терпит, пока уже совсем криком не кричит. Капельницы начнем ставить уже завтра, курс у него должен быть невралгического препарата, и антибиотики сменим. Есть небольшое воспаление.

— А нога… что с ногой, можно ногу спасти?

Она снова посмотрела на меня из-под очков.

— Даже не знаю, у нас ни средств, ничего нет. Больница не приспособлена под такие сложные операции.

— А если я все оплачу и достану все, что нужно, кто-то может прооперировать?

— Завтра Антон Юрьевич, наш хирург, будет здесь с утра — поговорите с ним, может, он и согласится.

* * *

Я сбегала в аптеку, пока стояла в очереди, позвонила своей заместительнице. Она счастлива будет получить новую должность. Светка ответила сразу. Словно ждала моего звонка.

— Света, мне нужна твоя помощь. Меня какое-то время не будет по семейным обстоятельствам. Я хочу, чтоб ты взяла на себя руководство компанией. В отдел кадров поставьте Ларочку.

— О, боже! Что-то с Тасечкой?

Что ж вы все такие любопытные. Тебе какое дело.

— Нет. Ко мне приехал родственник, требующий серьезный уход.

— Как же это благоро…

— Свет, давай без комплиментов. Мне помощь нужна реальная. Я работать из дому буду, в офис приеду в конце недели. Все отчеты в конце дня вышлешь мне на мейл.

— Конечно, Олюшка. Все сделаю, ты ж знаешь. На меня всегда можешь рассчитывать… а я хотела спросить.

— Оклад повысят. Конечно. Мы еще обсудим этот момент. Скажи Тане с бухгалтерии — перезвонить мне.

Лекарства я отдала медсестре, а она отправила меня в столовую за обедом. И теперь я стояла под дверью с подносом в руках и чувствовала себя, как школьница у кабинета директора. Мне было очень страшно зайти к нему. После того, как выгнал нас обеих. Наконец-то я решилась и толкнула дверь плечом. В палате было очень прохладно, и запах лекарств перебивал все остальные запахи, даже аромат бульона у меня в тарелке на подносе. Я вскинула голову и полная решимости прошла в палату. Головы двух других больных синхронно повернулись ко мне, а Вадим смотрел в потолок. Словно ему вообще было плевать, кто вошел.

Я поставила поднос на тумбочку, поставила сумочку на стул. Потом прикрыла окно.

И… растерялась. И что теперь? Подойти к нему и начать тыкать ложкой в рот? Я нервничала так, словно меня сейчас могут сожрать с потрохами, и не зря. Когда снова бросила на него опасливый взгляд, мне показалось, что я сейчас пытаюсь подойти к молодому раненому волку в капкане, и он готов отгрызть руку, которую я протяну ему.

— Я… я принесла тебе обед.

Прозвучало как-то ужасно жалко, но еще отвратительней зазвучал его смех. Он смеялся и морщился от боли.

— Обеед? Ахахаха…она принесла обееед, — голос срывается, он вздрагивает, но продолжает мерзко смеяться, и мне до ужаса захотелось вывернуть эту тарелку на пол.

— Да, обед. А что в этом забавного? Мне сказали, ты не ел три дня.

Смех прекратился так же внезапно, как и начался. Повернул ко мне осунувшееся бледное лицо, покрытое длинной щетиной.

— С ложки кормить будете?

— Д-да, если надо.

— Не надо! Мне от вас ничего не надо. Уходите. Просто оставьте меня в покое. Я вижу, вы решили поиграться в благородство, в великомученицу? Ваша дочь говорила, что вы любите подобные роли. В вашей серой и скучной жизни вдруг появилось развлечение?

Я медленно выдохнула и подвинула стул к его постели.

— Мне плевать, что ты скажешь. Я отсюда не уйду. Ясно? Тебе придется меня терпеть — считай это местью.

— Черта с два! Дочечка упросила? Только смысла в этом нет. Я не встану на ноги. Рано или поздно вы это поймете и умотаете. Поэтому валите сейчас.

— А никто и не говорит, что ты встанешь на ноги, — ударила в ответ и увидела, как вспыхнул яростью темно-серый взгляд, — так что мы не обольщаемся. Мы хотим помочь тебе.

— Она хочет. А вы просто бесхребетная идиотка, которая пошла у нее на поводу в очередной раз. Взяли б ее за шкирку и тащили отсюда на хрен. А вы безвольная, вы позволяете помыкать собой, к мужику свалить, ноги перед ним раздвигать, вы ей даже простили ту херню, что она вам орала. Теперь меня нянчить собрались? Дура вы!

Сама не поняла, как выскочила из палаты и, тяжело дыша, уткнулась лбом в стену. Тихо, Оля, тихо. Он это специально делает, чтоб ты ушла. Он тебя ломает. Вот этот пацан на больничной койке умудряется выбивать тебя на эмоции. Он опять ведет и выигрывает. Ну и к черту его. Пусть подыхает тут один. От едкого желания схватить сумочку и уйти свело скулы.

«Если он умрет, и я умру, мама».

Решительно вошла обратно и села рядом с ним на стул.

— Значит так, Вадим. Я никуда отсюда не уйду. И тебе придется с этим смириться. Я собираюсь проводить здесь почти круглые сутки. Не имеет никакого значения, зачем я это делаю — значит, мне это надо. Так вот — у меня диабет, а я не ела с самого утра. И пока ты не согласишься поесть, я тоже есть не буду.

Не смотрит на меня, на скулах играют желваки.

— У меня наступит инсулиновый шок, и я впаду в кому.

Молчит, продолжает меня игнорировать всем своим видом. Хорошо, ты хочешь войну, я устрою ее тебе и здесь. Но ты не сдохнешь, или я буду не я.

Взяла тарелку и понесла ее к раковине.

— Вы что делаете?

Раздался голос Вадима, и я поджала довольно губы.

— Собираюсь вылить твой суп, он все равно скоро остынет.

— А-а-а, ну выливайте.

Во же ж гад. Пришлось, и правда, вылить. Вернулась и села обратно на стул, достала из сумки книгу.

— Вы, и правда, собрались здесь со мной сидеть?

— Угу.

— Бред какой-то. Мне это на хрен не нужно. Вы меня раздражаете.

— А в этом что-то есть, не находишь?

Опустила книгу и посмотрела ему в глаза. Какие же они насыщенно синие и живут своей жизнью на его изможденном лице. Сердце сильно сжалось от взгляда на швы на его руке в нескольких местах. Возникло непреодолимое желание тронуть его нервные пальцы, лежащие поверх одеяла.

— Да мне плевать, что в этом есть, и на вас плевать. Хотите сидеть — сидите. Вам все равно быстро надоест.

— Посмотрим.

Со злостью опустила руку с книгой. В этот момент пришла медсестра.

— Ну как, поел?

Я отрицательно качнула головой. Она подошла к кровати Вадима и попыталась стянуть одеяло, как вдруг он слегка приподнялся с подушки и зарычал на нее.

— Не надо мне ваших уколов, один хрен ни черта не поможет!

Медсестра повернулась ко мне:

— Выйдите, пожалуйста.

Я отошла к двери и едва хотела ее открыть, услышала:

— Ты не кричи, Вадим. Это обезболивающее, чтоб поспал нормально. Действует намного сильнее тех, что я колола вчера. Твоя сестра сегодня купила.

— Это она, что ли? Не сестра она мне. Так, баба одна, таскается в больницу вместе с дочкой своей. Не знаю, че ей надо от меня. На хрен ее подачки.

Раздался шум, вскрик медсестры и мучительный стон Вадима.

— Ты что творишь? Совсем чокнутый! Я врачу пожалуюсь!

— Та хоть самому черту.

Медсестра выскочила из палаты с пустым подносом, на меня только взгляд бросила странный какой-то, косой. Тяжело дыша, я вошла обратно — на полу валялись разбитые ампулы с обезболивающим.

Глава 10

Наверное, я задремала вместе с книгой в руках. Тишина и прохлада в палате, ветер мне волосы слегка треплет. От эмоциональной усталости покалывает затылок, и все тело кажется ужасно невесомым. Он так и не заговорил со мной с той секунды, как я вернулась обратно в палату и подобрала на полу битые ампулы с лекарствами. Отвернул лицо к окну и лежал молча все время, пока я сидела рядом.

Так странно — вроде совершенно беспомощен, совершенно не может о себе позаботиться, даже руки еще его слабо слушаются. А все равно рядом с ним вот эта сила звериная чувствуется, дикая, молодая. Страшно только, что со временем он ее растеряет. Вот так, рассматривая его профиль с резко очерченными выпирающими скулами и капризным ртом, я и уснула, положив голову на руки. Сама не знаю, как это произошло. И вдруг услышала.

— Эй… вы! Э-э-э-эй? Вам плохо? Ольга Михайловна! — как сквозь рваную вату и дремоту его голос, — Оля!

Резко распахнула глаза и тут же потерла виски, щурясь и глядя на парня, который чуть приподнялся над подушкой. Ему явно было больно, потому что лицо побледнело, и он стиснул челюсти.

— Вам плохо, да? Вы так ничего и не ели?

— Плохо!

Тихо сказала я и встретилась взглядом с этими невыносимыми глазами. С каждым разом они мне казались все насыщенней, все ярче. Напоминали то штиль, то адский ураган. Странное выражение лица. Брови сошлись на переносице и взгляд совершенно нечитабельный. Непонятно, что там в его голове делается. Впрочем, это было непонятно еще с того момента, как мы первый раз встретились. Я бы не смогла однозначно ответить на вопрос — какой человек Вадим Войтов.

— Вам надо поесть. Идите купите себе что-нибудь.

— У меня нет денег.

Нагло ответила и поправила растрепанные волосы и платье сморщенное на коленях. Я думала, он удивится, но нет, для него этот ответ оказался более чем нормальным. Проследил взглядом за моими руками и тут же отвел глаза.

— Так! В больничную столовую сходите возьмите мой ужин!

— То есть ты тоже будешь есть?

— Я не голоден.

Я пожала плечами.

— Я тоже.

Переложила книгу на столик, подтянула под себя ноги и принялась искать, где прекратила чтение.

— А этот шок… он когда наступает? Сколько нужно не есть, чтоб он наступил?

— Не знаю, я никогда не проверяла и питалась вовремя.

Я и на самом деле не знала. Почему-то всплыло в памяти, что диабетикам нельзя голодать, вот и ляпнула, а если копнет поглубже, то я и не знаю, что ответить. Но ничего, я у Семеновны спрошу, если что. Она мне все расскажет.

Продолжила листать книгу, чувствуя, что он на меня смотрит и стараясь не смотреть в ответ, чтоб не понял по глазам, что я солгала. Он бы хохотал, как ненормальный, и твердил, что он так и знал, что я лгунья.

— Ладно. Несите, что там у них есть, я тоже поем.

Это была победа. Первая серьезная и самая важная победа над этим упрямым и вредным ослом, который явно до этого решил заморить себя голодом. Я боялась в это поверить, даже книгу чуть не уронила. А когда встала, одна нога занемела от неудобной позы, и я слегка пошатнулась, а он побледнел весь и снова приподнял голову.

— Идите, я сказал! Сейчас же идите! Давайте! Я голоден!

У меня вдруг все в груди сильно сжалось — а ведь он из-за меня это говорит, решил, что мне, и правда, плохо, и испугался. Почему-то от этой мысли сердце гулко сжималось и подергивалось в груди ни с чем несравнимым удовольствием, словно его забота была важна для меня. Словно я этого жаждала — получить подтверждение, что ему не все равно. Я никогда раньше не ухаживала за больными людьми. Мне это казалось ужасно сложным, скучным и безумно обременительным. Я искренне сочувствовала тем, кому приходилось тратить свое время на беспомощного и всецело зависимого от него человека. Мне казалось, что здоровый запер себя рядом с больным и угасает вместе с ним.

Но вот сейчас рядом с Вадимом у меня совершенно не возникло ни одной мысли похожей на эту. И я понятия не имею почему. Я знала, что он тяжело болен из-за травмы, но это не вызывало во мне чувство раздражения его беспомощностью… не знаю, как этому типу удавалось, но он был столь же агрессивен и силен морально, как и раньше. Оказывается, не важно сколько человеку лет, чтобы почувствовать его доминирование над собой, его властность, его внутреннюю силу. Рядом с ним я чувствовала себя более слабой, чем с тем же мастером спорта Вовой или моим бывшим мужем.

И все же перед дверью в палату снова с подносом я застопорилась. Посмотрела на совершенно неаппетитную манку в тарелке, с мерзкими комочками, и тонкий ломтик хлеба с маслом — к горлу подкатил ком отвращения.

Мне придется это есть вместе с ним. Я даже попросила еще одну ложку и героически вытерпела уничижительный взгляд работника столовой на раздаче. Наверное, по их мнению, я была тварью, которая будет пожирать еду больного.

Еще одну тарелку я себе не взяла. Не осмелилась попросить. Решительно вошла в палату. Пожалуй, я брала ее на абордаж по нескольку раз в день. Переступая через себя и свою гордость. Увидев меня, Вадим попытался приподняться, но обессиленно лег на подушки. Я придвинула тумбочку поближе к кровати и поставила на нее поднос. Потом долго рассматривала устройство кровати, в попытке приподнять немного верх. Ничего не нашла. Все это под скептическим взглядом молодого засранца, которому явно доставляло удовольствие то, что я ковыряюсь с его кроватью и кусаю губы от бессилия.

— Там сзади рычажок, — раздался голос соседа Вадима, — но ему еще рано приподниматься, это врач должна решить, когда.

Я медленно выдохнула и посмотрела на тарелку в своих руках, потом на него. Ни одной идеи в голову не пришло.

— Ешьте первая.

— Ага, а потом ты передумаешь? Ты будешь есть первый — я после тебя.

— И не побрезгуете?

— Не побрезгую.

И в голове вспышками его губы в такой близости от моих… невольно прикоснулась к ним пальцами. Потом снова посмотрела на Вадима, ожидающего моих действий, на его подушку.

— Надо придумать, как это сделать, — пробормотала вслух и подошла к самому изголовью… — если нельзя тебя поднимать и нет временно подушки, то придется поставить тарелку на тебя и …

Встретилась с ним взглядом и замолчала.

— Вам говорили, что сиделка вы отвратительная? Может, прямо сейчас бросите эту идиотскую затею и свалите к себе домой?

— Нет, не говорили, потому что я ни с кем до тебя не сидела, а домой я пойду утром. И то ненадолго.

— Упрямая дура!

— Еще какая. А дурак — это ты.

Я водрузила тарелку с манной кашей ему на грудь, предварительно подстелив больничное вафельное полотенце. Потом осторожно просунула руку ему под шею, под поролоновый валик, чуть приподнимая голову.

— Давай, облегчи мне задачу и просто молчи, пока не доешь.

— До половины. И не пялиться на меня.

Сволочь… хорошо, до половины. Нет, со мной определенно было что-то не так. Я совершенно сошла с ума, совершенно обезумела и, наверное, я ужасный человек. Но мне нравилось быть настолько близкой к нему, нравилось помогать ему есть и придерживать его голову. Чувствовать его запах вперемешку с запахом лекарств.

— Я сам, — рыкнул, когда я попробовала поднести ложку ко рту, — сам, я сказал!

Только пальцы его плохо слушались, и ложка выскальзывала из них.

— Твою ж мать. Уберите это от меня на хер все! На хер эту долбаную кашу и вас вместе с ней!

— Тшшшш… тихо. Не кричи. Давай еще раз попробуем.

Я взяла его пальцы и обхватила ими ложку, поднесла ко рту. Постепенно отпуская руку и давая ему это делать самому. Раза с пятого у него получилось. Конечно, мы обляпали его и меня кашей, но мне было плевать на все… меня сейчас занимали только его глаза полные какой-то азартной надежды.

— Остальное ваше, — посмотрел исподлобья, пока вытирала его лицо и руки, наклоняясь все ближе… я совсем не заметила, как затекла моя рука у него под шеей. Пришлось давиться ненавистной манной кашей под его пристальным взглядом и сдерживать позывы к рвоте.

— Вкусно?

— Угу, — и с трудом проглотила очередную ложку.

— Я готов был побороть тошноту и спазмы в желудке, лишь бы смотреть, как вы будете запихиваться этой дрянью после меня. Все, как вы хотели, Ольга Михайловна.

Я не могла понять, что он чувствует, когда я рядом, ненавидит ли… или это что-то другое. Иногда мне казалось, что более люто меня еще никто не презирал.

Вечером я снова вышла, когда пришла медсестра с санитаркой проводить свои манипуляции. Накануне я дала им денег, чтоб они это делали лучше. Меня он к себе не подпустит. Да и они выскочили из палаты с белыми лицами и сжатыми губами. Когда я вернулась, Вадим задремал. Я поправила одеяло, заткнула под матрас, чтоб оно не сползало. Я еще не знала, что мне делать с этим дальше, но точно знала, что я его не оставлю. Наутро мне еще предстоял разговор с главврачом больницы насчет ноги Вадима, и я собиралась за нее повоевать.

Когда он спал, его лицо казалось совсем другим. Спокойным. И эта щетина словно портила всю картину. Надо утром поехать домой, приготовить ему нормальный завтрак и купить станок. Потом как-нибудь уговорить его сбрить эти одинокие колючки. Сама не поняла, как пальцы погладили его щеку, прошлись костяшками по скуле, опустились к его руке и тронули шрамы на ней.

«Он сирота, мама! У него никого нет!».

И в этот момент Вадим вдруг заметался во сне.

— Лека. Я приеду… Лека. Нет… не бросил… приеду!

Потом затих. Я невольно провела по его густым волосам, успокаивая и думая о том, кто такой или такая Лека. Нужно наведаться в дом Вадима и порасспрашивать у соседей. Может, мы далеко не все знаем, и у парня есть родственники?

Тася приехала утром, уже отдохнувшая, и без ужасающих синяков под глазами. Мы крепко обнялись, и она продолжала шептать свое «спасибо, мамочка»…, а я… а я вдруг ощутила, что делаю что-то гадкое в отношении нее. Что-то совсем не то, что мать делать должна. Ведь я не ради нее здесь… это ложь. Она зря меня так благодарит. Я ведь из-за себя и из-за него. Не смотрю я на него, как на ее парня.

А как смотрю? Задала себе вопрос и ужаснулась ответу. Точнее, ответа не было, я даже не смогла дать его про себя, не то что вслух. Надо занять свои мысли чем-то. Надо переключиться. Может, Вове позвонить, встретиться как-то, отвлечься… а потом — куда встретиться? Мне дочь сменить надо через несколько часов, ей заниматься нужно. Замкнутый круг какой-то.

— Ну как он?

— Поел, — я улыбнулась, хотя улыбаться совсем не хотелось. Маска вместо улыбки натянутая. Но дочь не заметила.

— Да что ты?! О, боже! Правда? С ума сойти! Мне не удавалось никогда ни кусочка в него впихнуть. Он меня гнал прочь.

— И меня гнал. Пришлось схитрить. Ты иди, моя хорошая, а я домой поеду, поесть приготовлю, не то здесь такой дрянью кормят, не удивительно, что он не ел.

— Мам, а он про меня ничего не говорил?

И что мне ей ответить? Внутри все сжимается от жалости и от какого-то жгучего чувства стыда. Никуда от него не деться, оно меня к полу давит, и в глаза ей смотреть трудно, словно я что-то мерзкое сделала.

— Устала? Ты какая-то очень бледная.

— Есть немного. Вадим не сахар.

— Да, мой Вадька такой. Он кремень.

И снова полоснуло где-то внутри. Не ревностью. Нет. Каким-то пониманием, что — да, он ее. Все верно. Это со мной не так что-то, неправильно. Ее он. Все верно она говорит. Ее по всем параметрам, и я это прекрасно знаю… только там внутри все равно что-то странное происходит, неподвластное мне.

— Тась, а ты уверена, что у Вадима никого нет? Я насчет семьи.

— Конечно. Он сам мне говорил, да и ребята все знают.

— Просто он во сне имя чье-то называл.

— Чье?

— Не знаю, и мужчине, и женщине подходит. Как кличка. Может, это пес его.

Всю дорогу домой я только эти ее слова и слышала «мой», и я рада, что она их сказала. Это отрезвляет, а меня нужно было отрезвить. Я слишком увлеклась этой ролью. Потому что рядом с ним любая роль становилась острой, колючей, с оттенками боли. Его и чужой. Он умело выводил на эмоции всех, кто его окружали. Такой отчаянно сильный, что рядом с ним любая становилась маленькой и слабой. Даже я — взрослая женщина.

Я ехала вначале в его ту самую лачугу. Может, там что-то найду. Мне все же казалось, что это не имя собаки или кошки. Это имя кого-то очень близкого. Лицо Вадима в эту минуту исказилось словно страданием.

Дорогу в тот частный сектор на отшибе города я помнила весьма смутно. Даже несколько раз заблудилась. Но вскоре выехала на дырявую трассу, которая выглядела как после Второй Мировой. Минное поле. Снижая скорость до минимума, объехала каждую яму и выехала уже на проселочную не асфальтированную дорогу. Опять до боли поразила убогость этого места. Все эти деревянные заборы с облупившейся краской, петушиные крики и мычание коров. Иногда кажется, что наша страна совмещает сразу две параллельные вселенные — в одной нищета и довоенное время, а во второй небоскребы, новенькие офисные здания, торговые центры и мажоры в крутых тачках. И все это каким-то непостижимым образом сосуществует рядом и со временем не меняется.

Машину пришлось оставить перед поворотом, так как дальше дорога вообще перестала быть таковой и превратилась в ямы, залитые вязкой грязью и водой. Если я здесь застряну, то меня никто не вытянет… хотя если какой-то трактор найдется, но надеяться на это глупо. Я дошла до светло-голубого деревянного забора и зачем-то постучалась в калитку, прекрасно зная, что там никого нет. Естественно мне никто не ответил. Только пес жалобно заскулил за забором. Я беспомощно осмотрелась по сторонам — пусто, словно вымерли все. Я залезла на перекладину снизу, подтянулась и, достав до щеколды, умудрилась отпереть калитку. Ну вот, Оля, теперь ты взломщик. Ко мне тут же бросился пес неизвестной породы, похож на овчарку, но ушки не стоячие. Я успела испугаться и замереть на месте, но пес явно не собирался мной ужинать. Он поскуливал и вилял хвостом. Бедный, видать проголодался. Я осмотрелась по сторонам — совершенно заброшенный двор с полузасохшим деревом с парой листиков.

— Тебя как зовут? — потрепала пса по голове, и он завилял хвостом еще веселее. — Голодный, да? Сейчас посмотрим, может, твой хозяин что-то для тебя дома оставил.

Дверь в дом оказалась запертой. Вспомнилось, как моя баба Лида прятала ключ в почтовый ящик. Ей казалось, что там никто не найдет, а еще, когда я ростом не доставала до почтового ящика, она клала ключ под коврик из соломы. Я наклонилась и пошарила под очень похожим ковриком — ключ оказался там. Дверь сердито скрипнула, когда я толкнула ее от себя и зашла внутрь.

Несмотря на бедность в доме (хотя эту одну комнату с кухней трудно вообще назвать домом), здесь было чисто, и даже стоял запах легкий, едва уловимый. Сигарет и его парфюма. И с этим запахом совсем другой кажется обстановка. Словно она зависит от того, кто ее создает, и уже не кажется убогой. Кажется, скорее, мужской. Когда не так уж важно, где ночевать. Бросила взгляд на заправленную кровать и на матрас на полу, прикрытый суконным одеялом без пододеяльника, и сама не поняла, как усмехнулась. В груди разлилось что-то восторженно горячее, настолько сильное, что я даже глаза закрыла. Не трогал он мою Таську — на полу спал. На одеяле, которым матрас был прикрыт, валялась его футболка и спортивные штаны. Не знаю, кто во мне сейчас возликовал то ли мать, то ли женщина, но меня взметнуло вверх из того чувства безнадеги, которое окутало еще час назад.

Я прошла на кухоньку — в раковине пару тарелок со следами макарон и кетчупа (точно Таська варила, это ее коронное блюдо), холодильник удручающе пуст, и на полке банка собачьего корма. Я на автомате взяла эту банку и пошла насыпала в миску псу. Снова вернулась в дом и уже осмотрелась по сторонам. На стенах голо и пусто, у окна стол и стул, ноутбук, флешка и какие-то диски. Я заглянула в ящики, но ничего не нашла. Ничего, кроме детских рисунков. В самом последнем ящике лежала фотография в рамке и под стеклом: мужчина с женщиной и с маленьким мальчиком.

Я достала и покрутила в руках, сзади видна надпись: «Мы с Вадькой на море» и дата. Я долго рассматривала снимок. Вадим оказался очень похож на мать. Только брови отцовские и волосы густые. Положила фото обратно и закрыла ящик.

В шкафу нашла несколько его футболок, джинсов, носки категорически отсутствовали. Хотя именно носки мне сказали принести, потому что у него мерзнут ноги. На душе вдруг стало муторно — стою тут, лажу в его вещах, рассматриваю и трогаю. Как воровка какая-то.

Словно в ответ на мои мысли кто-то открыл калитку, и я услышала женский старческий голос:

— Вадик, это ты вернулся? Тебе счет за электричество приносили? А то у меня нет до сих пор. А я с молочком свеженьким, как ты любишь.

Она походила по двору и, видимо, насторожилась:

— Эй! Кто здесь?

Я внутренне подобралась и медленно выдохнула, когда в дом зашла пожилая очень полная женщина с платком на голове в вязанной теплой кофте и с банкой молока в руках. Она на меня посмотрела и банку с одной руки в другую переложила.

— Здрасьте. Вы кто такая? Как в дом вошли?

— Я? М… меня Вадик прислал, он сейчас в больнице. А я за вещами.

— Ясно. Медсестра. Да? А что с ним такое?

— В аварию попал — перелом позвоночника.

Бабка запричитала, заголосила, крестится начала, будто Вадим умер. Я ее не перебивала, дала высказаться и отпричитаться. Она банку пол-литровую на стол поставила.

— Да вот молока ему принесла. Он — парень хороший, всегда помогал мне после смерти Павлика моего. То калитку починить, то крышу засмолить, иногда с центра привозил, что попрошу. Золотые руки у него и сердце. Евсеевна, конечно, гадина, не могла парню нормальное жилье оставить. Лачугу какую-то подсунула, а полдома уродам этим продала, ни тишины от них, ни покоя. Бухают с утра до вечера и музыку свою дебильную крутят. Ох. Не говорят так о покойниках, но бог ей судья. Единственные племянники, у самой детей не было, и вот так бросила мальчишек ни с чем. Куды только деньги все подевала? Хотя там денег кот наплакал.

— Мальчишек?

— Да, у Вадика брат есть маленький, в детдоме он. Социалка забрала, когда отец умер.

Внутри становилось еще противней, там теперь когтями уже не кошки скребли, а твари какие-то. Огромные, косматые и алчные монстры, ничего общего с совестью они не имели, либо она мутировала в этих диких уродов, жаждущих сожрать меня изнутри.

— Не отдали ему брата, сказали — жилья нет. А жилье сами ж и отобрали, антихристы и нелюди. Система у нас такая — человеку не помочь, а еще больше в болоте утопить. Жизнь теперь у тех есть, кто наворовать в свое время успел. Вадик на нескольких работах работал, деньги на жилье собирал, чтоб брата забрать.

Я глотала какой-то ком в горле, но он не глотался. Поперек стал, и от него в глазах жечь начало.

— Мать Вадика добрая женщина была, всегда к Евсеевне приедет и прибраться поможет, и огород прополоть, продукты возила, а та все себе и под себя гребла. А ладно, что я тут рассказываю. Оно вам не надо. Пойду я. Если что, я через дом живу. Анфисой Николаевной меня звать. Баба Анфиса. Молочко или яйца свежие, если надо — заходите.

Она заторопилась уйти, банку с собой прихватила.

— Анфиса Николаевна, в каком детдоме брат Вадика, знаете?

— Да как не знать? Знаю. С Вадимом вместе к заведующей ездила, хотела попечителем стать. Но не подошла я им с инвалидностью своей. Они хотят здоровых и богатых, чтоб бабки им заплатили и дите купили. Твари проклятые.

— А зовут брата как?

— Василёк зовут. В детском доме № 8 он. На Садовой.

«Лёка», и глаза обожгло очень сильно, так что зажмуриться пришлось.

Глава 11

Вначале поехала домой готовить обед. В квартиру зашла и так у стены и застыла. Из головы не выходят слова соседки Анфисы. Казалось, что у меня что-то взорвалось внутри под ребрами и теперь впивается осколками, и режет безжалостно в области сердца. Возник настолько жесткий диссонанс, что разламывало виски жестокой и нескончаемой острой пульсацией. Представить не могла, что он такой… у меня о нем свое мнение сложилось, и менять его сейчас было невероятно сложно. Иногда, оказывается, очень удобно повесить на кого-то ярлык и испытывать презрение и неприязнь — ведь есть причина, верно? Вот и у меня была причина, и она мне нравилась. Я ее холила и лелеяла, я вообще совершала подвиг за подвигом и, конечно же, гордилась собой. Подвиги для подонка, которого любит моя дочь… Да, она любит его. Именно она и именно поэтому. Черт! Уперлась головой в стену. Зачем опять лгать себе? Тоже потому что так удобно? Потому что за причинами можно спрятать правду и никогда и никому не показывать. Потому что так правильно, потому что мои истинные эмоции постыдные и гадкие. Их не должно быть именно у меня. Я не такая! А какая? Какая я на самом деле? Какую себя я нарисовала в своей голове и стараюсь соответствовать нарисованному там идеалу изо дня в день. Минута за минутой. Чтоб все по расписанию, четко в срок и как положено. И вот оно летит к чертям собачьим — эти расписания, эти принципы. Из-за мальчишки… с глазами цвета урагана.

Но если посмотреть прямо в оскаленную пасть своей лжи, то у меня две причины, и они совсем другие — мне до безумия нравится парень моей дочери, и он не подонок. Первое так же очевидно, как и то, что я дышу…

А второе я тоже поняла далеко не сегодня утром, а еще тогда, когда этот мальчик бросился с кулаками на здоровенного мужика-боксера и ни разу не отступил, даже когда тот безжалостно и профессионально его избивал. И там… на остановке, когда ничего не произошло. Он сдержался… а я? Я бы не сдержалась. Я бы тогда бросилась в этот омут со всей безудержностью вместе со своими бабочками-первенцами, бешено и рвано режущими мне внутренности. О, господи! Куда я влезла? Куда меня вообще занесло? Разве это я вообще?

Пока варился суп, позвонила Тасе и спросила фамилию Вадима. Записала в блокнот вместе с именем Василька. Не узнала только — сколько малышу лет сейчас. Ничего, я все узнаю позже. Коты терлись о мои ноги, а я так и стояла посреди кухни, не зная, что мне теперь делать и за что хвататься. Моя скучная и серая жизнь, как сказал Вадим, вдруг не просто перевернулась с ног на голову, она вдруг взорвалась и мутировала в нечто совершенно иное, как и я сама. Я почему-то начала казаться себе совершенно другим человеком.

Наверное, нужно было поспать, но я не могла, мне казалось, что так я теряю время. Приняла душ, быстро переоделась, пока доваривался суп и тушились паровые котлеты. Несколько раз позвонили с работы. Как всегда, если ты вдруг выбываешь из строя, появляются какие-то форс-мажоры, в которых без тебя никак не разобраться. Пообещала, что сейчас заеду, помогу раскидаться со срочными переводами и сразу после этого в больницу. Перелила суп и переложила немного котлет в пластиковые контейнеры, сложила в пакет вместе с ложками и вилками для нас обоих, прихватила зубную пасту, расческу, жидкое мыло для меня и для него. Сунула в сумку ноутбук. Сегодня просто так вечером сидеть не буду — надо поработать.

По дороге заехала в магазин мужской одежды. Последний раз я в них заходила, когда была замужем и то на 23 февраля, кажется. С размерами возникла проблема, так как я их катастрофически не знаю. Купила 44 размер носков, футболки и трусы по размеру манекена в витрине. Вроде бы на глаз похож фигурой на Вадима. Когда проезжала на машине мимо детского универмага, остановилась… постояла, глядя на игрушки в витрине. Почему-то подумалось, что далеко не у всех бывают вот такие игрушки… вспомнилась комната парня в той лачуге, и стало не по себе опять. Нет, это не чувство вины. Это какое-то гложущее ощущение безысходности, когда приходит понимание, что все твои проблемы какие-то мелкие и ничтожные по сравнению с чужими, какие-то они смешные и даже вызывают раздражение. Я припарковалась у офиса, бросила взгляд на часы. У меня еще полтора часа, если быстро здесь со всем справлюсь, то успею подменить Тасю перед приходом репетитора. Но едва поставила машину, зазвонил мой сотовый. Увидела номер дочери:

— Да, милая. Я знаю, я не опоздаю.

— Мамаааааа! Мам! Обход был! Они хотят Вадика оперировать прямо сейчас, слышишь? Ногу отрезать, мам! Они сказали ему об этом… мамааааааа, что мне делать?

Я выронила пакеты, тяжело дыша и глядя остекленевшим взглядом, как бездомные коты тут же бросились растаскивать котлеты. Как оперировать? Зачем так скоро? Что за бред, я же ни о чем не договаривалась!

— Тттихо, моя хорошая. Тихо. Я сейчас приеду. Где он?

— В палате, отказался ехать на анализы. Мама, если они это сделают…. о, боже! — она зарыдала мне в трубку, а я сама несколько раз сглотнула огромный каменный ком в горле.

— Не сделают! — процедила я. — Не посмеют! Я сейчас буду!

А дальше, как в трансе. Сама не знаю, как заехала в банк и сняла со счета почти все деньги. Не помню, что говорила своему менеджеру, я вообще мало что помнила. Потом неслась, как сумасшедшая в больницу, чуть аварию не устроила, выругала себя, заставила успокоиться.

Дальше это уже точно была не я, потому что та женщина, которая бегала по этажам и искала кабинет главврача, а потом нагло вломилась к нему, проигнорировав сидевших там людей, не могла быть мною, всегда уравновешенной и адекватной в своих поступках. Это была больная на всю голову истеричка.

— Я занят. Прикройте дверь и ожидайте в коридоре.

Я проигнорировала слова врача, пронеслась мимо немолодой пары, сидящей в креслах, подскочила к столу и, тяжело дыша от бега по лестнице, выпалила:

— Отменяйте операцию Войтова Вадима. Мы — его близкие, и мы против ампутации ноги!

Доктор, довольно молодой, поднял на меня темные глаза, очень яркие на бледном бородатом лице, и на его лице отразилось нескрываемое удивление от моей наглости.

— Немедленно выйдите из кабинета! Вы что себе позволяете?!

— А вы что себе позволяете? Вы что — боги, решать кому и что отрезать? Взяли проснулись с утра пораньше и решили мальчику ногу отрезать? Потому что вылечить не можете?

Люди, которые сидели у стола, поднялись и заторопились уйти.

— Мы зайдем попозже или перезвоним, Антон Юрьевич. Простите.

Когда за ними закрылась дверь, врач встал из-за стола и сжал переносицу двумя пальцами, не глядя на меня и наливая себе в стакан воду.

— Только что вы отпугнули родителей пациента с очень тяжелой патологией, которому показана немедленная операция. Думаете, они теперь на нее решатся? После того, что вы здесь устроили?

— Я понимаю, что вы потеряли на этом деньги. Я заплачу сколько надо.

Вытащила из сумочки снятые в банке деньги и швырнула на стол.

— Я знаю, что можно ногу спасти, мне Евгения Семеновна сказала, что надо об этом с вами говорить, а вы с утра его уже увозите!

— Вот пусть Евгения Семеновна и спасет! У нас не то оборудование! У нас больница не приспособлена! В конце концов, мы не проводили раньше подобные операции!

— И что теперь? Остаться без ноги, если ее можно спасти?

— Да! Приходится выбирать — или умереть, или остаться без ноги!

Он распахнул окно настежь и повернулся ко мне спиной, демонстративно громко втягивая весенний воздух.

— И не надо устраивать здесь истерик и деньгами бросаться. Не вы первая, не вы последняя. Мы лучше знаем, что и как делать. Были б варианты, мы бы предложили их вам.

Я подошла к врачу сзади… и сама не знаю, как это сказала, как вообще смогла такое говорить.

— Помогите ему, я вас умоляю. Вы не представляете, что ему пришлось пройти… он не переживет ампутацию. Вы убьете его. Лучше тогда оставить умирать. Хотите, я перед вами на колени стану, умолять вас буду — помогите ему. Умоляяяяяююю, пожалуйста.

Вцепилась в руку врача изо всех сил. Он вдруг резко повернулся ко мне.

— Не могу! Понимаете? Не проводим мы такие операции в этой больнице! Нет у меня такого разрешения!

— А где проводят, и у кого есть?

Он смотрел мне в глаза своими отрешенными и какими-то спокойными глазами. До отвращения спокойными. А я вдруг представила, что будет с Вадимом после этой операции, и у меня сердце зашлось от боли.

— А если бы это был ваш сын или брат, вы бы мне тоже так сказали? Если бы от этой операции зависела жизнь вашей дочери и ваша собственная? Жене своей сказали бы? Сделайте хоть что-то, вы же можете. Знаю, что можете. Я у вас под кабинетом пластом лягу и не впущу, и не выпущу никого!

Врач вырвал руку из моих холодных ладоней и снова вернулся к столу. Казалось, он меня не слышал. Потом вдруг снял трубку с телефона и набрал какой-то номер.

— Борис Анатольевич, это Антон. Да. Простите, что беспокою. У меня здесь срочный и особый случай, я хочу попросить вас ассистировать мне при очень сложной операции. Да. Именно. Знаю, что не делаем… но всегда бывает первый раз. Прошу вашего присутствия и консультации. Да. Понял. Сегодня после обеда.

Повесил трубку и сел за стол. Достал какие-то бумаги, начал заполнять. На меня внимание не обращает. На дрожащих и негнущихся ногах села напротив и нагло выпила воды из его стакана.

— Спасибо.

Голос не слушался. Казалось, что я орала на улице несколько часов кряду.

— Мне еще не хватало, чтоб кто-то лежал у меня под кабинетом. Что и куда оплатить, вам скажет Евгения Семеновна.

— А вам… за операцию.

Не поднимая на меня глаз, все так же спокойно ответил:

— Мне оплатите после операции. Если что-то пойдет не так — ногу мы все равно ампутируем. И еще… поговорите с пациентом. Потому что он сам на операцию не согласен и готов написать отказ. В этом случае я точно не смогу ему ничем помочь.

Из кабинета я вышла, как с поля боя, даже на лбу капли пота выступили, но я понимала, что это не самый главный бой. Жестокое побоище меня ждет в палате Вадима. Убедить этого упрямого паршивца согласиться на операцию.

Я еще никогда в своей жизни так не переживала перед разговором. Сейчас мне просто казалось, что я иду к самому Сатане на адский суд. Кому сказать — всего-то поговорить с мальчишкой. Но мальчишкой я могла его называть, только когда не находилась с ним рядом, потому что возле него я совершенно так не чувствовала. Он действительно внушал мне страх своими резкими ответами, переменами в настроении, грубостью. Я постоянно испытывала жесточайший диссонанс, при этом прекрасно осознавая, что именно я чувствую к нему… и этого я боялась еще больше. Ложь… больше всего я боялась, чтоб никто этого не понял.

Тасю отправила домой, она все равно вся зарёванная стояла на улице и не то что боялась, а не смела зайти к Вадиму в палату. И, наверное, так лучше, при ней я бы не смогла с ним говорить так, как собиралась. Хотя, можно подумать, у меня была уготована речь для него, или я имела представление, что именно я скажу. Наоборот, я боялась, что войду в ступор и ужасно растеряюсь.

Что можно сказать человеку в такой ситуации? Что вообще нужно говорить? Из меня чертовски плохой психолог и оратор. Я не умею утешать людей, правильно соболезновать, уговаривать… Хотя вот Антона Юрьевича уговорила, но это от шока и истерики, сто процентов.

Набрав в легкие побольше воздуха, я все же спокойно… (деланно спокойно) открыла дверь палаты и вошла. Выдохнуть так и не смогла, потому что, когда увидела его, к горлу подступил ком. Не знаю, может, кто-то и считает жалость унизительным чувством, но как не жалеть? Как не смотреть на молодого парня со стороны, такого юного, красивого, такого Человека, с искренним сочувствием от понимания, что у него отрезало полжизни этой аварией, и сейчас, возможно, отнимут надежду на восстановление этой самой жизни. И он такой сильный на этой больничной койке, с которой не может даже встать в положение сидя. Он лежит и пытается держать себя в руках. Совершенно один в этом во всем, без родственников, без друзей. Ни одного из его уродов, которые были тогда в подъезде, я в больнице так и не увидела. Друзья часто испаряются, когда с тебя больше нечего взять, а приходится только давать. Бесконечно давать свое плечо, поддержку и терпеть боль близкого человека. Когда у Ленки умер отец, и она выла у меня дома на моем диване, она говорила, что самое страшное — исчезли все. На похороны пришли единицы, и ей позвонили всего две знакомые. Человек, у которого что-то случилось, превращается для остальных в какого-то прокаженного или больного неизлечимой заразой. Людям, наверное, страшно заразиться чьим-то горем. Так же и с болезнью или увечьем. Никто не любит смотреть на больного и быть при этом здоровым. Испытывается дискомфорт. Никто не хочет находиться в постоянном дискомфорте. Но я его не испытывала ни рядом с Леной тогда, ни сейчас рядом с Вадимом.

Он не смотрел на меня. Хотя понял, что я пришла. Уверена, что понял. Отвернул голову к окну, как это и делал обычно. Ни одной эмоции на лице, смотрит куда-то в стекло или в стену. Только пальцы судорожно сжали край одеяла. Сжали с такой силой, что побелели костяшки. У меня возникло непреодолимое желание схватить его руку и сильно стиснуть. Стиснуть так, чтоб стало больно нам обоим. Но я бы не посмела. Слишком глубока пропасть между нами, и вряд ли он позволил бы.

Я пододвинула стул и села рядом с ним. Немного помолчала, но на молчание времени не было. Мне нужно получить его согласие, а потом оплатить все расходы по операции и протезированию. Мне уже озвучили цены и сказали — кому и что оплатить. Мне предстояло побегать и поговорить лично с анестезиологом, с санитаркой в реанимации. Но для начала я должна была знать, что он согласен. И это было самым сложным из всего, что предстояло сделать за такое короткое время.

— Ты знаешь, зачем я пришла?

Молчит, только пальцы, кажется, сжались еще сильнее, потянули пододеяльник. Нервные, длинные. Я бы сказала, что у него пальцы музыканта. Красивые, ровные. И эти татуировки на фалангах… они больше меня не шокировали.

— Я говорила с врачом. С Антоном Юрьевичем.

Усмехнулся, как оскалился.

— И как? Договорились?

Как же он умеет парой слов заставить чуть ли не взвиться, чуть ли не заорать.

— Договорились. Ты должен согласиться на операцию, Вадим. Иного пути спасти твою ногу нет.

— Спасти? Они собираются ее…, — голос дрогнул, но он тут же собрался, — отрезать. Я не дам. Тут не о чем говорить. Вы зря потратили ваше драгоценное время.

Я не знаю почему, но я смотрела только на его пальцы, на то, как они мнут пододеяльник. И сжимала свои, чтобы побороть желание накрыть его руку.

— Я говорила с ним не об этом. Они попытаются спасти твою ногу.

Все равно даже не посмотрел на меня, только губы скривила горькая усмешка, полная недоверия.

— Вы опять мне лжете? Почему вы такая лживая, а? Я же знаю, что в этой больнице не проводятся подобные операции! ЗНАЮ! Врач мне об этом говорил! Зачем вы меня обманываете? Это тоже месть? Идите на хрен отсюда! Мне надоело ваше присутствие. Вы меня раздражаете.

Я несколько раз глубоко вдохнула и медленно выдохнула. Его пальцы нервно сжимались и разжимались. Мы оба старались успокоиться. Я, чтоб не сказать лишнего и ненужного, а он… он, наверное, чтоб не заистерить. Я вообще с трудом могла представить — в каком состоянии сейчас Вадим.

— Верно, не проводят. Точнее, не проводили. Но они готовы провести. Мне удалось убедить их, что это необходимо сделать! Сегодня приедет еще один профессор, и они попробуют спасти твою ногу! Только надо решиться и дать согласие.

— Попробуют… а если не выйдет? Что тогда?

Прорычал, точнее, прохрипел. Пальцы не просто сжались, а стянули одеяло вверх.

— Тогда, — я сжала губы, стараясь успокоиться, чтоб голос не дрожал, — тогда они поступят по обстоятельствам.

— И я должен им довериться? Вам довериться? Чтоб они взяли и поступили по обстоятельствам? Вы понимаете, что это значит? Или вы настолько доверчивая идиотка? Думаете, здесь волшебники? Я знаю, какая у меня травма, и знаю, каковы мои шансы!

Он все еще не смотрел на меня, смотрел куда-то в никуда, стискивая челюсти и играя желваками.

— Вадим, ты должен попытаться. У тебя нет иного выбора. Нужно дать шанс. Сделать хоть что-то. Ты все равно останешься… останешься без ноги, если откажешься от операции, но может быть еще хуже, пойдет воспалительный процесс и…

Ударил кулаками по кровати с такой силой, что его лицо тут же исказила гримаса боли, а я прижала руки к груди.

— Пусть идет! Кто вам сказал, что я этого не хочу?! Что вы везде лезете? Что вы вообще вмешиваетесь в мою жизнь и что-то решаете? Вы кто такая? Вы кем себя возомнили? А? Убирайтесь отсюда. Мне не нужна ваша жалкая помощь.

Говорит не истерически, нет. Говорит тихо, но отрывисто, в приказном тоне. В оскорбительном тоне, чтоб задеть побольнее, заставить сбежать. Заставить бросить все это. Но я не собиралась сдаваться. Не в этой войне и не сегодня. Он ошибся. Я не из тех, кто привык отступать.

Резко встала и пересела со стула на край его постели, склонилась над ним, упираясь ладонями по обе стороны от его рук. Мои волосы упали на подушку и ему на лицо. И я автоматически убрала их назад, за ухо.

— Чего ты хочешь? Сдохнуть? Или чтоб ампутировали ногу по самое не хочу? Заражение крови хочешь? Кто я такая? Да никто. Никто, которой не все равно. Представляешь? Мне не все равно, что с тобой происходит. Мне это надо. Поэтому я здесь с тобой!

Он вдруг совершенно неожиданно посмотрел мне в глаза. Это было, как ударом в солнечное сплетение. Этот взгляд насыщенный, густой, полный боли и недоверия. Полный какой-то мрачной тоски, от которой у меня самой сжалось сердце. И я уже не знаю, куда себя деть от этого взгляда, куда от него спрятаться. Как же так может быть? Вот он передо мной совершенно беспомощный, а меня трясет так, словно я перед все тем же молодым самцом, полным сил и способным резко подмять меня под себя.

— Вам или вашей дочери?

Я быстро моргнула, оторопев от вопроса, и взгляд этот стал невыносимо синим, невыносимо темным. Хотела отпрянуть, но он вдруг стиснул мое запястье сильными пальцами. Действительно, по-настоящему сильные и горячие. И зрачки расширены, держат мой взгляд и не отпускают, вцепился в меня мертвой хваткой.

— Вам или для нее?

Оно ответилось само… шепотом, каким-то совершенно чужим и жалким голосом.

— Мне.

Глава 12

— И снова ложь. Вам, может, это и надо… чтоб поиграть в благородство. Вы ж у нас правильная.

Держит мое запястье и глазами гвозди мне в душу забивает. Каждое слово — удар. И он знает об этом. Он даже испытывает удовольствие. Ужасно захотелось дать ему пощечину, чтоб прекратил вот это все. Прекратил вот эту никому не нужную войну, потому что у меня нет сил воевать. Я устала, и я просто хочу, чтоб он выжил. Чтоб он выкарабкался из этого дерьма…. И прихожу в отчаяние, когда вижу, что он этого не хочет.

— А ты у нас плохой мальчик? Не заигрался в мерзавца, нет? Не надоело?

Стиснул челюсти, и желваки на скулах играют. Какой же он… красивый даже сейчас. Бледный, с синяками-ямами под глазами, осунувшийся и такой по-дикому красивый.

— Оооо, вы уже нашли во мне что-то хорошее, чтоб оправдать ваши искренние порывы? А как же биомусор? Как же идея отстреливать тех, кто не похож на ваше высшее общество?

Продолжает бить, теперь уже наотмашь звонкими пощечинами, наслаждаясь каждой из них, уверенный в своей правоте и в силе наносимых ударов. Уже не жалеет. Уже не просто словесные уколы.

— Я была не права! Ясно? Я забираю свои слова обратно!

Меня закручивает смерчами внутри его темных глаз, меня вертит в его урагане, швыряет из стороны в сторону. Треплет, как тряпичную куклу. Он вообще понимает, что устроил во мне личный апокалипсис просто появлением в моей жизни, а сейчас растягивает мои пытки на бесконечность?

— Невозможно забрать слова. Они впитываются в душу, и их ничем уже не вытравить, они там клеймом остаются. Сказанное не воробей. Никогда не слышали такого?

И все это глаза в глаза, невероятно близко к нему, адреналин кипит и пенится в венах, а его пальцы стискивают мое запястье до синяков. И мне нравится. Мне нравится, как они обжигают мою кожу. Каждое прикосновение как откровение. Каждое интимней для меня, чем самый дикий секс. Да… с ним рядом, даже когда он такой вот беспомощный, невозможно не думать о сексе, потому что он им дышит. Он его излучает, как ультрафиолет, и травит меня своей радиоактивностью.

— Мальчик сильно обиделся? — выпалила в отместку за свою дрожь, за свои грязные мысли, от которых краска приливает к щекам и становится стыдно… потому что передо мной парализованный человек.

Вскинулся на подушке, в глазах смертный приговор за «мальчика», и тут же назад со сдавленным стоном.

— Пора взрослеть, Вадим! Отбросить никому не нужную гордость, гормоны и подростковые выкрутасы. Реально смотреть на вещи. Тебе необходима эта операция. Без нее ты умрешь… может быть, не сейчас, может быть, через время… но это то, что тебя ждет! Прекрати вести себя, как ребенок!

Он закрыл глаза и процедил сквозь стиснутые зубы.

— Уходите. Я вам уже сто раз говорил — просто сваливайте отсюда. Вы проиграли. Смиритесь. Займитесь спасением вашей дочери. Там еще не поздно. Там еще не все потеряно! Станьте наконец-то хорошей матерью.

Вот же подонок, ударил в самое сердце. Но я в броне. Меня так просто не сломать.

— А с тобой уже поздно? С тобой все потеряно?

— Да! Со мной уже все поздно и все потеряно. Даже после этой гребаной операции я не смогу ходить, а если и смогу, то это будет ползанье на костылях… но врачи не дают мне надежды даже на это. На хера мне ваша операция?!

Снова мне в глаза, так невыносимо больно слышать все, что он говорит, словно он меня изнутри ножом режет.

Я не знаю, как осмелилась и обхватила его лицо двумя руками, повернула к себе. Когда прикоснулась, он весь дернулся, как волна дрожи прошла по его телу.

— Посмотри на меня, Вадим! Посмотри мне в глаза. Ты просто струсил и сдаёшься. Ты не такой сильный, как я думала, ты, оказывается, слабак? Ты прав — нет в тебе ничего хорошего, раз ты брата младшего решил бросить в интернате. Только о себе думаешь! Упиваешься, жалеешь себя!

— Что ты сказала? — зарычал мне в лицо и сдавил снова мне руки, — что про брата сказала?

— То, что мы оба знаем. Никому он больше, кроме тебя, не нужен! И ты его трусливо бросаешь! Вот что ты делаешь!

— Кто сказал тебе?

— Какая разница? Сказали! У него кроме тебя нет никого.

Долго мне в глаза смотрел, а потом разжал пальцы, но продолжил держать мои руки.

— Я не могу понять, кто вы? Что там происходит в вашей голове? Не пойму ни одного поступка. Это с ума сводит. Понимаете? Вы мне мозг взрываете!

— Понимаю… я тоже не знаю, что происходит в твоей голове.

— А вы об этом думаете?

— Постоянно.

Я провела большими пальцами по его заросшему щетиной лицу.

— Я хочу, чтоб ты постарался, Вадим, дать шанс врачам. Я хочу, чтоб ты выздоровел. Хочу быть рядом с тобой все это время.

Прищурился, и в зрачках снова боль появилась. Та самая — тяжелая, как свинец, она тут же обрывает крылья надежды. Потому что мне кажется, что я вдруг становлюсь ничтожно маленькой. По сравнению с его жизненным опытом мой вдруг становится сущей ерундой. Я живу поверхностной жизнью, как в русских сериалах, тех, что смотрит моя мама. Вроде все как настоящее и картинка красивая — но все это просто декорации.

— Зачем ты все это мне говоришь, Оля?

Его «ты» и «Оля» подействовали на меня как алкоголь, впрыснутый прямиком в вену. Меня тут же начало вести и шатать. Он произносил мое имя не так, как все. Он словно ласкал меня моим именем. И у меня сердце забилось где-то в горле.

— Потому что мне хочется, чтоб ты знал… Чтобы верил, что я не лгу. Пожалуйста, соглашайся. Я прошу тебя. Дай себе шанс!

Сплел свои пальцы с моими и тихо сказал:

— Я перережу себе горло, если мне ампутируют ногу — ты согласна? Ты принесешь мне бритву, Оля?

— Принесу! — и прижала его ладонь к своей щеке, сама не поняла, что из глаз слезы текут, а он пальцем водит, вытирает.

— Лжешь ведь!

— Не лгу. Принесу!

— Зовите врача, Ольга Михайловна. Я согласен на операцию.

* * *

Дальше все было как в тумане снова. Я бегала по этажам. Носила документы, деньги, лекарства, бинты и вату. Носилась то в аптеку, то обратно с целым списком-простынёй. Потом ждала анестезиолога, чтоб сунуть ему в карман конверт. Никто не берет взятки, но все согласны случайно найти у себя в кармане конверт. Медицина, конечно же, бесплатная.

Вадима забрали через несколько часов. Мы долго смотрели друг другу в глаза, и он нацелился на меня указательным пальцем, словно напоминая о моем обещании. А мне стало плохо, едва я осталась одна у его постели. Я разрыдалась, закрыв лицо руками и чувствуя, как вся уверенность меня покидает. Ведь если ничего не получится, во всем буду виновата я. Это я надавила и настояла. Я толкнула его в обрыв, и никто из нас не знал — есть ли там дно. Хуже всего было мерять шагами палату и коридоры, глядя на проклятые часы и ощущая, как от волнения то тошнит, то швыряет в пот, то начинается дикая паника. Сама не знаю, как забрела к операционным и села там на подоконник возле отделения реанимации, глядя как дождь бьет в окно со всей силы. Стоит стеной, отгораживая меня от реальности. Большие капли ударяются о стекло и сползают мокрыми дорожками вниз.

И у меня перед глазами тот дождь на остановке, губы его мокрые в миллиметре от моих и ладони сильные на бедрах, вспоминаю, как властно дернул к себе. Каждый раз от одной мысли об этом все скручивалось в животе и дух захватывало.

На часы смотрю, а время не двигается с места. Оно замерло. Я даже думала — мои часы стали, но на смартфоне высвечивались те же цифры.

На мгновения мне становилось страшно, что там что-то пойдет не так, что они не смогут спасти ногу или спасти самого Вадима, и я от ужаса глотала воздух широко открытым ртом, стараясь успокоиться и протыкая ногтями ладони до крови, даже не чувствуя боли.

Пока не вышел сам врач и не подошел ко мне. Каждый его шаг стоил мне куска жизни. Я боялась того, что он скажет, до такой степени, что у меня стучали зубы, и я стиснула скулы, чтоб никто этого не слышал. Антон Юрьевич поравнялся со мной. Брови все так же нахмурены, в глазах нечто совершенно неизвестное и непонятное. То ли как на иконах в церкви, то ли как на лицах умалишенных. Словно ничего там нет. Ни жалости, ни сочувствия, ни досады или злости с усталостью.

— Операция прошла удачно. Ногу спасли. Он в реанимации. Организм молодой, справится.

Выучено, монотонно.

— Спасибооооооо.

Я расплакалась и сжала руку врача.

— Спасибо вам огромное. Я даже не знаю… у меня нет слов. Я… простите мне, что я устроила у вас в кабинете… спасибо вам.

— Войтову просто повезло иметь такую женщину, как вы… готовую спать под моим кабинетом.

Усмехнулся одним уголком рта и аккуратно высвободил руку.

— Я бы пригласил вас поужинать со мной в знак вашей мне благодарности… если бы не видел, как вы одержимы моим пациентом.

Развернулся и ушел по коридору, на ходу расстегивая халат и снимая маску с лица.

А его слова снова и снова воспроизводились у меня в голове. Я всем своим существом противилась им и в то же время понимала, что он прав. Есть что-то во всем этом совершенно нездоровое. В том, что я чувствую к этому мальчику.

— Оля, ну что я вам скажу, пока что рано делать прогнозы, одно ясно, что операция прошла успешно. Теперь нужны его усилия и ваши. Он должен хотеть встать на ноги. Он должен к этому стремиться всей душой, иначе ничего не получится. Спасение утопающих… ну вы сами знаете.

Конечно, я знала. После бессонной ночи в реанимации, куда меня пустили, чтоб я дежурила у постели Вадима, пока он отходил от наркоза, прямо с утра за мной зашла Евгения Семеновна и увела к себе в кабинет. Она расписала для меня схему лечения и физиотерапевтических процедур, а так же чем кормить Вадима первое время. Волком она на меня уже не смотрела и иногда казалась даже благосклонной. Правда, отчитала за то, что я нахамила Антону Юрьевичу. Он у них звезда и светило, с ним надо вежливо и нежно. Но меня меньше всего волновала душевная организация хирурга, меня гораздо больше волновало, как прошла операция, и что думают после обхода врачи.

— Ему нужен какой-то рывок, какая-то веская причина бороться. Подумайте, поговорите с психотерапевтом, который заходил к нему несколько раз… не могу сказать, что их беседы прошли успешно, но какую-то информацию Ефим Осипович о больном собрал и может подсказать вам линию поведения. Неплохо бы пообщаться вместе… я вижу, вы хорошо влияете на больного, и, возможно, в вашем присутствии он более охотно будет говорить с доктором Берковичем.

Я хорошо влияю на больного?! Смешно. Он еле меня выносит, и наши разговоры вечно превращаются в боевые действия на грани местного апокалипсиса. О каком влиянии вообще идет речь? Разве что он сделает в точности наоборот. Конечно, я надеялась, что после операции Вадиму дадут больше шансов на выздоровление, больше шансов на то, что он сможет ходить. Этот вопрос сжирал меня с того самого момента, как я вошла к ней в кабинет.

— Вы серьезно? У него перелом позвоночника. Да, не задет спиной мозг, но есть сильный ушиб, его нога была раздроблена в нескольких местах, и вместо костей поставлены имплантаты, которые неизвестно как себя поведут в ближайшее время. Он должен для начала начать садиться, шевелить пальцами ног, двигать ими, да просто чувствовать их, а вы хотите, чтоб он бегал? Тут неизвестно — восстановятся ли все функции организма, сможет ли он быть полноценным мужчиной в конце концов. Вы с ним в каких отношениях?

Пристально на меня посмотрела, и вся краска прилила к моим щекам. От неожиданности я даже щеку прикусила.

— Не в таких! — вырвалось само, и я покраснела еще сильнее.

— В каких — не таких?

— Ну вы говорили о мужских функциях, потом спросили об отношениях и…

— Угу, на воре и шапка горит. Я просто спросила… Но раз шапка уже сгорела, то скажу вам откровенно — возможно, с этим у него проблем не возникнет, как у многих спинальников. Пока что рано судить, но скорее всего, вам повезло, и с эрекцией у него будет все в порядке, конечно, не завтра же. Могут быть некоторые отклонения в виде быстрого семяизвержения или наоборот….

— Евгения Семеновна!

— Что? Что за смущения? Я врач. Тут нечего смущаться, и вопросы о его детородных функциях более чем серьезные. Тем более учитывая, как вы к нему относитесь.

Господи, неужели так видно, как я к нему отношусь? Я же просто ухаживаю. Я же не лезу, не висну на нём. Да мы почти не разговариваем… Что за бред всем лезет в голову, у меня что — на лбу все написано? В каком месте я веду себя по-идиотски, что всем это видно?

— Я отношусь к нему нормально. Я старше намного и…

— И что? Ну старше. Тоже мне препятствие. Видела я, как вы относитесь. Всю ночь сидела губы лимоном промакивала, пот вытирала, по волосам гладила и пальцы целовала, вскакивала от каждого его стона. Мы все видим, Оля. Работа у нас такая. Значит так, схему я вам дала. Выполняйте. Чем быстрее начнет двигаться, тем быстрее домой отправим. Долго держать незачем.

Я вышла от нее, чуть пошатываясь от усталости. Почти сутки без сна и голова кругом идет. Я немного дремала в кресле, но это, конечно же, не то. Хочется полноценного сна. Но кого я с ним оставлю? Таську? Она обещала приехать в десять и не приехала, а у меня села зарядка в сотовом. К моей дикой радости возле реанимации меня ждала Ленка с целлофановым пакетом и зарядкой. Мы крепко обнялись.

— Ну что? Нянькой заделалась?

Осмотрела меня скептически с ног до головы. Вся свеженькая, пахнущая улицей. Она всегда с собой заряд позитива приносит.

— Нет. Я Таську подменяю.

— Угу. Только ты тут двадцать четыре часа, а она на часик, да? Кто кого подменяет?

— Ей надо подтянуться перед экзаменами. А я что? Мне не тяжело.

— Вижу, как не тяжело, и под глазами ямы, а не синяки. Сама на себя не похожа. Идем в буфете посидим, кофе попьем.

— Неее, я не могу. А вдруг Вадим уже в себя пришел? Он вот-вот должен проснуться. Всю ночь мучился, ему вкололи снотворное и обезболивающее.

— Там есть медсестры, Оля, он там не один. Что ж ты трясешься за него так? Недавно орала, что сама б ему пулю между глаз пустила.

В глаза Ленке смотреть не хотелось. Перед ней действительно стыдно было, она ж все знает, и что Вадик с Тасей, и что было в подъезде. Я пока не готова обсуждать этот кошмар, который происходит внутри меня.

— Ладно, Лен, я, правда, пойду. Спасибо, что приехала, но он только после операции, понимаешь?

— Понимаю.

И в глаза мне внимательно посмотрела. Ничего не сказала, всучила мне пакет в руки.

— Поешь там потихоньку. Чаю хоть попей, на себя не похожа. Бледная, как поганка. Я пирог твой любимый с вишнями испекла. Так что сядь и перекуси.

— Хорошо, я обязательно поем.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Ну все, я пошла. Если что, звони. Я это… я памперсы менять умею и кашки варить.

— Да иди ты, — рассмеялась, и она со мной.

— Чтооо? Ну так не только ты нянькой быть можешь. Пусть Таська тебя сменит, а то так и скопытиться можно.

— Сменит. Она обещала после обеда приехать.

Я соврала. Она должна была приехать утром… но не приехала и на сотовый не отвечала. Волнения не было, я была уверена, что она спит. Как только Лена ушла, я снова Таську набрала. В этот раз она мне ответила ужасно сонным голосом.

— Я сплю, мам.

— Я понимаю… просто сейчас уже одиннадцать.

— Да? Ой, прости, мам. Мы вчера с Дашкой в клуб ходили…

— Куда ходили?

Мне показалось, я ослышалась, даже трубку сильнее сжала и придавила к уху.

— В клуб, у нее ж день рождения, ты забыла? Мы там пару часиков посидели.

— Да, у меня как-то все дни рождения из головы выветрились, Тася. И как? Нормально гулялось, пока Вадиму операцию делали?

— Мааам, не начинай. Мне что теперь дома запереться? Я все уроки сделала, позанималась, убрала, и мы пошли. Не злииись. Я часик посплю и подменю тебя, обещаю. Просто мы в пять только уснули.

Кричать на нее, в чем-то упрекать, делать замечания сил не было. То ли я морально выдохлась, то ли не знаю, что со мной происходило. Я положила сотовый в карман кофты и пошла обратно в палату. Здесь я уже договорилась, и Вадим лежал один. Пришлось, конечно, заплатить, но зато мне и ему так было комфортней. Поставила пакет на столик и подошла к его постели. Сердце снова сжалось до боли в ребрах. Такой бледный был вчера до синевы, а сейчас спит беспокойно, и ресницы нервно подрагивают. Длинные, как у девочки. Сама не поняла, как потрогала их пальцем, потом почему-то нарисовала черты его лица, едва касаясь. По бровям, по носу, по скулам и по губам его… таким сочным, таким гладким.

Да, ночью я с ума сходила, когда он метался и отходил от наркоза. Мне казалось, что это меня саму выворачивает наизнанку от боли вместе с ним. Бегала искала врача, чтоб дали обезболивающее. А он, когда бредил, имя мое несколько раз прошептал. Звал меня. Потом глаза приоткрывал мутные, несфокусированные, а я дрожала от удовольствия… от осознания, что в такие вот секунды обо мне… Склонялась ниже, а у него на губах улыбка появлялась дурная такая, совсем мальчишеская. Пить у меня просил… и я ваткой по губам потрескавшимся вожу, а у самой слезы ему на лицо капают.

— Ничего, мы выберемся. Вот увидишь. Ты сильный. Ты ужасно сильный. Я вижу и знаю. Мы с тобой справимся, чтоб они там не говорили. Ты мне веришь, Вадим?

Конечно, он не отвечал, а я … я как дура пользовалась моментом и жадно касалась его лица, волос, рук. Даже целовала ладони. У него сумасводящие запястья, длинные пальцы и мягкие ладони со следами былых мозолей. Я трогала их и представляла их на своих плечах, талии… на груди. Они мне даже приснились, когда я задремала у его постели и подскочила от этого сумасшедшего сна.

Вот и сейчас подошла, по волосам провела, скулу погладила. Долго на лицо его смотрела — сегодня уже не такой белый, и губы чуть порозовели.

Отошла от него и села на стул, разворачивая пирог и доставая термос с чаем. Знает Ленка, что приносить надо. Мне так кстати горячее. Желудок аж сводит от голода, и, кажется, живот прилип к спине.

Я разложила пирог на салфетке, налила себе в пластиковую кружку (она же крышка термоса) чай и с наслаждением откусила кусок пирога. Прожевала, закатывая глаза от удовольствия и запивая кипятком со вкусом мяты и лимона, как вдруг услышала:

— У вас, кажется, диабет, не? Вам разве можно сладкое?

Кусок пирога выпал изо рта, и я пролила себе на кофту чай. Подняла глаза на Вадима — он смотрел прямо на меня, чуть приподнявшись над подушкой. Чуть прищурившись и поджав губы.

— Что ж вы мне все время лжете, а? Диабет у нее!

И снова на подушки голову уронил.

— Я тоже пирога хочу. Могли бы при мне и не чавкать.

Оказывается, я на автомате продолжала жевать пирог и сжимать дрожащими пальцами чашку. Я ее тут же поставила и глотнула кусок теста.

Глава 13

Он ее ненавидел, и в то же время рядом с ней его трясло от эмоций. От самых разных, начиная с дичайшего раздражения и заканчивая совершенно неуместной нежностью. Да, она умела пробудить в нем нежность, притом совершенно неожиданно, и он не умел и не мог это контролировать. Выбившийся из-за уха тонкий завиток волос, покрасневшие щеки, улыбка только лишь уголками губ. Он никогда не думал, что его может так сильно накрыть и не отпускать. Ни на секунду и ни на мгновение. И ведь было до хрена телок. Самых разных. Он пресытился сексом на полжизни вперед и даже представить не мог, что может вот так вести от женщины. Как наркомана конченого от первой дорожки кокаина, так и его от ее присутствия и запаха.

Когда первый раз ее в больнице увидел, подумал, что мог бы ее убить. Свернуть ее тонкую лебединую шею до характерного хруста и испытать истинное наслаждение. Пришла позлорадствовать его травме, вкусить сладкое чувство собственного превосходства. Она и так всегда смотрела на него свысока. А сейчас, когда он беспомощно лежал на кровати и не мог пошевелиться, это было более чем унизительно — принимать от нее помощь и сочувствие. Она была последней, кого он хотел бы здесь видеть. Красивая, глянцевая с идеальной причёской в отутюженном темно-сером костюме и персиковой блузке. Стройные ноги затянуты черным капроном, и туфли на невысокой шпильке. Все в ней какое-то породистое, дорогое, шикарное… не для таких жалких и убогих плебеев, как он.

Смотрел на бледное лицо с аккуратно очерченными скулами, маленьким носом и этими ее всегда широко распахнутыми глазами с тяжелым глубоким взглядом. Красивая до боли в каждом суставе и скрежете стиснутых зубов, потому что теперь еще более недосягаемая для него, чем раньше. Первое время Вадим делал все, чтоб ее прогнать. Чтоб ушла, чтоб не заботилась о нем, не смотрела на него вот в этом состоянии… потому что он хотел, чтоб она видела его иным. Сильным, мужественным. Сексуальным. Чтоб смотрела на него. Как там. На остановке. Когда ее глаза заблестели самым примитивным блеском, и он почувствовал ее возбуждение так, что самого трясло и лихорадило. Бл***, он готов был отдать все что угодно за возможность вернуться туда назад, нагнуть ее над этой лавкой и жестко и безжалостно отыметь сзади, или усадить к себе на колени и остервенело насаживать на свой каменный член, обнажив ее большую грудь и ловя жадно открытым ртом напряженные соски. Он помнил, как они натягивали материю ее мокрого платья. И от понимания, что теперь никогда, ненавидел их обоих еще больше. Себя прежде всего. Потому что жалкий слабак и никчемный безногий червь уже никогда не осмелится…

Да она на него так больше не посмотрит. Для нее он теперь убогий и больной. Поэтому пусть катится к такой-то матери. Убирается на хрен из его жизни. С ее никому не нужным сочувствием. С ее благородством. Которое не вызывает ничего, кроме раздражения. Так было первые дни… точнее, первый день.

Вадим думал, она уйдет. Слишком грязно для нее, слишком приземленно. Надоест играть в спасительницу и свалит наконец-то на свою чистенькую работу. С ней рядом он, как назло, вел себя словно мальчишка, словно побитый щенок, кусающий того, кто хочет его накормить, чисто из собственного жалкого бессилия, показать, что может. И Вадим это понимал. Только ни черта не мог с собой поделать. Когда собралась его с ложки кормить, думал выбьет на хрен эту ложку и тарелку.

Мамочка, бл*дь! Только от одной мысли, что она его воспринимает как ребёнка, Вадима начинало трясти в приступе дикой ярости. Ходит здесь, показывает свое превосходство, когда он… Нет, Вой себя не жалел. Он принял все как данное, потому что до хрена дерьма в этой жизни натворил, до хрена рисковал, и рано или поздно так должно было случиться. Бессмертных и резиновых людей не бывает. Но хуже всего было то, что вот этим своим риском он похерил мечту, всю цель своей жизни растратил на пять минут гонок, в которых потерял друзей и сам остался живым куском мяса с глазами. Щелчок пальцами, и жизнь раскололась на «от» и «до» гонок.

Все. Не заберет он Леку никогда и квартиру не купит. Нет у Леки больше брата. Вначале думал попросить кого-то сходить в детдом, сообщить. Долго думал, взвешивал — рассказать ли Тасе. Может, она пойдет. Потом решил, что нет. Не пошлет он никого — пусть Лека считает, что он, Вадик, мудак и бросил его. Пусть растет, учится и карабкается сам. На хер ему нужна гиря в виде безногого Вадима (тогда врачи еще намеревались отрезать ему ногу). Убогим место на помойке. Он вообще пока смутно себе представлял свое существование вне клиники, как заключенный не знает, что будет делать на воле. Вадим помнил свою первую реакцию на то, что сказала врач. Реакцию на известие об инвалидности сроком «навсегда». Тогда хотелось только сдохнуть…. Но пришла она, и острое желание перерезать себе глотку стало затихать. Потому что она приносила с собой жизнь.

Смотрел, как она спит, положив голову на руки, как дрожат ее ресницы, как приоткрыт рот с чувственными губами. Какая же она красивая. Даже во сне. Он таких никогда не видел. Смотрел на нее и не мог нажраться взглядом. Всю рассматривал — и тонкие пальчики без колец, и мочки ушей без серег. Странно, но она не носила никаких украшений. Вглядывался в родинку у скулы, в рисунок на лаке для ногтей. Ему хотелось знать о ней все. Знать, как она жила раньше, о чем думает, что ее радует, о чем плачет, и в то же время понимал, что никогда не узнает. Между ними пропасть настолько глубокая, что им ее не перепрыгнуть.

Но Оля не уходила. То ли это было упрямство… то ли…Вадим не хотел верить, что есть нечто большее, у него давно не осталось иллюзий, она здесь из жалости, и это самое мерзкое, что женщина может испытывать к мужчине. Первый раз его сильно начало ломать, когда она боролась за его ногу. Его буквально раздробило от этого понимания, что эта женщина не просто не отступается — она сражается за него. Какая-то часть понимала, что в этом вся Ольга, что она именно такая и иначе не смогла бы поступить… а другая… другая дергалась и дрожала лишь от мысли, что она это делает, потому что он ей нужен. Тупоголовый лежачий идиот вообразил себя нужным.

А сейчас смотрел, как она свой пирог жует, и снова накрывало дикой смесью, адской, можно сказать. Он все помнил… когда маревом боли и тумана накрывало, только ее и видел. И честно? Больше никого и не хотел видеть. Ее голос тянул его на поверхность черной и вязкой бездны. Вадим не разбирал, что именно она говорила, чувствовал только ее руки на своих волосах. На своем лице.

И изнутри захлестывало жаром, огненными искрами сыпало под ребрами, жгло каждое ее касание, не давало забыться в беспамятстве. Как анестезия. Она рядом, и Вадим мог терпеть эту тварь, которая своими когтями впилась в его ногу и раздирала ее на части изнутри, заставляя покрываться холодным потом и стиснув челюсти выгибаться на постели.

— Ну сделайте что-нибудь. Ему больно, вы видите?

Для него никто и никогда ничего не делал. Реально никто и никогда. Поэтому было так адски сложно принять то, что делала она. И он не знал, зачем ей это все. Какого черта она тратит свое время.

А потом увидел с этим пирогом во рту и захотелось опять послать на хрен отсюда. Ведь он тогда испугался за нее, ел вонючую манную кашу и еле сдерживался, чтобы не выблевать ее обратно. Лжет она все… каждое слово ее ложь. Только зачем лжет, одному дьяволу известно и ей.

— Отвернись, мне кофту застирать надо.

Отвернулся. Стоит у раковины, сняла свою кофту и застирывает ее, думает, ему ничего не видно, а он на нее смотрит сквозь стекло. Она там отражается — спина тонкая с выпирающими позвонками и черной полоской лифчика. А в зеркале голые плечи и ложбинка между грудями… у него наркоз только отошел. Обезболивающее еще мозг глушит, а изнутри аж молниями прошибло. Пронизало всего возбуждением. Резко голову повернул. Трет пятно от чая, а лямка с плеча скатилась, и видно ореолу соска. У него мгновенно в горле пересохло. Кашлянул, и она тут же обернулась. Их взгляды встретились, и ему показалось, что летит прямо в пропасть. Потому что пальцы свело аж до боли от желания к ней прикоснуться.

Прижала тогда к груди блузку, смотрит на него расширенными глазами, и он свои отвел. Толку смотреть? Вадим с врачом недавно говорил наедине. Она сказала, что не дает ему никаких гарантий, что он вообще сможет даже мастурбировать, не то что сексом заниматься. Конечно, есть процент тех, кому повезло, и у них быстро все восстановилось, но это индивидуально. Вадим ее слушал отстранённо. Одним приговором больше, какая разница. Можно подумать, кто-то захочет такого, как он. Секса с калекой. Кто-то? Не кто-то, а ОНА. После всех вот этих дежурств у его постели вряд ли он вообще ей еще интересен как мужчина.

Как же это просто — стоять напротив с журналом, делать в нем отметки и убивать того, кто лежит напротив в постели, своей врачебной честностью. А с другой стороны, ложные надежды тоже полная херня. Он вообще не знал, как теперь жить дальше, и кто он. Мужчина или подобие мужчины. Чем он станет, выйдя отсюда? Чем вообще займется?

Но в мозгах ни черта не изменилось за это время. Их распирало от похоти, когда он смотрел на Олю. Да, про себя называл ее Олей. Его возбуждало ее имя. Он повторял его про себя постоянно, иногда вслух едва слышно, когда смотрел как она спит, склонив голову на руки над своим ноутбуком. Бл***дь, ему б встать и на постель ее перенести, одеялом прикрыть. А вместо этого она подскакивает среди ночи и трогает его руки и ноги. Растирает их, массажирует. Первые разы хотел ее послать, но не смог. Хотел, чтоб трогала. Вот так эгоистично хотел до дрожи во всем теле.

А она разотрет, носки чистые наденет и укрывает вторым одеялом, волосы гладит, а он не спит, дыхание затаит и… ментально кончает от каждого ее касания, от пальцев теплых и очень нежных. Только иногда хочется схватить ее руки. Заломить и заорать, чтоб не трогала… ему надо иных касаний, не этих, как у сиделки или няньки. С физиотерапевтом ни черта не вышло. Он даже не смог подняться на руках, едва привстал, тут же упал, корчась от боли. Не вышло ни на третий раз. Ни на четвертый. Она смотрит, а он, как лох немощный, даже приподняться не может, подтянуться. Ненависть к себе зашкаливает. К себе и к ней. Лучше б ее здесь не было. Лучше б шла она домой и не дергала его больше надеждами и присутствием своим не распаляла. Не сводила с ума. Не плавила его мозги.

Потом его увозили на массаж, но он не чувствовал прикосновений к своим ногам ни пальцами, ни молоточком, ни иголками. Полное омертвение. Врач кивала головой, что-то записывала, а он знал, что все это ни о чем. Ни хера ему не поможет. Зачем все это вообще нужно? Возвращался в палату и отворачивался к окну. Оля пыталась с ним заговорить, но он игнорировал каждое ее слово. Если ее не трогает его грубость, пусть тронет его полное безразличие.

— С первого раза может не получиться и даже со второго. Нужно пробовать снова и снова. Я читала…

— Ну да, гугл великий и могучий, да? Вы не понимаете, что это все херня?

— Нет, не понимаю. Потому что читаю похожие истории и…

— И что? Там случаются чудеса? Кто-то начинает ходить?

— Нет. Но…

— Но можно засунуть кому-то в задницу. Оля, я не встану с этой постели. Не начну ходить. Просто смиритесь и уходите. Не знаю, что за миссию вы там на себя взвалили, но меня спасать не надо. Когда ж вы это уже поймете, а? Когда вам надоест?

Она замолкала и просто не спорила дальше, делала вид, что ничего не произошло. Он мог бесноваться, говорить что угодно, молчать сутками, но она не уходила и все. А его под утро каждый день отчаяние давит каменной глыбой всей бесполезностью ее дежурств. Ее вот этих сидений рядом с ним. Видит же. Как тяжело с ним, как моется в узенькой душевой, как работает за столом и клюет носом от усталости. Потому что спит постоянно в кресле, а не на постели.

Как-то уснула прямо за столом, а Вадим голову приподнял, заглядывая на экран ноутбука — перевод с английского. Кажется, какая-то статья по психологии. Морщась потянулся к тумбочке, там тетрадь с ручкой — тоже ее. Она вообще вся сюда к нему переселилась. С тех пор как его из реанимации в отдельную палату перевели — это место стало и ее домом тоже. И Вадим не знал, злит его это или радует… Он знал одно, если ее не было рядом, ему хотелось сдохнуть. И, возможно, это было бы правильным решением.

И незачем носиться со всякими схемами лечения, которые ей начертили врачи, и от которых он отказался. Какая на хрен физиотерапия? Если у него даже не стоит, и он мочится в судно, ходить в перспективе даже не светит. Зачем эти долбаные ложные надежды? Зачем себе врать? Видел этот взгляд у нее — злость и разочарование, когда физиотерапевт ушел после того, как Вадим погнал его матом. И хрен с ней, пусть разочаровывается. Все равно все бесполезно. Вот и сейчас тянется за долбаной тетрадкой и не достает, спину аж разламывает от боли. До слез, бл*. Но он все же достал тетрадь и ручку. До утра переводил ее текст от руки в тетрадь. Локти дрожали и пальцы сводило с непривычки, но он продолжал упрямо, кусая губы. Все, что увидел на экране, перевел. Весь взмок и наконец-то уснул.

Проснулся от ее запаха. Он реально шибанул в голову, как наркотик. Ударил прямо в виски. Похлеще нашатыря для него. Глаза чуть приоткрыл, а она через постель его переклонилась и что-то там делает с окном, то ли вытирает, то ли дергает за ручку, и ее грудь у него прямо перед глазами. В горле не то что пересохло, там все потрескалось, как в пустыне… и он вдруг почувствовал, как заныло в паху. Сильно. Словно член не просто встал, а вздыбился, наливаясь кровью до рези. Потому что грудь эта перед глазами колышется, край лифчика чуть сполз, и ему видно в распахнутом вороте блузки ее сосок. Не стоячий, спокойный, выпирающий вперед, очень нежный. Представил, как взял бы его в рот, и он бы затвердел, и в горле рык застрял. Бл*******дь. От возбуждения адреналин вспенился до такой степени, что он почувствовал, как на висках выступили капли пота. Ладонь начало печь от жажды сжать это полное полушарие, смять, сдавить, сдирая этот лифчик, втянуть губами ее сосок. И вдруг она пошатнулась, балансируя коленом на краю его постели, а он тут же схватил за талию, удерживая. Оля вперед упала, руками на подушку уперлась, ладонями по обе стороны.

В глаза ему смотрит ошалело так же, как и он в ее глаза.

— Я… я хотела окно открыть. Там так тепло сегодня.

Вадим облизал пересохшие губы. А она на них взгляд перевела, и ее рот приоткрылся, и он снова почувствовал этот прострел в паху хорошо знакомый и привычный когда-то. Когда от возбуждения разум мутнеет, и похоть шкалит десятым валом. Ладонь на ее спине лежит, не просто лежит, сильно сжимает, и он чувствует ее дрожь.

— Больше ничего не хотела?

Дыхание учащается не только его. Но и ее. Грудь вздымается и опадает, а у него вообще под ребрами свистит и ходуном ходит.

— Хотела, чтоб ты дышал свежим воздухом. Врач…

— Тсссс.

Приложил палец к ее губам, от глаз оторваться не может, не лжет ведь… взглядом не солжешь. Он плывет, затуманивается. У нее очень мягкая нижняя губа, провел по ней, а потом сам не понял, как со стоном потянул ее к себе вниз за затылок и впился в ее рот губами. Оля дернулась всем телом вместе с ним. У нее охеренные губы, пи***ц, как он смог так долго продержаться и не попробовать их, не вгрызться со всем голодом, от которого почувствовал себя живым, почувствовал, как скрутило яйца от потребности разрядки. Даже если все это фантомно — по хеееер. Потому что это не просто кайф — это космическая нирвана. Языком вглубь ее рта, а там запах мяты от зубной пасты и ее дыхание, толкнуться в ее язык, сплетаясь с ним, с гортанным низким стоном, стискивая ее спину сильнее, впиваясь в затылок, в шелк спутанных волос. Чтоб не вырвалась, чтоб дала ему надышаться своими всхлипами и рваными вздохами. Думал, Оля начнет вырываться, но она обхватила его лицо ладонями и целует в ответ, жадно, исступленно целует, подставляя свои губы, дает их терзать, кусать, давить своим ртом на ее рот аж до боли, ударяясь зубами о ее зубы, до крови. Каждый стон обжигает кипятком, у него словно губы обнажены до мяса, так сильно чувствительно каждое касание. Сильнее толкается в глубину ее рта языком, и его трясет от возбуждения и дикого наслаждения. Нагло стиснул грудь жадной ладонью… и его накрыло с такой силой, что, казалось, разорвало на куски, как будто спираль внутри раскрылась, распарывая бешеным удовольствием все внутренности. И тело дернулось от запредельного кайфа. В ту же секунду Ольга отпрянула, сжимая блузку на груди, тяжело дыша и глядя ему в глаза.

— Мне… мне идти надо. Мне надо работу отдать. Переодеться. Надо.

Выскочила из палаты, как ошпаренная. А Вадим от разочарования приподнялся вперед и… твою ж мать…. Член под простыней все еще стоял колом, и по белой материи расползлось мокрое пятно. Охеренно, бл*. Расхохотался хрипло и истерически, падая обратно на подушки.

Даааа. Все работает… но он обкончался как мальчишка от одного поцелуя.

Потянулся за мокрыми салфетками. Долго вытирался. Стянул с себя простыню. Накрылся покрывалом. В коридоре слышались чьи-то шаги. Успел сунуть салфетки в пакет для мусора. Санитарку будет, чем удивить. Скорее всего, это она пришла с утренними процедурами.

С этого дня он начал занятия с физиотерапевтом и потребовал установить для него тренажер над постелью, чтобы постепенно начать подтягиваться на руках и вставать. Пока Ольги не было, он это сделал аж три раза — почти сел на кровати и наконец-то почувствовал свои плечи и мышцы, правда, от боли хотелось орать и крыть матом всех и вся.

Он хотел, чтоб она увидела, что у него получается, но вместо Ольги в палату зашла Тася с пакетом и дурацкой улыбкой на губах. Ее глаза округлились от удивления. А Вадим грязно выругался про себя и, закрыв глаза, поздоровался сквозь зубы. Вот оно — напоминание, живое и настоящее, зачем и почему с ним возится Оля.

Глава 14

Меня лихорадило. Мне казалось, что я с температурой и вот-вот упаду в обморок. У меня горело все тело. Каждый миллиметр, куда он успел прикоснуться, превратился в оголенный провод. Меня подбрасывало каким-то резонансом даже после того, как я вылетела оттуда пулей, какой-то взрывной волной накрывало снова и снова. Заскочила в туалет и холодной воды в лицо плеснула. Долго стояла там, растирая глаза, щеки и не смея тронуть собственные губы, которые вспухли и разболелись после этих яростных поцелуев-укусов. Разве люди так целуются? Что я вообще знала о поцелуях до этого момента? Они не казались мне настолько бешеными, дикими, необходимыми как воздух. Не казались столь значимыми и столь будоражащими. И я отказывалась называть это безумие поцелуем. Это было какое-то сумасшедшее пожирание друг друга. Он набросился на мой рот и вгрызся в него, как голодный зверь, пробуждая во мне столь же дикую реакцию. Отрезвило, лишь когда сжал мою грудь, даже не отрезвило, а просто накрыло до такой степени, что стало страшно самой. Наваждение какое-то. Он же пластом лежит, руки едва шевелятся, не встает еще… а так стиснул мою спину, что я вырваться не могла… И не хотела. Я, когда взгляд этот штормовой со смерчами голода внутри увидела, у меня дух захватило, и мозги к чертовой матери отказали. Я хотела его губы. Я до какой-то одержимости хотела ощутить, какие они на вкус, как вожмутся в мой рот, их вкус и запах дыхания до сих пор у меня на небе и на языке держится. Я им дышу. Посмотрела на себя в отражении, не узнала — глаза пьяные и губы опухли, на нижней чуть содрана кожа — ударилась о его зубы, когда ошалело целовала в ответ. Мне срочно нужен какой-то перерыв. Нужно держаться от него подальше. И в то же время «А кто будет с ним? Кто, если не ты?». И я знаю ответ — никто не будет. Некому. С Тасей уже сегодня говорить буду об отъезде к отцу. С ним все обговорено, и он ее ждет. Там и перспективы, и под контролем бабушки с ее связями и пробивным характером.

Зазвонил сотовый, и я тут же взяла трубку — Ленка моя. Как чувствует, когда меня всю подбрасывает от эмоций.

— Оля, я в детдом тот звонила, знакомая у меня там нянечкой работает, какая-то седьмая вода на киселе с заведующей. По секрету мне сказала, что скоро начнут распределять детей по разным городам, детдом переедет в другой район, его спонсировать какой-то депутат собрался, но сначала зачистку типа проведут. Половину малышни пораспихивают по всяким Мухожопинскам.

Черт. Только этого не хватало.

— И что с этим можно сделать?

— А что ты с этим сделаешь? Ну я попросила за пацаном присмотреть и, если что, маякнуть, куда перевели. Хоть не потеряет его подопечный твой. Может, спасибо скажет. Как он там? Так нервы клещами и тянет или помягШе стал?

— Да не тянет он нервы, Лен, плохо ему. Я не знаю, чтоб я на его месте делала. Представь, молодой мальчик и вот так с ногами… это ж…

— Так. Тоже мне адвокатша выискалась, отсутствие ног не оправдывает отсутствие такта и воспитания.

Какое там воспитание. Улица его воспитывала. И кажется, он ее сделал. Если судить по тому, что я теперь о нем знаю.

— Спасибо, моя хорошая, за информацию, это, и правда, очень важно. Лен… а ты можешь ей позвонить еще раз и сказать, что я приехать хочу к Василию Войтову. Не знаю, как там все принято и заведено… я сегодня хочу.

— Зачем тебе это?

— Я сама пока не знаю…

— Зато я хорошо знаю тебя.

— Леночка, любимая моя, хорошая, помоги. Договорись. Я очень тебя прошу.

— Вот дура. Ладно, жди. Я перезвоню.

Вышла из здания больницы и села за руль. Я уже точно знала, куда еду. Правда, по дороге несколько раз останавливалась… как-то не по себе было. Никогда раньше этого не делала, понятия не имею — ни как себя вести, ни что говорить. Машину у магазина игрушек припарковала и снова долго смотрела на витрину с плюшевыми медведями, зайцами, машинками с яркими цветными коробками. Зашла. Долго вдоль прилавков ходила. Мамы девочек меня поймут — черт его знает, что дарить мальчикам. В голове, и правда, каша, и хочется и машинки, и автомат, и всяких трансформеров. Продавщица посоветовала последнее и выбрала мне какого-то крутого человечка в мега-инопланетных доспехах. То ли робот, то ли машина. Складывается вот это нечто в какую-то ерунду на колесах. В общем, я решила, что, наверное, это круто, и попросила мне завернуть. Пока мне паковали игрушку, снова зазвонил сотовый.

— Ну, ты знаешь, золото правит миром и никак не что-то другое. В конвертик положишь сколько не жалко на нужды детдома и вручишь заведующей, взамен ходи туда хоть каждый день, им начхать. Только конвертики не забывай носить.

— Спасибооо, боже, огромное тебе спасибо.

— Не спасибо мне. Такая же дура, как и ты!

Я пока с ней говорила, рассматривала трансформера этого зеленого с красным. Потом я тысячу раз пожалела, что купила именно это, а не что-то другое, и вообще, я не знаю… зачем мне все это нужно. Но мне было нужно. Внутри вертело какой-то отвёрткой, вкручивалось под ребрами — мне это нужно. Мне было нужно все, что нужно ЕМУ. Вызывало жгучий интерес и какой-то трепет. Припарковав машину, я еще некоторое время не решалась из нее выйти, потом выругала себя за трусость и направилась к калитке. Когда шла, увидела мальчика, он стоял у прутьев и, обхватив их грязными руками, всматривался в прохожих. Неподвижно стоял. Без следа надежды в глазах. Просто как изваяние. Я когда мимо прошла, он даже внимание на меня не обратил.

* * *

Еще никогда в своей жизни я не впадала в такой ступор. Самый настоящий, когда парализовывает все части тела и не можется говорить, ходить, дышать. Меня ударило едкой концентрацией детской боли, тоски и надежды. На физическом уровне, в запахе, витающем где-то в воздухе. Они все повернули ко мне головы, как по команде. Все эти маленькие брошенные мордашки, от вида которых заходилось все внутри и начинало драть горло. Страшное место… на кладбище не так страшно, как здесь. Я иду по ступенькам, они смотрят мне вслед, а я понимаю, что их надежда умрет, едва я оттуда выйду, и умирает она почти каждый день внутри них. Это жуткое место — кладбище детских надежд. Все самое ужасное, что может представить себе ребенок в нормальной семье — это лишиться своих родителей.

Тамара Георгиевна позвала меня в кабинет не сразу. У нее кто-то был и, судя по доносившимся голосам, беседа проходила на повышенных тонах. Иногда я даже слышала целые фразы.

— Я знаю, что обещала, но у меня не выходит, я стараюсь… Я скучаю по нему, вы понимаете?

— Нет, не понимаю. Вы это психиатру скажите, когда он будет вашего ребенка вытаскивать из депрессии.

— Я брошу пить. Мне надо только немного времени и…

— Зачем вы сюда ходите? Посмотреть, как ему без вас плохо? Вот бросите и приходите. Пусть социальные службы этим занимаются. Не надо ко мне ходить и носить ваше просроченное варенье. Вы б лучше водку всю выкинули из дома и вонять алкоголем перестали.

Я отошла к окну и посмотрела на двор — дети все еще гуляли на участках, во что-то играли, кто-то дрался, кто-то безучастно стоял у забора. Он привлекал внимание этот мальчик в зеленой куртке с коричневыми медвежатами. Привлекал какой-то обреченной неподвижностью. Все там же и на том же месте. Странно для малыша его возраста. К нему подошла то ли воспитательница, то ли нянечка, хотела оттащить, но он вырвался и снова вернулся на свое место.

— Вы меня ждете?

Я резко обернулась и посмотрела в глаза темноволосой женщине с аккуратной стрижкой, в темно-синем платье и каким-то ожерельем, завязанным узлом на шее.

— Тамара Георгиевна?

— Да.

— Вам насчет меня сегодня звонили.

Ее тонкие брови взметнулись вверх, и глаза чуть подобрели.

— Да, я припоминаю. Идемте.

В кабинете я чувствовала себя так же неуютно, как и во дворе полном детей — словно я обязана ощущать расслабление, веселье и комфорт, но вместо этого все эти игрушки и книжки на полках морально меня давят, и никакой радости я не испытываю.

— Вы насчет Войтова, верно?

Я кивнула, ерзая на стуле напротив нее.

— А вы ему кто?

— Я? Я… никто, просто его брат…

Заведующая тут же поморщилась, как от зубной боли.

— Его брат сейчас в больнице после серьезной травмы и… и не может навещать мальчика. Я вот… вот вместо него. Пока. Вот.

— Что значит для вас слово «пока»?

Она пристально смотрела мне в глаза, и мне под этим взглядом было ужасно неуютно, словно меня препарировали изнутри. Взгляд жесткий, бескомпромиссный, пронизывающий насквозь.

— Пока Вадим… пока он не выздоровеет.

— Послушайте, как вас. Напомните, пожалуйста.

— Ольга Михайловна.

— Так вот, Ольга Михайловна, у нас здесь не приют для животных, и наших детей выгуливать не нужно. Это брошенные дети, с искалеченным понятием о семье и о любви. В каждом вашем визите вы приносите им надежду, и каждым вашим уходом вы ее жестоко выковыриваете из них с мясом. Так что ваше «пока» доверия мне никакого не внушает. Как и брат Войтова. Ему запретили усыновлять и брать под опеку Василька, а он не слушается постановления, ходит сюда, перелазит через забор, мы несколько раз вызывали полицию — он забирал мальчика с собой.

— Запретили совершенно несправедливо, позвольте заметить.

— Ну не мне судить о верности постановления других органов. У меня есть на руках документ о запрете на усыновление и даже на встречи.

Я сунула руку в сумочку и положила на стол конверт.

— Здесь на ремонт немного, но хоть какая-то помощь.

Взгляд Тамары Георгиевны совершенно не изменился, но конвертик она сгребла в ящик стола.

— Спасибо, ремонт нам действительно нужен. Я разрешу вам навещать мальчика, но, если ваши визиты ухудшат его состояние… а оно не из лучших последнее время, и этот ребенок у нас считается проблемным, свои визиты вы будете вынуждены прекратить.

Я несколько раз кивнула и стиснула в волнении сумочку. Заведующая сняла трубку с какого-то доисторического аппарата и куда-то позвонила:

— Раиса Федоровна, к Войтову пришла родственница. Да. Хорошая женщина, очень приятная, не то что этот… ну вы поняли. Приведите Васю в коридор, познакомьте с ней. Потом проведите на площадку.

Положила трубку и снова посмотрела на меня.

— Встреча первая будет под наблюдением воспитателя. Поверьте, что так лучше для вас, иногда дети ведут себя совершенно непредсказуемо. Войтов обычно спокойный ребенок, но-но-но…все может быть.

Я встала, и она опустила взгляд на мой сверток.

— Это у вас что?

— Игрушка.

— Зачем?

— Мальчику принесла.

— И совершенно напрасно. У него ее отберут или сломают из зависти. Лучше б принесли ему одежду или что-то из еды вкусное, витамины.

— А… а это…

— А это давайте я отнесу в их класс, будет общим. Не надо носить игрушки.

— Я не знала.

— Теперь будете знать. Что-то еще принесли ему?

Я отрицательно качнула головой, а она полезла в шкафчик и достала шоколадные конфеты, дала мне несколько штук.

— Вот, дайте конфеты — это намного лучше. Он и сам съест, и с друзьями поделится.

В дверь негромко постучали, и у меня душа ушла в пятки, она со скрипом приоткрылась, в кабинет заглянула моложавая женщина с рыже-красными волосами.

— Мы здесь.

Пока дошла до двери и вышла за нее, у меня от нервной дрожи занемели руки-ноги, и я вообще разучилась разговаривать. Взгляд вниз опустила на мальчика в зеленой куртке с мишками, со взглядом маленького волчонка из-под насупленных бровей. И глаза такие же темно-синие, маленький клочок урагана. Так похож на старшего брата.

Сердце до боли сжалось, забилось глухо о ребра, засаднило мучительной тоской, перед глазами потемнело, потому что я поняла, что этот малыш делал там у решетки — он ждал Вадима.

Я присела на корточки перед ребенком и посмотрела ему в глаза, точнее, попыталась посмотреть, поймать, обратить на себя внимание:

— Меня зовут Оля.

Почему-то называться официально по имени-отчеству мне не захотелось. Ему вот этих всех воспитателей с нянечками хватает. Он на меня взгляд не переводил, смотрел куда-то вниз на паркет, только пальчики шапку мнут нервно, хаотично. Вспомнились пальцы Вадима на пододеяльнике, когда он нервничал. Действительно, они ужасно похожи. Почему-то бросились в глаза косо срезанные ногти. В каких-то местах до крови, и заусенечки по бокам. Один пальчик нарвал возле ногтя. Представила себе, как кто-то быстро, второпях и неаккуратно срезал ему ноготки, и внутри засаднило с новой силой. Такой худенький, маленький ростом, и уши эти торчат как-то беззащитно на коротко остриженной голове.

— Я пришла к тебе в гости — давай знакомиться.

Протянула ему руку и… и опустила. Никакого интереса. Совершенно притом. Возможно, этот интерес был. Но маленький упрямец его не показывал и полностью меня игнорировал. Вот все же кровь не вода. Я в этом только что точно убедилась.

— Что ты молчишь, Василий? Я тебя как учила разговаривать с гостями? Ты же знаешь, что надо улыбаться, в глаза смотреть, быть приветливым и ласковым, и тогда тебя обязательно усыновят.

Раиса Федоровна дернула его за рукав. И мне захотелось ее оттолкнуть, чтоб не лезла и не мешала.

— Я не хочу, чтоб меня усыновляли, — сказал тихо без вызова и даже грустно. У меня опять сердце сжалось, — меня брат заберет. Вы уходите, тетя. Выбирайте кого-то другого. Меня не надо.

— Да где там, — всплеснула руками воспитательница, — заберут его. Больше месяца уже нет братца твоего, бандюгана, забыл про тебя, по девкам шастает или сидит давно. На фиг ты ему нужен. Смотри, какая женщина красивая пришла к тебе. Именно тебя из всех выбра…

И меня какая-то страшная злость разобрала, я встала в полный рост и посмотрела на Раису Федоровну, не дав ей договорить.

— Вы зачем говорите ребенку то, чего не знаете? Вадим в аварию попал, лежит в больнице с переломом позвоночника, и я вместо него приехала. И, да, он его заберет, когда выздоровеет. Не я, а сам Вадим.

Повернулась к Васильку, а он теперь на меня во все глаза смотрел, такие огромные, грустные и до боли знакомые. Я ему руку протянула:

— Идем, я тебе на улице все расскажу.

Несколько секунд промедления, и маленькие пальцы доверчиво стиснули мою ладонь. Вот так, малыш. Никто тебе врать не будет и надежду отнимать тоже.

— Ну откуда ж я знать могла? Нечего пустыми иллюзиями детей кормить, я им только правду говорю.

— Ну если вы не знаете, то это не правда, а ваши домыслы. Домыслы всегда лучше держать при себе. Вы б у Тамары Георгиевны поинтересовались, кто я и зачем пришла.

Я даже на нее не обернулась, ребенок повел меня сам во двор. Пальцы у него оказались холодными и очень цепкими, сильными. Пока вел через двор, на нас опять все пристально смотрели, даже крики и визги стихли. Я вспомнила, как заведующая сказала, что из зависти могут игрушку сломать, и только сейчас поняла, что она не соврала и не преувеличила.

Мы сели на темно-зеленую лавку, и некоторое время он молчал, мотыляя ногами в потертых кроссовках, а потом спросил:

— А вас, правда, Вадим прислал? Или вы ей назло сказали?

— Правда. Он сам прийти не смог, у него нога в гипсе и спина очень болит. Но он постоянно думает о тебе.

Мальчик теперь смотрел только мне в глаза, и это просто выворачивало душу наизнанку, я не знала, о чем с ним говорить и что рассказывать. Мне казалось, что все, что я скажу, какое-то неправильное и пустое.

— Вы откуда Вадима знаете?

Хороший вопрос — не в бровь, а в глаз, и мне, конечно же, придется врать.

«Вечно вы лжете!» голос Вадима ворвался в мысли и заставил улыбнуться.

— Он мне помогает с переводами по английскому. Ты же знаешь, что твой брат очень умный, и что он хочет заработать денег для вас.

— Да, Вадька умный и хитрый. Он мне говорил, сколько уже на квартиру насобирал.

— Много?

— Немного, но он очень старался, — сказал мальчик и, спрыгнув со скамейки, принялся расковыривать землю палкой, выкапывая ямки.

— Да, он очень старался.

Я вспомнила рассказ дочери о гонках за деньги и даже не представляла отчаяние Вадима от его нынешнего положения. Все его надежды просто сгорели в пепел. Я наклонилась и поправила шапку на голове мальчика.

— Можно теперь я буду к тебе в гости вместо Вадима приходить?

Он кивнул.

— Можно, вы красивая и добрая.

— А если я была бы некрасивой, ты бы мне не разрешил?

Мальчик замялся, но потом тихо сказал.

— Вадим говорил, что все женщины красивые.

Какой умник твой брат и тот еще соблазнитель, знает, что надо говорить.

— Вы меня подождете, я сейчас что-то принесу?

Я кивнула и посмотрела вслед мальчишке, который побежал в сторону корпуса. Тяжесть все еще не отпускала, обернулась и увидела, что на нас по-прежнему смотрят. Я не знаю, что чувствуют все эти дети. Как они вообще живут, улыбаются, чему радуются? Каждый сам по себе. Никаких иллюзий, розовых очков, никакого детства. Взрослые с момента, как остались одни. Даже этот малыш вроде и маленький, худенький, очень спокойный на вид, а в глазах столько боли и тоски, что в них смотреть стыдно.

Стыдно за нас взрослых, что не можем мир этот изменить настолько, чтоб в нем детей сирот не было. Ведь это с нами со всеми что-то не так. Мы позволяем, чтоб все это происходило в нашей стране. Содержим их, как бездомных зверей, чтоб еле-еле на еду хватало и на одежду. Комнаты, как тюремные бараки, и отношение соответствующее. Только дети не преступники, и они не виноваты в том, что взрослые их предали или ушли в мир иной. И всякие Раисы Федоровны говорят им с детства, что они не нужны никому и никто и никогда не придет за ними, а еще врать учат и лицемерить. Хотя не мне судить. Не я каждый день им носы вытираю, спать укладываю и каждому немного мама. Я вдруг представила нашу квартиру, и мне подумалось, что в той маленькой комнате, где мой кабинет, и кроватка поместилась бы, и шкаф маленький. О, боже! О чем я вообще думаю? Мне дочь надо на ноги ставить и… нет… нет… я не готова, какая из меня мать чужому ребенку. Я не смогу.

«Вот поэтому и есть сироты, потому что ты не смогла и другие не могут. Голову в песок и до свидания. Чужие дети — чужие проблемы. Всем наплевать, и ты такая же!».

— Тетя Оля, вот я принес.

Он запыхался, шапка съехала на бок, и лопоухое ухо торчит из-под него. Так умилительно торчит и смешно. На гнома похож. Он мне протянул ворох альбомных листов с рисунками. Я очень бережно их взяла и положила в сумочку.

— Только обязательно ему отдайте.

— Отдам прямо сегодня.

— Скажите, что я буду его ждать целую вечность. Пусть выздоравливает. Я никому не дам себя усыновить. Сбегу. Только его ждать буду.

Кивнула и сглотнула горький комок в горле, снова присела на корточки, шапку поправила, куртку застегнула, завязала шнурок на ботинке.

— А мне можно твои рисунки посмотреть?

Задумался, что-то на лице моем выискивает, и я даже не знаю что именно.

— Вы смеяться не будете? Я ужасно рисую. Учитель по рисованию говорит «как курица лапой».

— Нет. Не буду.

— Обещаете?

— Обещаю.

— Тогда смотрите.

Я конфеты в кармане нащупала и ему протянула. А он вдруг отшатнулся в сторону, словно я змею ему ядовитую предложила, и то на конфеты смотрит, то на меня.

— Ты что? Бери. Это для тебя.

Руку мою подбил, и конфеты в траву высыпались.

— Она всем их дает, — громко сказал, отчеканивая каждое слово, — этим, что смотреть на нас, как в зоопарк, приходят. Выбирают. Не хочу. Я не зверушка… я думал… думал… а вы мне наврали, да? Вы не знаете моего брата. Вы из этих усыновляльщиков!

И в глазах слезы сверкнули, губы поджались.

— Нет… нет-нет-нет. Она мне их дала, сказала, что это лучше, чем трансформер… лучше игрушки.

Он попятился назад.

— Стой… я, правда, от Вадима.

— Лгунья!

По щекам слезы текут, и я чувствую, как и мои слезами наполняются.

— Ну нет же. Это правда.

Он вдруг развернулся и побежал.

— Лёкааа, стой!

Побежала за ним и увидела, как он остановился. Догнала, споткнулась, упала одним коленом на асфальт. Больно. Точно содрала коленку и колготки порвала. Ну и плевать.

А мальчик вдруг меня обнял, и все… и я ужасно растерялась. Застыла в каком-то ступоре со слезами на глазах. И снова мысли о комнате моей вертятся, о том, что чужих детей не бывает. Я обняла Василька в ответ и зажмурилась.

— Я завтра приеду. Обязательно. А ты конфеты раздай. Я другие тебе привезу.

— Вы… вы приезжайте. Можно и без конфет. Мы их всегда выбрасываем.

И меня прорвало, я расплакалась так по-идиотски, тельце очень худое обнимаю и реву, как дура. И в голове мысли разные ворохом крутятся. С чего начинать и куда обращаться, с кем говорить… об усыновлении.

В машине рисунки его рассматривала. Такие забавные, смазанные, абстрактные, но везде угадываются две фигурки, держащиеся за руки.

Глава 15

Поднялась по лестнице, сжимая в руках пакет из супермаркета с фруктами и еще один из дома с едой. Оказывается, за несколько часов отсутствия я успела соскучиться по этим унылым коридорам и казенному запаху… Но ведь это ерунда, правда? Я ведь знаю, почему я соскучилась по всему этому? Потому что здесь он.

Я бы полюбила любое место, где есть частичка его, а то место, где есть он сам… оно в какой-то мере и мое тоже. Глупо все это… наивно по-девчоночьи, и ведь ничего не было и не будет, а в него уже вот так по самое не хочу. А дальше что? Дальше еще хуже, потому что с каждым днем все сильнее, все острее, и уже ни один тормоз не срабатывает. Лечу под откос и знаю, что это дорога в ад… но остановиться уже не могу. Подошла к палате и услышала голоса… ручку тихо повернула и чуть приоткрыла дверь, в проеме увидела Тасю. Сидит у постели, волосы за ухо поправляет, что-то тихо говорит и… руку его сжимает.

Внутри все оборвалось, я чуть согнулась, будто в солнечное сплетение удар получила, и даже дышать трудно стало. Боже, какая я идиотка! Куда я влезла? Мозгов вообще нет. Что же я творю? Он ведь Таськин, любит она его… а я просто лезу третьей лишней. Лбом к стене прислонилась, стискивая пакеты. Немного постояла и пошла медленно к лестнице. Не надо мне сюда ездить. Она должна. Мне нечего делать в этом бессовестном треугольнике, где я, взрослая женщина, прекрасно осознаю каждый свой поступок. Стала у подоконника, пакеты поставила и к стеклу прохладному прислонилась, глядя на зеленую листву, на пациентов с костылями во дворе. И вдруг услышала позади себя стук каблуков, резко обернулась и увидела, как Тася, сломя голову, несется по лестнице, размазывая слезы.

— Мамааа.

Увидела меня, а я инстинктивно к ней, за руки схватила.

— Что случилось?

— Ненавижу его! Ноги моей здесь больше не будет! Он подонок, мама! Он просто подонок! Как я раньше этого не видела?

Посмотрела на мои пакеты и вдруг схватилась за них.

— Выбрось все! Пошли отсюда. Не ходи к нему. Пусть загибается тут один. Козел!

— Что… что случилось, Тасенька?

Я отобрала пакеты и поставила их на подоконник.

— Он… он сказал, что никогда со мной! Сказал… сказал, что не любил меня никогда и не полюбит, что не нужна я ему. Что он… он на меня, как на… как на женщину не смотрел никогда… по…до…нок! Я же для него… я же на все для него готова была! Все для него делала!

Она зарыдала, обнимая меня обеими руками, а я ее к себе прижала.

— Тшшш, тттшш, моя хорошая, не плачь.

— Не ходи к нему! Мы не обязаны за ним ухаживать… он никто нам! Пошли отсюда!

Она меня за руки схватила и к выходу потянула, но я удержала ее руку.

— Тась, так нельзя. Мы не можем взять и отвернуться.

— Еще как можем!

— Тась, так не поступают, слышишь? У него ведь никого.

Выдернула руки из моих.

— Ты вообще-то моя мать, а не его! Ты решила еще одного ребенка завести себе?

А вот это пощечина. Хорошая такая и звонкая, так что в сердце отдачей кольнуло. Напомнило — сколько мне и сколько ему. Притом жестко и безжалостно, чтоб перед глазами мушки запрыгали, и захотелось за стену взяться.

— Ты меня попросила помочь… ты уговаривала и выпрашивала.

— А теперь я не хочу. Пусть остается один, урод несчастный.

— Нельзя так! Человек не совсем понимает, что говорит и делает. Ему плохо!

— А мне насрать, что ему плохо! Если он со мной быть не хочет, чего я и моя мама должны с ним возиться?

Я ее за плечи тряхнула.

— Ты себя слышишь? Ты ухаживала за ним ради чего-то? Любила только за что-то? Какая это тогда любовь?

— Ты вообще в любви что-то понимаешь? Нашла, о чем судить! Ты мужиков в глаза не видела после отца! Рассуждает она!

Я сама не поняла, как ударила ее по лицу. Звонко так, что у самой ладонь запекло. Тася руку к щеке прижала.

— Ненавижу тебя! Я к отцу уеду! Завтра же!

Развернулась и дальше вниз по лестнице побежала. Я рванула было за ней.

— Тасяяяяя!

— Девушка, вы пакеты забыли.

Обернулась и медленно выдохнула, увидев Антона Юрьевича.

— Это вы.

— Я. Добрый день.

— И вам добрый.

Осмотрел с ног до головы.

— Все туда же?

— Конечно.

— Ясно. Завидное постоянство и верность.

Он интересно выглядел без хирургической шапочки, к которой я привыкла, и без больничной одежды. Только в халате, наброшенном на плечи поверх рубашки с закатанными рукавами, и темных джинсовых штанах. Явно уже домой собирался.

— Кстати, хорошо, что я вас встретил.

— Я утром был у пациента и могу сказать вам, что мы его скоро выпишем. Он очень хорошо идет на поправку. Если добавятся еще и физические нагрузки, и побольше, результаты не заставят себя жать. Я бы порекомендовал еще одну операцию сделать у хорошего специалиста в столице. Я бы даже дал вам номер…

— Я буду вам очень признательна.

Я сама не поняла, как улыбаюсь от его слов, что Вадиму действительно лучше.

— Я бы выздоровел только от того, что обо мне волнуется такая женщина, как вы.

Я усмехнулась, а он подал мне пакеты.

— Тяжелые. Я помогу отнести.

— Не надо. Я сама. От машины донесла и здесь справлюсь.

— Женщинам нельзя носить тяжелое.

И понес вверх по лестнице, я за ним пошла. И вот умом понимаю, что со мной флиртует известный врач, молодой, симпатичный, старше меня на несколько лет и подходящий мне по всем параметрам… а сердце, проклятое, замирает от мысли, что мой мальчик выздоравливает, что я сейчас войду в палату и увижу его, голос услышу, улыбку. Дура… боже, какая же я дура!

Доктор толкнул дверь плечом и занес пакеты, я зашла следом.

— Войтов, вам тут бонусы к больничному ужину принесли. Вы б приподнялись хоть раз, что ли.

Вадим обернулся и посмотрел то на меня, то на врача, и брови на переносице сошлись.

— Ольга, я тут пакеты поставлю. Смотрю, балуете мне пациента деликатесами? Наверняка вы вкусно готовите.

Антон Юрьевич обернулся ко мне и усмехнулся, а Вадим резко поднялся и почти сел на кровати, стиснув до скрипа челюсти.

— А у нас теперь в негласный прейскурант цен на медуслуги входит и работа носильщиком? Туфли за дополнительную плату не чистите? Белье не стираете?

Врач даже не посмотрел на Вадима, только на меня:

— Завтра узнаю насчет того, о чем мы с вами говорили. А вы, Войтов, если будете так резко вставать, навредите себе. Плавно надо, держась за тренажер. Без фанатизма и идиотизма.

Он вышел, а я принялась из пакета все доставать и расставлять на столе и в тумбочку.

— Домой он вас тоже возит? Или вы его? Ольга… как интересно. И с каких пор вы ему Ольга? Конечно, почему бы и нет. Доктор, солидный, красавчик, звезда и светило, да?

Я не отвечала, продолжая ставить пластиковые контейнеры с обедом и ужином в тумбочку.

— Ты с ним спишь?

Выронила банку с вареньем и резко обернулась.

Он так и сидит на кровати, стиснув челюсти и дыша шумно через нос. Такой юный, злой, желваки играют на скулах, и в глазах темно-синих не ураган — там апокалипсис мой персональный. Ревнует. И я понимаю, что у меня внутри все клокочет от этого понимания, разрывается то ли от триумфа, от злости одновременно, и по морде ему съездить хочется, чтоб не думал обо мне так.

— А если сплю, то тебе какое дело?

— Тогда вон пошла отсюда! Собрала все свои банки-склянки и быстро умотала! Ходит тут… или на одного больше не помешает? Коллекционируешь кобелей?

Дышит тяжело, пальцами одеяло сгреб. Я отвернулась и продолжила полотенца складывать, забирая грязное в другой пакет. Руки дрожат, и в горле дерет от обиды и ярости.

— С ним была весь день, да? Вот почему так долго! Он тебя оттрахал, потом сюда привез? По дороге в супермаркет заехали, убогому бананов привезти?

Все! Это было слишком! Это был перегиб, потому что меня просто взорвало, я достала из сумочки рисунки Василька и поднесла к этому ревнивому идиоту, швырнула на колени.

— Это тебе передали.

Он моментально изменился в лице, рассматривая картинки, листая дрожащими пальцами, а я спиной к нему стала, и внутри все клокочет, понимаю, что вот сейчас надо уйти, что надо проучить его за все, что сказал… за то, что подумать так обо мне посмел. И не могу… не могу, черт его раздери.

— Оля…, — очень тихо, — ты к Леке ездила?

Обернулась и кивнула.

— Иди сюда.

Взъерошенный весь, смотрит на меня совсем другими глазами.

— Подойди ко мне.

Я медленно выдохнула и подошла, он меня за руку схватил, к себе дернул, заставляя сесть на край постели рядом с ним. Лицо мое пятерней обхватил, к себе поворачивая:

— Прости, — и тут же губы мои губами своими горячими накрыл, меня током прострелило, так что в глазах потемнело, — прости… я дурак, — зарываясь в мои волосы, притягивая к себе еще ближе, жадно кусая мои губы то верхнюю, то нижнюю, проталкивая язык глубоко в рот. Рука наглая… такая наглая тут же на грудь опустилась, дергая пуговицы блузки. Дрожит весь, впиваясь все сильнее в мой рот, заталкивая язык еще глубже, не давая отдышаться. Сдернул несколько пуговиц и грудь мою из чашки лифчика высвободил, сосок сильно сжал, выдыхая мне в рот стоном. Дразнит, потирает большим пальцем и снова сжимает, заставляя выгибаться навстречу и в ответ голодно терзать его рот, впиваться в непослушные волосы.

— Спинку кровати подними… Оляяя, подними.

Оттаскивая от себя на секунду… заставляя опомниться и, тяжело дыша, смотреть ему в глаза, возвращаясь к реальности, в которой его рука дрожит от напряжения.

Хотела вырваться, но он не дал.

— Ни хренааа, не выпущу. Хочу тебя трогать… слышишь, Оляяя, трогать тебя хочу. Везде. Подними!

Наклонилась, чтоб потянуть за рычаг, удерживаемая его рукой за затылок, и едва облокотился, тут же меня снова к себе рванул, накрывая губы своими, сдирая все пуговицы и лифчик вниз. Оторвался от моего рта, чтобы голодный дикий взгляд опустить на мою голую грудь…

— Бл*****дь… с ума сойти, — снова в глаза, — какая же ты красивая…

И снова губами жадно открытыми мой рот ищет, впивается в него по-звериному сильно, до боли.

Вторая рука по ноге моей скользит, нагло юбку вверх тянет, под нее к трусикам, мгновенно промокшим насквозь. А я хаотично лицо его глажу и на поцелуи отвечаю, задыхаясь, дрожа всем телом, чувствуя, как соски сжимаются больно, как низ живота скручивает и между ног жаждой колет, голодом таким диким, что, кажется, я сейчас с ума сойду. Пальцы его ощущаю, как трусики в сторону двигает. Я дернулась, а Вадим шипит мне в губы и крепко за волосы на затылке держит. Выдохнула ему в губы громким всхлипом, когда резким движением пальцами вошел, и я… я каждую фалангу ощутила, сжимая их, глаза закатываются… я пьяная, взмокшая, потерявшая ориентацию. От возбуждения все тело покрывается бисеринками пота, меня то знобит, то кипятком обдает.

— Выше поднимись, — рычанием в губы, кусая за нижнюю, — выше, Оля.

Чуть за волосы вверх тянет, и я вся на голых инстинктах о кровать опираюсь, подтягиваясь на руках, чтоб с гортанным стоном запрокинуть голову и закатить глаза, когда его мокрый горячий рот сомкнулся на моем соске.

Несколько толчков пальцами внутри меня и наружу выскользнул, отыскивая ноющий клитор, надавливая на него, заставляя сжать коленями его руку и застонать, сильнее всасывается в мою грудь, кусает сосок и растирает внизу умело, так умело и нагло… быстрее и быстрее. Волосы так и держит сзади, фиксируя вот так, выгнувшуюся, не давая оторваться, трепеща языком на соске и вторя его движениям пальцем у меня между ног, вверх и вниз, дразня набухший и пульсирующий бугорок, по кругу, не отступая и не меняя движения, подводя меня к краю пропасти… Еще секунда, и меня разорвет на осколки сумасшествия.

— Красивая…. Оля, какая же ты красивая, — впивается в другую грудь и беспощадно пальцами входит все быстрее и быстрее и снова наружу, чтобы домучить… додразнить, довести. Сильно за сосок укусил, сжимая клитор двумя пальцами, и меня сорвало, выгнуло дугой, колени стиснула, содрогаясь всем телом в жадных конвульсиях наслаждения, таких острых, что я губы до крови прокусила, в волосы его впилась с тихим сдавленным мычанием, а он снова резко пальцами вошел, и я сжимаюсь вокруг них, сокращаюсь так сильно, что низ живота болит.

— Быстро… как быстро, — триумфальным шепотом, — дааа, вот так хотел, затрогать тебя, чтоб стонала.

Он к себе потянул и все стоны губами собрал, жадно целуя, но уже без надрыва. Пальцы его все еще во мне… я их отголосками спазмов чувствую. Глаза пьяные приоткрыла, на него посмотрела — у него взгляд такой же, как у наркомана под дозой.

— Я это еще на остановке сделать хотел… а потом развернуть и трахать тебя. Чтоб орала.

Губами по моим скользит, выдыхая мне в рот.

— Кончил, когда твою грудь в рот взял и пальцами в тебя вошел…

В дверь палаты постучали, и я тут же подскочила на кровати, хватаясь за блузку с оторванными пуговицами.

— Войтов, ваш ужин.

— Я не голоден, мне принесли.

А сам усмехается как мальчишка и на меня смотрит. Потом пальцы ко рту поднес и облизал каждый из них, заставляя меня задохнуться и стать пунцово красной.

— Охеренный ужин принесли. Да, Ольга Михайловна? Вы сыты?

Рассеянно кивнула, чувствуя, как щеки пылают, и там внизу саднит после его пальцев.

— А я нет…

Глава 16

Его выписали через неделю. И эта неделя была самой адской из всего времени, что мы провели здесь. Нет, лгу, за все время, что я вообще его знала. Потому что… ну не могла я позволить этому случиться, не могла я дать себе волю и допустить то, чего быть не должно. Ведь не настоящее это все. Стечение обстоятельств, не более, химия из-за постоянной близости, гормоны его, голод женский мой. Я это испытала почти мгновенно, едва отшатнулась от него, сжимая дрожащими руками ворот блузки и тяжело дыша, глядя в наглые глаза, которые постепенно меняли выражение, пока улыбка не пропала с его лица, и брови снова не сошлись на переносице — жгучее чувство стыда.

— Что такое? Три шага назад, да? Стыдно? Противно? В чем дело? Может, убежишь опять?

А я пуговки с пола собираю и смотреть на него не могу, не знаю, что сказать. Да, мне стыдно. Мне, черт возьми, ужасно стыдно, что я позволила себе, позволила ему. Все это за пределами человеческого понимания. Эти утопические отношения, эти поцелуи, страсть. Он ведь мальчик совсем, что у нас с ним общего? Два совершенно разных мира… а чистый секс, то, чего хочет он… я не могу ему дать. Я, наверное, не так воспитана, не так заточена. Я пробовала… да и с ним чистого секса не будет. Я ему уже душу свою отдала. Во мне везде он и мысли о нем, все, что я делаю, с чем просыпаюсь с утра, о чем живу. Я не помню времени в сутки, когда я бы не думала о Вадиме.

Только все это на мыльный пузырь похоже — лопается и прямо в глаза печет так, что выть хочется. Красивый, переливается бриллиантом и разрывается на части, едва тронешь. Так и меня каждый раз разрывало на части от любой нашей близости, от его прикосновений ко мне.

— Ты не молчи, Оль. Так и скажи — пожалела, разрешила прикоснуться к княжескому телу. Я не обидчивый. Я переживу.

Поднялась в полный рост и в глаза ему посмотрела.

— Неправильно это все. Не должно так быть. Зачем? Ты на ноги встанешь, девушку себе найдешь хорошую или с Тасей и…

— Да не буду я с вашей Тасей. Вы что, не поняли еще? Не нужна она мне и не была нужна! Ни о чем она, ясно? Хорошая, милая, но не мне. Не мое. Я из-за вас на день рождения ее пришел.

Его хаотичные скачки с «вы» на «ты» шпарили кожу кипятком, то чужой, то адски близкий. Но… Боже, сколько же между нами всяких «но».

— Зря.

Сказала и порылась в пакете, отыскивая кофту, которую надевала, когда оставалась спать здесь. Отвернулась и натянула ее на себя со скоростью света.

— Конечно, зря. Я знаю, что зря, и вот это все тоже зря. Пожалели меня, да? Кинули подачку? Оттолкнуть не смогли? Но ведь понравилось, а? Я же видел, что понравилось. Чувствовал! Пальцами тебя чувствовал, Оляяя!

И щеки обожгло как пощечинами. Бесстыжая, кончала ему на руку, как шлюха последняя. И от мыслей об этом снова низ живота тянуло, и внутри все напрягалось.

— Понравилось. Но нельзя! Не могу я так и не хочу!

Ударил кулаком в стену у подоконника и скривился от боли, от резкого рывка.

— Тогда не ходи сюда! Не ходи, Оля! Я сам справлюсь. Что ты ходишь и ходишь, сидишь здесь? Тебе нравится, да? Власть свою показывать, считать себя святой? Я одного не пойму, зачем вся эта благотворительность?

Я ему не ответила. Потому что сказать, что это не благотворительность, а какая-то голодная любовь к этому мальчишке, я просто не могла. Я ведь действительно люблю его. Дико как-то люблю, безумно. Так, видно, в последний раз в жизни любят, а у меня этот раз и первый, и последний.

— Уходи!

— Не уйду!

— Почему, мать твою? Почемуууу?

— Не хочу уходить.

— Ничего, уйдешь! Захочешь!

И началась опять война. Намного страшнее, чем раньше. Он не бросил заниматься, нет. Вадим теперь маниакально хотел выписки, чтоб избавиться от меня.

От Вадима, который смотрел на меня с голодом и вожделением, не осталось и следа. Между нами выросла стена такой толщины и величины, что я не могла через нее пробиться. Он не ел то, что я приносила — питался только из столовой. Он со мной не разговаривал и предпочитал делать вид, что я вообще не существую. Едва я входила в палату, он отворачивал голову к стене. Антон Юрьевич сказал, что Вадим интересовался стоимостью операции и точной суммой расходов на больницу.

Странно, но я все равно не переставала приезжать к нему и сидеть с ним рядом. Вот так в полной тишине, без единого слова или взгляда. Он даже смотреть на меня не хотел. Иногда, бывало, демонстративно отворачивается, едва я вхожу. Ему кто-то книги принес, когда меня не было, сложил аккуратно на подоконнике. Я не знала, кто, но, скорее всего, девушка. Только я не видела у него посетителей, я ведь очень много времени проводила здесь. А когда возвращалась домой, меня ждала еще одна война с Тасей. Она тоже меня игнорировала и всем своим видом показывала, что ее предали. Не знаю, в каком месте я упустила, и у нас с ней настолько полярные взгляды на жизнь. К отцу она таки уехала, и я реально испытала огромное облегчение. Муж оплатил ей билет и был очень удивлен, что я ни капли не возражала. А я передышку хотела. Я устала биться на двух войнах, я чувствовала себя измученной и израненной. Я хотела хотя бы дома плакать… рыдать и сметать все со стола, опускаясь на пол и закрывая лицо руками. Каждый раз, как уходила от него, прощалась, а он демонстративно читал книгу и переворачивал страницу, своими длинными татуированными пальцами… теми самыми, которыми касался меня и ласкал.

И пусть… пусть. Говорила я себе, запираясь в туалете и обхватывая голову руками, закрывая рот ладонью, чтоб не было слышно, как реву там, как всхлипываю, кусая губы. Я должна вытерпеть, помочь ему и уйти из его жизни. Потому что ничего не будет. Я ведь потом не соберу себя даже по кусочкам. От меня ничего не останется, если позволю себе снова. Таська возненавидит, не поймет никто и никогда. Даже подруга моя вертит пальцем у виска.

— Тебе мало Таси? Ты хочешь еще двоих детей? С ума сошла? Ну выйди за Владимира, роди ему. Или ты запала на пацана этого? Послушай. Я не осуждаю. Но ты просто очнись! Глаза открой. У вас разница больше десяти лет. Он на ноги встанет и найдет себе такую, как твоя Тася. Мальчиков в его возрасте часто на старших тянет. У тебя недотрах? Так потрахайся с кем-то — желающих море.

— Молчи! Я с ним не трахаюсь!

— Но это будет. Будет, Оля, я по глазам твоим вижу. Он тебя еще давно зацепил. Я не слепая. И таскаешься ты к нему, потому что это тебе надо, а не дочери твоей. Все, завязывай с этим. Пусть выписывают его, и дальше сам.

— А как же Вадим один?

— Как и миллионы до него, и миллионы после. Не у всех есть сиделки бесплатные, а точнее, еще и содержащие.

— Перестань!

— Дура ты! А я перестану. Тебе правду слышать не нравится. И к мелкому этому хватит ездить. Я знаю, что ты там каждый день.

— Василька не брошу! Даже говорить об этом не хочу.

— Ну-ну. Василька или этих обоих, которые на шею тебе присели и ноги свесили?

И я знала, что она права. Во всем, кроме денег. Вадим слишком гордый, и он бы до копейки все вернул, я точно знаю. А в остальном — все правда. Только легче не стало. И в груди саднит и дерет, выкручивается все. Иногда хочется сесть на постель к нему, руки к лицу поднести. Сказать хочется, что не уйду, потому что люблю его безумно… и не говорю, не подхожу. Терплю, стиснув зубы.

Не думала ни о чем, когда к Васильку приезжала. Любовалась им в новом свитерке, джинсах и кроссовках. Какой же он симпатичный, и уши его лопоухие так мило смотрятся. Нежный такой, как девочка, реснички эти длинные, как у старшего Войтова.

— Красавчик.

— Мальчики не должны быть красивыми, они должны быть умными и сильными.

— Это кто сказал? Некрасивые мальчики, наверное? Вракииии. Девочки любят красивых.

Он на меня во все глаза смотрит и руки в карманы то засовывает, то вытаскивает. Я вижу, как ему нравится обновка, и меня саму распирает от счастья. Непроизвольно все поправляю на нем, волосики отросшие приглаживаю. Какой же он маленький, сладкий. Радуется так всегда, когда я прихожу. Бежит, улыбается. Рисунки мне новые носит. Как я прекращу к нему ездить? Ну вот как? Мне ж его глаза огромные покоя не дадут. Я спать не смогу спокойно, зная, что он ждет там один у забора.

— Вадька красивый. Он на маму похож. Правда ведь, красивый?

— Красивый, да. И ты на него очень похож. Просто ты маленький красавчик, а он большой.

— Я не маленький. Я уже вырос на целых три сантиметра. Нас сегодня измеряли и взвешивали.

— Ну и сколько ты весишь?

Улыбка пропала с лица, едва он назвал цифру. Потом я бежала в кабинет Тамары Георгиевны и записывала какие витамины надо купить, кому отнести, сколько дать нянечке, чтоб вовремя давала железо в сиропе.

— Ну а как вы хотели. Мы стараемся. Как можем. На что финансов хватает. За каждым, чтоб вовремя поел, не присмотришь. Тут как маленькая колония, они и отбирают друг у друга, и что-то выменивают на еду. Это вам не детский садик.

— Я могу забирать его в обед и кормить сама.

— Можете… но для меня это определенный риск, вы ж понимаете. Я вас мало знаю. Конечно, рекомендация нашей нянечки, но это не разрешение службы опеки. С меня, если что, три шкуры спустят.

Я положила ей на стол конвертик на шторы для актового зала, и ее настроение и взгляды на ситуацию тут же стали положительными.

— Каждый день не получится, но несколько раз в неделю можно устроить, и то не дай бог какая-то проверка, вы должны его тут же везти обратно. С понедельника можете попробовать забирать на пару часов. Будете писать расписку, оставлять у меня паспорт.

Я б у нее оставила что угодно, лишь бы она позволила забрать малыша из этого места хотя бы на час. Попрощавшись с Васильком, я заехала в очередной раз к дому Вадима, передала соседке Анфисе денег на корм для пса. Она уверила меня, что шельмец ни в чем не нуждался, и она и так забегала его подкормить.

А когда вернулась в больницу… меня ждал удар под дых. Ничего подобного я еще никогда в жизни не испытывала. Из палаты Вадима голоса доносились. Его голос и женский.

— Вы много себе позволяете, Войтов. Вот пожалуюсь врачу на вас.

— Да, ладно. Что я позволяю, м? Это я ко мне хожу и в свою смену, и в чужую? Булочки таскаю по утрам и книги приношу?

Я глубоко втянула воздух… чуть приоткрыла дверь — медсестричка наша на краю его постели сидит. Глаза в пол опустила.

— Руки у тебя нежные, Валя, — ладонь ее своей ладонью накрыл, — когда меня касаешься. Ты те булки сама пекла?

Она кивает и пальцы свои с его пальцами сплетает. На меня взгляд вдруг подняла.

— Ой.

Руку из его руки вырвала.

— Кто там? Ольга Михайловна? Очень хорошо, что вы пришли. Тут Валя согласилась мне по дому помогать… безвозмездно, так сказать. Так что вы можете больше не дежурить со мной и ехать домой.

Щеки девушки вспыхнули, а у меня сердце дернулось и сильно сжалось. Больно. Неожиданно и очень больно. Я выскочила из палаты и тут же дверь прикрыла, о стену спиной облокотилась, глаза закрыла, тяжело дыша. Мне словно все внутренности обожгло серной кислотой, словно раскаленным железом там все испепелили, и перед глазами пальцы его… как руку Валечки поглаживают. И голос этот. Тембр, как когда и со мной… Бросилась к лестнице и возле подоконника стою, чтоб отдышаться и успокоиться, но дышать нечем и орать хочется, стекла бить.

— Ольга, вы чего здесь стоите? Добрый день.

— Здравствуйте.

Обернулась к Антону Юрьевичу, рассеянно поправляя волосы за уши.

— У вас что-то случилось?

— Нет, все хорошо.

— А я вас порадовать шел — мы завтра вашего подопечного выписываем. Я вам свой номер оставлю и того врача из столицы. Насчет инвалидной коляски я договорился, и скорая с нами работает, перевезут его домой и помогут занести в дом.

— Спа…спасибо. Я вам очень благодарна. Простите, мне идти надо.

Глава 17

Я помнил всё и всё забыл

Кого искал, кого любил

Я проходил сквозь эти стены

Я не хочу смотреть назад

Где пламенеющий закат

Себе и мне вскрывает вены

Мимо нас, мимо нас пьяное солнце

Оно уйдёт и больше не вернётся

Ну что же ты молчишь, не поднимая глаз?

Мимо нас

Мимо нас, мимо нас люди или птицы

Они летят, чтоб всё— таки разбиться

Убей меня потом, но только не сейчас

Сейчас

(с) Алексеев. Пьяное солнце

Смотрел на экран ноута и скрипел зубами, кусал щеки до мяса. Перед глазами ее лицо, ее глаза огромные. Как смотрит на него, как прикладывает лед, как потом отвечает на звонки Боди. Перепуганная она была. А он…он думал, что взволнованная, что плачет из— за брата.

На флешке позорные, мерзкие, убийственные записи, где видно, как Богдан ее бьет. И каждый удар Демону под дых, по ребрам, по легким. Потому что дышать не мог, потому что сворачивало узлом все внутренности. И голос ее «Не надо, Бодя…пожалуйста, я не буду так говорить, прости, не надо, не бей, только не в живот».

Сууууууукаааааааа. Орало внутри, и он еле сдерживался, чтобы не выбивать костяшки о стены, потому что в соседней комнате спала Поля. Обхватил голову руками, стараясь не стонать, и вдруг ощутил, как к нему кто-то прикоснулся, вздрогнул и увидел огромные глаза Поли перед собой. Не удержался и крепко ее обнял. И мелькают в голове эти проклятые кулаки, эти удары, эти мольбы «только не в живот». Мразь. Откопал бы и убил лично. Гори в аду, Бодя! Гори там вечно!

Поля не вырывается, ручонками обняла его за шею и сопит ему в ухо. Терпит маленькая. Поднял на руки и понес обратно в спальню, уложил в кровать.

— Ты из— за мамы?

И пальцем трогает его щеки, как будто вытирает что-то. Кивнул и укрыл ее пледом.

— Она поплавится. Я знаю. А ты не плачь. Мальчикам нельзя плакать, понял? Ты же сильный и большой. Я не плачу.

Кивает, гладит ее по светлым волосикам.

— Обязательно поправится. Обязательно.

Скорее себе, чем ей. И голос врача звучит эхом, бьет кувалдой по мозгам.

«— Ни говорить, ни двигаться, ничего не сможет.

— Как долго?

— Возможно, всегда.

— А операция?

— Мы не волшебники и не маги. Сделали, что могли. Есть повреждение позвоночника, травма головы, сотрясение мозга. Мы ее собирали по кускам, понимаете? Еще неизвестно, переживет эту ночь или нет.

Сказал так цинично и жестоко, как обычно умеют только врачи. И он знал, что он самый лучший, что специально из столицы приехал ее оперировать. Ему позвонили. Филатов Дмитрий Павлович. Один из лучших специалистов в стране. А Демон смотрел на него и думал о том, что если она ночь не переживет, то и он, профессор этот, тоже последнюю ночь дышит.

— Никакой надежды?

— Надежда есть всегда. Реабилитации, возможно, еще операции через время, массажи, уход.

Говорит, а он на нее смотрит. Как дышит очень слабо, как изо рта трубка толстая торчит и ручки… какие же у нее маленькие ручки все в этих бинтах и иголках. Ужасно хочется ощутить эти руки на своих волосах, на своей коже.

— Надо смотреть после того, как в себя придет. Будут осмотры неврологов, хирургов, ортопеда. Главное, она пережила операцию, мы и в этом не были уверены. У нее очень низкий гемоглобин. Питалась, наверное, ужасно. Кто только довел до такого.

Ударил по яйцам со всех сил. Так, что чуть пополам не скрутило. Она впроголодь с малышкой, а он ее добивал. Ничем не лучше Боди. Бил наотмашь, ставил подножки и добивал с особой изощренностью.

После операции всю ночь там сидел. На полу возле кровати. Прогнать его не смели. Галай же он. Перед ним только на цыпочках и шепотом. Заходили и выходили медсестры, трогали мониторы, записывали показания и качали головами. Он боялся спросить, как она. Боялся услышать, что стало хуже. Не знал, как смог бы дальше жить и дышать. Под утро заговорил с ней вслух и свой голос с трудом узнал.

— Ты не можешь умереть, Мишка. Нельзя тебе. Поля дома ждет. Совсем одна. Никого нет кроме тебя у нее. И Даша твоя… Слышишь? Не ради меня. Ради них нельзя. И ради меня… совсем немного.

И на руку ее смотрит, тронуть уже не смеет. Помнит, как в прошлый раз тронул, и ей плохо стало. Утром медсестра подошла, за плечо его потрепала.

— Обход скоро. После обхода Дмитрий Павлович поговорит с вами. Ей лучше. Я вижу. Она начнет выкарабкиваться. Показатели улучшились».

— Спи.

— Да. Ты первая. Закрывай глазки.

Закрыла и его за палец взяла, сжала в ладошке. Маленькая копия мамы. Еще одна блондинка, которая украла кусок его сердца. Даже не думал, что оно настолько безразмерное, и там найдется место для кого-то кроме него самого, а там ого— го сколько.

Никогда раньше с детьми не сидел, близко не видел. Они казались ему инопланетянами со своими законами, языком и особым меню. Весь день убирал разгром, устроенный какими-то ублюдками, которых он собирался найти, но позже, когда все немного станет более или менее понятным. Пока что он, как слепой котенок, тыкался по жизни в совершенно незнакомом ему мире и не ощущал почвы под ногами.

Посмотрел на тумбу с фотографией, где Михайлина с Полей обнимались в подсолнухах и смеялись. Счастливые.

«Ты вернешься домой и будешь так же улыбаться. Обещаю! Все хорошо будет!»

* * *

Любовь Валентиновна напоминала ему змею. Скользкую, худую, черную гадюку. С тонкими губами, серой родинкой на подбородке и злобным взглядом из— под очков. Она что-то писала в журнале и, когда он пришел, вначале даже на него не посмотрела.

— Мы не разрешаем встречи с не родственниками. Тем более девочка уже завтра уезжает в новую семью. Мне жаль, но я ничем не могу вам помочь. Вы можете обратиться в органы опеки и…

Ему пришлось ее заставить посмотреть. Со всех сил ударил кулаком по столу и смел ее журнал на пол.

— Ты, змея подколодная, на меня смотри, когда я с тобой разговариваю.

От страха заведующая уронила шариковую ручку, и очки свалились с одного уха, теперь она смотрела на него одним глазом без очков, а вторым через стекло.

— Вы…вы…вы…что себе позволяете. Это немы…с. ли…мо…Немедленно уходите!

— Слушай меня внимательно, змея! Говорю один раз. Поэтому очень хорошо запоминай. Меня зовут Демьян Галай, и завтра я заберу эту девочку! Поняла? Я ее заберу! А сейчас ты встанешь со своего трона и отведешь меня к ребенку! Иначе я тебе шею сверну и скажу, что так и было. Поняла?

Молчит, подбородок вместе с отвисающей родинкой трясется.

— Я спросил, ТЫ ПОНЯЛА?

Быстро закивала.

— Вот и хорошо. Встала и пошла. На раз— два— три. Я считаю: РАЗ!

Она вскочила с кресла, быстро поправила очки, засуетилась.

— ВЫ бы так сразу и сказали, что вы сын генерала. Я бы вас отвела к ней… но ваш отец распорядился, чтобы мы не чинили препятствий в удочерении. Все бумаги подписаны, оформляется загранпаспорт на девочку.

— Кто распорядился?

Он думал, ослышался, думал, показалось.

— Никита Сергеевич. Сам лично звонил. Сказал, что все документы в порядке, и немецкая семья может забирать Лерочку… то есть Дашу.

— Ясно. Так вот есть поправочка — не сможет забрать. Теперь я опекун Даши, и все бумаги предоставлю вам завтра утром. И заберу ее тоже я. Поняла?

— Дда…да, я поняла. Сейчас тихий час. Я к вам ее приведу. Подождите, хорошо?

— Поторопись.

Вышла из кабинета, и он заметил, как сотовый выхватила. Догнал и отобрал смартфон.

— Он тебе не нужен. Получишь, когда я уеду.

Не посмела возразить, пошла по коридору, подвернула несколько раз ногу. Ведьма проклятая. Звонить удумала. Посмотрел, какой номер набирала, и рассмеялся. До боли знакомый номерок, выученный наизусть. Набрал сам. Ответили не сразу. Секретарша.

— Оставьте ваше сообщение, и Никита Сергеевич вам перезвонит.

— Скажи папе, что это я, и сейчас же соедини.

Голос отца заставил поморщиться от отвращения.

— Да! Что ты себе…

— Не будь предсказуемым. — перебил бесцеремонно, копируя его же тон. — Позволяю все, что хочу. Твое воспитание, папа, а точнее, его отсутствие. Ты ведь так был занят Бодей, своей карьерой и своей новой молодой дыркой.

— Откуда у тебя этот телефон? Ты совсем сдурел, сопляк? Из— за нее?

— Папа, гораздо больше тебя должно заботить, что у меня флешка, на которой твой старший сын бьет беременную девушку и нюхает кокаин. У тебя дома, папа, нюхает. Как думаешь, сколько мне отвалят СМИ за такой компромат? Или твои конкуренты. Как там второго кандидата зовут, Ефимов? А я могу даже лучше… я могу сразу в сеть с независимого сервера. Прямо в ютуб. На весь мир. Твои избиратели схавают? Или твоя предвыборная накроется медным тазом?

В трубке тишина. Мертвая. Гробовая. Затем глухим голосом:

— Что тебе надо?

— Девочка. Я хочу, чтобы задним числом она уже была моей. Удочерение, опека. Мне насрать, как ты это оформишь. И чтоб ни одна мразь не могла вывезти ее из страны.

— Мальчик! Ты кем себя возомнил? Иисусом? Ты что творишь? Куда ты лезешь! Девочку уже удочерили, и завтра она вылетает в Мюнхен! С важным человеком! Не лезь! Тебе больше всех надо?

— СЕГОДНЯ ОНА УЕЗЖАЕТ СО МНОЙ! ДОМОЙ! И мне насрать, как ты это провернешь! Понял? Иначе эта гребаная флешка разойдется миллионным тиражом!

— Ты…ты понимаешь, что это означает? Ты больше никогда ко мне не приблизишься!

— Не переживай, я даже на твои похороны не приду!

— Ублюдок!

— Да, папа. Я ублюдок! Да кто угодно. Насрать. Разговор окончен. Жду бумаги об опеке. Пусть твой курьер привезет на квартиру к Михайлине, где мы с твоей внучкой теперь живем.

— Малолетний придурок! Ты жизнь себе портишь!

— Нет! Я только начинаю жить! Как человек, а не как мразь! У тебя двадцать четыре часа, исправить хотя бы одну подлость!

Отключил звонок и увидел, как Любовь Валентиновна ведет по коридору очень худую, высокую девочку с огромными невероятными глазами и тоненькими прямыми волосиками, падающими на худые плечи. Она смотрит таким тоскливым и больным взглядом, что Демону становится страшно. Таких глаз не должно быть у ребенка.

— Я за тобой пришел. Я от Мишки. Пойдешь со мной?

И руку ей протянул. Она посмотрела на заведующую, потом на него. Высвободила тонкие пальцы из клешней Змеюки и быстро пошла к Демону. Взяла его за руку и на удивление крепко сдавила его ладонь своей хрупкой ладонью.

— Пойду. Я — Даша.

— А я — Дёма. Скажи Шапокляк досвидос, и поехали. Домой.

Усмехнулся, и она усмехнулась в ответ. Только глаза остались грустными.

Глава 18

Я по частицам собираю твой портрет

А ты рисуешь мое сердце на окне

Я подарил его, открыл тебе одной

Но почему оно пробитое стрелой?

Я по частицам собираю твой портрет

А ты рисуешь мое сердце на окне

Я подарил его, открыл тебе одной

Но почему оно пробитое стрелой?

Почему так пусто на моей душе?

И почему сегодня, будто сам не свой

Если я не твой, значит я ничей

Все, что нужно мне, это лишь быть с тобой

Я не знаю, сколько продержусь еще без тебя

Люби меня, любимая, моя

Я не знаю сам, когда снова посмотрю в твои глаза…

Я по частицам собираю твой портрет

А ты рисуешь мое сердце на окне

Я подарил его, открыл тебе одной

Но почему оно…

Наши ссоры на повторе, но ты моя слабость

Нет причин искать причину, что бы ты осталась

Они говорили, я тебе совсем не пара

Я тебе не парень, но это нас не парит

Мы погнали, дай мне руку

Улыбнись, хоть на минуту

Подойди же ближе, подойди и обниму я

Давай просто будем рядом

А больше и не надо

Я по частицам собираю твой портрет

А ты рисуешь мое сердце на окне

Я подарил его, открыл тебе одной

Но почему оно пробитое стрелой?

(с) Дабро

Ему было страшно к ней идти. Хотел, всей душой разрывался — так хотел, но боялся. Казалось, в глаза ей посмотрит и сдохнет на месте, если увидит в них ненависть. Не сдох. Вытерпел. Много всего было в ее глазах. И ненависть, и боль, и ярость. Демьяна первым впустили в палату. Пока без девочек. Предварительно врач принял его у себя. Торопливый, дерганный, нервный. Как будто на одном месте устоять не может. Странно, как этот человек операции по много часов выдерживает.

Он постоянно что-то крутил в пальцах, этот столичный светила. И когда разговаривал, в глаза смотрел изредка. Как сам с собой. Как себе все говорит. Или ему все равно, что думает оппонент. Выносит приговор так легко, так привычно с этой невыносимой долей цинизма, присущего всем врачам, привыкшим к людскому горю, к боли и к смерти.

— Возможно, заговорит, возможно, начнет двигать руками, головой. Через время сможет сесть. А возможно, так и останется лежать в постели. Препараты нужны дорогие, редкие. Список я написал и оставил у вашего лечащего врача. Если будут улучшения и прогресс, можно говорить о следующих этапах, о реабилитационных центрах. Пока что ждем.

— Я читал, что с таким повреждением позвоночника есть шанс встать на ноги. Что могло быть хуже и …

— Один на тысячи больных.

Посмотрел наконец-то в глаза. Серые, усталые. Кажется, ужасно сонные. Вот— вот закроются, и так и уснет на столе. Раздражение начало сходить на нет. Этот человек спас Михайлину, вернул ее к жизни. Только за это Демьян готов проглотить свой язык и терпеть любой цинизм и равнодушие. Терпеть что угодно ради нее. И как он раньше не понимал этого… что все из— за нее в его жизни, и что смысл она всегда имела только ради НЕЕ. На этом взращена его ненависть и боль — невозможность быть с ней.

И в голове музыка играет, и несколько строк крутятся, заплетаются, беснуются в голове…

Если я не твой, значит я ничей.

Все, что нужно мне, это лишь быть с тобой.

— Примерно такой же, как шанс, что вам на голову упадет кирпич. Но он есть. А значит, и у нее есть шанс пойти.

— Я понял. Какие мои действия сейчас?

— Сейчас уход, массажи, уколы. Максимум уделять внимание реабилитации, питанию. Витаминам и позитивному настрою. Это все. И верить…верить в чудо. Ее заставьте поверить. А это самое сложное. Не захочет встать — не встанет никогда.

— Я постараюсь.

— Постарайтесь. Осознание, что она в состоянии растения, уже к ней пришло. Мы с ней говорили. Она все слышит, понимает. Говорить трудно из— за травмы и больно. Возможно, придется учить делать это заново, помогать, как и держать ложку, расчесываться. Все самые элементарные вещи. Вы ей кто? Брат? Это круглосуточный уход. Я бы на вашем месте подумал о каком-то пансионате, где больная сможет находиться под присмотром.

— Я…ее…муж я ее. И нет. Нам не нужен пансионат. Я сам справлюсь.

Скептически вздернул бровь и что-то начеркал на маленьком листке бумаги.

— Это номер центра. Если передумаете, позвоните. С такими больными тяжело, и скоро ваш энтузиазм поубавится.

— Посмотрим. Адрес мне не нужен. Спасибо за консультацию. До свидания.

Развернулся и вышел из кабинета. Чесались руки хорошенько вмазать светиле, чтоб не умничал и не решал за кого-то, рекламируя центры своих коллег. Спустился по ступенькам. Внизу Даша с Полей стоят. Ждут его. Обе маленькие, испуганные, нервничают. Они так ждали этого дня. Считали в календаре, вычеркивали числа. Ждали, когда Михайлина откроет глаза и начнет понимать, что происходит. Заняло время. Почти месяц.

За этот месяц они все многому научились. Особенно он. Жить с детьми, когда привык заботиться только о себе. Привык, что ему самому много не надо. Первый день, когда привез Дашу домой, думал, как справиться с ними. Чем кормить? Он есть готовить не умеет. Только яичницу и макароны с пельменями. Учились вместе. Даша находила рецепты, и они вдвоем чистили картошку, отбивали мясо, резали капусту на борщ какими-то уродливыми, толстыми кусками, пока рядом бегала Поля и кормила своих кукол печеньем. Заходила баба Аня, приносила варенье и блинчики с оладьями. Сказала, что надо Полю в детский сад оформить поближе к дому, возить далеко, как возила мама, не выйдет. Придется обойтись без логопеда. Оформил. Чувствовал себя куском придурка, пока стоял и переминался с ноги на ногу, записывая, что нужно купить и в каком виде надо приводить малышку по утрам, во сколько забирать. Его мозг отказывался все запоминать, и он завел себе файл в сотовом. Нянечки выбегали посмотреть на него, как на чудо природы. В наколках, со штангой в языке, в косухе с маленькой девочкой на руках и куклой под мышкой.

— Сестричка твоя? — спросила одна из них, самая бойкая с короткой стрижкой, грудастая. Облокотилась о косяк двери, заигрывая и облизывая губы.

— Дочка, — отрезал, и кокетство тут же уступило место сердитому разочарованию.

— Да. У Дёмы есть моя мама, ясно?! — заявила тут же Поля и уперла руки в бока.

Нянечка посмотрела вначале на нее, потом на «отца», хмыкнула.

— Лохматая она у вас. Надо косы заплетать. Не то вши заведутся.

— Косы? — и глаза округлил. Вот чего— чего, а косы он никогда не думал, что надо будет плести кому-то.

— Косы. Или остригите волосы.

Нет, стричь красивые русые кудряшки Полины он не собирался, и, как идиот, почти всю ночь сидел на ютубе с куклой между ног и заплетал ей косы, пока не научился. Утром Полина сразу с тремя косичками, аккуратная, в платьице, пришла в сад и гордо вертела головой. Похожая на маленького, зеленого дракончика, очень серьезного и сердитого. Дракончика, который бдит, чтоб шустрая нянька не строила глазки Дёме. На прощание расцеловала Демона в щеки и крепко сдавила за шею.

— Забели меня побыстлее. Здесь скучно. Я тебя ждать буду.

Ждать. Ему никто и никогда такого не говорил. Оказывается, это пи***ц как круто, когда тебя ждут.

— Заберу пораньше. Зуб даю.

— Смотли, опоздаешь плидется зуб выбить.

И снова обняла. Погладил ее по косичкам, и внутри все защемило от нежности, которая никогда там не жила, а теперь поселилась и хозяйничала, как у себя дома. Постепенно Даша свыклась с жизнью в доме, перестала дергаться от каждого шороха и по ночам смотреть в потолок, засыпая лишь под утро. Оказалось, что она умеет танцевать, рисует красками и лепит из пластилина забавных зверушек. Теперь все подоконники заставлены этими зверьками, а по вечерам Демон брынчит на гитаре, а они обе танцуют. И, оказывается, счастье — это не когда у тебя до хрена бабла, не тогда, когда телки ноги раздвигают по первому свисту и под тобой крутая тачка. Нет. Счастье вот оно. Две девчонки сделали из штор какие-то наряды и прыгают посреди комнаты под его музыку. Но для всей его полноты не хватает ЕЕ. Вернется домой, и тогда он будет счастлив в полной мере. Он заслужит его, выгрызет у суки— судьбы.

После оплаты операции подсчитал свои деньги и понял, что надо искать работу, иначе надолго денег не хватит. Впереди есть, на что тратиться. Дашу утром позвал, пока заплетал косу Полине, собирая ее в сад.

— Ну что, Кузнечик, к школе готовишься?

Кузнечиком называл ее за очень длинные тонкие ножки с выпирающими коленками и такие же ручки. Когда она прыгала и танцевала, казалось, они сломаются.

— Ну такое…

— Ясно, значит нет. Слушай, тут такое дело — мне на работу надо идти. Пока не знаю, куда устроюсь. Тебе Полю доверить можно?

— Можно, — ответила очень серьезно, по— взрослому.

— Точно? Потянешь? Или к бабе Ане водить будешь?

— Неа. Я справлюсь. Баба Аня старая, тяжело ей, а Полька звонкая, как петарда. От нее даже у меня голова болит.

— Я не петалда. Сама ты петалда. К бабе не хочу. С тобой хочу. У нее скучно и кота нет. Дёма, а давай кота возьмем?

— Угу, вот кота нам только и не хватает. Букву «эр» начнешь выговаривать, и возьмем кота.

— Так не честно.

— Честно. Давай иди рюкзак складывай.

Накинул куртку, порылся в кармане — вместо пачки сигарет там конфета на палочке и носки Полины. Дожили. Сигареты забыл купить, зато конфету купил.

— Заберешь Петарду из садика, накормишь супом, и идите гулять на площадку. Каждый час звонишь мне, поняла?

Кивнула и затянула свои тоненькие волосики в хвост. Всегда серьезная, почти не улыбается. Всегда сидит, сложив руки на коленях. Хочется встряхнуть и закричать, чтоб бесилась и вела себя как ребенок, что никто ее не накажет. Она разбила тарелку и тут же согнулась, начала закрываться, нашептывая:

— Простите…простите…я не буду так больше, я нечаянно.

И руки протягивает, чтоб ударил за разбитую посуду.

Он тогда ее к себе прижал, а потом они весь вечер били тарелки, подметали осколки, а утром поехали в магазин и купили новый набор.

— Когда к Мишке поедем? — спросила застенчиво и очень тихо.

— Скоро.

— Она ведь придет в себя?

— Конечно.

— А если нет… то ее отключат от аппаратов, и она умрет? Да?

Рывком обнял девочку и прижал к себе.

— Ты что? Никто ее не отключит. Она скоро придет в себя и вернется домой. Даже не думай об этом. У нас в стране нет эвтаназии. И я бы не дал никогда.

— Эй! А я?

Поля втиснулась между Дашей и Демоном и прижалась к нему сама. Грозно посмотрела на Дашку.

— Это мой Дёма, ясно?

Усмехнулся. Вот же ж маленькая ведьмочка.

— Да ради Бога, пусть твой. Я же не маленькая, как ты.

И показала Поле язык. Впервые увидел, как девчонка что-то говорит поперек и чудит.

— И я не маленькая! А ты чужая! Ясно! Откуда ты плишла! Мы тебя не знаем!

Стало больно за Дашку.

Поля хотела толкнуть ее, но Демьян взял малышку за руки и развернул к себе.

— Значит так! Даша нам не чужая, она — сестра твоей мамы. Мы вместе, ясно? Если не будем друг за друга, никогда семьей не станем!

Работу нашел сразу, устроился ночным грузчиком в супермаркете, чтоб днем больше времени проводить дома. Платили каждый день наличными. На жизнь хватало, чтоб деньги деда не трогать. Они для Мишки. Они неприкосновенные.

* * *

А сейчас они обе стоят внизу, держатся за руки и смотрят на него с надеждой.

— Давайте вначале я зайду, а потом попрошу и вас впустить, хорошо?

Обе кивнули и долго смотрели ему вслед, смотрели, как он заходит в палату, как прикрыл за собой дверь.

Сделал несколько шагов к ее постели. Остановился в нерешительности. Ужасно хотелось сбежать. Развернуться и валить отсюда, сесть на мот и мчаться куда-то за город. Но вместо этого подошел к кровати, остановился возле изголовья и, выдохнув, опустил взгляд на лицо Михайлины.

Она смотрела прямо на него, и на ее лице видны только эти огромные голубые глаза и в них….в них бездна отчаяния и ненависти. В них его совесть, и она жрет его поедом, она сжигает его живьем.

Они говорили, я тебе совсем не пара.

Я тебе не парень, но это нас не парит.

Мы погнали, дай мне руку,

Улыбнись, хоть на минуту,

Подойди же ближе, подойди, и обниму я.

Давай просто будем рядом,

А больше и не надо

— Прости…

Одними губами, почти беззвучно. А она глаза просто закрыла, и брови сошлись на переносице, и лицо перекошено, как от боли. И он словно слышит ее оглушительный, немой вопль «НЕТ!»

Глава 19

В никуда промокшие будни

В никуда продрогшие люди

В даль несут свой крест

Я уже не помню начала

Только в этом зале для нас с тобой

Давно нет мест

А мы летим вместе с птицами

Чтобы в эту жизнь посмотреть с конца

Всё пройдёт, но свет твоего лица

Навсегда со мной

И над холодными крышами

Падает как будто с небес вода

Ты ведь не поверишь, но я всегда

Чувствую тебя душой

В никуда все птицы и пeсни

В города, где мы были вместе

Не найти пути

Твой я или нет, я не знаю

Но когда— нибудь ты меня за всё

За всё простишь

(с) Алексеев. Чувствую душой

Вначале он впустил Полю. Медсестра контролировала показатели, чтобы состояние Михайлины не ухудшилось из— за эмоций, пусть даже и положительных. Девочка подошла к матери, а потом зарылась, как котенок, в ее руку, ласкаясь щеками. Трогательная картина. Демьян помнил, как точно так же любил прижиматься к рукам мамы. Это особенное ощущение защиты от этих рук. Даже когда ты взрослый, состоявшийся придурок, руки мамы нечто запредельно нежное.

В той жалкой лачуге, где она пропивала свою жизнь, даже там эти руки могли ласково взъерошить его волосы, и на душе теплее становилось. Жизнь не казалась таким вонючим куском дерьма.

— Мама, мамочка. Я так скучала. Дёма говолит, что ты поплавишься, говолит, что велнет тебя домой. А ты знаешь, Дёма тепель наш папа. Он так всем ласказывает. Я знала, что так и будет. Помнишь? Я говолила!

Михайлина смотрит на девочку, глаза наполнены слезами, а он сам готов закричать, готов зарыдать вместо нее. Тонкие пальцы слегка шевелятся, и это бессилие видно на ее лице. Бессилие, передающееся и ему, заражающее своей обреченностью и давящей, как каменной плитой, грузом немых обвинений.

— Он заблал Дашку, и она живет с нами. Я ее не очень люблю. Она командует мной. Сестла твоя.

Глаза расширились, метнулись к Демьяну, потом к двери и застыли, распахиваясь все шире. Увидела сестру, брови вспорхнули вверх, и слезы потекли по щекам. Демон кивнул Даше, чтоб вошла. Он одновременно и хотел, и боялся этого момента. Не знал, выдержит ли сам видеть эту встречу, понимать, сколько было пройдено, сколько она вытерпела ради того, чтобы вернуть свою сестру. Маленькая, беззащитная девчонка. Побои, издевательства, изгнание… и позор.

Он всегда считал, что его с Бодей связывают искренние чувства, что они преданы друг другу и близки, но оказалось, что настоящей преданности и близости он никогда не видел.

Оказывается, люди умеют разговаривать глазами, умеют ими кричать, умеют ими обнимать, сжимать, ласкать. Демон видел этот взгляд отчаянной любви, какой-то дикой радости, облегчения, счастья. Даша прижалась щекой к плечу Михайлины. И ему было страшно, что они что-то сломают в ней, испортят, разобьют. Как будто она вся сделана из тончайшего стекла, и ему самому боязно к ней прикоснуться.

— Сестричка… я дома, слышишь? Я теперь дома. Дёма забрал меня. Мы вместе готовим борщ и печем блины. И для тебя буду печь. Ты вернешься, и я покажу тебе все, что умею. Спасибо…спасибо за него. Он такой хороший, такой…

Удивление в глазах, они расширяются, но на него не смотрят. Как будто его нет. Только на девочек, то на одну, то на другую. А все, что говорит Даша, ему самому кажется неправдой, не про него. Какой он на хер хороший. Не знают они. Подонок он и ублюдок последний. Не знают, как с Мишкой поступил, и что из— за него все это. Ничего, когда она заговорит, они узнают, и тогда ненависть будет жить не только в ее глазах.

— Ты…ты выздоравливай, пожалуйста. Мы тебя очень любим и ждем дома. Пожалуйста.

— Мамочка, выздолавливай и возвлащайся домой.

Он вышел, оставив их там одних, ощутив себя лишним. Как будто ворует что-то, принадлежащее только ей, отобрал ее девочек, отнял ее жизнь. Это его вина. То, что она теперь здесь. Он виноват.

Не простит она его. Он бы и сам себя не простил.

Облокотился спиной о стену и закрыл глаза. И что? Разве это что-то изменит? Нет. Он не уйдет. Он будет рядом. Мишенью для ее лютых взглядов, мишенью для ее ненависти. Он выдержит.

Он готов принять эту войну и быть вечным проигравшим, вечно стоящим на коленях и молящим о пощаде, и насрать, если в чьих-то глазах будет выглядеть тряпкой и слабаком.

— Демьян…

Обернулся, увидел столичного Светилу с бумагами в руках и с каким-то чемоданчиком. Свою миссию выполнил и выметается подсвечивать в большом городе. Пересчитывать перепавшее баблишко, купить жене кольцо с бриллиантом.

— Я уезжаю. Здесь все, что нужно делать. Я по пунктам расписал. Воюйте! Может, победите!

Неожиданно. Не думал, что Светила своими пальцами лично распишет программу ухода, но он расстарался. Сунул бумагу Демону и спустился по лестнице вниз быстрым шагом.

— Удачи! И спасибо!

— Если что, сохраните ту визитку…мало ли!

ДА! Он будет воевать! С ней, со всем миром! А визитку давно вышвырнул. Ему не нужны адреса всяких центров. Он сам охереннейший центр.

Зазвонил его сотовый, увидел номер отца. Хотел отключить звонок, но все же ответил. Придет время, когда он сможет забыть этот номер, как и этого человека.

— Да.

— Флешка. Я хочу ее получить сегодня.

Как привык. Приказным тоном. Как со своими плебеями, лижущими ему зад.

— Это все, чего ты хочешь? О внучке неинтересно спросить?

— Неинтересно! Где флешка, Демьян?

Как в свое время было неинтересно и о нем, о Демоне. Вспомнился разговор матери по телефону. Ему тогда лет десять было.

«— Дема скучает по тебе, когда ты вернешься?

— Скажи мне, что там насчет банкета у Соколовых? Позвони, спроси — не перенесли они из— за праздников?

— Я сказала, что младший сын скучает по тебе.

— Он мужик. Переживет.

— Он переболел недавно пневмонией. А ты уже три месяца в командировке.

— Выздоровел же. Значит, все хорошо. Позвони Соколовым. Мне пора».

И с тех пор ничего не изменилось. Ему интересен только он сам. В какой-то мере его новая жена и новый сын, с которыми его видно в рекламных, предвыборных роликах. Семьянин, молодца, красава. Так о нем пишут в соцсетях. Показушная семейная жизнь, показушный отец и был показушным сыном.

— Завезу вечером в обмен на документы об опеке. Они готовы?

— Готовы.

— Скоро буду.

* * *

Внимательно прочел бумаги, поставил свою подпись, потом свернул их и сунул за полу куртки. Флешку швырнул на стол. Направился к двери. Больше им и говорить не о чем. Да и никогда не было, о чем.

— И как долго ты будешь играть во взрослого героя?

Не обернулся. К черту провокации и вывод на эмоции. Власть Никиты Галая на своего младшего сына осталась в прошлом.

— Ты хоть понимаешь, куда влез из— за нее? Понимаешь, чему помешал и чего мне стоило прикрыть твою задницу?

Остановился у двери. Ну вот и начались упреки. Этого стоило ожидать. Галай— старший очень любил хвалиться своими достижениями и упрекать в своих милостях сыновей.

— Это стоило тебе чертовой информации, которая могла помешать прийти к власти. Будь иначе, ты бы не расстарался.

— Что с учебой?

— На хер твою учебу!

Вышел в коридор.

— Ты не Галай! Ты бесхребетное чмо! Тобой баба вертит! Ты членом думаешь, а не мозгами! Мне этот немец нужен. У меня с ним дела важные! Это политика!

Все же обернулся.

— Нет, я Галай. Это ты осквернил благородную фамилию и замарал ее своими делишками. Живи в своем мире, папа, расти последнего сына, который у тебя остался, только смотри не вырасти еще одну мразь вроде твоего покойного отпрыска.

— На что жить будешь, сопляк? Ни копейки не дам!

— Проживу! Не волнуйся!

Ну вот и все. Один раунд окончен. Хлопнул дверью и на улице втянул воздух полной грудью. Оказывается, вот она свобода, когда никому и ничего не должен. И ни от кого не зависишь. И пусть в животе урчит иногда, но это херня по сравнению с эйфорией и осознанием себя человеком.

* * *

Первый раз шел к ней, как на бой, вооружившись только одной уверенностью, что должен пройти этот уровень, а дальше станет легче. Перебороть этот барьер, перешагнуть через него. Но больше всего страшно смотреть в глаза своей совести.

Несколько дней изучения массажа по видео урокам, регистрации на форумах, где общаются родственники и сами «спинальники», так их называют в сети. Читал и чувствовал, как страх и обреченность наползают мрачной серой тучей, как давят на мозг, и вера отходит куда-то назад и трусливо поджимает хвост. Надежда слабая, зыбкая, похожая на комок желе отвратительный и скользкий. Но он жрет эту надежду огромной ложкой, давится, глотает и убеждает себя, что ни хера, ни хераааа. У него все получится. Иначе и быть не может. Она станет той самой единицей, у которой выходит. Станет, и все. Тем самым кирпичом на голову.

В палату зашел готовый к бою. И тут же понял, что проиграл. Один взгляд на нее, и руки сами опустились, и хочется сползти на пол и сидеть там, как побитая собака, жалобно скуля и вымаливая прощения. Но это не то, что ей нужно. Его слабость сломает их обоих.

— Здравствуй, Мишка. Как ты?

Тупой вопрос. Совершенно идиотский. Но, а что спрашивать у девушки, которая из— за него практически не двигается. С чего начать долбаный разговор палача и жертвы?

Не реагирует, даже глазами не повела. Смотрит в потолок. Как будто там есть что-то жизненно важное и интересное, намного интереснее его.

— Она так все время. На нас не обращает внимание. Кормить себя не дает. Кормим через капельницы, но врач предлагает через зонд, если не начнет открывать рот. С этим надо что-то делать. Пока она не говорит, трудно даже психиатра пригласить. Мы можем начать давать антидепрессанты, но на данный момент она принимает серьезные препараты, и было бы нежелательно…

— Ясно. — оборвал речь медсестры, он не хотел, чтоб о Михайлине в ее присутствии говорили в третьем лице. Как будто она не имеет ни на что прав и вовсе не человек.

Сунул медсестре пару купюр, и та вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

— Я пришел с тобой поговорить.

Подошел к постели, поставил рюкзак на стул. Поговорить он пришел сам с собой. Она вряд ли поддержит этот разговор даже взглядом. Всем своим видом давая ему понять, что она была бы счастлива, если бы Демон сдох. Желательно прямо сейчас и прямо здесь.

— Девочки привет передавали. Даша пирог испекла, ждет, когда ты сможешь попробовать. Вы с ней очень похожи. Не только внешне, но и характером.

Не смотрит. Даже веки не вздрагивают. Как будто не слышит его, но он знает, что слышит. Со слухом у нее все хорошо.

— Ты, конечно, можешь делать вид, что тебе ни черта не нужно, и ненавидеть меня лютой ненавистью, но девочки ждут тебя дома, и ты могла бы попытаться ради них хотя бы пошевелить пальцем. Ты нужна им.

Никакой реакции. Даже в этих бинтах красивая, тонкий профиль, длинные ресницы, аккуратный вздернутый нос и острый подбородок. И он ощущает это щемящее… там в груди, там, где сердце всегда бьется быстрее в ее присутствии.

— Ладно. Молчи и делай вид, что ты глухая, а я займусь тем, ради чего пришел.

Было страшно откидывать одеяло и увидеть ее худые безжизненные ноги с тонкими лодыжками и висящими плетьми ступнями. Но он это сделал быстро и решительно. Ожидал, что это вызовет отвращение, но ничего подобного не произошло. Это все те же ноги. Красивые, длинные. Эти ноги обнимали его бедра, когда он вбивался в ее тело… и он, бл*дь, сделает все, чтобы повторить.

Заметил, как распахнулись ее глаза и стиснулись челюсти. Не хочет, чтоб прикасался. Нервничает. Пусть привыкает. Теперь он будет часто это делать. Каждый день. Как написано в программе, как рекомендуют врачи.

— Да, Мишка, я буду массажировать твои ноги, руки, пальцы, пока ты не начнешь ими шевелить. И мне насрать, хочешь ты этого или нет.

Зажмурилась и скривилась, как от боли. Нет, он не видит этого. Не видит, насколько она не хочет его прикосновений.

По началу не получалось, он ронял ее безжизненные ноги, ее руки, которые, как у куклы, безвольно изгибались в его ладонях. Но он растирал ее пальцы, сгибал и разгибал ноги и руки. А когда встречался с ней взглядом, видел там крик и адскую ненависть. Настолько едкую, что казалось его разъедает серной кислотой. И все равно не прекращал разминать каждую фалангу с непоколебимым усердием, с настойчивостью. Получаться будет с опытом. Так было написано на этих форумах. Ему давали советы, как лучше, слали фотографии. Он даже завел себе несколько друзей и часто проводил свободное время в переписке с ними.

«Она должна захотеть встать. Понимаешь? Это самое главное. Сделай так, чтоб захотела!».

Для него день начинался в семь утра, когда Дашку и Полю надо было собирать в школу и в сад, затем к Михайлине. Переворачивать, массажировать, помогать реабилитологу, привозить чистые вещи, бежать в аптеку и по интернет— сайтам заказывать то, чего не достает. Договариваться с доставкой из Европы.

Каждый визит под ее равнодушным и злым взглядом. Она всегда встречала его неизменным презрением и не провожала. Упрямо в потолок или в окно. Никакой реакции. Словно он червь, пустое место. И это было сложнее всего — видеть себя в ее глазах ничтожеством, понимать, что она права. Он и есть ничтожество. Слепое, глухое, обведенное вокруг пальца своей семьей ничтожество. Не добившееся ничего в своей жизни.

Бывали моменты — он выбегал на улицу, тяжело дыша, чувствуя, как нет сил и терпения, как от ее ненависти хочется опустить руки, хочется взорвать на хер всю эту больницу. Закурит, сразу подряд несколько сигарет, и обратно к ней. Пытаться в очередной раз накормить с ложки, но она не размыкает челюсти. Никаких продвижений. Никаких реакций.

— Черт!

Швырнул ложку, взъерошил волосы.

— Скажи, ты не хочешь выйти отсюда? Не хочешь к детям домой? Тебе нравится лежать здесь? Для тебя нет ничего важнее твоей ненависти, да?

Выскочил в коридор, тяжело дыша. Мимо парень на коляске проезжал, остановился напротив.

— Что? Нервы сдают? А у нее, думаешь, не сдают? Она в отличие от тебя даже сказать об этом не может. Для нее жизнь остановилась, понимаешь? Она себя человеком не чувствует, не то, что женщиной. Ты ведь даже не спрашиваешь, чего бы ей хотелось, верно?

Он знает, чего бы ей хотелось — не видеть его никогда.

— Представь себя на ее месте. А хрен там… Вы никогда не сможете этого сделать. Сытый голодному не товарищ. Только жалостью своей душу рвете.

Развернулся и дальше поехал. А Демон глаза закрыл, несколько раз глубоко вздохнул и вернулся обратно в палату. Сел рядом.

— Хочешь, чтоб я ушел? Ненавидишь меня? Но если я уйду, Мишка, больше никто не придет. Понимаешь? Никто. Нужна ты мне. Даже такая. Даже если никогда не заговоришь и не встанешь. Нужна! И я буду приходить. Приползать буду. Биться буду, пока на ноги не встанешь. А ты встанешь! Поняла?

Взгляд поднял и с ее глазами встретился. Впервые на него посмотрела за долгое время.

— Я люблю тебя, понимаешь? Я. Тебя. Люблю. И делай с этим, что хочешь!

* * *

Вечером подремал три— четыре часа, поужинал. Петарду спать уложил и на работу. Отгрузил в супермаркете товар и под утро склад сторожить. Платят раз в неделю наличкой. Хватает и на еду, и оплатить всякое там. Когда себе что-то позволял, забыл. Перешел на дешевое курево, забыл запах ресторанной еды. И на хер бы оно все нужно, если Петарде в сад пластилин купить приспичило, а Дашке новый рюкзак, а то в школе нищебродкой дразнить будут. И больничные счета. Непомерные, огромные. Лекарства, препараты, процедуры, специалисты. И подсчет чуть ли не каждый день. Научился со списком в магазин ходить, научился бюджет на неделю выделять.

— Дём, на завтра фломастеры нужны на труды. Ты только самые дешевые возьми, хорошо?…. Я бы и без них обошлась, но…, — робко, никогда нагло не выпрашивая.

— Купил. Все купил.

Выложил на стол новый пенал, ручки, фломастеры и карандаши. В магазин зашел и увлекся, уже на кассе выгребал последние копейки, но ничего не вернул обратно. У Дашки должно быть все самое лучшее. Она и так ни хрена в этой жизни не видела.

— Дёёмааа, а как же целую неделю жить теперь будем?

Обняла его за шею, счастливая и в то же время расстроенная, что он растратился.

— Порвемся. Я еще одну работу нашел.

— Какую?

— Бар охранять буду.

— В субботу и воскресенье теперь тоже не с нами?

Спросила грустно и погладила его взъерошенные волосы.

— Прости, Кузнечик, деньги нужны. Но ты ж справишься, да?

Щелкнул по курносому носу.

— Справлюсь. Петарда уже привыкла ко мне. Слушается.

— Вот и хорошо. Вы поладите. Я знаю.

Кивнула и в этот момент ужасно на сестру свою была похожа. Сердце тоской сжало. Ощутил, как соскучился. Полдня не видел и опять поехать хотелось.

— А…Михайлина? Когда ее выпустят?

— Скоро… как улучшения будут, так и отпустят.

— А они будут?

Не верили даже дети. Все держалось только на нем.

— Обязательно будут. Утром к ней все вместе поедем.

Но утром они никуда не поехали.

* * *

Странно стоять по ту сторону от красивой жизни. Стоять и смотреть с улицы на праздник души и тела, который устраивают его сверстники. Наркота, выпивка, телки. Отжигают по полной. Проходят мимо него, даже не замечая. А он на входе, как придурок. На селекции. Второсортный. Сам когда-то даже не помнил, как они выглядят эти охранники. А теперь стоял, как они, в куртке с логотипом, в бейсболке. Прав отец. Никто он и ничто. Без денег в этой жизни ты ноль без палочки.

Надо думать, что замутить. Когда-то вместе с Нирваной прикидывали магазин с IQOS открыть, вложить деньги деда, а теперь деньги ушли на другое, намного более важное.

— О, бл*! Ни хрена се! Демон, ты ли это?

Увидел Нирвану с двумя девками блондинками. Как всегда под чем-то, девок за задницы придерживает. Ухмылка злорадная до ушей. После их последнего разговора дружба больше не заклеилась.

— Кто это? Твой друг? — удивились блондинки. То ли близнецы, то ли он одинаковых где-то вечно находит. Они сейчас все на одно лицо. Одинаковые, выпяченные «уткой» губы, обтянутые скулы, накладные ресницы, брови в пол— лица и волосы до задницы. Тоже накладные. Винировая улыбка, силикон прет из— под тесного платья. Соски то ли настоящие, то ли тоже приклеенные торчат торчком.

— Та да. Дружбанелло мой. Ну что, бро, ты че тут делаешь? Работаешь? Реально?

— Работаю. Иди давай. Развлекайся.

Ощущение, что сегодня кому-то пустят кровь, появилось где-то на уровне затылка и застучало в висках.

— Че хмуро так? А ты че… эту училку пое**ваешь в больнице? Правду говорят?

— Иди давай. А то тебя самого в больнице пое**вать будут.

Мрачно посмотрел на бывшего друга. Тот плохо себя контролирует, нанюхался дури.

— Че он борзый такой? Нирвана, кто этот придурок? — спросила одна из телок. Вторая в этот момент усердно строила ему глазки и облизывала раздутый рот.

— Закрой рот соске своей! И вали отсюда!

Нирвана перестал улыбаться.

— Че, в натуре, на работе? Из— за этой шлюшки? Которая вначале перед братом твоим раздвигала, а теперь тебе отсасывает? Она уже научилась причмокивать, или ты ей рот ложкой открываешь?

С рыком бросился на Нирвану. Сцепились, скатились со ступеней, полетели кубарем. Дружки Нирваны набросились следом. Охрана пыталась растащить. В итоге сцепился и с ними. Дрались жестко. До крови. Демьяна били ногами. Когда растащили, он еле разогнулся, трогая ребро и окровавленное лицо.

— Сука…, — сплюнул кровью.

Его рассчитали в ту же ночь. Денег не дали. Выставили пинками.

Шатаясь, побрел домой. Упал на лавочку, в сквере, чтоб малых не пугать своим видом с подбитым глазом и расквашенными носом и губой, там так и вырубился. В себя пришел от прикосновения горлышка бутылки к губам.

— На попей, Антихрист. Ты чего здесь разлегся? А ну давай домой.

Баба Аня с удивительной прыткостью помогла ему встать и подняться по лестнице. Он проспал почти до полудня.

Потом она мазала ссадины самогоном, прикладывала компрессы к ребрам.

— Тебе б в больницу. Ребра могут быть сломаны. За мелких не волнуйся, я присмотрю. Таки влез куда-то. Не можешь без приключений.

— Какая больница? У меня девочки и Мишка.

— Ну хоть сегодня отлежись. Куда с травмами такими?

— Она меня ждет там… одна совсем. Который час?

— Пять вечера почти. Поздно уже ехать.

— Не поздно. Надо. А то подумает бросил ее…

Поднялся со стоном, куртку натянул.

— Посидите сегодня с ними вечером, хорошо?

— Посижу, куда денусь?

* * *

В палату зашел, и она впервые голову повернула, глазами в него впилась. Дышит тяжело, часто. Он к ней сразу, куртку сбросил, за руку взял. Испугался этого выражения глаз непривычного, такого странного. Впервые за все время вот так ему в лицо смотрела, словно звала к себе.

— Случилось что-то?

Молчит, смотрит на него, обводит лицо взглядом каким-то глубоким, живым. Не таким, как раньше.

— Бо— ль— но…

Едва расслышал, с сумасшествием в губы потрескавшиеся ее взглядом впился, не веря своим ушам. А они снова еле зашевелились.

— Бо— ль— но…

— Больно? Я сейчас! Я позову кого-то! Сейчас!

Бросился в коридор, забыв про свои ребра, про колено распухшее. К медсестре подбежал, отталкивая какую-то бабку в цветастом халате.

— Ей болит. Она сама сказала.

— Кто сказал?

— Ярошенко с четырнадцатой, сказала, что больно ей.

На смене другой врач, новый какой-то, он устало и раздраженно на Демона посмотрел.

— Кто? Спинальница? Она не разговаривает. Вам послышалось! Идите. Не мешайте. У нас пересменка.

— Сказала, что больно! Обезболивающее надо!

— Я закончу, и к ней подойдут.

Переклонился через стол и сгреб врача за грудки, вытянул к себе.

— Сейчас пойдешь! И уколы свои возьми! Не то сам в соседней палате ляжешь!

К постели Михайлины подтащил, а сам склонился к ней, всматриваясь в ее глаза, полные тревоги.

— Где больно? Вот врач пришел. Сейчас станет легче.

А она вдруг так отчетливо, но дрожащим голосом спросила:

— Те— бе бо— ль— но?

Моргнул несколько раз. На врача посмотрел, потом снова на нее. И, да, ему стало больно. Пи*дец, как больно. Аж вывернуло всего. Дышать стало нечем.

Глава 20

Тают на ветру и что?

Мы разлетаемся на миллионы осколков

Я тебя нашел из тысячи диких лун

Мне нравится столько

Мне нравится дорога пульс

Мне нравится твои облака

Не надышаться столько им ну и пусть

И этот волшебный закат

Они думали мы упадём

Океанами стали, мне это нравится, нравится

Друг для друга с ума сойдём

Поцелуй, ведь без тебя мне не справиться

Они думали мы упадём

Океанами стали, мне это нравится, нравится

Друг для друга с ума сойдём

Поцелуй, ведь без тебя мне не справиться

(с) Алексеев. Океанами стали

Спустя три месяца…

— Ну что? Едем гулять?

Натянул шапку на Петарду и дернул за бумбон Кузнечика. Обернулся к Михайлине. Она сидела в инвалидном кресле, нахмурив брови и стиснув челюсти. Одевал он ее против воли. У них часто случалась эта война. Она выгибалась, отворачивалась и не давала себя тронуть. Из больницы когда привез ее, самое трудное началось. Борьба с ее стеснительностью, с упрямством. Когда он раздевал ее, она отворачивалась и плакала. И для него это было невыносимо, хотелось бить окна и выносить стены на хрен. Ненависть ее сил лишала. Чувствовал себя последним конченым куском дерьма.

— Я не смотрю. Слышишь? Надо раздеться и помыться, чистую одежду надеть. Бл*дь! Ну чего я там не видел?

Сжимается, слезы катятся, и у него руки опускаются. Черт же все раздери. Как сложно. Не болезнь ее, а вот все это… боль эта. Ему тоже больно. Его наизнанку выворачивает от ее мучений. И понимает, каково это… но кто, если не он.

— Миш… некому больше, слышишь? Только я могу! Пожалуйста, дай я тебя раздену и искупаю. Черт!

Отвернулся и от ярости кулаком по стене вмазал. Михайлина закрыла заплаканные глаза, а он встал с края постели и отошел к окну.

— Давай я помогу. Ты отнеси ее в ванну. А я сама раздену и воду наберу.

Даша стояла в дверях, покусывая нижнюю губу. Посмотрел на Михайлину. Ее глаза засветились надеждой.

— Хорошо. Давай попробуем.

— И судно… я тоже могу. Она стесняется. Не хочет, чтоб ты. Давай я. Я смогу. Я сильная.

— Ладно. Посмотрим.

Но это и оказалось выходом из положения. Помощь Дашки. Ее она подпускала к себе, помогала себя раздеть, разуть. С Демоном все иначе. Стоило ему приблизиться, как она вся внутренне сжималась, каменела, напрягала все мышцы тела, чтобы всячески помешать. Всем своим видом показывая, что не хочет, чтобы он к ней прикасался.

Тот мимолетный порыв в больнице, когда она заговорила, оказался единичным. Врач посчитал, что слова были случайны, беспричинны. Потому что больше не произнесла ни слова.

Кормила ее тоже Даша. Она ждала, пока та придет со школы, а до этого отказывалась есть. Сжимала челюсти и не позволяла кормить. Все силы своего немощного организма направляла на борьбу с ним.

Но Демьяну это не мешало. Точнее, мешало, но он держал себя в руках, терпел изо всех сил и делал то, что предписали врачи.

Соседка Анна знахарку нашла в деревне. Бабку Устинью.

— Ну, да. И колдует, и ваще Баба— яга.

— Ты, Антихрист, если жизни не знаешь, не вякай. Сиди да жуй блины, и помалкивай. Врачевательница она. Скажет — станет на ноги Мишка или так и останется в кресле. Снадобья нужные даст. Поезжай, грю. Я присмотрю за девочками. А ты давай вези ее.

— Я врачам ее показывал. Самым лучшим. Самым крутым и здесь, и в столице. В один голос говорят — не встанет на ноги. В лучшем случае заговорит и зашевелит руками. Мне по бабкам ездить не хватало.

— Ты на свете сколько живешь? Двадцать годков? Зеленый совсем, дурной. Не взбрыкивай. Дурной, грю. Опыта нет, и жизни не видел. А я видела. Много всего видела, и как больные смертельно на ноги вставали, и как здоровых в гроб клали. Все в человеческой вере прячется. Доказательная медицина хорошо, конечно, но, когда не было ее, по— иному народ лечился и выживал, и болячек таких страшных не ведывал. Вези, говорю. Хуже не будет. На адрес.

Ткнула ему в руки бумажку.

— Вперед и с песнями. Врагу не сдается наш гордый «Варяг». Мой отец после войны всегда напевал. С фронта без обеих ног вернулся и мамке моей еще двоих заделал. Плюнуть и растереть твои проблемы.

Блин ему в тарелку подложила и вареньем полила сверху.

— Она не согласится ехать. Там Дашки не будет, а мне она не дастся. Мыть, ухаживать. Ну сами понимаете.

— Девку на плечо и поехал. Сам знать должен, что делать, чтоб бабы тебе давали. Не маленький уже. На выходные забирай и давай, и с Богом!

* * *

— Я санки взяла и коньки.

— Молодец. На каток заедем. Все. Погнали. Харе дома сидеть. И так завонялись, как дохлятина.

— Сам ты дохлятина. Я пахну. У меня духи есть. Мамины.

— Кто без спроса разрешал брать? — рыкнула на Петарду совершенно серьезная Кузнечик.

— Моя мама. Хочу и беру.

Коляску кое— как в лифт затолкал. Первый спустился. Затем девчонки. На улицу вышел, толкая перед собой инвалидное кресло. Погода чудесная, солнце светит, снег искрится, ветра нет почти. Но она его не радует. Его ничего не радует. Он хочет блеск в голубых глазах увидеть. Хоть какие-то эмоции. Хоть что-то. Как тогда, в больнице. Это были мгновения, когда у него сердце зашлось, когда он ощутил себя счастливым на какие-то доли секунд, пока верил, что она это сказала осознанно. Именно ему.

— Ты когда-то говорила, что зиму любишь. Вот радуйся. Пришла зима. Снежная.

Молчит, конечно. Не отвечает. Ни эмоции на лице, ни улыбки, ни черта. И усталость берет адская. Какая-то невыносимая. Как плитой давит.

— Дёмаааа, смотлииии. Я на коньках. Ла— ла— ла. Ой!

И в сугроб заехала. Дашка ее вытащила, усадила на санки. Поехали в сторону большого городского катка. Вокруг жизнь кипит. Праздники на носу.

— Я когда мелкий был, мама меня на этот каток возила. Все хотела, чтоб я хоккеем занимался. А отец против был. Зачем военному хоккей. Он все мечтал, что и я военным буду, и Бодька. Я тоже о хоккее бредил. И мы с ней втихаря с коньками смывались сюда. Потом она коньки прятала в гараже за рыбацкими снастями деда.

На катке народа собралось куча. Не протолкнуться. Девчонки с визгами пролетали мимо, махали им руками. Счастливые, улыбаются. А он хочет и ее улыбку увидеть, хотя бы раз. Один единственный.

— Дёёём, а там коньки напрокат дают. Давай с нами покатаешься.

Посмотрел на Мишку, закутанную в полушубок, накрытую одеялом и обмотанную шарфом. Одни глаза огромные видно. Потом на девочек. Потер красный от мороза нос.

— Да? С вами?

— С нами! Наперегонки!

Дашка весело захлопала в ладоши.

— Да я вас обеих обгоню.

— Не обгонишь!

— Обгонюююю.

Повернулся к Мишке.

— Ты посиди здесь, а я там немного с мелкими покатаюсь. Не обидишься?

Не смотрит на него. Смотрит куда-то в снег. Ладно. С кем он разговаривает? Ледышка и та чувствительней. Она хотя бы от тепла тает.

Натянул коньки, выскочил на лед. Мелкие хохочут, впереди него снуют. На раз— два— три побежали вперед, он клюнул носом с непривычки, они обе его на ноги поднимали, заливаясь от смеха.

— Проиграл конфету.

— Мы не спорили на конфеты.

— Все равно проиграл.

— Ладно! Хитрые морды!

Обернулся снова на Мишку. Сидит в кресле. Не двигается. В голове промелькнула мысль, что безумно хотел бы ее вот так рядом с собой. Носиться по катку. Дурачиться. Чтоб смеялась с него, как когда-то, и он видел морщинки на ее переносице и несколько веснушек на щеках.

А задолбало его все это. Осточертело ему. Смотреть на нее вот так и, как с хрусталем, нянькаться. Сидит там. Как чужая. Как изваяние. Жизнь у нее закончилась. Ни хренааа. Черта с два она закончилась. Проскользил по льду к ней. Схватился за коляску и вытянул на лед.

— Ты че сдурел? — покрутила у виска какая-то дама, и он показал ей средний палец. На хер пошла.

Склонился над Мишкиным лицом.

— Ну че? Покатаемся? Харе сидеть с кислой рожей! Тошнит от тебя! Эй, Кузнечик, Петарда, валите сюда. Сейчас наперегонки со мной бегать будем с Мишкой.

Михайлина судорожно челюсти сжала, глаза расширились. В глазах появился страх. Вот и хорошо. Хоть что-то там появилось. Хоть какой-то проблеск. Пусть даже ужас. Но уже эмоция.

— Не бойся. Хуже точно не будет.

Заверил ее и, схватившись за ручки, разогнался, и поехал. Все быстрее, быстрее, набирая скорость, по кругу с дикими воплями.

— Даааа! Уррррааа! Поехалиии!

— Осторожно! — крикнула Дашка.

Но он ее не слышал. Мчался изо всех сил, впившись в ручки. Пока не споткнулся, и не завалился вместе с креслом на бок в сугробы. Тут же испугался, сердце зашлось от ужаса, и перед глазами потемнело. Идиот конченый! Ее же нельзя травмировать! Придурок! Увидел ее маленькую в снегу, лицом вниз!

— Мишка, прости…черт, простиии, — кричит, ползет к ней, ноги разъезжаются в долбаных тупых коньках. Наклонился, перевернул и…замер. Она смотрит на него и улыбается. Впервые. По— настоящему.

ЭПИЛОГ

Дышать тобой мне бесконечно хочется

И мой покой никогда не кончится

Держи меня, мне без тебя не справиться

Сгорать дотла в твоих руках мне нравится

Они думали мы упадём

Океанами стали, мне это нравится, нравится

Друг для друга с ума сойдём

Поцелуй, ведь без тебя мне не справиться

Поцелуй, ведь без тебя мне не справиться

Океанами стали, мне это нравится, нравится

Я тебя нашёл

Океанами стали, океанами стали

Они думали мы упадём

Океанами стали, мне это нравится, нравится

Друг для друга с ума сойдём

Поцелуй, ведь без тебя мне не справиться

Я тебя нашёл

(с) Алексеев. Океанами стали

— Каждая хворь в голове живет и вот здесь, — бабка Устинья показала морщинистым пальцем на грудь Демьяна, — как змея, пригретая. И человек сам ее кормит болью, страданиями, чувством вины, ненавистью и нелюбовью к себе. Змея издохнет лишь тогда, когда ее перестанут кормить. Понимаешь, о чем я?

— Понимаю.

Бросил взгляд на Михайлину, сидящую в кресле во дворе. Так же неподвижно, так же безэмоционально.

— Все лекарства испробованы. Впереди могут быть операции… всего лишь могут. Но должны произойти какие-то перемены. Но они не происходят. Нет чувствительности в руках и ногах. Она не вернулась. Я делаю массажи, я заставляю ее двигаться, но…ничего не помогает.

И опять тоска эта безысходная наваливается. Он ее гонит, он ей кости голыми руками ломает так, что кажется исколот весь обрубками этими, а она воскресает и голову поднимает, и под кожу к нему забирается, тоска эта гребаная. Когда уже ни веры, ни надежды нет, и хочется сдохнуть.

— Думаешь, не помогает?

— Да…

— Посиди— ка здесь. Я скоро вернусь.

Говорит ей бабка о чем-то, а она на нее даже не смотрит. Как всегда, взгляд рассеялся в никуда, и видит свое бессмысленное «нигде». Почему, бл*дь? Неужели так его ненавидит? Неужели из— за него не хочет вставать на ноги?

Устинья еще какое-то время во дворе постояла, затем вернулась обратно в дом, сбила снег с валенок, скинула тулуп и платок, у двери повесила.

— Бессильна я здесь. Ничем не помогу. В город возвращайтесь.

— Что значит бессильна?

Она как будто кувалдой всю надежду разбила. Осколки больно впились ему в грудину, и дышать стало тяжело.

— То и значит. Не хочет она. А когда человек не хочет, все смысла не имеет. Оставайтесь ночевать, я вам в сарае постелю, а на утро в город поезжайте, пейте дальше ваши умные лекарства. Авось, помогут остальные органы загубить.

Зло взяло. Поднялось внутри черной волной и затопило. Умная какая. А говорят, людям помогает. Шарлатанка. Ни черта она не умеет. Как и думал он. Просто так приперлись в даль такую. Тащил ее в машине и сам плутал по дорогам— лабиринтам. Два раза тачку откапывал из сугробов. В третий в деревню на тросе ехал за внедорожником.

— А травки— муравки ваши там всякие. Снадобья, зелья. Какую-то хрень, которую вы вашим пациентам раздаете. Я все куплю, слышите? Все ваши веники!

От отчаяния руки в кулаки сжались, и, кажется, он сейчас заорет так, что голосовые связки полопаются.

— Ты поутихни. Не надо так возгораться. Ишь, горячий какой. Купит он. Привыкли с города своего приезжать и покупать всякое. Запомни — не всех и не все купить можно. Не все лекарствами и деньгами лечится.

К нему несколько шагов сделала и спросила:

— Ты вот зачем с ней возишься? Зачем привез ее сюда за столько километров? А? Только честно отвечай. Я здесь судить никого не думаю. Не судья. Чай, сама не без грехов. Говори! Зачем?

— Люблю я ее.

Выкрикнул, и как будто порвалось что-то внутри, как будто нужно было ему вот это вот выкрикнуть.

— Вот, — ткнула пальцем ему в грудь, — вот и люби. Только не как сосед, не как санитар и нянька. Как мужик люби. Ясно? Дай ей себя не подопытной, беспомощной инвалидкой чувствовать, а женщиной. Желанной, красивой и любимой. Чувствует она все… и ногами, и руками. Понял? А любовь и не таких больных на ноги ставила.

И в глаза смотрит ему, а в зеленых омутах вся бездна вселенной. Там нет возраста. Там нет времени. Там есть только глубина. Ее не постичь и не понять. Даже жутковато становится.

— А ты…от злости излечись. Не все такое, каким нам кажется, понял? Не все виноватые на самом деле виноваты, не все равнодушные равнодушны. В панцире все живем. Кто-то нарочно, кто-то иначе не умеет или по долгу службы не может.

Не дошло, о чем она. Кто равнодушный и виноватый? Да и какая на хрен разница, если изменений никаких, если за столько месяцев нет ни малейших улучшений. Он уже с ума сходит. Он уже сам скоро больным на голову станет.

Демон ни о чем думать не может кроме как о том, что она чувствует. О том, чтобы вернулась к ней эта проклятая чувствительность. Рука нащупала в кармане визитку Светилы.

«О прогрессах рано говорить, но если к ней вернется чувствительность, особенно в нижних конечностях, то шансы подпрыгнут почти в два раза. Тогда можно будет изменить курсы лечения, назначить интенсивную реабилитацию, говорить о каких-то перспективах. Если это произойдет… в чем я сильно сомневаюсь, позвоните мне, и начнем думать, что дальше делать».

Захотелось порвать ее и вышвырнуть обрывки в ведро.

Устинья постелила им в сарае, который скорее напоминал кладовую, разделенную на две части. С одной стороны ее банки и склянки, с другой раскладной диван, накрытый стеганым одеялом и вязаным покрывалом.

— Будет сильно холодно, дров подкинь в буржуйку. На ней же можешь чай нагреть. На кресле тулуп и куртка мужа моего покойного, можете и ими укрываться. И на вот… вотрешь ей в кожу. Согревает, ускоряет кровообращение. Полезно ей. В том тазу воду вскипяти, в ведрах студёная стоит, еще вчера натягала, как знала, что гости заявятся. Обмой ее, а потом разотрешь и в одеяло укутаешь, чтоб аж жарко ей было.

Поставила баночку на табуретку.

— Завтра уехать не сможете. На окружной авария будет, и дороги перекроют до обеда, а после обеда метель начнется. Так что до послезавтра останетесь. Дров мне за это нарубишь и в соседнее село съездишь за рыбьим жиром к деду одному. И спирту привезешь. Мне настойку делать надо, а пешком по этим сугробам далеко не ушлепаешь.

— Будет? — переспросил, не веря своим ушам. — Или была?

— Да, будет.

Невозмутимо ответила и вышла из сарая, дверь прикрыла за собой и затянула песню бодрым голосом.

— Каким ты был, таким остался. Каким ты был, таким остался, Орел степной, казак лихой… Зачем, зачем ты снова повстречался? Зачем нарушил мой покой? Зачем опять в своих утратах меня ты хочешь обвинить? В одном, в одном я только виновата, что нету сил тебя забыть*1

Печка— буржуйка. Не, ну круто, че. Вот прям сразу взял и разжег в ней огонь. И гугла нет, потому что интернет ни хрена не работает, как и все сотовые ни черта не ловят. Зато у бабы Усти есть телевизор, и он что-то там вещает, слышно аж в сарай.

Ладно, печка, будем воевать.

Получилось раза с двадцать пятого. То спички погаснут, то дрова не так лягут, то пальцы обожжет. Но получилось. Прям героем себя почувствовал. Прям вон тем орлом, про которого Устя пела. Через какие-то считанные минуты в помещении стало жарко, и он скинул теплую куртку, стянул ботинки.

Повернулся к Михайлине, сидящей в своем кресле и рассматривающей огонь в печи. Едва он приблизился, она вся подобралась.

— Мыться будем и растираться. Придется тебе сегодня меня потерпеть.

Глаза широко распахнулись, и пухлые губы закусила.

— Я осторожно… и смотреть никуда не буду. Обещаю. Только не надо сегодня войны, хорошо? Не надо. Устал я от нее. Давай хотя бы один раз… по— человечески. Не как враги.

Отвела взгляд от огня и ему в глаза посмотрела, а его, как электрическим током, прошибло от взгляда этого. Потому что раньше на него так не смотрела… да и он давно перед ней голым по пояс не стоял.

«Вот и люби. Только не как сосед, не как санитар и нянька. Как мужик люби. Ясно?»

Все те разы, которые переодевал, не смотрел на нее, старался сделать все как можно быстрее, старался не задеть… Не разрешал себе ничего такого. Даже помыслить не мог. Как будто мог оскорбить ее или осквернить всем этим. Как будто не имел права.

А сейчас раздевал и замечал снова, какая нежная у нее кожа, какая она шелковистая, и пальцы вспоминали прикосновения, их начало жечь от предвкушения новых. В лицо не смотрел, чтоб не увидеть там ненависть и презрение. Чтоб не передумать из— за ее взгляда, чтобы не мешала ему любить себя… Да, любить. Не трахать, не иметь, а любить. Сегодня он понял значение этого слова, казавшегося ему сопливым когда-то.

Снял с нее толстый свитер, футболку. Судорожно сглотнул, когда потянулся к застежке лифчика. Как тяжело она дышала. Как будто вот— вот задохнется. Ему самому казалось, что он задыхается, когда на грудь ее посмел посмотреть. Перед глазами сверкнули картинки из прошлого, как мял эту грудь, как терзал жадным ртом соски. Как трясло всего от вида ее обнаженного тела.

Одной рукой приподнял за талию и стянул штаны. Еще раз приподнял, и за ними следом отправились трусики. Бл***дь, какое же красивое у нее тело. Нежное, сливочное, идеальное. И от одной мысли, что будет его касаться, будет ласкать, дрожали колени.

В таз огромный воду набрал, долго не мог добиться нужной температуры, потом так же долго пытался пристроить ее в этом тазу. Не получалось. Он злился, весь взмок от воды, от пота, от того, что тело ее голое трогал, сжимал. От того, что грудь ее по его лицу скользила… От эрекции своей адской. От ощущения своей тупой беспомощности.

Усадил наконец-то, спину подпер перевернутым стулом, под ноги на пол постелил целлофан. Все молча. И ни разу не посмотрев ей в глаза. Потом полотенца край намочил и повел влажным концом по ее шее, по плечам, по тонким рукам, вымывая каждый палец, по груди, судорожно выдыхая, когда соски сжались в тугие бутоны, которые невыносимо хотелось взять в рот. Вымыл под грудью, провел рукой по животу, по бедрам и скользнул намыленной ладонью между ног.

Едва тронул ее промежность, и член уткнулся в штаны, натянул ткань. Закаменел так, что у него перед глазами потемнело. Провел указательным пальцем по нижним губам. Едва касаясь. Чувствуя, как пересохло в горле. Вымывая и одновременно дотрагиваясь до каждой впадинки, до каждой выпуклости, когда снова вверх рукой повел, надавливая между лепестками плоти, ощутил это подрагивание. Ее тела. Как будто она задрожала от его касания. Вскинул голову и впился взглядом в ее лицо, чувствуя, как у самого обрывается дыхание. Раскрасневшаяся с полуприкрытыми веками и приоткрытым ртом… облизала губы кончиком языка. Не смотрит на него… а ему кажется, что она чувствует. Его пальцы там. Решил проверить и тронул пальцами ее сосок. Потирая самый кончик. Рот приоткрылся еще больше, и ее глаза закатились. Чувствует! Она чувствует его прикосновения! И…они ей нравятся.

Поднял ее на руки, вытаскивая из таза, опрокинул на кушетку, на расстеленное полотенце, вытирая насухо и не переставая вглядываться в ее лицо. Снова не смотрит на него. Упорно куда-то в сторону. Только щеки полыхают, делая еще красивее, еще ярче. Все она понимает. Все чувствует.

— У тебя охрененное тело… я п**дец как хочу его трогать и ласкать. Любить твое тело, Михайлина.

Хрипло прошептал, склоняясь над ее лицом.

— Слышишь? Ты ведь почувствовала мои прикосновения? Да? Скажи? Кивни!

Отвернулась, делая вид, что ей все равно. Черта с два она теперь притворится, черта с два он даст ей уйти в себя и сделать вид, что ничего не было.

Потянулся за банкой с маслом, налил на руки и нагло повел сразу по груди. Показывая, что ничего не случайно. Увидел, как распахнулись ее глаза, но не прекратил, сдавил полушария ладонями, потирая соски, видя, как нахмурилась, как закусила губу, как пытается отрицательно качать головой. А он ладонями вниз по ребрам, по животу, раскидывая ее ноги в стороны, натирая внутреннюю поверхность бедер, проводя маслом по ее промежности, проверяя — не ошибся ли там в воде, когда показалось, что отвечает на касания. Раздвинул нижние губы и провел маслом между ними, отыскивая твердую точку клитора. Обводя его подушкой пальца и всматриваясь в ее лицо.

— Чувствуешь? Я ласкаю тебя. Чувствуешь?

Второй рукой сжимая грудь, подразнивая соски. Осторожно ввел в нее палец и толкнулся внутри, и с диким триумфом ощутил, как обхватили палец мышцы влагалища.

— Да, бл*дь! — выдохнул ей в лицо. — Чувствуешь! Ты меня чувствуешь!

В ответ ее губы приоткрылись, и она посмотрела ему в глаза. То ли с мольбой, то ли с болью. И тут же отвела, прикрыла тонкими веками.

— Ты красивая…везде. Там тоже красивая, и я херею от прикосновений к тебе. Покажи мне… что ты меня чувствуешь. Покажи…

И под пальцами плоть все мягче становится, горячее. Вторую руку ей под голову, приподнимая к себе, склоняясь к самому лицу, касаясь языком ее губ, повторяя им движения внизу, и когда снова проник внутрь, она застонала, и он поймал этот стон широко открытым ртом, впиваясь в ее губы, проталкивая язык глубже. Пусть пока не отвечает, пусть. Но она чувствует! Да! Чувствует! И он сам чувствует, как твердеет клитор под подушечкой пальца, как пульсирует, как напрягается, и у него самого член разрывает от напряжения. Не руками…он хочет любить ее поцелуями, любить ее ртом, поедать ее, показать ей, какая она вкусная и п**дец какая желанная для него.

Спустился ртом по ее шее, сжирая масло, впитавшееся в ее кожу, со вкусом мяты и меда. Жадно, но осторожно. Всасывая кожу, проводя языком вокруг соска, поддразнивая, поддевая, заставляя сжаться еще сильнее. Обхватил, втянул, кусая, зажимая полушарие, спустился вниз, ныряя языком в пупок, очерчивая его самым кончиком и ниже к лобку, покрытому светлыми волосками. Дернулась. Пытается прикрыться? Да! Пытается! Двигаться! Да, мать вашу! И лицом между ее ног, впиваясь самым грязным и самым похотливым поцелуем в другие губы, ныряя между ними языком, загоняя его глубоко во влажную пряную мягкость и чувствуя, как дергается член. Как безумно хочется войти в нее. Толкаться в ней. Еще немного, и кончит в трусы.

Сходит с ума сам, погружая в нее пальцы, а языком двигаясь вверх— вниз, чтобы заставить ее чувствовать острее. Чтобы заставить показать ему, что чувствует. Чем угодно.

И вот он триумф. Дрожит. Ее первые движения — эта дрожь от его ласк. Сжимает его пальцы плотью, а его самого бьет нарастающей лихорадкой безумия. Не останавливается, слышит ее тяжелое дыхание и не останавливается, чтобы стонала громче, чтобы показала ему, что ей хорошо.

Сильнее таранит плоть и вылизывает пульсирующий клитор, ритмично сжимая его губами и ударяя по нему языком, не прекращая толчков. Всасывает узелок, сильнее вбиваясь пальцами, все быстрее подводя к обрыву и самого себя. И когда ее затрясло, когда плоть во рту начала бешено сокращаться, а тело под ним дернулось… и всегда неподвижные тонкие женские пальцы сдавили простыни, а колени сжали его голову, заорал сам, заглушая ее жалобный стон. Продолжая, вытягивая из нее наслаждения, расстегивая ширинку, зажимая член, дергая пару раз по вспухшей и саднящей головке, которую тут же взорвало струей себе в ладонь, все еще лицом у нее между ног, все еще собирает языком ее оргазм, сотрясаясь от своего собственного.

Потом подтянулся к ней на руках, видя, как лежит тихо, закрыв глаза, и на ресницах слезы дрожат. Устроился рядом, прижался лбом к ее виску. Сплел пальцы с ее пальцами.

— Я не дам тебе уйти в никуда! Слышишь? Я люблю тебя. Тело твое люблю, душу твою люблю, девчонок НАШИХ люблю. Все, что касается тебя… Не гони… Можешь не любить меня. На хер ее любовь эту. Я смирюсь. Просто дай рядом быть с вами. Ты. Нужна. Мне….Нужна!

И вдруг ощутил, как ее пальцы тихонько сжимают его ладонь. Поднялся на локте, всматриваясь в ее лицо. Раскрасневшееся, такое ослепительно красивое в обрамлении коротких светлых кудряшек.

— Дёма…, — сказала отчетливо и снова сжала его руку. — Мой.

— Да. Твой Дёма.

Улыбнулась, а он вдруг сгреб ее в охапку, зарылся лицом в ее шею и заревел. Вот так. За все время его прорвало. Его просто раздробило, и не смог сдержаться. Лох и жалкий слабак. Дерьмо, а не мужик. Разве сильные мужики ревут у баб на груди?

Ощутил касание слабой руки у себя на затылке и вцепился в нее всю, маленькую, еще сильнее. Не любит он ее. Нет. Он ею живет. Как будто в этой хрупкости заключена и его собственная жизнь.

Губами солеными губы ее нашел и впервые ощутил, как она ответила на поцелуй, как ее мягкие губы шевелятся, как сладко она выдыхает ему в горло свое горячее дыхание.

* * *

Завтрак притащил в сарай. Впервые позволила себя кормить. И даже пыталась взять ложку. У нее плохо получалось, но он удерживал ее руку и кормил, сгибая ее пальчики. Она не попадала в рот, и он старался не смеяться, но смеялась она. А ему какого-то хера хотелось распустить сопли. Потому что не надеялся, что вот так между ними может быть. Потому что неположено ему, не заслужил. Не должна для него улыбаться. А она улыбается. Глотает яичницу, которую он сам ей пожарил, и улыбается.

Потом учил держать расческу, и они расчесывали ее кудряшки. Она смотрела на себя в зеркале, и он видел в ее глазах сожаление о тех длинных и шикарных волосах, которые сбрили перед операцией.

— Отрастут. Будут еще шикарнее, чем раньше. И вообще, под шапкой не видно, а весной будем косы плести. Поехали гулять.

Одел ее, усадил на коляску, вывез на улицу, где баба Устя белье развешивает на веревке. На них посмотрела и усмехнулась, и дальше белье вешает.

— К речке не вези.

— Почему? Там красиво сейчас должно быть. Мы на машине проезжали. Она зиму любит.

— Не ходи… Не сегодня.

— Опять ваши шаманские предсказания? Как та авария на дороге?

— Смотри. Я сказала, а твое дело послушаться или нет.

— Как туда пройти?

— Сам ищи, если умный такой.

Махнул ей рукой и толкнул коляску впереди себя. Потом побежал с ней по вытоптанной в снегу тропинке.

— Мишкаааа, скоро ходить начнешь, я верю. Скоро. Приедем сюда и бегать будем. Девчонок привезем. Красиво здесь как. Красивоо? Да?

— Да..

Забежал вперед, всматриваясь в ее лицо. Снова сказала. Ему не послышалось. Она сказала.

— Повтори. Ты ведь не случайно.

— Да.

— Еще.

— Дадада.

— ДА!

— Дёма.

— Да. Дёма! — на колени опустился, — Еще скажи что-то.

В глаза ее смотрит, а в них снег отражается, и они кажутся светлыми, нежными. Уже не ледяные. В них и он отражается. С шапкой, натянутой на лоб, с красным носом.

— Поехали.

— Поехали?

— Да.

Вскочил, схватился за ручки и погнал вместе с ней, весело улюлюкая, как идиот. И его голос эхом разносится по воздуху. Где-то вдалеке взвыли сирены полицейских и скорых. Они мчат по трассе куда-то в сторону города.

Авария, что ли? Та самая, о которой баба Устя говорила? Ни хрена. Это совпадение! А и черт с ней с аварией. У него счастье. Оно живое, оно вот… в коляске сидит. Мимо со стороны дороги мужик какой-то с мешком идет в сторону деревни.

— Здоров, мужик, что там? На дороге?

— Грузовик какой-то сразу пять машин смял. Вся дорога перекрыта.

— Ясно. Как к реке пройти.

— По прямой все время, неподалеку от трассы свернешь налево и вниз спустишься.

* * *

На берегу какие-то типы курят и ногами топчут снеговиков, костер палят. Завидев его с коляской, обернулись. Один присвистнул.

— О, бл*! Какой-то лошок привез телочку безногую. Эй, она у тебя безногая?

Твою мать. Только этих ублюдков и не хватало. А внутри полоснуло. Как дежавю. На него самого похожи. Когда-то и он так цеплялся к людям. От скуки, от злости на весь мир.

— Завались. — рявкнул второй. — Че пристал.

— А че. Мне, может, интересно. Эй, пацан, она у тебя безногая? Телка твоя или сестрена?

— Жена! Ты с костром своим играйся, братан!

— А то че? М? Подеремся?

И заржал. Мерзко, по-лошадинному.

— Не лезь. Здоровее будешь.

— А что я? Я спросил, а ты не ответил? Безногая она? Вези ее к нам. Выпьем. А ты сучкой своей поделишься! Ей поди ноги раздвигать не надо!

— Нет, Дёма…нет! — взмолилась тихо, едва слышно. — Нет!

Отморозки обдолбанные. Придурки. Какого хрена лезут. Он слово себе давал не драться больше и не срываться с катушек.

— Посиди здесь. Я сейчас вернусь.

Оставил ее и пошел к пацанам, поправляя шапку.

— Че бросил инвалидку свою? Мы ща тебе наваляем, а потом ее здесь натянем по очереди!

— Он сам к тебе в объятия идет, Сова.

— Давай, ждуууу! Я не по мужикам, но порвать могу запрАААААста.

В улыбке блеснули гнилые амфетаминовые зубы. Хук справа, и ублюдок рухнул на колени, теряя свою гниль, обливая снег кровью.

— Тыыыы! Тварина! Ты че Сове сделал! Я тебяяя… — и с ножом на него.

Нож выбил ногой и завалил второго придурка в снег, схватил бутылку, валяющуюся в снегу, разбил о пень и приставил к горлу мразоты.

— Вспорю на хер глотку твою вонючую. Вставай и уводи своих торчунов на хер отсюда, а то я тебе задницу порву этой бутылкой!

— Эй! ТЫ! Козел! Я сучку твою утоплю щас! Смотриии!

Обернулся и застыл, замер, чувствуя, как разрывается все внутри. Третий отморозок стоял с Михайлиной возле воды, а потом изо всех сил толкнул коляску на ледяную гладь. Лед оказался тонким, как папиросная бумага. Он треснул, и на глазах Демьяна коляска начала погружаться в холодную воду.

Похороны обоих состоялись прямо в деревне. Отец Демьяна сдал девочек в детдом, а подонок…погиб, спасая любимую и перестал быть подонком

КОНЕЦ КНИГИ

Продолжение в книге Мерзавец

08.09.2020 год

Г. Харьков

Content

ПОДОНОК
Ульяна Соболева

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

ЭПИЛОГ