Черная жемчужина

Викторьена Сарду

I.

«Когда в Амстердаме идет дождь, так уж дождь проливной, а коли еще и гроза при этом, так уж гремит на славу».

Так размышлял однажды вечером во время лета мой друг Бальтазар Ван-дер-Лис и бежал вдоль Амстеля, торопясь поспеть домой до грозы. К несчастью, ветер с Зюдерзе несся быстрее его. Страшный вихрь пролетел по набережной: ставни захлопали, вывески затрещали, флюгера завертелись и горшки с цветами, черепица, белье, развешанное на крышах или в окнах, в беспорядке полетели в канал. За ними последовала и шляпа Бальтазара, который употреблял страшные усилия, чтоб и самому не последовать за своею шляпой. Затем загремел гром, затем облака разверзлись, затем Бальтазар вымок до костей и пустился бежать изо всех сил.

Однако, поравнявшись с Сиротским домом, он вспомнил, что бежать во время грозы очень опасно. Молния сверкала без перерыва, гром гремел, не переставая, как раз мог произойти несчастный случай. Это соображение так напугало его, что он стремглав бросился под навес какой-то лавочки, попал прямо в объятия какого-то спокойно сидевшего на стуле господина и чуть не покатился вместе с ним на землю. Этот господин был не кто иной, как наш общий друг Корнелиус Пумп, которого я рекомендую вам, как самого учёного человека во всем городе.

— Ба!.. Корнелиус!.. Какого чёрта ты тут делаешь? — сказал Бальтазар, отряхиваясь.

— Постой, постой! — с беспокойством отвечал Корнелиус. — Не вертись так, ты еще оборвешь нитку у моего змея!

Бальтазар обернулся, думая, что его друг смеется и над ним, и не без удивления увидал, что тот серьезно занят притягиванием к себе на шелковой нитке самого прекрасного змея, какого когда-либо Амстердам видел парящего в воздухе над собой. Эта величественная игрушка висела в воздухе на страшной высоте над каналом и, по-видимому, не без отвращения возвращалась на землю. Корнелиус тянул в одну сторону, змей рвался в другую, а ветер, еще увеличивая затруднение, очень забавлялся этою борьбой. Но что особенно заслуживало удивления, так это хвост змея. Он был вдвое длиннее обыкновенного и весь был изукрашен бесчисленным множеством клочков бумаги.

— Что за странная мысль, — воскликнул наконец Бальтазар, — забавляться пусканием змея в такую погоду?

— Я и не забавляюсь им, глупый ты, — с улыбкой сожаления отвечал Корнелиус, — я констатирую присутствие азотной кислоты в заряженных электричеством облаках…

— Доказательством, — добавил ученый, схватив, окончательно побежденный змей и бросив взгляд на украшавшие его хвост бумажки, — доказательством служит моя лакмусовая бумага, которая, как ты видишь, совершенно покраснела.

— А! вот как, — отвечал Бальтазар с насмешливою улыбкой профана, ничего не понимающего в этих научных ребячествах. — Так это для изучения!.. Славное время ты выбрал!

— Я думаю, — наивно отвечал Корнелиус. — И какое поле для наблюдений!.. Посмотри-ка! Ни одного дома по близости! Открытый горизонт! Десять громоотводов на виду, и все в огне! Я уже давно подстерегал эту злодейку грозу и собирался прийти сюда, чтобы наблюдать ее лицом к лицу!

Страшный удар грома разразился при этих словах.

— Валяй, валяй, — продолжал Корнелиус, — ворчи и греми сколько тебе угодно, теперь ты моя, и я узнаю что ты такое!

— Да что ты видишь в этом такого интересного? — сказал Бальтазар, с которого вода текла ручьями и который был не в особенно хорошем расположении духа.

— О! несчастный, — с улыбкой жалости возразил Корнелиус, — отвечай мне, что это такое?…

— Молния, черт возьми! — сказал ослепленный Бальтазар.

— Да, но какого рода?..

— Просто как всякая молния.

— Ты не понимаешь меня, — возразил Корнелиус, — молния бывает разных родов. Мы различаем молнию первого класса — в виде блестящей борозды, с резко очерченными контурами, в виде зигзага, белого, пурпурового или фиолетового цвета; затем молнию второго класса — в виде обширной полосы, обыкновенно красного цвета, которая может охватить весь горизонт, и наконец, молнию третьего класса — катящуюся, подскакивающую, эластичную и чаще всего сферической формы, но шарообразна ли она в действительности, или это только обман зрения?.. Вот в чем именно и заключается вопрос, который дразнит меня уже с давних пор. Ты скажешь, правда, что огненные шары были превосходно наблюдаемы Говардом, Шоблером, Кальтцом…

— Ничего я не скажу, — отвечал Бальтазар, — вода прибывает, и я хочу уйти.

— Подожди меня, — сказал Корнелиус, — когда я увижу мою сферическую молнию…

— Ну, нет, до моего дома не больше трехсот шагов, а я здесь подвергаюсь опасности. Вот если ты не прочь от хорошего огня, хорошего ужина, в случае нужды от хорошей постели, а что касается шара, то от шара моей лампы, то я предлагаю тебе все это. Согласен?

— Подожди немного, моя молния не запоздает…

Бальтазар, не отвечая, хотел было пуститься дальше по улице, как вдруг зловещая молния медно-красного цвета разорвала облака, и в то же время страшный громовой удар разразился с ужаснейшим треском за несколько сотен шагов. Сотрясение было так сильно, что Бальтазар зашатался и едва не упал.

— Шар, несомненно, — сказал Корнелиус, — и на этот раз я его отлично рассмотрел. Идем ужинать!

Ослепленный и оглушенный Бальтазар едва мог прийти в себя.

— Молния упала там, где мой дом!

— Нет, — отвечал Корнелиус, — она ударила в жидовском квартале!

Бальтазар, не слушая его, бросился бежать, не обращая внимания на опасность, а Корнелиус собрал свои бумажки, надел свой стул себе на голову и решил последовать за ним, несмотря на то что дождь пошел с удвоенною силой.

Войдя на Цваненбургер-страт, где находился его дом, мой друг Бальтазар совершенно успокоился. Пожара не было, и дом его был цел и невредим. Одним прыжком он вскочил на подъезд и громко по-хозяйски застучал. Отпирать, однако, не торопились, так что Корнелиус успел присоединиться к нему. Бальтазар стучал изо всех сил.

— Понять не могу, чего это Христиана не отпирает.

Наконец Христиана решилась отпереть. Она была страшно бледна, руки ее дрожали, и она с трудом могла говорить.

— Ах! сударь, — сказала она, — слышали вы, какой был удар грома?…

— Он, должно быть, оглушил тебя? — отвечал Бальтазар, быстро входя в дом. — Живо давай белье, разведи огонь и накрывай на стол!

Одним прыжком перескочил он через четыре или пять ступеней лестницы и, отворив дверь в залу, со вздохом облегчения бросился в кресло. Корнелиус со своим стулом последовал за ним.

II.

Час спустя наши друзья кончали ужинать и, облокотившись на стол, презрительно слушали, как наружи свирепствуют ветер с дождем.

— Вот, — сказал Корнелиус, — самое лучшее время во всем дне. Добрая бутылка белого кюрасо, хороший табак, затопленный камин, да болтовня с добрым приятелем. Что может быть лучше этого? Не правда ли, Христиана?..

Христиана подавала на стол тяжелый каменный кувшин и старинные рюмки на тонких ножках. Услышав, что Корнелиус произнес ее имя, она покраснела, но ничего не ответила. Она все еще дрожала и не могла оправиться от испуга.

Христиана (пора вам это сказать) была молодая девушка, воспитанная из милости в доме нашего друга Бальтазара, и я прошу у вас позволения рассказать ее историю так быстро, что вы не успеете соскучиться.

Немного спустя после смерти своего мужа госпожа Ван-дер-Лис, мать Бальтазара, была раз у обедни. Вдруг она почувствовала легкое прикосновение к своему платью и, думая, что кто-то подбирается к ее кошельку, она ловко захватила на месте преступления руку вора. Это оказалась рука маленькой девочки, крошечная, розовая, нежная ручка. У госпожи Ван-дер-Лис даже слезы на глазах навернулись при виде того, что такое маленькое дитя уже стоит на пути преступления. Первым движением ее было из жалости отпустить ребенка, вторым — из великодушия удержать его у себя. Добрая женщина остановилась на последнем решении. Она увела к себе маленькую Христиану, которая плакала из боязни, что ее побьет ее тетка. Госпожа Ван-дер-Лис утешила ее, разговорилась с ней и узнала достаточно, чтобы понять, что ее отец и мать были из числа бродячих акробатов, посещающих все храмовые праздники, что сама девочка с самого юного возраста была обучена балаганным штукам, что отец ее убился, выполняя какой-то трудный номер, мать умерла от нищеты и что так называемая тетка была мегера, колотившая бедную девочку и, в ожидании лучшего, обучавшая ее воровству. Я не знаю, знавали ли вы госпожу Ван-дер-Лис, это была такая же добрая женщина, как и сын ее — славный малый. Она удержала у себя ребенка, на которого тетка, как вы легко можете понять, не стала предъявлять своих прав, она стала ее воспитывать, учила ее читать, писать, считать; девочка выросла кроткою, скромною, благовоспитанною и хорошею хозяйкой. Когда бедная госпожа Ван-дер-Лис умерла, то ей было, по крайней мере утешением, что вместе со старою кухаркой Гудулой, которая стала глуха и уже плохо ходила, она оставляет своему сыну молодую пятнадцатилетнюю девушку, подвижную и живую, которая никогда не допустит, чтобы огонь в камине Бальтазара погас или чтоб его обед простыл и у которой к празднику всегда было в запасе тонкое столовое белье и серебро. При этом она была любезна, обходительна, кротка, красива; таково было, по крайней мере, мнение Корнелиуса, который открыл в ее глазах молнии, интересные совсем с другой точки зрения, чем молнии третьего класса… Но тсс!.. Я останавливаюсь, чтобы не злословить.

Я могу, впрочем, прибавить, что Христиана благосклонно относилась к снабжавшему ее хорошими книгами Корнелиусу. Для молодого учёного гораздо более подходящею женой могла быть такая хозяйка, как Христиана, чем самые прекрасные городские куколки, которые зачастую ничего не стоят. Но в этот вечерь гроза, по-видимому, парализовала язык молодой девушки. Она отказалась занять место за столом, где по обыкновению стоял и ее прибор… Под предлогом прислуживания двум друзьям, она ходила взад и вперед по комнате, плохо слушала что ей говорили, отвечала некстати и крестилась при каждом блеске молнии, вплоть до того времени, когда Бальтазар, обернувшись, увидал что ее нет и подумал, что она ушла к себе в комнату. Несколько минут спустя он пошел и приложился ухом к двери комнаты, выходящей в залу, рядом с кабинетом. Ничего не слыша, он окончательно убедился, что молодая девушка легла спать и, набив трубку, снова присел к Корнелиусу.

— Что с ней сегодня делается? — сказал Корнелиус, указав рукой на комнату молодой девушки.

— Это все от грозы, — отвечал Бальтазар. — Женщины ведь так боязливы.

— Если б они не были таковы, друг Бальтазар, то нам на долю не выпадало бы величайшее счастье охранять их как детей… в особенности ее, такую маленькую, нежную!.. Право, я не могу смотреть на нее без слез, она так мила, так добра, так нежна!.. Милое дитя!

— Э, э, господин Корнелиус, — возразил с улыбкой Бальтазар, — да вы почти так же увлечены Христианой, как и молнией!

Корнелиус слегка покраснел и пробормотал:

— Это вовсе не одно и то же!

— Ну, конечно… — отвечал, расхохотавшись, Бальтазар и, дружески взяв за руку Корнелиуса, сказал с той сердечною улыбкой, которая невольно заставляла всех любить его. — Послушай, неужели ты думаешь, что я не замечаю того, что делается вокруг меня. Да ты забавляешься не только пусканием змея на Амстеле, большое дитятко, ты играешь еще и в волан с Христианой… причем вы перекидываете друг другу ваши сердечки.

— Почему ты это думаешь? — пробормотал смущенный ученый.

— Да вот целые три месяца, друг Корнелиус, и я не думаю, чтоб это делалось только для моих прекрасных глаз… целые три месяца ты два раза на дню приходишь сюда: в полдень, когда отправляешься на свои занятия в зоологический сад, и в четыре часа, когда возвращаешься оттуда.

— Да ведь это самый кратчайший путь, — робко возразил Корнелиус.

— Да, чтобы заставить полюбить себя…

— Но…

— Послушай, — продолжал Бальтазар, не слушая его, — давай рассудим: Христиана не похожа на других молодых девушек. Я тебе отвечаю, что и сердце ее и головка настолько разумны, что вполне могут оценить такого учёного, как ты. Ты пожимаешь ей ручки, справляешься об ее здоровье, снабжаешь ее книгами, которые она поглощает. Ты читаешь ей целый трактат по химии по поводу пятна на платье, по естественной истории — по поводу горшка с цветами или по анатомии — по поводу кошки!.. Она слушает тебя самым внимательным образом, смотрит на тебя во все глаза, и ты хочешь, чтобы между двадцатипятилетним профессором и восемнадцатилетнею ученицей не замешалась любовь?

— Ну, хорошо, я люблю ее, — решительно отвечал Корнелиус. — Что же ты намерен предпринять по поводу этого?

— А ты?

— Я хочу жениться на ней.

— Ну, так и говори!

— Да я так и говорю!

— Ну, так поцелуй меня, — воскликнул Бальтазар, — и да здравствует веселье! Я тоже женюсь.

— Ого!.. — воскликнул с удивлением Корнелиус.

— Да, — продолжал Бальтазар с увлечением влюблённого, не видящего и не слышащего ничего кроме самого себя, — я женюсь на дочери банкира Сусанне Ван-Миелис.

Корнелиус сделал жест, долженствовавший выразить изумление и восторг. Бальтазар продолжал:

— Заметь, Корнелиус, что вот уже шесть лет, как я страстно люблю ее. Но ведь Сусанна, в настоящее время признанная дочь крупного банкира, была тогда его незаконною дочерью, ее мать была так бедна, что обе они приходили к нам шить платья. Помнишь ли ты это?.. И если бы я попробовал в то время громогласно заявить: «Вот моя жена!», то-то поднялся бы крик в моей семье. И я говорил сам себе потихоньку: «Придет время!.. Придет время!..» И вот это время настало. В один прекрасный день Сусанну с матерью посадили в карету и лошади помчались! Этот старый эгоист Ван-Миелис, не хотевший никогда видеть своей дочери, встретил ее случайно; он был тронут… он говорит, что почувствовал угрызение совести, но я думаю, что ему просто понадобилась нянька, которая стала бы ухаживать за ним во время приступов подагры. Ну, да как бы там ни было, ты знаешь конец не хуже меня. Прошлою зимой он умер, оставив своей дочери одно из крупнейших состояний во всем городе.

— Самое крупное… — сказал с серьезным видом Корнелиус.

— Вот это-то обстоятельство, что она стала слишком богата, и раздражало меня, и мешало мне видеться с моею Сусанной. Можно было бы подумать, что я добиваюсь ее денег. Ты не можешь себе предоставить, какая масса народа стремится теперь жениться на ней. Первый раз после того как ее обстоятельства переменились, я встретился с нею в зоологическом саду. Ее окружало с полдюжины господ разного возраста. То-то они были любезны и внимательны к ней… Я никогда бы не посмел подойти к ней. Но, право, она сама меня позвала: «Так вот как, господин Бальтазар, вы даже не желаете кланяться вашим старым друзьям?» Я рассыпался в извинениях… Остальные кавалеры посмеивались исподтишка, но когда она взяла меня под руку, а ее мать пригласила меня обедать к ним, они перестали смеяться: их ведь не пригласили… И какой вечер я провел тогда!.. Боже! какой прекрасный вечер!..

— Ну и затем?.. — сказал Корнелиус.

— Затем я уже почти не покидал их дома. Я как безумный любил ее, но никогда бы я не сказал ей ничего, ее мать заставила меня высказаться… Ты знаешь, она славная женщина и любит меня за то, что я был с нею очень вежлив, когда она еще была бедна. Раз, провожая меня, она сказала мне: «Да объяснитесь же, г. Бальтазар, ведь вы гораздо лучше, чем весь этот народ, и я так была бы счастлива, если бы могла назвать вас моим сыном!..» Это заставило меня решиться, я собрался с духом и в тот же вечер, оставшись вдвоем с Сусанной, я высказался… По-видимому, она отчасти ожидала этого, но это не помешало ей также взволноваться, как и мне… она покраснела… и все-таки продолжала смотреть на меня… О! взгляд ее так проникал мне в душу, что все окружавшие предметы заплясали в моих глазах. Наконец она ответила: «Г. Бальтазар, не принимайте в дурную сторону того, что я вам скажу, но уверяю вас, что с тех пор как я стала богата, я очень несчастна. Я теперь не умею различать, кто меня любит и кто не любит. Я вижу вокруг себя столько обожателей, что начинаю сомневаться во всех; но я скорей брошу все мое богатство в Амстель, чем выйду замуж за человека, которого я заподозрю в низких расчетах!» Ты понимаешь, что я не мог удержаться от возражения. «Я отлично знаю, — сказала она, — что вы не принадлежите к числу таких людей, г. Бальтазар… Это было бы слишком печально!.. Но этого недостаточно: я сейчас скажу вам то, о чем я мечтаю. Я желала бы выбрать себе в мужья человека, который любил меня еще тогда, когда я была бедна… Вот в его любви я была бы твердо уверена и сумела бы отплатить ему тем же!..»

«Но в таком случае, — воскликнул я, — ведь это я… вот уже шесть лет, как я люблю вас, и если я никогда не осмеливался высказать вам это, вы все-таки легко могли это заметить!»

Она кротко отвечала мне: «Да, может быть…»

И продолжала смотреть на меня с таким странным выражением… Я ясно видел, что она от всей души рада была бы поверить мне, но не решается.

«Послушайте, — снова начала она, — хотите ли вы, чтоб я убедилась в истине того, что вы говорите? Помните ли вы, как однажды летом я с матерью работала у вас? В сад принесли новые цветы».

«Как же, отлично помню, это были орхидеи».

«Да, и мне позволили пойти с вами посмотреть эти цветы. Их было множество и притом самой оригинальной формы!.. Один походил на бабочку, другой пафосу, третий… представлял из себя какую-то маленькую фигурку, но один в особенности затмевал собой остальные, и из десяти цветков на одном и том же стебле ни один не походил на него, он представлял из себе что-то в роде розового сердечка с двумя голубыми крылышками с каждой стороны!.. и этот розовый и голубой цвета были так красивы!.. Я никогда не видала ничего подобного. А затем!..»

«Затем позвольте мне рассказать, что было дальше… Затем, когда мы оба наклонились, чтобы поближе рассмотреть этот цветок, я не знаю, каким образом это произошло, но ваши волосы коснулись слегка моих, и когда вы сделали резкое движение, чтобы отклониться, рука ваша, придерживавшая цветок, чтобы получше рассмотреть, сорвала его со стебля… Я как сейчас слышу, как вы вскрикнули… Я как сейчас вижу, как вы чуть не заплакали от этой несчастной случайности и стали извиниться, как вдруг ваша мать, выглянув в окно, позвала вас, а я…»

«Что же вы?»

«Я поднял упавший цветок!»

«Вы подняли его?..»

«И сохранил на память об этой краткой счастливой минуте…»

«Вы сохранили его?..»

«Да, конечно, и готов показать вам его, когда вы этого пожелаете!»

— Ах, друг мой, если бы ты мог видеть в это время Сусанну… Это уже не была она, нет, это было какое-то новое создание и во сто раз прекраснейшее, если только это возможно… Глаза ее блестели, все лицо сияло. Она таким ангельским движением протянула мне обе руки.

«О! — сказала она, — это все, что я хотела знать, мой друг, и я так счастлива!.. Если вы подняли цветок на память обо мне, значит, вы уже тогда любили меня, а раз вы сохранили его до сих пор, значит, вы и теперь любите меня. Принесите мне завтра наш цветочек с голубыми крылышками… это для меня самый лучший подарок, какой вы только можете положить в свадебную корзинку!..»

— Друг мой! Когда я услыхал эти слова: «свадебная корзинка», я чуть было не лишился чувств… Я вскочил и, наверное, наделал бы каких-нибудь глупостей, но вошла ее мать. Я от души обнял эту добрую женщину и расцеловал ее дочь в обе щеки; это меня успокоило. Я схватил шляпу и бегом бросился домой, в надежде еще сегодня вечером отнести Сусанне цветок… Но проклятая гроза испортила все дело, и я отложил этот счастливый миг до завтра… И вот тебе вся история.

— Ах, Боже мой, — воскликнул Корнелиус, обнимая его. — Две свадьбы сразу!

Тут этот славный малый, подражая уличным мальчишкам у дверей церкви, принялся подбрасывать кверху свою шляпу и кричать:

— Да здравствует свадьба!.. Да здравствуют новобрачные! Да здравствует госпожа Бальтазар!.. Да здравствует госпожа Корнелиус!.. Да здравствуют их будущие дети!

— Да замолчи же, — сказал Бальтазар со смехом, зажимая ему рот. — Ты разбудишь Христиану…

— А, — сказал Корнелиус, понизив голос, — не будем будить Христиану; теперь покажи мне твой цветочек с голубыми крылышками, чтобы я мог им полюбоваться…

— Он спрятан, — сказал Бальтазар, — в маленьком стальном ящичке в моем секретере, вместе со всеми драгоценностями моей покойной матери. Я его вделал в хрустальный оправленный в золото и осыпанный черными жемчужинами медальон. Я еще сегодня утром любовался им. Он прелесть как мил… Вот ты увидишь!

Сказав это, он взял лампу, вытащил из кармана связку ключей и отпер дверь в кабинет…

Едва он вошел туда, как Корнелиус услыхал крик… Он вскочил с места… Бальтазар, весь бледный, показался на пороге:

— Корнелиус!.. Боже мой!..

— Да что такое? Что случилось? — воскликнул испуганный ученый…

— О, Боже мой!.. поди сюда!.. Взгляни!.. Взгляни!..

Бальтазар приподнял кверху лампу, чтобы лучше осветить весь кабинет…

III.

То, что Корнелиусу пришлось увидеть, вполне оправдывало крик Бальтазара!.. Весь пол был усыпан различными бумагами, и их громадное количество легко объяснялось при виде двух зеленых картонов, вырванных из деревянной стойки и опрокинутых на ковер. Прибавьте к этому еще большой сафьяновый портфель, в котором Бальтазар держал свою корреспонденцию и который был также вскрыт, несмотря на стальной замок, и совершенно пуст, а несколько сотен писем было разбросано повсюду.

Но это была еще самая малая часть беды. При виде этого опустошения, в котором он еще не мог дать себе отчета, первым движением Бальтазара было броситься к секретеру. Он был взломан!.. Железный замок, впрочем, лучше воспротивился покушению, чем замок портфеля, и твердо торчал в своей скобке, но не имея возможности его вырвать, взломали крышку секретера. Все дерево около замка было буквально изломано в мельчайшие кусочки, и оторванный замок грустно висел, выставляя свои изогнутые и поломанные гвозди. Что же касается сдвижной крышки секретера, то она была на три четверти приподнята, чего было совершенно достаточно, чтобы рука могла обшарить все его ящички и разные уголки.

Но странное дело… Большая часть ящиков, ничем не защищенных и заключавших в себе большие ценности в процентных бумагах, не были тронуты вором. По-видимому, он не дал себе даже труда отворить их. Все его внимание было обращено на тот ящик, в котором хранилось золото и серебро: приблизительно полторы тысячи дукатов, двести флоринов и маленький стальной ящичек, наполненный драгоценностями, о котором говорил Бальтазар. Этот ящик был вырван из своего помещения и совершенно пуст. Все исчезло, не оставив никакого следа: золото, серебро, драгоценности, и самым жестоким ударом для Бальтазара было то, что поднятый с полу стальной ящичек оказался также пуст и что медальон также исчез вместе со всеми остальными драгоценностями!..

Эта ужасная потеря, огорчившая его гораздо более, чем потеря денег, повергла его вместо первоначального столбняка в настоящий припадок безумия. Резким движением он отворил окно и изо всех сил принялся кричать: «Воры!»… Во всем городе по обыкновению поднялись бы крики: «Пожар!», если б этот первый крик не привлек отряда полицейских, отправленных для осмотра и приведения в порядок произведенных грозой разрушений. Они быстро подбежали к окну, в котором Бальтазар кричал, махал руками, не будучи в состоянии ничего объяснить толком. Все-таки их начальник г. Трикамп понял, что дело идет о каких-то украденных вещах. Попросив Бальтазара в собственном интересе как можно меньше шуметь, он поставил двух полицейских на улице для наблюдения за входами и попросил ввести его в дом, не будя никого, что и было немедленно исполнено Корнелиусом.

IV.

Когда дверь была отперта безо всякого шума, г. Трикамп вошел на цыпочках в сопровождении третьего полицейского, которого он оставил в передней, со строгим приказом не впускать и не выпускать никого. Было около полуночи; весь город спал, и по царившей в доме тишине можно было быть уверенным, что глуховатая Гудула и утомленная вследствие грозы Христиана не слыхали никакого шума и спокойно спали.

— Ну-с, — сказал шепотом г. Трикамп, — в чем дело?

Бальтазар потащил его за собой в кабинет и, не будучи в силах сказать ни слова, показал ему всю картину.

Г. Трикамп был маленький человечек, очень живой и подвижный, несмотря на излишнюю толщину. При этом у него была улыбающаяся физиономия, страшно самодовольный вид, оправдываемый репутацией очень ловкого человека. Кроме того, он имел притязание на изящество, уменье говорить и на глубокие познания. В сущности это был ловкий, хитрый человек, у которого по его профессии был только один недостаток, а именно — ужасная близорукость. Это, к несчастию, принуждало его рассматривать все на самом близком расстоянии, что не всегда способствует тому, чтобы хорошо осмотреть данный предмет.

Он был, видимо, поражен; но согласно правилам каждой профессии нельзя выказывать своего изумления пред клиентами. Он только бормотал: «Очень хорошо!.. очень хорошо!..» И улыбался и окидывал все своим опытным глазом.

— Вы видите, сударь!.. — сказал ему, чуть не задыхаясь от волнения, Бальтазар. — Вы видите?..

— Очень хорошо! — отвечал г. Трикамп. — Портфель взломан, секретер взломан! Очень хорошо, превосходно!..

— Как превосходно? — сказал Бальтазар.

— Украли деньги, не правда ли? — продолжал Трикамп.

— Все деньги, милостивый государь.

— Хорошо!

— И драгоценности!.. И мой медальон!..

— Отлично! Воровство со взломом в обитаемом помещении!.. Восхитительно!.. И вы никого не подозреваете?..

— Никого.

— Тем лучше! Мы будем иметь удовольствие открыть преступника.

Бальтазар и Корнелиус переглянулись с изумлением; но г. Трикамп продолжал спокойно и безо всякого удивления:

— Осмотрим дверь!

Бальтазар указал ему единственную дверь кабинета, украшенную великолепным старинным замком, одним из тех произведений искусства, которые теперь только и можно встретить что в наших милых Нидерландах.

Трикамп повернул ключ в замке. Крик! Крак! — замок громко и ясно щелкнул… Он вынул ключи, с первого взгляда удостоверился в невозможности отпереть этот замок обыкновенными отмычками. Ключ имел форму двойного трилистника и кроме того был с секретом, который был мало кому известен.

— Ну, а окно?.. — сказал г. Трикамп, возвращая ключ Бальтазару.

— Окно было заперто, — сказал Корнелиус, — и мы отперли его только для того, чтобы позвать вас. Кроме того, обратите внимание, что в нем крепкая решетка, полосы которой очень близко подходят одна к другой.

Г. Трикамп убедился, что действительно сквозь решетку мог пролезть разве только двухлетний ребенок, и собственноручно запер окно. После этого он, конечно, обратил свое внимание на камин. Бальтазар следил за всеми его движениями, как больной с доверием смотрит на пишущего рецепт врача.

Трикамп нагнулся и внимательно исследовал огромный камин, но и тут он потерпел неудачу. После недавней переделки три четверти трубы было заложено камнями и было оставлено только узкое отверстие для прохода трубы от маленькой печки. Эту печку вынимали каждый год весной для чистки и вставляли обратно только при наступлении холодов. В настоящее время она лежала на чердаке, и камин был совершенно пуст. Г. Трикамп ни на одну минуту не предположил, чтобы кто-нибудь мог пролезть в это отверстие, и приподнялся, озадаченный гораздо более, чем он желал бы это выказать.

— Очень хорошо! — сказал он. — Черт побери!

Он стал разглядывать потолок, заменив свое пенсне парой очков.

— Тут тоже не только подозрительного, но даже и сомнительного ничего не видно.

Он взял лампу из рук Бальтазара и, сняв абажур, поставил ее на секретер, как вдруг это движение заставило их открыть одну подробность, которой они не замечали до тех пор.

V.

Фута на три над секретером, почти на равном расстоянии от пола и от потолка, в стену было воткнуто что-то в роде ножа; по проверке оказалось, что это не что иное, как принадлежащий Бальтазару нож. Это было оружие очень оригинальной формы, подарок одного из друзей, и обыкновенно он лежал в секретере. В данном случае особенно поражало то странное употребление, которое сделали из него. «Для какой цели мог быть воткнут этот нож в стену?..»

В тоже время Трикамп заметил, что железная проволока от звонка, проведенная вдоль карниза, была оборвана, скручена, и оба обрывка висели как раз над ножом. Он с легкостью вскочил на стул, потом на секретер и стал исследовать все это вблизи. Но едва он взобрался на эту импровизированную лестницу, как тотчас издал торжествующий крик. И в самом деле, едва он протянул руку к стене между ножом и карнизом, как тотчас же приподнял отделенный с трех сторон кусок обой. Под ним оказалось круглое отверстие в перегородке, которое обои прикрывали до тех пор наподобие клапана.

Это неожиданное открытие так поразило молодых людей, что они оба остолбенели. Удивление их, впрочем, прошло очень скоро; Бальтазар вспомнил, что это давно всеми забытое отверстие служило сначала для освещения соседней комнаты, в которой прежде помещалась уборная. Впоследствии, при перестройке дома, г. Ван-дер-Лис переделал эту уборную в спальню и осветил ее новым окном с улицы. Ставшее после этого бесполезным отверстие было затянуто с обеих сторон полотном и заклеено обоями под цвет бывших уже в обеих комнатах.

Г. Трикамп обратил внимание молодых людей на то, что четырехугольный кусок обоев вырезан очень искусно, так что можно было предположить, что вырезавший собирался со временем вновь заклеить его. Приподнявшись немного, Трикампу удалось просунуть руку в отверстие, причем он убедился, что с другой стороны над обоями соседней комнаты также была произведена эта операция, с такою же осторожностью и очевидно с тою же целью.

После этого всякие сомнения исчезли: конечно, надо было предположить, что вор пробрался отсюда, тем более, что отверстие было совершенно достаточно для того, чтоб он мог пролезть в него.

— Воткнутый между секретером и отверстием нож, — сказал он, — очевидно, должен был послужить приступком, когда вор взбирался на обратном пути, что гораздо труднее, чем спуститься. Проволока у звонка была оборвана в самом начале, когда он мог достать ее рукой, и послужила ему опорой вместо веревки, не с того, конечно, конца, где мог бы зазвонить звонок, а с другого, где только заколебался бы шнурок от звонка. И действительно, только со стороны шнурка обрывок проволоки был скручен, так как им пользовались, по-видимому, для этой цели. Что же касается опрокинутых на ковре картонов, опустошение которых ничем не оправдывается, то легко понять, что, взбираясь при уходе, вор легко мог сделать неверное движение и потерять равновесие. При этом он оперся о первый попавшийся предмет. Стойка с картонами была выше секретера и как раз помогла ему удержаться. Стоя правою ногой на ноже, левою он на минуту оперся на стойку с картонами, она заколебалась… и два картона упали па пол… два верхние, как вы видите, которые непременно должны были упасть прежде других. Этой легкой поддержки было совершенно достаточно вору, чтобы беспрепятственно влезть в отверстие, а оставленная в покое стойка естественно приняла прежнее положение. Я объясняю себе смущением вора, вследствие падения картонов, что он не подклеил снова обоев, которые он не стал бы так старательно подрезывать, если бы не намеревался привести потом все в прежний вид. Не правда ли, все это справедливо, очевидно и ясно, как белый день?

Бальтазар и Корнелиус не без удивления выслушали это остроумное расследование. Первый, впрочем, не был способен долго восторгаться; он не был в состоянии думать о чем-либо, кроме своего медальона, и зная теперь, каким путем вор забрался в комнату, он стремился только узнать, куда он ушел.

— Потерпите немного, — отвечал г. Трикамп с торжествующим видом, понюхав табаку, — теперь, зная, как попал вор, определим его характер.

— Его характер, — воскликнул Бальтазар, — есть нам время!..

— Виноват, — возразил Трикамп, — это самое лучшее, что мы можем сделать, и г. Корнелиус, как ученый, сейчас же поймет меня. Приложение психологических познаний к юридическим следствиям, изысканиям и исследованиям стало теперь совершившимся фактом, милостивый государь, и вдребезги опрокинуло прежний рутинный эмпиризм…

— Но, — сказал Бальтазар, — пока вы рассуждаете, мой вор убегает.

— Пускай его, — отвечал г. Трикамп, — мы его догоним! Итак, я говорю, что вам не удастся добраться до источника преступления, если вы добровольно откажетесь от изучения характеристических признаков, которыми преступник заявляет о своей личности и как бы сам на себя делает донос. А какой признак, какая метка или клеймо может быть вернее характера, целиком обнаруживающегося в оттенках преступления? Между двумя отдельными случаями воровства бывает огромная разница, так же как и между двумя отдельными случаями убийства. Будьте уверены, что посредством способа совершения преступления и большего или меньшего количества ума, таланта, грубости или изящества проявленного при этом, совершивший его как бы полностью обозначает свое имя. Остается только дешифрировать его… Например, вчера утром я с первого взгляда определил, кто виноват из двух служанок, которые обе были в равной мере заподозрены в покраже шали у своей хозяйки. Воровке представился выбор между двумя шалями: голубою и желтою, она выбрала голубую! Одна из служанок была блондинка, другая брюнетка. Я был уверен, что не ошибусь, арестуй блондинку, брюнетка очевидно выбрала бы желтую шаль!

— Это удивительно! — сказал Корнелиус.

— В таком случае, — прибавил Бальтазар, — назовите мне моего вора… и поскорее, — меня просто лихорадка бьет..

— Я не могу сейчас же назвать его, — возразил г. Трикамп, — но я утверждаю прежде всего, что преступник еще впервые выступает на этом поприще. Ловкость, с которою отняты обои от стены, могла бы заставить нас временно преувеличить его способности, но обои, которые сохнут уже лет пять на одном и том же месте, отделяются так легко, что тут в сущности не требуется большого таланта. Отверстие это было прежде, стало быть, заслуга только в открытии его, да и то подклеенная бумага служила более чем достаточным указанием. Я уже не говорю ни о так грубо опорожненном портфеле, ни о так зверски и дико взломанном секретере!.. Только и остается что пожать плечами, до того это неизящно и безвкусно обработано. Ну, взгляните на этот замок! Жалости достойно, право!.. Он даже не сумел отщелкнуть язычок. Надо полагать, что и орудия-то у него были прескверные, и это тем более непростительно в настоящее время, когда английская промышленность доставляет нам такие легкие, изящные и удобные инструменты. Да я, когда вам угодно, познакомлю вас, господа, с артистами, которые так взломают вам ваши секретеры, что вы придете в истинный восторг!

— Стало быть, по-вашему, это новичок? — сказал Корнелиус.

— Очевидно… и потом он какой-то мужик. Мало-мальски уважающий себя вор ни за что не оставил бы комнату в таком беспорядке: он постарался бы придать всему более кокетливый вид… Сандерсен, которого казнили на днях, предпочел бы еще раз вернуться сюда, чтобы привести все в порядок. Вот это был настоящий артист! Я прибавлю еще, что вор должен быть ни очень высок, ни очень силен. Мне не нужно большого доказательства как то, что он воспользовался ножом и шнурком от звонка там, где довольно сильный и высокий человек сумел бы легко вскарабкаться только силой своих рук. Мало того, сильный человек воткнул бы нож одним ударом, между тем как нашему вору пришлось долго колотить по ножу, чтобы вогнать его в перегородку: взгляните-ка на эту совершенно свежую выбоину на рукоятке ножа.

— Это верно! — сказал Бальтазар, пораженный такою глубиной взгляда.

— Однако, — заметил Корнелиус, — дерево-то в секретере обращено в щенки.

— Да в этом-то, милостивый государь, и обнаруживается его слабость! — воскликнул Трикамп. — Истинно сильный человек действует тихо и спокойно, так как он уверен в себе самом, он только раз ударит по секретеру, который так легко взломать, только один раз, и секретер взломан! А это дело рук слабого, потерявшего голову человека. Секретер не поддавался ему, он и стал колотить вкривь и вкось; он обратил его в щепки, искрошил ого… Никаких мускулов, одни нервы!.. Это работа ребенка или женщины.

— Женщины!?.. — воскликнул Бальтазар.

— С тех пор как я вошел сюда, милостивый государь, — отвечал Трикамп, — я ни минуты не сомневался в этом.

Бальтазар и Корнелиус переглянулись.

— В заключение, — добавил Трикамп, в последний раз понюхав табаку, — это молодая женщина… так как она может лазить… небольшого роста… так как ей понадобилась лестница… брюнетка… так как она чуть не бесновалась… хорошо знакомая с вашими привычками, так как она воспользовалась тем временем, когда вас не было, чтобы действовать на свободе, и так как она прямо направилась к ящику с деньгами, пренебрегая остальными. Словом, если у вас есть молоденькая служанка, то нечего больше и искать: это она!

— Христиана!.. — воскликнули оба молодые человека сразу.

— А! Так тут есть Христиана, — сказал г. Трикамп. — Ну, в таком случае это Христиана!

VI.

Бальтазар и Корнелиус, оба страшно бледные, растерянно смотрели друг на друга… Христиана!.. хорошенькая Христиана!.. их добрая, кроткая Христиана! воровка!.. Да нет, этого не может быть!.. И все-таки им припомнилось ее происхождение и обстоятельства, при которых она вступила в дом… Ведь она была цыганка… Бальтазар, точно опьяненный, упал на стул. Что же касается Корнелиуса, то ему казалось, что ему воткнули в сердце раскаленное железо и что он умирает от этого…

— Надо однако повидать эту Христиану, — сказал г. Трикамп, внезапно выводя их из оcтолбенения, — да осмотреть ее комнату!

— Ее комнату, — отвечал Бальтазар, пытаясь приподняться, — да вот ее комната! — И он указал на отверстие в перегородке.

— И вы не смогли догадаться обо всем? — улыбаясь, спросил полицейский.

— Однако, — сказал с чрезвычайным усилием Корнелиус, — она должна была слышать наши разговоры!

Схватив лампу, Трикамп быстро вышел, отворил дверь в соседнюю комнату и в сопровождении молодых людей вошел в комнату Христианы… Комната была пуста…

— Она убежала! — воскликнули все трое одновременно.

Трикамп одним движением руки удостоверился, что постель не смята и что ни в подушке, ни в тюфяке ничего не спрятано.

— Да она и не ложилась, — сказал он.

В то же время из передней донесся какой-то шум; дверь в залу внезапно распахнулась, и вошел агент, поставленный на страже г. Трикампом, подталкивая пред собой Христиану, которая казалась более изумленною, чем испуганною!..

— Г. Трикамп, — сказал агент, — вот эта молодая девушка хотела уйти, и я остановил ее, когда она намеревалась отодвинуть задвижку.

Христиана смотрела на них с таким естественным удивлением, что это подействовало на всех… кроме, впрочем, г. Трикампа…

— Да что же вам наконец от меня надо? — спросила она затворявшего за ней дверь агента. — Г. Бальтазар, скажите же ему, кто я такая!

— Откуда ты? — сказал Бальтазар.

— Сверху, — отвечала она. — Гудула очень боится грома, так как он все еще гремел, когда она пошла спать, она и попросила меня побыть с нею, и я спала в ее комнате, сидя на стуле. Проснувшись, я увидала, что погода разъяснилась, и я сошла вниз, чтобы лечь в постель. Я только что хотела удостовериться, не забыли ли вы запереть дверь, как вдруг этот господин остановил меня… Он-таки порядком напугал меня!..

— Вы лжете, — грубо возразил г. Трикамп. — Вы хотели отпереть дверь, чтоб уйти; и вы не ложились, чтобы не давать себе лишнего труда вновь одеваться и чтобы легче уловить минуту для бегства отсюда?

Христиана посмотрела на него с самым наивным видом.

— Бегства? Какого бегства?

— Ого! — пробормотал Трикамп. — В самоуверенности недостатка у нее нет!

— Поди сюда, — сказал Бальтазар, который дрожал как в лихорадке во время этого объяснения. — Поди сюда, и я тебе отвечу!..

Он взял за руку молодую девушку и потащил ее в кабинет.

— Боже милостивый! — воскликнула она на пороге. — Да кто же это наделал?

Эго восклицание дышало такою искренностью, что все поколебались на одно мгновение, но волнение г. Трикампа длилось недолго. Он подтащил Христиану к секретеру и, указав на взломанную крышку, грубо сказал ей:

— Это вы сделали!

— Я! — воскликнула Христиана, которая, по-видимому, не поняла сразу, что он хотел сказать.

Она тупо взглянула на Бальтазара, потом на Корнелиуса, потом перевела свой взгляд на секретер, увидала пустой ящик; и вдруг, как бы сразу поняв все, она отчаянно закричала:

— А! Так вы говорите, что я украла!..

Ни у кого не хватило духу ответить ей. Христиана сделала шаг к Бальтазару, который опустил глаза пред ее взглядом. Вдруг она, как бы задыхаясь, поднесла руку к сердцу, попробовала заговорить, произнесла несколько невнятных слов, среди которых только и можно было разобрать: «украла!.. я… украла!.. я!..» — и как мертвая упала на пол! Корнелиус бросился к ней и поднял ее, сжимая ее в своих объятиях.

— Нет! — воскликнул он. — Нет… это невозможно!.. Этот ребенок ни в чем не виноват!..

Он побежал в соседнюю комнату и положил молодую девушку на ее постель. Страшно взволнованный, Бальтазар последовал за ним; г. Трикамп, все так же улыбаясь, собирался пойти вслед за ним, когда один из агентов потянул его слегка за рукав…

— С вашего позволения, г. Трикамп, у нас уже есть небольшое сведение об этой молодой девушке.

— Что же это за сведение? — шепотом сказал г. Трикамп.

— Пока мой товарищ сторожил на улице, живущий напротив булочник рассказал ему, что сегодня вечером, незадолго до страшного удара грома, он увидал госпожу Христиану в выходящем на улицу окне большой комнаты. Она сунула какой-то пакет человеку в пальто и в большой шляпе…

— Пакет, — живо сказал Трикамп, — хорошо, превосходно!.. Запишите имя свидетеля и продолжайте наблюдать за входами в дом, но прежде всего отыщите мне экономку… она спит во втором этаже…

Агенты ушли, и г. Трикамп вошел в комнату Христианы.

Христиана лежала на постели все еще в обмороке, несмотря на все старания Корнелиуса привести ее в чувство. Даже и не взглянув на нее, г. Трикамп осмотрел комнату и, прежде всего, обратил свое внимание на отверстие из комнаты Бальтазара и на то, что обои с этой стороны были так же тщательно отделены, как и в той комнате. Он поставил стул на комод и, размерив расстояние, убедился, что с помощью этой импровизированной лестницы было очень легко влезть в отверстие.

По прошествии нескольких минут, посвящённых исследованию самого комода, он с улыбкой на губах вернулся к Бальтазару…

— В конце концов, — сказал тот, печально глядя на неподвижно лежащую похолодевшую девушку, — что нам доказывает, что это она совершила воровство?

— А вот что, — отвечал г. Трикамп, положив ему на руку одну из сорванных с медальона черных жемчужин…

— Где вы нашли ее? — спросил Бальтазар.

— Вот там, — отвечал полицейский.

Он указал на один из ящиков комода, сплошь наполненный вещами Христианы и нечаянно оставленный открытым.

Бальтазар бросился к комоду, перетряся все платья, все белье, перевернул все вверх дном и в этом ящике и в остальных, но напрасно… Медальона там не было. Он осмотрелся кругом; этот комод, постель и стол без ящика составляли всю меблировку комнаты Христианы. Ни сундуков, ни шкафов, ничего такого, куда можно было бы спрятать украденные вещи.

Тем временем молодая девушка пришла в себя. Она открыла глаза, обвела ими всех присутствовавших, а потом, вспомнив обо всем, она отвернулась к стене и, уткнувшись в подушки, горько зарыдала.

— А! — пробормотал г. Трикамп, — слезы… она сейчас сознается.

Он тихо наклонился к ней и самым кротким голосом сказал:

— Дитя мое, послушайтесь доброго движения вашего сердца!.. Признайтесь, что вы поддались искушению… Да, Боже ты мой! Нельзя же быть совершенством!.. А мы отнесемся к вам со всем уважением, которое заслуживает такая очаровательная девица… Так мы стало быть немного кокетливы… не правда ли?… Мы хотели прифрантиться?… Мы хотели кому-нибудь понравиться?..

— Да что вы говорите? — сказал Корнелиус…

— Тсс! Молодой человек, — возразил вполголоса Трикамп, — будьте уверены, что у нее есть сообщник.

И снова наклонившись к Христиане:

— Не правда ли, ведь это вы?..

— Ах, лучше убейте меня, — воскликнула, вдруг приподнявшись, Христиана, — но не повторяйте этого!

Возражение было так энергично, что г. Трикамп так и отскочил.

— Милостивый государь, — сказал ему Бальтазар, — будьте так добры оставить нас одних с нею, ваше присутствие действует на нее возбуждающим образом, без вас мы лучше поладим.

Г. Трикамп поклонился в знак согласия.

— Как вам будет угодно, но не доверяйтесь ей. Какая плутовка!

И он вышел.

VII.

Корнелиус резко захлопнул за ним дверь; затем оба молодые человека осторожно приблизились к Христиане, которая сидела на постели, неподвижно уставившись главами в пространство. Она не плакала, но дрожала всем телом, как в лихорадке.

— Христиана, дитя мое, — сказал Бальтазар, пытаясь взять ее за руку, которою она впилась в одеяло, — мы теперь одни, вокруг тебя только твои друзья… Теперь ты скажешь?

— Я не хочу здесь оставаться, — сказала Христиана хриплым голосом, — я хочу уйти… пустите меня!..

Корнелиус кротко заставил ее снова сесть:

— Вы не можете уйти, Христиана, вы не можете сделать этого, не ответив нам.

— Скажи нам правду, — снова начал Бальтазар, — я прошу тебя, Христиана, всю правду, дитя мое… Тебе ничего не сделают… я честью клянусь тебе в этом… Я тебе все прощу и никто не узнает об этом… клянусь тебе, Христиана… Богом клянусь!.. Разве ты не слышишь меня?..

— Да! — отвечала не слушавшая его Христиана. — Ах! я не могу больше плакать… Сделайте так, чтоб я заплакала!..

Корнелиус с беспокойством взглянул на своего друга. Он взял молодую девушку за ее горячие ручки и, тихо пожимая их, сказал ей насколько только мог нежно:

— Христиана… милая… все имеют право на сожаление, а вас мы слишком любим, чтобы быть безжалостными! Послушайтесь меня, пожалуйста. Ведь вы узнаете меня?

— Да, — ответила Христиана, взглянув на него, и глаза ее покрылись влагой.

— Ну, ведь я люблю вас, вы знаете это… люблю ото всего сердца!

— Ах! — воскликнула, размягчившись, молодая девушка и залилась слезами. — И вы говорите, что я украла!

— Так нет же, — живо возразил Корнелиус, — нет! Я не говорю этого, я не верю этому! Но вы видите, милое дитя мое, что вам надо помочь мне оправдать вас и найти виновного, а для этого вам надо быть откровенною со мной и все рассказать мне, решительно все!..

— Да, вы добрый, — отвечала сквозь слезы Христиана. — Вам жаль меня, и вы не верите тому, что они говорят! Защитите меня!.. Разве вы не видите, до чего они глупы со своим воровством?.. Да разве не вся моя душа в этом доме?.. Да есть ли в этой стене, — сказала она, в экзальтации колотя по стене рукой, — хоть один камень, который бы я не любила?.. Да разве станет кто-нибудь красть собственную жизнь, собственную кровь?.. И как подумаешь, что нет уж здесь моей доброй мамы!.. (Так она обыкновенно называла госпожу Ван-дер-Лис.) О! если б она была тут… да, она заставила бы вас провалиться сквозь землю с вашим воровством!.. Но я теперь одинока, не правда ли?.. и меня обвиняют, потому что я цыганка!.. и потому что я была воровка, когда была маленькою… И меня называют воровкой!.. воровкой!.. воровкой!.. Меня называют воровкой!..

Она снова со страшными рыданиями упала на подушки.

Бальтазар не мог выдержать долее: он стал на колени пред постелью и сказал самым кротким, самым умоляющим голосом, как будто бы он сам был виноват:

— Христиана, сестра моя, дитя мое, взгляни на меня!.. Ты видишь, я стою на коленях! Я прошу у тебя прощения за все зло, которое я причинил тебе. Никто больше не скажет ни слова, и говорить-то об этом перестанут; это все кончено… слышишь?… Но ведь ты любишь меня… ты не захочешь моего несчастья, не правда ли?.. ты не отплатишь скорбью и мучениями за благодеяния? Ну, так я заклинаю тебя, если только ты знаешь, где мой маленький медальон… Я не спрашиваю тебя, где он, слышишь?.. я вовсе не хочу этого знать… мне все равно… Но если ты знаешь, где он… умоляю тебя именем моей матери, которую ты тоже так называешь… сделай так, чтобы нашелся… только он один… Вся моя жизнь зависит от этого, и тот, кто взял его, отнял у меня все мое счастье… Возврати мне мой медальон… ведь ты сделаешь это? скажи… ты отдашь мне его?

— О, Боже мой! — с отчаянием воскликнула Христиана, — да если б я должна была умереть от этого, то все-таки вы бы давно уже получили его!..

— Христиана!..

— Но у меня нет его!.. нет!.. нет!.. — сказала она, ломая руки.

Бальтазар вне себя вскочил па ноги:

— Послушай, несчастная!..

Корнелиус остановил его… а Христиана взялась обеими руками за голову.

— А! — со смехом сказала она, — когда я сойду с ума… все это кончится, не правда ли?..

И она опустилась в изнеможении, закрыв лицо руками и как бы решившись не говорить больше ни слова.

VIII.

Корнелиус вывел Бальтазара вон из комнаты; он видел что тот еле стоит на ногах, точно у него закружилась голова. В зале они застали г. Трикампа, который не терял даром времени. Он вытребовал старую Гудулу, которая спросонку и будучи немного глуха, решительно не понимала, что такое случилось, и с плачем отвечала на его вопросы.

— Да ну же, придите в себя, моя милая, — говорил ей г. Трикамп.

— Господи помилуй! — воскликнула Гудула, увидев Бальтазара. — Да что же здесь случилось, барин?.. Они меня так внезапно разбудили!.. Ах ты Боже мой! Да чего же им от меня нужно?..

— Успокойся, Гудула, — сказал Бальтазар, — дело тебя не касается, но меня обокрали, и мы разыскиваем вора.

— Обокрали?

— Да.

— Ах ты Боже мой, — в полном отчаянии воскликнула старая служанка, — да ведь никогда этого не бывало, тридцать лет служу я здесь, никогда булавочки не пропало!.. Ах ты Господи! И надо же было этому случиться до моей смерти!..

— Ну, полно, полно, — перебил ее г. Трикамп, — отвечайте мне без причитаний.

— Говорите погромче, — сказал Бальтазар, — она, знаете, глуха.

— Мы желаем узнать, — сказал г. Трикамп, возвышая голос, — были ли вы тут в то время, когда произошло воровство?

— Да я и не выходила из дому, сударь.

— Вовсе не выходили?

— Так точно, сударь, потому что я чувствовала, что будет гроза, а в мои годы ноги-то уж плохо слушаются в такое время.

— Стало быть, — сказал Бальтазар, — ты была в своей комнате?…

— Нет, после обеда я все сидела в зале и вязала около камина.

— Так что ты не двигалась с места и даже в кухню не ходила?

— Да.

— Вы, моя милая, хорошо видите? — снова начал свой допрос Трикамп.

— Чего-с, сударь? — сказала Гудула, не расслышав вопроса.

— Я спрашиваю вас, — повторил Трикамп, — хорошо ли вы видите?

— Да, на это не могу пожаловаться, на ухо-то я тугонько, ну а глаза-то еще хороши, да и память тоже.

— А, так память у вас в исправности!

— Ну, так скажите: много ли народу перебывало здесь после обеда?

— Сначала приходил комиссионер, потом заходила одна соседка попросить взаймы немного печенья… а потом Петерсен приходил зачем-то к Христиане.

— А!.. Кто такой этот Петерсен?

— Сосед тоже, сударь, ночной сторож, вот барин его отлично знает.

— Да, — сказал Бальтазар Трикампу, — это бедняк, у которого с месяц тому назад умерла жена, а двое маленьких детей больны… Он хороший малый, и ему оказывают здесь некоторую помощь…

— Так этот Петерсен, — продолжал Трикамп, — входил в дом?..

— Нет, сударь, отвечала Гудула, — он только поговорил с Христианой чрез окно…

— Что ж он ей говорил?..

— Не расслышала, сударь.

— А после него… Никого не было?…

Гудула заставила повторить вопрос и затем ответила:

— Никого!..

— Ну, а Христиана, — продолжал Трикамп, — она где была, пока вы вязали?

— Да эта милая девушка по обыкновению ходила то туда, то сюда: она и на кухне работала за меня, так как я не в силах была заняться этим. Ведь она такая милая!

— Но ведь не все же время она пробыла в кухне?

— Нет, сударь, как наступил вечер, она ушла к себе в комнату.

— А! Так она ушла к себе, не правда ли?

— Да, сударь, чтобы приодеться к ужину.

— И… долго она пробыла в своей комнате?

— Да с час времени, сударь.

— Целый час?..

— Да, не меньше часу.

— А вы ничего не слышали в это время?

— Что вы говорите, сударь?

— Я спрашиваю вас, не слыхали ли вы какого-нибудь шума… например, ударов молотком по дерену?

— Нет, сударь, не слыхала.

— Да, — сказал Трикамп, обращаясь к молодым людям, — она глуха!..

И наклонившись к Гудуле он сказал, возвысив голос:

— Да ведь и гром уж начал греметь, не правда ли?

— Да, сударь; гром-то я отлично слышала.

— Она не разобрала, что гремит, — пробормотал Трикамп, — ну, a затем что было?.. — громко спросил он.

— А затем наступила уже ночь, гроза разразилась. Барин не возвращался… Я была очень напугана, стала на колени и начала молиться… и вот в это-то время Христиана и вышла из своей комнаты… она вся дрожала… бледная такая… а гром в это время так и гремел…

— Ага, — живо подхватил Трикамп, — так вы заметили, что она была бледна и дрожала?

— Да, не хуже меня, сударь. От этой грозы у нас отнялись руки и ноги. Я даже и встать-то не могла… и вот в это-то время барин и начал стучать, а Христиана отперла ему. Вот и все, что я знаю, сударь… и это так же верно, как и то, что я христианка и честная женщина!..

— Не плачь же, милая Гудула, — повторил Бальтазар, — ведь и же тебе говорю, что не тебя обвиняют!..

— Да кого же, сударь? Кого же в таком случае?.. Матерь Божия, — воскликнула она, пораженная внезапною мыслью, — неужели же Христиану?

Никто не отвечал ей.

— А, — продолжала Гудула, — вы не отвечаете!.. Да ведь этого быть не может!

— Послушай, Гудула!..

— Христиану, — продолжала она, не слушая его. — Дитя, которая нам Бог послал!..

— Ну, довольно, — сказал Трикамп, — ведь не вас обвиняют.

— Лучше бы уж меня, — возразила с отчаянием Гудула. — Я бы предпочла, чтобы обвинили меня… Я старуха, мое дело уж кончено… Что же мне от этого сделается… Меня скоро Всевышний к отчету потребует… но этого ребенка… Я не хочу, чтобы вы ее трогали, сударь… Ах, г. Бальтазар, не позволяйте к ней прикасаться, это было бы святотатством… не слушайте этого злого человека; это он все заводит!

По знаку г. Трикампа, которому надоело это причитанье, агенты взяли под руки старуху, чтобы вывести ее вон из комнаты.

Гудула сделала несколько шагов и затем опустилась на колени, плача и жалуясь, зачем она не умерла прежде, чем дождалась таких оскорблений, и г. Трикамп дал знак агентам оставить ее тут с ее причитаньями.

IX.

— Итак… — сказал полицейский агент, обращаясь к Корнелиусу, — вы видите, что нет достаточных оснований подозревать кого бы то ни было из приходивших сюда… ни комиссионера, ни соседку, ни этого Петерсена. Стало быть или старуха украла, или молодая девушка, а так как я не считаю старуху способною на такую гимнастику, то и прошу вас самих, г. ученый, вывести заключение…

— Не спрашивайте меня ни о чем, — сказал Корнелиус, — я не знаю, что и думать; мне кажется, что я сплю и что все это не что иное, как ужасный кошмар.

— Уж не знаю, — возразил Трикамп, — сон ли это, но мне кажется, что я вполне бодрствую и рассуждаю совершенно правильно.

— Да, да, — отвечал Корнелиус, лихорадочно шагая взад и вперед по комнате, — вы рассуждаете совершенно правильно!

— И логичность моего рассуждения неоспорима!..

— Конечно, неоспорима!

— И все обстоятельства дают мне до сих пор достаточное основание!..

— Да, вы имеете полное основание!

— Так в таком случае согласитесь со мной в том, что молодая девушка виновна!..

— Так нет же! — с запальчивостью отвечал Корнелиус, круто остановившись пред полицейским агентом. — Нет! Этому я не поверю до тех пор, пока не услышу, что она сама сознается в этом!.. Да что тут толковать… если бы даже она сама сейчас созналась пред нами, то все-таки я продолжал бы утверждать, что она не виновна!..

— Однако… — попробовал возразить ошеломленный агент, — не виновна… да какие же у вас есть доказательства?…

— Да нет их у меня, я это отлично знаю, — продолжал Корнелиус. — И знаю, все те, которые вы приводите… и мой собственный рассудок говорит мне, что эти доказательства очевидны… ужасны… неотразимы!..

— Так в таком случае?..

— Но моя совесть тотчас же возмущается против моего рассудка!.. Мое сердце говорит мне: нет! Этот голос, это отчаяние не могут принадлежать преступнице, и я клянусь, что она не виновна!.. Я не могу доказать этого… но я это чувствую… я уверен в этом и готов кричать это изо всех сил… с томлением и со слезами!.. Не верь тем, кто ее обвиняет!.. Они лгут! Их логика — легко ошибающаяся земная логика… моя принадлежит небу и никогда не лжет. Они взывают к разуму… я обращаюсь к вере…

— Да послушайте же!..

— Не слушай их, — продолжал еще с большим увлечением Корнелиус, — и помни, что в те дурные дни, когда ты в своей гордости ученого готов отрицать самого Бога… довольно одного содрогания твоего сердца, чтоб убедить тебя в Его существовании!.. И как же ты хочешь, чтоб это неспособное лгать сердце обмануло тебя, когда дело касается Самого Бога?

— Ну, — сказал Трикамп, — если бы полиция стала рассуждать таким образом!..

— Да я вовсе и не стремлюсь убедить вас, — возразил Корнелиус. — Исполняйте вашу обязанность, а я буду исполнять свою!..

— Вы будете исполнять вашу?..

— Да, да… ищите! ройтесь! шарьте! Громоздите доказательство на доказательство, чтобы совсем подавить ими это бедное дитя; я со своей стороны сумею собрать все, что может послужить к ее защите!

— В таком случае, — отвечал Трикамп, — я не советую вам считать в числе ваших доказательств то, что я только что нашел в одном из ящиков этой молодой девицы!..

— Что такое?.. — спросил Корнелиус.

— А вот эту сорванную с медальона черную жемчужину!..

Корнелиус схватил жемчужину… он весь дрожал.

— В ее ящике?..

— Да, мой друг, да!.. — воскликнул Бальтазар. — В ящике ее комода… вот сейчас только на моих глазах!..

Корнелиус стоял бледный, неподвижный, совершенно уничтоженный!.. Доказательство было так убедительно, так ужасно!.. Эта несчастная маленькая жемчужинка просто жгла ему руку.

Он машинально смотрел на нее, не видя ее… но не будучи в состоянии свести с нее глаз!.. Бальтазар взял его за руку, но Корнелиус даже не почувствовал этого… на него точно столбняк нашел, и он все смотрел на жемчужину.

— Корнелиус! — с беспокойством воскликнул Бальтазар, но Корнелиус быстро оттолкнул его и наклонился, как бы желая получше рассмотреть жемчужину, и поворачивал ее так, чтоб она отсвечивала.

— Да что ты? — пробормотал Бальтазар.

— Посторонись! — отвечал Корнелиус, и отодвинув его резким движением, Корнелиус побежал к окну и пристально стал разглядывать жемчужину.

Бальтазар и Трикамп с изумлением переглянулись, а в то же самое время Корнелиус, не говоря ни слова, бросился в кабинет.

— Он с ума сошел, — проворчал Трикамп, посмотрев ему вслед. — Г. Бальтазар, не позволите ли вы мне дать моим людям по стаканчику кюрасо? Наступает уж день, и на дворе должно быть холодновато.

— Сделайте одолжение, — отвечал Бальтазар.

Трикамп вышел, Корнелиус обернулся, взглянул на старую Гудулу, которая, стоя на коленях в уголке, горячо молилась, и быстро пошел в кабинет к Корнелиусу.

X.

Ученый рассматривал с величайшим вниманием рукоятку ножа и замеченную Трикампом выбоину. Это исследование продолжалось несколько секунд, в течение которых унылый и упавший духом Бальтазар машинально смотрел на своего друга, нисколько не интересуясь его поведением. Корнелиус молча влез на стул и с тем же старанием исследовал железную проволоку от звонка и то, каким образом она могла быть разорвала…

— Куда проведен этот звонок? — вдруг сказал он.

— В залу, — отвечал Бальтазар.

Корнелиус потянула за конец проволоки, ведущей к звонку, но никакого звона не последовало.

— Ах! — сказал Бальтазар. — Она все предвидела, она сняла звонок.

Корнелиус, не отвечая ему, внимательно рассматривал, куда проходила проволока. Оказалось, что она была проведена сквозь жестяную трубу достаточной, впрочем, ширины. Проволока совершенно свободно вертелась в ней, и задержка, очевидно, заключалась не в трубе.

— Посмотри на звонок, — сказал Корнелиус Бальтазару, — двигается ли он, когда я дергаю за проволоку?

Бальтазар послушно подошел к двери, решительно не понимая, в чем дело.

— Двигается ли? — повторил Корнелиус, дернув несколько раз за проволоку.

— Едва, едва, — отвечал Бальтазар, — но звону нет никакого. Да и сам звонок как-то круто вывернут и как будто что-то поддерживает его в этом положении.

— Хорошо, — сказал Корнелиус, — мы это сейчас увидим; поддержи-ка секретер, я влезу на него.

Бальтазар вернулся в кабинет и исполнил то, что требовалось. Корнелиус перелез со стула на секретер и с помощью ножа с трудом дотянулся до отверстия в перегородке, как бы желая испытать на себе трудность этого предприятия.

Едва Бальтазар открыл рот, чтобы спросить его, как вдруг он услыхал, что Гудула в соседней комнате зовет его. Он быстро вышел и нашел старуху в сильном возбуждении, окруженную прибежавшими на ее крик агентами.

— Барин, — кричала она, — она убежала!

— Христиана?

— Да, барин, я встала с колен и в это время увидала, что она пробежала чрез комнату и выбежала в сад! Ах ты Боже мой! Бегите за ней, она что-нибудь над собой сделает!

— А! Змееныш! — воскликнул Трикамп. — Она только притворилась мертвою. Эй, вы, вперед, чрез сад!

Все агенты с Трикампом во главе бросились вон из дома, а Бальтазар побежал в комнату молодой девушки, чтоб удостовериться, что Гудула сказала правду.

Христиана действительно исчезла, но в ее комнате он нашел пролезшего чрез отверстие в перегородке Корнелиуса. Ученый стоял пред кроватью, раздвинув занавески, и лицо его выражало живейшее изумление.

— Да, да, ищи там, — гневно сказал Бальтазар, убежденный, что причина изумления его друга заключается в бегстве Христианы. — Ты видишь, что она виновна, так как она убежала!..

— Я вижу, — отвечал обернувшись к нему, весь дрожа от внутреннего возбуждения и сверкая глазами Корнелиус, — я вижу, что она не виновна, а что мы преступники и дураки!

— Что, ты с ума сошел?

— И я знаю твоего вора, — продолжал Корнелиус со все возрастающим возбуждением, — и я тебе сейчас расскажу все, что он делал, и как он забрался, и как ушел!.. И я назову тебе его!.. И прежде всего он забрался не из этой комнаты, не через это отверстие, а чрез камин в твоем кабинете.

— Через камин?

— Да, через камин!.. И так как по своему обыкновению он добирался до металла, до твоего золота и серебра, то он прежде всего кинулся к твоему портфелю и взломал его стальной замок, затем к секретеру, взломал опять-таки его железный замок и, захватив твои флорины, дукаты и драгоценности, убежал, воткнув на прощанье нож в перегородку… Затем, отодрав обои, он перескочил в эту комнату и уронил одну жемчужину… А если ты желаешь знать, что сталось с твоим медальоном, смотри сюда!

Корнелиус раздвинул занавески у кровати и указал Бальтазару на небольшое распятие на стене. Оно оказалось сверху донизу вызолоченным и сияло ярким блеском…

— Вот что он сделал из золотой оправы..

Затем, опустив руку в служившую кропильницей раковинку у распятия, он вынул оттуда сплавленные вместе обе половинки хрустального медальона с цветком посредине.

— А вот что он сделал из остального!..

Бальтазар с испугом смотрел на своего друга.

— А если ты желаешь знать, как он вышел, — продолжал, подтащив его к окну и не давая ему вздохнуть, Корнелиус, — смотри!..

Он указал ему на самое верхнее стекло, в котором была пробита дыра как бы от обыкновенной пули, и так чисто, кругло и ровно, что ни один мастер не сумел бы сделать лучше.

— Да кто же это наделал? — воскликнул наконец Бальтазар, которому стало казаться, что он грезит.

— О, глупец! Да разве ты не видишь, что все это наделала молния!..

Если б она упала к ногам Бальтазара, то и то он не был бы так поражен… и только что он хотел попросить Корнелиуса объяснить ему все, как тот знаком велел ему замолчать и стал прислушиваться. В стороне набережной слышался шум, который, по-видимому, приближался по улице. Они открыли окно и увидели, что большая толпа с криками волнения подходит к самому дому. Толпа раздвинулась и пропустила несомые полицейскими агентами носилки, на которых лежало недвижимое тело Христианы.

XI.

Несчастная девушка бросилась в Амстель, откуда ее только что вытащил ночной сторож Петерсен.

Увидев это бледное лицо, эти, казалось, навеки закрывшиеся глаза, эти беспомощно протянутые руки, которых точно коснулся холод смерти, Бальтазар и Корнелиус бросились к носилкам, взяли молодую девушку на руки и перенесли ее к камину в зале, пред которым г. Трикамп предусмотрительно велел расстелить матрас. Тут они старались привести ее в чувство, согревали ее в своих объятиях, умоляя ее и называя ее по имени, как будто она могла их слышать. Но руки ее оставались ледяными… сердце не билось более. При виде их отчаяния у всех сердце обливалось кровью. Они просили у нее прощения, обвиняли себя во всем! Весь наполнявший комнату и обступивший их народ плакал. Наконец, у Корнелиуса среди его печали явилась светлая мысль. Прижав свои губы к губам Христианы, он стал сильно вдыхать и выдыхать воздух, нажимая слегка рукой на грудь. Тем временем г. Трикамп велел принести бутылок с горячим песком, утюгов и тому подобных вещей, чтобы прикладывать их к рукам и к ногам молодой девушки… Наступила минута тишины и самого ужасного волнения! Женщины шептали молитвы, мужчины смотрели, вытянув шеи…

— Ба! — сказал кто-то. — И сто́ит столько хлопотать для какой-то воровки!..

Бальтазар вскочил, но ему не пришлось ничего делать. Этого человека уже вытолкнули за дверь.

— Она дышит! — воскликнул задыхаясь Корнелиус.

Поднялись радостные крики. Все верили тому, что она украла; но к чему же служило бы несчастье, как не к тому, чтобы жалеть несчастных?

Несколько минут спустя Христиана очнулась, и легкая краска появилась на ее лице. Прибывший доктор объявил, что она спасена, и велел перенести ее в ее комнату. Оставшиеся с ней женщины раздели ее и уложили в постель. Корнелиус и Бальтазар вне себя от радости бегали то туда, то сюда; подавали сквозь дверь разные советы, спрашивали, не нужно ли чего-нибудь; разыскивали все, что было нужно, и беспрестанно с восторгом пожимали друг другу руки. Остальные мужчины с самым серьезным видом толковали около камина о наилучших способах оживления утопленников.

— Г. Бальтазар, — сказал Трикамп, — я хочу уйти с моими людьми, молодую девушку нельзя арестовать в ее теперешнем состоянии…

— Арестовать!.. — воскликнул Бальтазар. — Так, значит, Корнелиус вам не сказал… Да она не виновна!.. Мы знаем, кто вор.

— Вы знаете вора? — сказал Трикамп. — Да кто ж он?..

— Гром! — ответил Бальтазар.

Г. Трикамп вытаращил глаза.

— Гром?..

— Ну да, господин Трикамп, — сказал с легкою насмешкой Корнелиус, — гром или, вернее сказать, молния! Вы прилагаете психологию к раскрытию преступлений, а я физику…

— И вы будете уверять меня, — воскликнул вне себя г. Трикамп, — что все это натворила молния?

— О, она творит еще много другого! — возразил Корнелиус. — Она вытаскивает гвозди из кресел и вбивает их в зеркало, не разбивая его; вырывает ключ из замка и вешает его на гвоздь; осторожно раздвигает папиросную бумагу слоем расплавленной бронзы; протаскивает деньги в скважины остающегося закрытым кошелька; втыкает сапожные инструменты в потолок и так хорошо намагничивает их, что иголки, как сумасшедшие, бегают за молотком; переносит целиком с одного места на другое целую стену. Да вот, например, какую славную дыру пробила они в стекле у Христианы, как она ловко отделила обои; а этот медальон, обе половинки которого она спаяла, не повредив цветка, чтобы любезно доставить нашему другу самую лучшую эмаль, а его невесте свадебный подарок, какого не сумел бы сделать ни один мастер, и наконец золото с оправы, которым она позолотила распятие Христианы?…

— Но позвольте! — возразил Трикамп. — Это невозможно!.. Ну, а сверток!.. Сверток, который она передала чрез окно какому-то человеку.

— Здесь… — воскликнул Петерсен. — Я этот человек.

— Вы?

— Да, господин Трикамп, а в свертке было белье, которое она приготовила для моих больных детей!

— Ладно, ладно, белье! — с раздражением сказал Трикамп. — Но золото, серебро, дукаты, флорины и остальные драгоценности, куда это все деюсь?..

— Черт возьми, — сказал, ударив себя по лбу, Корнелиус, — вы заставляете меня подумать об этом…

Он вскочил на приставленный к стене стол и с усилием повернул звонок.

— Вот они…

Из звонка выпал большой слиток из золота, серебра и драгоценных камней, вместе с оторванным языком звонка. Все это было расплавлено и слито, как может плавить и лить одна молния. Расплавленный металл, увлекая с собой драгоценные камни, перенесся по проволоке звонка с такою легкостью и по такому фантастическому способу, которым владеет только одно электричество и который граничит с чудесным.

Г. Трикамп поднял слиток и рассматривал его в полном недоумении.

— Однако, — сказал он, обращаясь к Корнелиусу, — кто же вас навел на эту мысль?…

Корнелиус улыбнулся.

— Та самая черная жемчужина, которую вы, г. Трикамп, передали мне, не подозревая, что она-то и послужит мне доказательством невиновности Христианы.

— Черная жемчужина!

— Да, г. Трикамп. Вот взгляните на это едва заметное белое пятнышко… Это след обжога! Провидению не нужно ничего больше для спасения человека.

— Милостивый государь, — с поклоном сказал Трикамп, — ученый оказался сильнее меня, и я преклоняюсь пред ним… Я немедленно примусь за изучение физики и метеорологии… Но только такие веские доказательства могут удалить из моего рассудка начавшую уже расти в нем мысль, — простите, я готов был подумать, что вы были сообщником этой девицы.

— По крайней мере, — сказал, смеясь, Корнелиус, — да послужит вам утешением хоть то, что вы не ошиблись относительно пола: вором была молния.

Г. Трикамп, чтобы не услыхать еще чего-нибудь, поторопился уйти в сопровождении толпы, которая стремилась разгласить это странное происшествие, и в это время Гудула принесла известие, что Христиане лучше, что она все знает и желает видеть обоих друзей.

Что сказать о последовавшей затем сцене? Бальтазар смеялся, Корнелиус плакал, Христиана, которой запрещали говорить, и плакала и смеялась вместе.

— Милая Христиана, — сказал Бальтазар, став на колени пред кроватью, — если ты не хочешь меня огорчить, не отказывайся от подарка, который я тебе сейчас сделаю.

И он положил к ней на кровать слиток из золота, серебра и драгоценных камней.

Христиана сделала жесть выражавший отказ.

— Полно, — живо возразил Бальтазар, закрывая ей рот, — ведь тебе нужно же приданое…

— Если вы не прочь выйти за меня замуж!.. — прибавил Корнелиус.

Христиана не ответила ни слова, но посмотрела влажными глазами на добряка учёного, возвратившего ей и жизнь, и честь… И я, присутствовавший при этом, смею вас уверить, что взгляд ее далеко не говорил «нет»!

1892

Content

Черная жемчужина
Викторьена Сарду

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

VIII.

IX.

X.

XI.