Николай Данилов

ГРАНИЦА ПРОХОДИТ РЯДОМ

Рассказы и очерки

ИЗДАТЕЛЬСТВО «ТУРКМЕНИСТАН»

АШХАБАД 1973

РАССКАЗЫ

В пустыне

н шел пустыней третьи сутки. Давно сбившись с пути, мужчина еще вчера верил, что обязательно набредет на аул, родник или колодец, а сегодня терял силы, а с ними надежду найти воду… Ориентируясь по солнцу и звездам, он двигался строго на север, огибая только высокие барханы. Сверни он вправо или влево, возможно, и натолкнулся бы на какое-нибудь селение, но, как знать, есть ли оно здесь поблизости. Лучше идти прямо, экономя силы и время. По его подсчетам, пройдено не меньше ста километров, и ни души вокруг.

Ночами он слышал душераздирающие разноголосые крики шакалов. Звуки, издаваемые животными, походили то на хохот сумасшедшего, то на вопль женщины, то на плач ребенка. И хотя он знал, шакалы трусливы и не нападают на здорового человека, страх одолевал — сдавала психика. И от мысли, что его обессиленного, но еще живого начнут грызть шакалы, становилось жутко, В такие моменты он дрожал, дрожал от страха мелкой безудержно, но всякий раз внушал себе, что виной тому холод. О, сколько проклятий послал он этой пустыне!

Раскаленные пески дышали днем жаром, вечером быстро остывали, а ночью от них веяло стужей. Человек приспосабливался к непривычному климату, резкой смене жары и холода.

Вечером и ночью он шел, шел до тех пор, пока не начинали подкашиваться ноги. С рассветом сворачивал за высокий бархан, сваливался на его теневой стороне и моментально засыпал. Но проходило какое-то время, и палящие лучи будили путника. Потный, он, ворча, поднимался и сонно брел к уползшей тени, чтобы уснуть до вечера.

Несколько раз над ним, спящим, раздавался гул мотора, но у него не хватало сил проснуться. Впрочем, мужчина не мог уверять, что это были реальные звуки. Гул вертолета мог присниться, а возможно, и того хуже, — начиналось то сложное психическое заболевание, которое называют слуховыми галлюцинациями. Если же над пустыней действительно кружил вертолет, то, без сомнения, люди сверху не заметили неподвижного человека, облаченного в костюм песчаного цвета. В противном случае, не изнывать бы ему от жары, не погибать бы от жажды.

А сколько физически крепкий человек может выдержать в пустыне летом без воды? Она, теплая, была во фляге еще вчера. Как ни бережно расходовал, кончилась. Последний глоток сделал прошлым вечером. Потом, лежа на спине, долго держал флягу над открытым ртом, терпеливо дожидаясь, когда по гладкому узкому горлышку капля за каплей вытечет вся влага.

Третьи сутки пути были особенно трудными. Удобно подогнанный рюкзак, с которым двое суток назад мужчина мог легко бежать, стал невыносимо тяжелым. Лямки резали плечи, свинцом наливалась спина, ныли ноги, обутые в легкие брезентовые сапоги. Человека мучила жажда. Во рту вместо слюны скопилась густая горькая пена, которую он не мог ни выплюнуть, ни проглотить. Сухое горло казалось суконным. Хотелось пить… пить… пить…

Незадолго до захода солнца путник увидел справа отчетливее, чем вчера, огромное озеро с небольшими песчаными островками. Оно было настолько естественным, что хотелось со всех ног броситься туда, где так заманчиво разливалась прозрачная вода. Ноги сами поворачивали в сторону живительной влаги, отказываясь подчиняться разуму. Но человек хотел пить, хотел жить, а поэтому страшным усилием воли заставлял себя не смотреть вправо — он хорошо знал, что такое мираж. Знал об этом коварном природном явлении вчера, позавчера, много лет тому назад, но сегодня…

Он вдруг резко повернул вправо, пошел легко и размашисто, потом побежал. Споткнувшись, увяз руками в горячем песке, встал и снова споткнулся… Поднявшись на корточки, путник жадно смотрел в ту сторону, где на его глазах сменялась картина — вода медленно уходила в сторону, образуя новые песчаные островки с отчетливым, как в зеркале, отражением. Путник сник. Сердце, нарушив обычный ритм, громко выстукивало: «Не дой-ду! Не дой-ду!..».

Минуты отчаяния прошли, и мужчина поднялся. Подумав, сбросил с плеч рюкзак, по-собачьи быстро вырыл яму, положил его туда. А это что еще давит на грудь? Он сунул руку во внутренний карман куртки и медленно вытащил ее назад. Нет, с этим предметом расстаться он не решился. Закопав яму, путник осмотрелся: вокруг рябые барханы — большие, средние, маленькие — ничего примечательного; такие он миновал вчера, позавчера. Если доведется вернуться за рюкзаком, как он его найдет? Безнадежно махнув рукой, побрел дальше, строго на север.

Это случилось глубокой ночью, через шесть-семь часов после того, как путник оставил под барханом свой нужный и ценный рюкзак. Он не поверил ушам, замер, весь превратился в слух. В пятистах метрах, не дальше, надрывно прокричал ишак, сонно и глухо забрехала старая собака, тотчас же ей вторила молодая, заливисто и звонко. Человек побежал. И откуда только взялась сила! Он бежал, падал, вставал и снова бежал, хрипло крича: «Воды!.. Воды!..».

Его услыхали собаки и, подняв отчаянный лай, бросились навстречу. У путника заплелись ноги, он упал и, не сумев подняться, пополз на четвереньках, не обращая внимания на яростную атаку псов. Потом он уловил человеческий голос: кто-то отгонял собак. С этого момента человек окончательно потерял силы, распластался на песке, уходя в забытье…

Очнулся от первого глотка воды. Дрожащими руками схватил большую глиняную чашку, булькая и брызгая, опростал ее и жестами попросил еще. Залпом опрокинув вторую чашку, он осоловелыми глазами уставился на спасителей.

— Болды! — произнес седобородый мужчина в сером чекмене.

— Болды, — тихо повторила пожилая женщина в длинном красном платье.

— Спасибо, — слабым голосом поблагодарил путник. — Геолог я… отстал… заблудился…

Он уронил голову на подушку и ушел в глубокий сон…

Проснулся от солнечного зайчика, который пробился сквозь густые ветви карагача и через окно упал на пол кибитки. Припоминая, что с ним произошло ночью и куда он попал, человек обвел глазами помещение — никого. Но вдруг интуитивно почувствовал, что у его изголовья кто-то стоит. Помедлив, как бы спросонья, он сунул руку под куртку и похолодел — пистолета в кармане не было.

— Доброе утро, незнакомец! — услышал он чей-то бодрый голос.

Мужчина вздрогнул, повернулся и резко откинулся назад. Около двери стояли, держа автоматы наизготовку, два молодых пограничника. Глаза незнакомца еще больше расширились, когда он увидел у ног сержанта свой рюкзак. Не дожидаясь команды, мужчина встал на ноги и поднял руки.

— А мы шли за вами от самой границы, — весело сказал сержант, — и тоже, между прочим, без воды…

Письмо

ляши, Солодов! — сержант держал в руке синий конверт с большой красной маркой. — От нее…

— Брось баловаться, — солдат потянулся к письму, но сержант поднял его высоко над головой:

— Нет, пляши, так не дам. Пограничник подбоченился и, неумело притоптывая, с улыбкой прошелся вокруг сержанта.

— Вот теперь другое дело!

Первая же строчка «Сергей, здравствуй!» насторожила. Что бы это значило? Раньше писала: «Здравствуй, Сережа!». Предчувствие чего-то неприятного сдерживало желание читать. «Извини за задержку. Молчала. Требовалось время, чтобы все хорошо обдумать и ответить честно и прямо…»

Солодов, не отрываясь от письма, пошел через двор заставы к конюшне. Прислонившись к углу здания, он вчитывался в строчки и мрачнел. «Ты — хороший парень. Из всего нашего класса, пожалуй, я тебя (имею в виду мальчишек) уважала больше всех. Перед отъездом в армию ты меня поцеловал. Это был первый поцелуй (не в счет родительские), и он останется на всю жизнь у меня в памяти. Я обещала тебя ждать, и это тогда было искренне…»

Раздались шаги, Солодов оторвался от чтения. Мимо прошел ковочный кузнец Григорий Черненко.

— Счастливчик, Серега, — бросил он на ходу. — Письма получаешь пачками…

— Тачками, — неохотно отозвался Солодов, тоном дав понять, что сейчас не время для пустых разговоров. Кузнец снял с противопожарного щита веревку и, звякнув своими инструментами, молча вошел в конюшню.

«…Но время идет. Мы взрослеем. Нам по двадцать. Это такой возраст, когда люди уже могут зрело оценивать свои поступки. Знаешь пословицу: „Двадцать лет — ума нет, не будет“. Нас, по-моему, она не касается. В последнем письме ты решился открыто высказать свои чувства ко мне. Я этого больше всего боялась. Сергей, будь мужественным. Взаимностью ответить не могу…»

Письмо запрыгало. Солодов терял строчки. Он механически сунул сигарету в рот, но с одного раза не прикурил — дрожали руки.

«…То, что было между нами, — это дружба, хорошие товарищеские отношения. Я ими дорожу. Но ко мне пришло более высокое чувство — любовь. Да, Сергей, я полюбила… Кто он? Подруги говорят, что это обыкновенный парень, ничего в нем особенного нет. А для меня он самый красивый, самый умный, самый обходительный. Полгода назад он пришел из армии, работает у нас на заводе механиком. Как и я, учится на вечернем отделении, в политехническом… Не знаю, чем, но он затмил собою все. Кроме него никого не вижу, ни с кем не хочу быть… Не обижайся, ничего с собой сделать не могу. Будем по-прежнему друзьями. Я верю, и ты кого-то полюбишь. У нас здесь столько замечательных девушек!..»

Солодов пробежал до конца уже ничего незначащие ровненькие строчки и, смяв письмо, сунул его в карман. Что делать? Перед глазами стояла Нинка, счастливая, улыбающаяся. Такой она с ним была почти всегда, такой и запомнилась. От одной мысли, что она сейчас так же улыбается другому, до боли щемило сердце.

Сергей обвел глазами двор заставы. В курилке собралось человек десять. Взрыв смеха. Это ефрейтор Блохин, наверное, «травит» анекдоты. Часом раньше он был бы там. Но сейчас к ребятам идти не хотелось. Все вокруг стало ничтожным и ненужным. В груди пустота, как в порожней бочке. Даже табачный дым не берет. Солодов достал вторую сигарету, прикурил от первой.

Он уставился на противопожарный щит. К нему прикреплены ведро, кирка, топор, лопата. А вот и веревка. Когда ее успел Черненко повесить? Для какой она здесь надобности?

Кто-то выкрикнул его фамилию. Надо идти. Куда? Ах, да, ребята строятся на боевой расчет. Так было вчера, так будет завтра… А сколько таких дней еще впереди! Триста с лишним… Может, это и напугало Нинку?

— Ты чего, как вареный? Быстрее!

— Есть быстрее! — машинально ответил Солодов, но шага не ускорил: сержант всегда торопит.

Вот отделенный подошел к начальнику заставы. Тот слушает его и хмурится, делает какую-то пометку в тетради. Капитан часто хмурится. А ребята его уважают. За что, интересно? Жена капитана чуть смахивает на Нинку. Говорят, она мужа очень любит…

— Рядовой Солодов!

— Я!

— Завтра выходной.

А о чем до этого говорил капитан? Наверное, сообщал обстановку на их участке границы! Выходной в воскресенье. Это здорово! А зачем он ему? Может, отказаться? Кто-то будет рад, а ему все равно…

Но почему ребята так заискивающе ведут себя перед ним, рядовым Солодовым? Они не в меру веселы, лезут со всякими вопросами. Неужели догадываются? Ах, как тошно на все смотреть.

После отбоя кто-то сразу же со свистом захрапел. Ему «подтянул» второй. Сергей никогда раньше не замечал, что так противен солдатский храп. Может, и он так храпит? Как неприятно слушать!

Солодов встал, набросил на плечи шинель и вышел из казармы. Дневальный не преминул заговорить:

— Прогуляться?

— Живот расстроился, — пожаловался солдат и направился в конец двора.

А вот и угол конюшни. Здесь висит противопожарный щит. Солдат остановился, огляделся — никого, снял веревку и стал наматывать ее на брюки.

— Э-э, Серега, так не пойдэ! — дневальный по конюшне Сыч появился, словно из-под земли. — Цэ — казенный инвентарь. Поклады на мисце!

Солодов растерялся. Зачем ему веревка? Он размотал ее и покорно повесил на щит.

— Брюки плохо держатся, — это все, что пришло ему в голову сказать некстати объявившемуся дневальному.

— Да у тэбэ ж пояс е. Дирку подальше зробы…

— Верно, — буркнул Сергей.

Кто-то вышел из казармы и направился по давно проделанной тропке. Солодов узнал своего отделенного и нырнул за угол конюшни.

В казарму возвращались вместе.

— Чем думаешь завтра заняться? — спросил сержант.

Солодов никаких планов на выходной день не имел.

— Да, так… Письма буду писать…

— Целый день?

И вдруг солдата осенила мысль:

— Разрешите, товарищ сержант, с утра на озеро сходить… порыбачить.

— Да у тебя, вроде, к рыбалке страсти раньше не было.

— А что делать? Порыбачу…

— Удочки, приманку приготовил?

— У ребят возьму.

Сержант задумался.

— Хорошо. Сходи. Ефрейтор Елкин с вечера собирался. Скажи дневальному, чтобы вас вместе подняли.

— Нет, с Елкиным не хочу…

— Почему? Он отличный рыбак. И для тебя у него удочка найдется.

— Нет, только не с Елкиным, — возразил Солодов, не зная, чем обосновать свой отказ.

— Как хочешь, — сержант не стал допытываться, чем же нехорош Елкин. — Сходи один. — И тут же, как бы между прочим, спросил:

— Что Нина пишет?

— Нинка? — Солодов выигрывал время. — Да так. Все нормально… Больше о своей работе распространяется. Ждет… Скучает…

Сержант остановился:

— А ну, посмотри в глаза.

Солдат посмотрел и тут же отвел взгляд в сторону.

— Ой, Сергей, фальшивишь. Дай почитаю.

— Это личное письмо, товарищ сержант, — официально заявил Солодов. — Оно мне адресовано.

— Брось, Сергей, крутить, — просто сказал сержант. — Ты же мои всегда читаешь и свои мне давал.

— А это не могу.

— Тогда не темни, — уже строже сказал сержант. — Говори: случилось что?

Солодов кивнул.

— Может, побеседуем. У тебя завтра выходной, а мне что-то спать не хочется.

— Давай, — согласился солдат безразличным голосом, а сам подумал: «Ну что можно сейчас изменить? Какая беседа поможет? Нет Нинки — нет для меня жизни».

— Пошли в Ленинскую комнату, — предложил сержант.

— Лучше в бытовую, там покурить можно.

С минуту сидели молча. Солодов жадно тянул сигарету, сержант разглядывал кем-то оставленную картинку из журнала.

— Так, что же случилось?

Сергей достал из кармана смятое письмо и протянул его сержанту:

— Вот, Борис, тут все. Лучше не объяснишь.

Сержант читал, а Солодов пристально следил за выражением его лица. Оно, серьезное и задумчивое, изредка светлело и вновь становилось озабоченным.

Пограничник молча ждал мнения товарища.

— Н-да! — прочитав письмо, произнес сержант. — Дела. А что бы, Сергей, сказал мне ты, если бы мы с тобой поменялись местами?

— Как это? — не понял Солодов.

— Ну, вот точно такое письмо получил бы от Веры я и дал тебе почитать? Советуй.

— Дай подумать.

— Давай подумаем вместе… Бесспорно одно: всегда трудно потерять дорогого тебе человека. Была девушка — мечта, и вот ее нет, ушла от тебя безвозвратно, полюбила другого. Я спрашиваю, что делать?

Солдат молчал.

— Не знаешь? И я не знаю. Ну, хлюпик, если он здорово девушку любил, нашел бы выход, достойный только труса… Словом, если эта штука за душу возьмет, — вариантов сколько угодно. Но таким надо морду бить заблаговременно, так, по-товарищески, чтобы мозги вовремя на место поставить.

Солодов опустил голову.

— А как бы все-таки поступил я? — сержант подпер подбородок руками и уставился куда-то выше собеседника. — Я люблю девушку. Очень люблю. И вдруг она изменила. Нет, не то слово. Вдруг она честно написала, что у нее ко мне не было того большого чувства, которое появилось сейчас. Она по-настоящему, пылко полюбила другого. Ах, как она смела! Мы же в армии. Нам очень дорога девичья верность. Когда знаешь, что тебя милая ждет, легче служится. Ну, а если она меня не любила? Между нами была хорошая дружба, и девушка до поры до времени, возможно, считала, что это и есть любовь. А хорошо ли я разобрался в своих чувствах к ней?

— Я люблю Нину, — вставил Солодов.

— А она тебя?

Солодов вяло улыбнулся.

— Сергей, не обижайся, но я тебе скажу правду: ты сейчас мыслишь как собственник и эгоист! Моя девушка! Я ее люблю и больше знать ничего не хочу. Это, конечно, пройдет. На твоей Нине свет клином не сошелся. Скажи ей спасибо за смелость и откровенность…

— Заслуживает, — с иронией произнес Солодов.

— Да, заслуживает, — серьезно ответил Борис. — Было бы куда хуже, если бы она смалодушничала и пошла на твоем поводу. Скрыла бы свое большое чувство к другому и вышла замуж за тебя, всю жизнь любя того. Вдумайся в это, Сергей. Вот была бы жена — красота!

Доводы командира звучали убедительно. Возражать было трудно.

— Если Вера так поступит, — развивал свою мысль сержант, — честно, от души я ей буду благодарен. Завтра, Сергей, поговори с замполитом и обязательно покажи ему это письмо. Он старше нас и, по-моему, умнее. Его советы всегда чего-то стоят. А сейчас пошли спать.

Когда проходили мимо дневального, Солодов попросил, чтобы он разбудил его вместе с ефрейтором Елкиным.

…Через неделю, субботним вечером, Сергей, вернувшись со службы, бойко строчил письмо. Заканчивалось оно так:

«А за мужество мое не беспокойся. Я — пограничник, а не кисейная барышня из пансиона благородных девиц. Спасибо за честность и прямоту. Нинка, ты хороший парень. Будем писать друг другу пока не надоест. Жму руку. Сергей».

Шакалы

перативный дежурный пограничной части в рабочей тетради записал:

«Григорьянц Григорий Суренович. 32 года. Рост 178. Волосы длинные, черные, зачесанные назад. Нос большой, с горбинкой. На кисти левой руки абстрактная татуировка. Одет в теплую летную куртку, на ногах желтые ботинки на микропоре, на голове коричневая шапка-папаха. Физически сильный. Занимался самбо. Исчез 18 декабря утром».

Выше запись гласила о пропаже в тот же день моторной лодки с базы Госрыблова.

Пограничники, располагая такими данными, усилили свои наряды. Многолетняя практика охраны государственной границы СССР им подсказывала, что опасные уголовные преступники, стремясь избежать наказания за содеянное, нередко пытаются уйти за кордон. Строя иллюзии, они надеются там, в так называемом свободном мире, найти себе приют и роскошную жизнь. И вряд ли кто из них по-настоящему представлял, что ожидало бы отщепенца там, если бы каким-нибудь чудом удалось перейти границу.

«А впрочем, шакалы всегда падки на мразь, — мысленно рассуждал ефрейтор Иван Козедубенко, вглядываясь в ночную темноту. — Посмотрели бы они разок хотя бы издалека на заграничную роскошь, сразу отпала бы охота переходить границу».

Сопредельное государство рядом. Ефрейтор Козедубенко немного знает капиталистический мир. Ни один лектор, агитатор не сумел бы так убедительно довести до его сознания то, что солдат видел своими глазами. Он с вышки наблюдения смотрел на крестьян в рваной одежонке, работающих на полях с серпами и мотыгами, на чабанов в лохмотьях, пасущих байские отары, на замордованных жандармов, охраняющих свою границу. По-холуйски низко кланяются там люди своим господам. Не сознание, не чувство долга перед своим народом, а страх перед начальством заставляет жандармов нести исправно службу на пограничных постах.

Однажды Козедубенко наблюдал за тактическими занятиями, которые проводил с солдатами военный низшего чина. Не понравилось тому, как один из них полз по-пластунски. Остановил всех, помахал перед неудачником кулаком, потом положил бедолагу на грунт, встал сапогами на его спину и начал прыгать: вот так-де надо прижиматься к земле.

Козедубенко, поддавшись размышлениям, с досады плюнул, вспомнив, как плеткой ожег за что-то пожилого чабана всадник в белой одежде.

«Волки!» — охарактеризовал он весь капиталистический мир одним словом и трепне сжал автомат.

Иван был в плохом расположении духа. Ему на боевом расчете объявили выходной. Думал написать письма своей голубоглазой хохотушке Марьяне, родителям, привести в порядок фотоальбом. Да мало ли что еще можно сделать в свободный от службы день! И вот — на тебе! На их участке усиленная обстановка. Южнее ближнего причала обнаружена бесхозная моторная лодка. Следы от нее потянулись в сторону границы. На заставе объявили тревогу. Задействовали соседние подразделения, Не будет же Иван в такое время беспечно спать в казарме или праздно сидеть в Ленинской комнате!

И вот он с группой пограничников выдвинут на участок вероятного движения нарушителя границы. Находясь друг от друга на определенном расстоянии, воины из группы перекрытия всматривались в мрак ночи, ловили на слух каждый подозрительный шорох.

Снег, выпавший полмесяца назад, кое-где держался у моря в низменностях, потеряв свой первозданный цвет — посерел от частых желтых буранов, покрывших белесые лощинки мелким каракумским песком.

В трехстах метрах от Козедубенко шумело море. Волны тихо подкрадывались к берегу, на мели вспенивались и гулко набрасывались на песок, обессиленные, с шипеньем отползали назад, чтобы с прежней яростью обрушить новый бушующий шквал.

Иван давно привык к монотонному шуму моря, как привыкают домочадцы в своей квартире к тиканью часов. Он старался уловить другие посторонние звуки.

Захохотали, заплакали шакалы. Смолкнув, минут через пять, уже вдалеке, повторили свое противное разноголосье. Козедубенко не любил этих животных. Трусливые, мерзкие, неразборчивые в еде, они вызывали у ефрейтора отвращение. Шакалы чем-то ассоциировались в сознании Ивана с нарушителями границы. Им все равно где рыскать, чем питаться, где ночевать. От всех они прячутся, всех боятся и в то же время нахальны. Они стаями подходят ночами к заставе и надрывно орут на все голоса, словно зная, что пограничникам запрещено стрелять по животным.

В понятии Козедубенко эти твари отличаются от перебежчиков только тем, что могут безнаказанно нарушать границу. Они топчут контрольно-следовую полосу, делают подкопы под инженерные сооружения. Сколько раз бывало, когда пограничники стремглав неслись туда, где приборы показывали ненормальности. В результате оказывалось, что тревога была ложной — пробежал шакал. О, как в такие моменты ненавидел их Иван! Разреши начальник заставы, и он за счет личного времени сидел бы в засаде, чтобы расстреливать шакальи своры.

— Напрасно, Козедубенко, ты так их не любишь, — сказал как-то ему сержант Сорокин. — Эти животные — своего рода санитары. Они подбирают всякую падаль.

Не убедил Ивана командир отделения.

— Разносчики чумы твои шакалы! — горячо отстаивал свою точку зрения ефрейтор. — Очищать нашу землю, куда ни шло. Но они же бегают туда и там жрут разную гадость, а потом, начиненные заразой, возвращаются. Вот и туркменская пословица «Лучшие дыни поедают шакалы» о чем говорит? О презрении народа к этой твари, об ее алчности и вредности.

До слуха донесся еле уловимый рокот мотора. Он приближался со стороны границы. «Наш сторожевой катер, — понял солдат. — В такую-то пору!»

Иван с особой симпатией относился к морякам-пограничникам. Как бы ни была трудна пограничная служба на земле, но на море, по его мнению, она сложнее и опаснее, там больше романтики и героизма.

Ефрейтор представил себе, как волны наскакивают на катер, обдавая моряков ледяной водой, и по его телу пробежали мурашки. Он зябко передернулся и начал ходить взад-вперед, размахивая руками. «Где же ты теперь, шакал? — раздраженно думал воин. — Какими тропинками будешь сегодня вилять?» И хотя нарушитель, конечно же, шел к границе впервые в своей жизни, у Ивана о нем было обобщенное понятие. «Сколько тебя можно учить? Сколько задерживать? — недовольствовал солдат, которого начал ощутимо пробирать холодный ветер. — Прошлый раз десять часов гнались за тобой. Ну и что? Догнали. А потом понесли на себе. Выдохся ведь. Вот так-то бегать от пограничников! А сегодня, думаешь, уйдешь? Накось — выкуси!»

Впереди, километра за два, одна за другой взметнулись цветные ракеты. Через считанные секунды раздались слабые щелчки. Почти одновременно вспороли небо два прожектора — с суши, справа от Козедубенко, и с катера.

«Началось!» — Иван прилег за кочку. Судя по тому, как яркие мечеобразные лучи, перекрещиваясь, шарили по земле, он понял, что цель прожектористами пока не обнаружена. Да это на неровной местности и нелегко сделать. Нарушитель использует все складки поверхности — ложбинки, бугры, ямы; укроется за холмом, переждет, пока над ним проскользнет луч и побежит дальше. Но поскольку ракеты известили пограничников, что нарушитель здесь, ему теперь не уйти. Задержать перебежчика — дело времени. Воина волновало другое: в каком направлении тот движется? Неужели он, ефрейтор Козедубенко, зря проторчал на холоде три с лишним часа?

Теперь ракеты часто, то справа, то слева разноцветными куполами раздвигали темноту, и Иван понимал, что поисковые группы прижимают незнакомца к линии засады, направляют на перекрытый солдатами участок. Назад, вправо и влево путь нарушителю отрезан. Он вынужден бежать только на юг, к той черте, где каждый из пограничников, как и Козедубенко, готов встретить незваного гостя.

Лучи прожекторов шарили в стороне от ефрейтора, когда он услышал шаги и прерывистое дыхание бегущего. Воин поднялся, на слух определил, куда бежит незнакомец, и двинулся ему наперерез.

Метнулся луч прожектора, и солдат попал в сноп света. Он успел вовремя зажмуриться. Луч отскочил — своих нельзя демаскировать, ослеплять.

Козедубенко открыл глаза и буквально в трех метрах увидел перед собой незнакомца. Человек с рюкзаком застыл на корточках, держа в руках финский нож. Он, как барс, неожиданно столкнувшийся с охотником, готов был к прыжку.

— Встать! — спокойно и властно скомандовал ефрейтор и лязгнул затвором автомата. Перебежчик не выполнил команду, торопливо заговорил:

— Солдат, возьми золотые часы и деньги. У меня много денег. Ты меня не видел. Ты за мной потом побежал…

— Встать, шакал! — сквозь зубы повторил команду Козедубенко. — Руки вверх!

Воин был уверен, что незнакомец под дулом автомата не окажет сопротивления. Перебежчик, оставив на земле нож, медленно выпрямился и, поднимая руки, резко швырнул в глаза пограничника песком, отскочил в сторону.

— Стой! Стрелять буду! — заорал ослепленный ефрейтор, превознемогая острую боль в глазах. Он дал очередь вверх, прислушался. Человек убегал в сторону границы. Вторая, третья очередь вверх не остановили беглеца.

Козедубенко бежал наугад, не рискуя стрелять бесприцельно. Он выхватил из-под подсумка ракетницу, осветил над собой местность, на ощупь зарядил вторично. По рокоту мотора догадался, что моряки на катере опережают беглеца. Не успел солдат выпустить вторую ракету, как услышал звонкий голос сержанта Сорокина:

— Стой! Руки вверх!

Все правильно. У пограничников не должно быть иначе. Случайно прорвавшись через линию перекрытия, нарушитель границы обязательно натолкнется на вторую. Одновременно с Иваном к месту задержания неизвестного подоспел рядовой Ашот Абольянц.

— Ефрейтор Козедубенко, обыскать задержанного, — приказал Сорокин.

— Не могу, товарищ сержант. Глаза песком засорены…

— Бегите к морю, промойте водой. Рядовой Абольянц, обыщите.

Задержанный, услышав армянскую фамилию, быстро заговорил на своем языке.

— Ха-ха-ха! — неожиданно, как от щекотки, рассмеялся Абольянц.

— Что случилось? — недовольно спросил Сорокин.

— Товарищ сержант, — все еще хихикая, ответил Ашот, — этот тип предлагает мне вас расстрелять и бежать с ним за границу. Золотом обещает заплатить.

— Дорого ценит свою шкуру, — сержант бросил Абольянцу веревку. — Покрепче свяжите ему руки.

Сорокин трижды выстрелил из ракетницы, оповещая товарищей, что нарушитель границы задержан. Невдалеке вспыхнули фары автомобиля, погасли лучи прожекторов. К месту задержания неизвестного скакали конники, спешила за крупной серой овчаркой поисковая группа. Инструктор службы собак младший сержант Никитенко держал в руке подобранный по дороге большой финский нож.

— Собаку, собаку держите! — испуганно закричал задержанный, со страхом глядя на оскаленную пасть овчарки, шерсть на спине которой стояла дыбом.

— Ему повезло, — разочарованно сказал Никитенко. — Рано задержали. Не успел Дика спустить с поводка.

— Не горюй, — с улыбкой успокоил его сержант Сорокин, — это при твоей службе не последний нарушитель.

Из автомашины вышел начальник заставы Орлов.

— Товарищ майор, нарушитель государственной границы СССР задержан, — отрапортовал сержант Сорокин. Офицер обошел вокруг присмиревшего, нахохленного незнакомца.

— Тот самый, — определил он в задержанном Григорьянца. — Оказывал сопротивление?

— Никак нет. А взятку Абольянцу предлагал. Золото обещал.

— Это у таких в крови, — рассудил начальник заставы. — Не нашими идеями жил человек. Бежать-то ведь собирался туда, где все продается и покупается. А золото у него, поди, ворованное.

— Оказывал сопротивление, товарищ майор, — раздался голос Козедубенко. Ефрейтор ладонью прикрывал левый глаз. — Песком мне в лицо швырнул.

— Как зрение? — обеспокоенно спросил офицер.

— Один глаз уже видит, — ответил солдат, — проморгается и второй.

— Немедленно в санчасть, — распорядился начальник заставы. — Задержанного — в машину. Поиск считать законченным…

Где-то вдали, у границы, заголосили шакалы. Их душераздирающий вопль резко смолк — кого-то испугались, но через минуту возобновился.

— По собрату поют панихиду, — бросил никому не понятную фразу Козедубенко, залезая в газик. Он в этот момент еще больше ненавидел трусливую мерзкую тварь, неразборчивую в еде и ночлеге…

Валерка

Валерки был тот неопределенный период, когда его сверстники распрощались со школой, но еще не стали абитуриентами. Ждал вызова на экзамены и он, разделяя с товарищами томительное чувство ожидания. Документы в институт Валерка послал в другой город, на юридический факультет.

И хотя он с хорошими оценками окончил десятый класс, волнение не оставляло его. В институте большой конкурс. В прошлом году в этом вузе на вступительных экзаменах «резали» каждого второго. Так сказал ему Борис из их квартала, вторично подавший документы туда. Но Борису теперь легче. Работая на заводе учеником слесаря, он вечерами не терял зря времени. По-английски читает бойко, передовые статьи из газет переводит на английский почти без словаря. У Валерки с иностранным хуже, мало помогает ему и «самоучитель». Вот если бы сдавать математику! Наука точная и понятная. Но ею на этом факультете пренебрегли.

Валерка сидел с «самоучителем» на скамейке в небольшом скверике около шумной улицы и думал, что их город совершенно не подходит для серьезной подготовки к экзаменам. Жара. За город не сунешься — пустыня. Другое дело там, куда он поедет и обязательно сдаст, пройдет по конкурсу. А если нет?.. Тогда Валерка все равно не вернется домой. Стыдно. Он поступит в том городе на работу и так же, как Борис, еще один год будет готовиться.

— Привет прилежненьким! — раздался издали голос.

По аллее прямо к Валерке шел Коська, тот самый Коська, который еще в седьмом классе бросил школу. Валерка даже обрадовался — все равно английский не лезет в голову. Сейчас он скажет недоучке, что значит ходить в «прилежненьких», как пренебрежительно когда-то любил его называть Коська. Они не дружили. У Коськи и тогда были свои друзья, всегда старше его, развязные и нахальные, все курящие. Припомнилось, как однажды они подрались. Коська до крови разбил Валерке нос, но и сам неделю ходил с классическим фонарем под глазом. Ну да что старое вспоминать! Сейчас они взрослые. А Коська, кажется, на два года даже старше.

— Здорово, студент!

— Привет, строитель!

Коська сел рядом, и Валерка с удовольствием отметил, что его руки ничуть не слабее, чем у этого представителя рабочего класса. Вот что значит спорт!

Поговорили о мелочах. Вспомнили детство.

— Махнем в ущелье! — предложил Коська. — К пяти обязательно возвратимся.

Валерка покосился на «самоучитель». Если бы такую поездку предложил Борис, тогда другое дело.

— А что там будем делать?

— Чудак! — Коська сунул руку в карман и извлек оттуда новенькую десятку. — Вот! Мало, еще найдем! — и он похрустел бумажкой. — Пива потянем.

— Получка была, что ли сегодня? — Валерка, может быть, впервые в жизни позавидовал Коське. Самостоятельный человек! Свои деньги в кармане. А Валерка по тридцать копеек у родителей на кино клянчит.

— Получка, — ответил Коська и как-то странно добавил: — У меня сегодня была большая получка…

Можно было бы спросить, почему именно сегодня большая, но Валерка нарочито не стал акцентировать на этом внимание. А то пойдет Коська хвалиться, подчеркивать свое бесспорное в этом отношении превосходство, завидную независимость. Согласиться? Валерка, пожалуй, сумел бы выпить кружку пива, а, может, и две. Но как быть с запахом? Отец не выпорет ремнем? Но говорить об этом Коське нельзя — засмеет. Эх, была не была!

— Махнем, — решительно сказал Валерка, но тут же осекся: — Не могу.

— Почему?

— Паспорт в домоуправлении…

— Ну-у! — разочарованно протянул Коська. — Без него нельзя?

— Нет. В ущелье пограничники. Обязательно скажут, чтобы топали назад.

— Мы же не за границу собираемся, — проговорил Коська и тут же предложил: — А давай их обойдем горами.

— Задержат.

— А может, нет?

— Задержат, — уверенно подтвердил Валерка, — что же за пограничники, если их просто можно обвести?

— А ведь кто-то и границу переходит.

— Этого я не знаю, Да и зачем нам обманывать пограничников?

— Но мы же свои, — не унимался Коська. — Задержат, скажем все откровенно, проверят, кто такие и отпустят. А если пройдем, — лафа! Попьем пивца в тени карагача у прохладного ручейка. На обратном пути документы не проверяют.

Валерка подумал и сказал «нет», веско и решительно.

— Напрасно, — недовольно выдохнул Коська и опять вспомнил пиво и прохладу.

Валерке стало жалко приятеля. У каждого свои страсти.

— Идем ко мне, — неожиданно предложил он. — Родители на работе. Возьмем пиво, включим вентилятор, подвинем к столу фикус и будем воображать, что сидим в ущелье.

— Пошли, фантазер! — неохотно согласился Коська.

После первой бутылки Валерке стало весело. Он включил приемник, настроил музыку, хотелось танцевать. А Коська опять завел разговор про ущелье. Как, мол, не воображай, а на лоне природы все-таки лучше.

— Так уж тебе по всем горам и стоят пограничники, — недовольно ворчал он. — Там столько лазеек, ай да ну!

— Откуда нам знать про лазейки? — отговаривался Валерка. — А пограничники все тропочки под наблюдением держат.

— Прямо-таки все!

— Конечно. Наша граница на замке.

— Это ты в газете вычитал?

— А что, по-твоему, наши газеты неправду пишут? — придирчиво спросил Валерка.

— К замку тоже ключи подобрать можно, — уклончиво ответил Коська и сменил пластинку. — Значит, в юридический махнешь? Давай, давай! Если что со мной случится, кореш — судья. Выручит.

— Я следователем хочу быть, — вставил Валерка.

— А это еще лучше.

Сделав несколько смачных глотков, Коська аппетитно закусил помидором.

— А что, Валерка, если я на самом деле махну за границу? — смеясь, спросил он. — Думаешь, пропал бы?

— То-то ты меня в ущелье тянул, — отшутился Валерка.

— Тянул и, может, не зря. Может, у меня свои планы были…

— Да брось трепаться, — прервал его Валерка. — Давай поговорим о школе, о ребятах.

Коська, выпив раньше, от пива заметно захмелел.

— Не поймешь ты меня, Валерка, не поймешь, — загадочно сказал он и вытащил из кармана пачку денег. — Вот они. Видел? На нашей стройке половину за месяц не заработаешь.

Валерка удивленно вскинул брови:

— А где взял?

Коська не ответил, сунул деньги в карман.

— Ты что, украл?! — Валерка изменился в лице.

— Я не вор, — буркнул Коська, но раскрываться не стал.

— Все-таки, Костя, где взял? — настойчиво, почти требовательно спросил Валерка.

— Где взял, там их нет, — Коська поднялся из-за стола. — Любопытных не терплю. Хватит. Пойду домой.

Валерка преградил ему дорогу и сменил тон:

— Брось дурить. Спросить что ли нельзя? Ну, извини… Не буду. Говоришь, не украл. Верю. Ну, кто пиво допивать будет? Посидим.

Коська посмотрел на часы, согласился.

— Но к пяти я должен быть в одном месте, — предупредил он. — Опаздывать нельзя.

— Свидание, что ли? — лукаво поинтересовался Валерка.

— Угу! — обрадованно подхватил Коська и стал оживленно рассказывать о девушке, которая ждет его сегодня у кинотеатра, и назвал у какого.

Валерка слушал молча и понимал — приятель преподносит ему низкопробную ложь. К чему бы это? Коська, насколько мог, возвышенно отзывался о своем неземном существе, а Валерку мучали другие мысли.

— Познакомишь? — предложил он. Коська среагировал, Ответил, стушевавшись:

— Как-нибудь потом…

— А сегодня?

— Не могу.

— Костя, ты что? Не бойся, не отобью.

— Отстань, — уже капризно сказал Коська и налил в фужеры пиво.

Хитрить так хитрить! И Валерка сделал вид, что его, кроме пива, ничто сейчас больше не интересует.

Коську клонило в сон.

— Поваляйся на кушетке, — посоветовал Валерка. — До пяти время еще есть. Разбужу.

Коська заснул сразу. Но вскоре зазвонил телефон. Валерка на цыпочках пробежал в другую комнату к параллельному аппарату. Звонила мать, просила к ее приходу нагреть титан. Выслушав ее, Валерка заговорил шепотом;

— У нас здесь, дома, спит один человек…

— Опять что-то с телефоном? — громко досадовала мать. — Говори громче!

— Не могу, — шептал Валерка. — Подозрительно себя ведет… У него деньги, много… Звал меня в ущелье, к границе… Понимаешь?

— Говори громче! — кричала она, и голос ее раздавался в комнате. Вдруг Валерка услышал постороннее дыхание.

— Хорошо! — крикнул он. — Подогрею! — и, повесив трубку, метнулся в зал. Так и есть. Коська не успел еще отойти от параллельного аппарата.

— Ай-ай-ай! — шутливо пожурил его Валерка. — Нехорошо подслушивать чужие разговоры.

— Я думал, это меня, — невпопад ответил смущенный Коська, и было понятно, что он не разобрался в разговоре, видимо, поздно поднял трубку.

— Спасибо за компанию. Я пойду!

— Надоело в комнате, валяй на чистый воздух, — попросту сказал Валерка, как мог сказать только доброжелательный товарищ. Проводив Коську до подъезда, он еще раз позвонил матери.

— Глупости! — услышал в ответ. — Все это твоя болезненная фантазия. — Мать повесила трубку, не дослушав.

Валерка не подошел к кинотеатру. Он забрался в беседку, что на противоположной стороне улицы, и стал наблюдать. Коська появился у кассы ровно в пять, огляделся и, заметив кого-то, направился к троллейбусной остановке. На скамейке сидел мужчина средних лет с небольшим чемоданчиком в руках. Объятий не было. Разговаривали осторожно, не поворачивая друг к другу головы.

Коська встал и начал голосовать такси. Остановив серую «Волгу», он нырнул туда; за ним торопливо последовал в машину мужчина с чемоданчиком. Как и предполагал Валерка, «Волга» развернулась и направилась за город и, стало быть, к ущелью, к границе. Машина проследовала мимо беседки, где замер Валерка. А вот и ее номер. Валерка теперь знал, что делать, куда звонить. Хорошо, что в кармане оказалась нужная монета — две копейки.

Через неделю Валерка шел по большому залу рядом с генералом. В помещении сидело много офицеров. Генерал был краток:

— Вот это тот самый юноша, который помог нам задержать на границе двоих…

И под громкие аплодисменты вручил Валерке Почетную грамоту, какую дают за охрану границы.

На экзамены Валерка ехал со своей первой в жизни наградой.

Под покровом ночи

одход к границе был разработан детально. Гурген несколько раз склонялся над картой, еще и еще раз уточнял расположение населенных пунктов, расстояние от последнего поселка до того рубежа, после которого начинается земля сопредельного государства. Предполагалось, что на пути встретятся люди На этот случай были подготовлены разные версии, которые как-то поясняли, почему человек оказался недалеко от границы. Знание местного языка облегчало положение. Пистолет Гурген не взял — при первом обыске, считай, провалился. Но большой охотничий нож в чехле пристроил к поясу и спрятал под брюки. С другого бока под ремень сунул кусачки.

Пограничников никогда не застанешь врасплох. Они ежеминутно начеку. Сколько придется применить ловкости, энергии, чтобы пройти мимо них незамеченным! Будут на пути искусственные препятствия, и Гурген знал какие. Словом, он считал себя вполне подготовленным, чтобы дойти до границы, а там…

За город вышел с наступлением темноты. Горы — хороший ориентир. Их огромные темные силуэты даже вечером отчетливо выделялись на фоне серого неба.

До первого поселка час быстрой ходьбы. Туда идет асфальтовая дорога. По ней и двинулся Гурген широкой размашистой походкой. Здесь ходят многие. Но можно и ни с кем не встречаться. В вечерней тишине, если идти неосторожно, далеко раздается топанье ног. Услышал шаги или увидел издалека фары автомашины, сверни с дороги, пережди, — пусть минуют люди. Гурген так и делал.

Прошло немногим больше часа, когда он, обогнув поселок, предусмотрительно зашел в него с противоположной стороны. Столкнись с кем-нибудь нос в нос, — ничего страшного: время еще не позднее, человек из соседнего поселка возвращается в город.

Притаившись в низком винограднике, Гурген осмотрелся, прислушался. Вокруг — ни души. В центре поселка, видимо, в летнем клубе, демонстрировалось кино. До слуха доносилась медленная мелодия песни «С чего начинается Родина?» Притих, замер поселок, слушая музыку. Дослушал ее и Гурген, вздохнул и полез через невысокий забор, чтобы выйти в переулок.

На центральной улице затрещал мотоцикл, приближаясь к переулку. Вот он круто повернул, и Гурген невольно закрыл глаза полусогнутой рукой. Мотоциклист остановился, направив на незнакомца яркий сноп света. Не видя, с кем имеет дело, Гурген панически замахал руками, торопливо заговорил:

— Машина… Машина в поселке есть?

— Кто будешь? — не шевельнув рулем, спросил мотоциклист.

— Несчастье, брат, — Гурген пустил в ход одну из версий. — «Газик» у нас перевернулся…

— Как перевернулся?! Где перевернулся?! — судя по блуждающей фаре, мотоциклист заерзал на сиденье. Не дав ему опомниться, Гурген показал рукой в сторону города:

— Напрямик отсюда километра три. Нас пять человек в нем было…

— Как было? — парень-туркмен встревожился не на шутку. — Садись, на клуб поедем. Башлык там. Машину даст, людей даст.

— Спасибо, браток, Я побегу к ним, а ты поднимай людей. Пограничники, кажется, здесь. У них можно взять машину.

— Ай, зачем у них? Башлык даст…

Мотоцикл громко заурчал и, развернувшись, на большой скорости помчался к центру поселка.

«Вот святая простота!» — Гурген улыбнулся и тут же подумал: «А не перегнул ли я с такой версией?» Но размышлять над этим не позволяло время. Надо было скорей убирать ног и из поселка. Петляя переулками, благополучно выбрался на окраину.

Через пять минут он шагал навстречу тусклым огонькам маленького села. Сзади раздавались громкие голоса людей, шум моторов. Из поселка в сторону города выехали две машины; сбоку, обгоняя их, мчался мотоцикл. «На помощь „пострадавшим“», — сообразил Гурген и усмехнулся.

Подойдя к поселку, остановился у крайней постройки, осмотрелся по сторонам. Гасли в домах огни. Село погружалось в сон.

Но вот гавкнула собака, и, как по сигналу, над поселком понеслось громкое разноголосье доброго десятка псов. Дружный собачий лай заставил Гургена принять новое решение: обойти селение стороной. Он слишком хорошо знал туркменских овчарок. Крупные, сильные, они свободно берут волка, натрави — свалят и загрызут человека.

Миновав лощину, спустился в глубокий овраг. Пройдя по нему метров четыреста, выкарабкался и понял, что уклонился от нужного направления. Пограничная речушка клокотала справа. Разувшись и засучив брюки, Гурген долго шел по ее каменистому дну, не имея возможности выбраться на противоположный берег — не позволяли густые заросли кустарника. Там, где бурлящая речушка резко сворачивала влево, он нашел в сплошной зеленой массе проход. По утоптанной земле понял, что ступил на пограничную тропу.

Впереди самый напряженный путь — рядом, граница.

Бессмысленно идти по тропе, по которой ходят пограничные наряды, но справа и слева стеной стояла зеленая колючая преграда, мирно именуемая ежевикой. О, как возненавидел ее Гурген! Колючки ежевики, словно рыбные крючки, цеплялись за одежду, больно впивались в тело, и хоть плачь — не пролезешь. Другого выхода не было, и перебежчик, мягко ступая, крадучись двинулся по извилистой тропе. Но вот она оборвалась и неожиданно началась перед широкой вспаханной полосой. «Контрольно-следовая», — понял Гурген. Чтобы сбить с толку пограничников, он сейчас встанет на цыпочки и, как балерина, пробежит мягкую пашню, вплотную подойдет к техническому препятствию — инженерным сооружениям…

Однако в этот момент луч фонаря мягко упал на землю, скользнул поперек контрольно-следовой полосы, коротко вильнул вправо, влево и погас. Гурген замер. Вдоль пашни прямо на него ехали двое всадников. «Без собаки», — мелькнула успокоительная мысль. Перебежчик повернулся и на четвереньках пополз от границы.

Первый всадник остановился у того места, где только что был Гурген. Луч снова осветил землю, застыл на одной точке и, метнувшись от полосы, споткнулся о кустарник. Раздался легкий свист. Рысью подъехал второй всадник. Оба спешились.

— След. Свежий след…

Гурген больше ничего не слышал. Стараясь не обнаружить себя, он бесшумно бежал по знакомой тропе к речке. Она, говорливая, поможет уйти дальше от пограничников. У самого берега дважды зацепился за кустарник. С сухим треском порвались в ленты рукава. Перебежав речку, Гурген бросился прямиком по равнине.

В спящем селе вспыхнул огонек. Через минуту-две замерцали огни в других домах. И вот уже освещен весь поселок. «Подняли дружинников», — догадался беглец и направился левее селения, Но тут ночную мглу вспорол прожектор. Его мощный луч лег на равнину и медленно поплыл по ней, прощупывая местность. Прожектор не успел осветить человека, кубарем скатившегося на дно оврага. Гурген во весь дух побежал низом. Однако он знал, что овраг подковой врезается в ровную местность, и если двигаться по нему дальше, то не удалишься, а наоборот, приблизишься к границе. Но это было уже ни к чему.

Гурген выкарабкался наверх и с радостью отметил, что прожектор ищет его далеко в стороне, вдоль речушки. «Ушел!» — переводя дыхание, решил он и направился шагом на огни города.

Считая, что опасность уже миновала, усталый беглец потерял осторожность и совершенно неожиданно натолкнулся на отару овец. Перепуганные животные шарахнулись в сторону, подняв тучу пыли. Хрипло залаяла собака. Что-то крикнул встревоженный чабан.

Гурген растерялся. Все пастухи в приграничном районе — дружинники. Сколько раз они задерживали нарушителей границы. Сейчас, когда на ноги подняты застава и село, обмануть чабана не удастся. Надо бежать!

— Стой! — крикнул пастух.

Гурген не остановился.

— Стой, если ты хороший человек! Стой, а то буду стрелять!

Раздался выстрел, второй. Но он был от чабана уже на таком расстоянии, с которого ружейный заряд не достанет. И тут случилось то, чего больше всего перебежчик боялся. С грозным рычаньем его оседлала большая белая собака. Перевернувшись через голову, Гурген выхватил нож и ударил им в шерсть наугад.

Видно, в сорочке родился этот человек. Редко у чабанов при отаре бывает одна собака. И, конечно, по счастливой случайности сразил ее первым ударом…

Задержали Гургена дружинники недалеко от города у перекрестка двух дорог. Грязный, оборванный, в крови, он стоял в окружении колхозников и все пытался доказать свою непричастность к попытке нарушить государственную границу.

С ненавистью и презрением смотрели на него люди. Но больше всех возмущался молодой парень-мотоциклист, который встретился с ним в поселке.

— «Газик» перевернулась, гадина? — наступал он. — Пять человек было?!

Юноша несколько раз замахивался, намереваясь ударить задержанного, но его оттесняли.

— Да свой же я! Клянусь, свой! — божился Гурген. Однако ему не верили. Паспорт, который нашли в кармане, оказался фальшивым. А дружинники умеют разбираться в документах.

…Через час Гурген Саркисьян с перевязанной кистью левой руки находился в кабинете командира пограничной части. Высокий седоватый полковник, слушая его рассказ, то хмурился, то улыбался.

— А как вы считаете, можно нашу границу перейти безнаказанно? — спросил он.

— Никак нет, — четко ответил Саркисьян. — Она действительно на замке.

— С собакой получилась неувязка, — озадаченно сказал полковник. — Ну, ничего. Поговорим с чабаном и подарим ему свою, пограничную. А сейчас вам надо поспать. Вопросы есть?

— Никак нет. Есть просьба.

— Слушаю.

— Пожалуйста, не назначайте меня больше учебным нарушителем…

Полковник пристально посмотрел на собеседника:

— Отдыхайте, товарищ лейтенант. Завтра подробно разберем наши плюсы и минусы…

Расплата

может, все это кошмарное сновидение? Верескун проснется в холодном поту, и все исчезнет, сгинут страх и ужас, а он, облегченно вздохнув, с улыбкой расскажет товарищам, какие бывают чудовищные сны. О, как этого хотел Верескун! Но действительность проступала отчетливо во всей ее реальности…

Когда же это началось? В школе, когда он получил первую двойку и возненавидел за это учительницу? А может, еще раньше? Ведь обижался Богдан на родителей, когда ему в чем-нибудь отказывали, обижался на товарищей, которые умели сказать правду в глаза. Болезненное самолюбие, зародившись под потаканием сердобольных родственников, с годами росло и развивалось. Из маленького капризного себялюба, не знавшего никаких отказов в семье, не терпевшего чьих-либо замечаний, постепенно формировался эгоист.

Видимо, в том и состоит слабость многих людей, что они не умеют замечать и оценивать в первую очередь свои недостатки. Богдан считал себя человеком безупречным. Он умел защищаться, парировать удары, нападать. В школе с ним никто подолгу не дружил, а побаивались многие. И не потому, что Богдан ходил в секцию бокса — из сверстников были ребята физически покрепче его, побаивались ловкости неожиданного удара.

Поссорился Богдан с Вовкой Литвиненко, поссорился из-за пустяка, не поделили, кому парты передвигать, кому пол мыть в классе, а на другой день одноклассник пришел в школу с синяком под глазом. Как Вовка сам пояснил, отец от кого-то узнал, что сын тайком покуривает и «подверг его экзекуции».

Плохо относился к Богдану Сережка Боголюбов. Наверное, были у него на это свои причины. Верескун молчаливо терпел насмешки, а камень за пазухой держал. Но вот Сережка одну за другой получает двойки по математике. Не имей Богдан сам двоек, он бы не упустил случая со всей «комсомольской принципиальностью» выступить в школьной стенной газете о двоечнике Боголюбове, который позорит и тянет весь класс назад. Это сделал кто-то другой. Газета повисела день и… исчезла. А поскольку в ней критиковали только Сережу, с него и спросили комсомольцы, куда он девал «За отличную учебу». Боголюбов клялся, давал комсомольское слово, что не дотрагивался до газеты (не такой он дурак!), не помогло — «схлопотал» строгача, И никому, конечно, в голову не пришло, что газету уничтожил Богдан. Это он, улучив момент, подвернул ее под пальто и отнес в кочегарку.

И все-таки солидный заряд к падению Богдан получил позднее, перед призывом в армию. Потом, когда наступили длинные бессонные ночи, он неторопливо размышлял над своим недавним прошлым, восстанавливая в деталях отдельные эпизоды…

— Как подстричь? — молодой красивый парикмахер обнажил в улыбке золотые зубы.

Богдан хотел заказать новую стрижку, но забыл, как она называется и попросил привычную — полубокс.

— С периферии? — спросил мастер, засовывая концы белого покрывала за ворот клиента.

— От нее женщинами пахнет, — невпопад ответил Богдан, явно не расслышав сказанное и спутав его со словом «парфюмерия».

— Из деревни, спрашиваю?

— Из районного центра. А что?

— Да так, — парикмахер улыбнулся. — Клиента узнаем по стрижке. Отстает периферия от города.

— А у нас не эта… — У Богдана от обиды покраснела даже шея. — В нашем городе все есть, что и у вас: театр, клубы, телевизор, радио, читаем книги, газеты и прочее…

— Да я не о культуре, — примиренчески сказал мастер, заметив, как болезненно воспринял его слова юнец со светлым пушком на верхней губе. — О моде говорю. Вот тебе, например, куда лучше пойдет канадка. Под полубокс сейчас стригутся только древние старики. А впрочем, культура и мода неразделимы. Культурный человек не должен отставать от моды. Это мое твердое убеждение…

Канадка! Именно ее и хотел заказать Богдан. И как это слово вылетело из головы! Закажи он канадку сразу, и этот смуглый красавчик был бы о нем другого мнения.

— Можно канадку, — как бы нехотя согласился Богдан.

Две-три минуты визжала электрическая машинка, несколько раз щелкнули ножницы.

— Вот и все! Шею брить не будем. Это не модно. Голову освежим «шипром». А ты симпатичный парень! — польстил парикмахер и увидел через зеркало, как зарделось мальчишеское лицо.

Молодой мастер никогда не скупился на комплименты клиентам. Он, от отца унаследовав скромную профессию парикмахера, позаимствовал у него и привычку при всяком удобном случае сказать человеку что-нибудь лестное. Как и отец, рассуждал так: язык от этого не заболит, а чаевые увеличатся.

— За такую аккуратненькую головку и всего-то 60 копеек! — заметил мастер.

Богдан положил на столик рубль и небрежно махнул рукой, что означало — сдачи не надо.

— Спасибо, — парикмахер без надобности еще раз махнул углом покрывала по спине щедрого клиента. — Если хочешь всегда иметь самую модную прическу, прошу стричься только у меня. Мишу Абрамзона знает весь город. От клиентов отбоя нет. Знакомых стараюсь пропустить вне очереди.

Богдан поблагодарил внимательного парикмахера и выразил сожаление, что, видимо, не доведется ему больше подстригаться в этом большом портовом городе — он гостит у тетки, через неделю уедет домой. Верескун легко вышел из парикмахерской, не зная наперед, что скоро вновь встретится с Абрамзоном, познакомится с его друзьями и откроет для себя такое, о чем не ведают, во что не верят его сверстники, ну, если не все, то, во всяком случае, поголовно его бывшие одноклассники из провинциального городка. Это Абрамзон и его друзья убедительно докажут Богдану за несколько вечеров.

Вторично они встретились в городском парке культуры и отдыха у тира. Богдан, безрезультатно выпустив из воздушки четыре пульки, не терял надежды попасть пятой. Сзади толпились люди.

— Давай, парень, поторапливайся! — услышал он знакомый голос и обернулся.

— Ах, это ты! — парикмахер ладонями описал вокруг головы Богдана и кому-то кивнул: — Моя работа!

На Богдана уставились две пары женских глаз, ярко обрамленных синей краской и темными ресницами.

— Без этой прически, по-моему, он был бы лучше, — отозвалась миловидная шатенка с замысловато закрученными волосами.

— Нет-нет, — возразила ей очень похожая на подругу брюнетка с не менее сложной прической. — Канадка этому мальчику к лицу.

Верескун покраснел, выстрелил, не целясь, и фанерный глухарь повис вниз головой.

— О-о! — в один голос воскликнули девицы. — Он превосходный стрелок!

— И давно не мальчик! — огрызнулся Богдан и передал винтовку парикмахеру.

— Разве? — с деланным удивлением протянула шатенка. — А на вид совсем ребенок.

— Очковтирательство природы, — бросил Богдан где-то услышанную фразу. — А впрочем, с высоты вашего возраста… — не договорив, он стал выбираться из тесного людского круга, но почувствовал прикосновение к руке мягкой женской ладони.

— Михель, — брюнетка другой рукой коснулась подбородка парикмахера, — мне этот ершистый мальчик положительно нравится. Познакомь!..

Верескун не сразу понял, как очутился с новой компанией в питейном заведении. Неловкость и скованность в непривычной обстановке у него исчезли с первой рюмкой коньяку. Через полчаса его уже трудно было отличить от завсегдатаев таверны, как Михель называл помещение, где они с полным комфортом расположились за низким столиком. Он слушал, смеялся, что-то не очень связное рассказывал, а про себя все старался определить, какая из двух девиц ему больше нравится.

Люсик и Нэльчик оказались любопытными девицами. Шатенка Люсик часто курила, но наотрез отказалась от крепких напитков, зато брюнетка Нэльчик пила наравне с парнями, но просила, чтобы ее «не ароматили табачным зловонием».

Душой компании был Абрамзон. Не стесняясь женщин, он рассказывал самые пересоленные и переперченные анекдоты и при этом так заразительно смеялся, что невольно вызывал хохот у остальных.

Домой Богдан явился во второй половине следующего дня. Тетка бросилась ему на шею с красными от слез глазами. Оказалось, что она обзвонила все больницы и подняла на ноги городскую милицию. Пришлось здорово изворачиваться. Верескун намолол ей сто верст до небес и все лесом. Он горячо и взволнованно говорил про школьного друга, который тоже приехал сюда и потерял бабушкину пенсию, но сознаться старухе не хочет. Богдан одолжил ему двадцать пять рублей, которые отложил на дорогу, а тому нужно еще столько. Не найдет друг денег — повесится. Вечером доверчивая тетка, вздыхая и охая, отсчитала племяннику нужную сумму, и он поспешно ушел, обещая опять заночевать у друга.

Еще одна ночь прошла в пьяном угаре. Кое-как оправдавшись перед теткой, но не найдя теперь повода выпросить у нее денег, Богдан пришел в компанию налегке. Стыдливо сославшись на свою некредитоспособность, он робко пытался отказаться провести с ними вечер, но новые друзья запротестовали.

— Богик, — протянула Люсик, — ты антикварная редкость! Кто же из-за такого пустяка оставляет милую компанию?

— Чтоб мы были без валюты? — воскликнула Нэльчик. — Какая убогость фантазии!

— Сколько тебе? — Абрамзон вытащил пачку денег.

Богдан растерялся:

— Ну, на вечер…

— Возьми, — Михель протянул две новенькие бумажки достоинством по двадцать пять рублей. — Но помни, что занимать деньги всегда плохо: берешь чужие и на время, а отдавать придется свои и навсегда.

Люсик и Нэльчик захихикали — фраза им показалась остроумной.

— А самое отменное качество денег, — продолжал острить Абрамзон, — их количество: чем больше, тем лучше.

Богдан взял деньги и со страхом подумал: «Как же буду расплачиваться?». Но тут же себя успокоил: «Можно сегодня потратить скромно, завтра пополнить теткиными и отдать»…

Конечно же, он мог бы и не расплачиваться третий раз подряд, но Люсик и Нэльчик не без намека похвалились дорогими браслетами, которые, по их утверждению, подарил им расточительный Михель.

И сколько же нового Богдан узнал от своих изысканных в манерах друзей! Оказывается, можно жить не так, как живут все труженики в их провинциальном городке. Работают, месяцами откладывают деньги, чтобы приобрести какую-нибудь дорогую вещь. Ресторан посещают только по случаю семейного торжества или по большим праздникам. Им, наверное, и в голову не приходит, что можно жить вот так, как Абрамзон и его подруги. Михель, по примеру покойного отца, тоже когда-то честно работал в парикмахерской, довольствовался только зарплатой и чаевыми. Но вот уже несколько лет он там трудится для отвода любопытных глаз, а источник дохода у него совсем другой, а какой — Богдан узнает позже. Нет, он не ворует, просто у него сейчас много друзей, с которыми мастер держит деловые связи.

Нэльчик, к удивлению Богдана, оказалась замужней, но все лето без тоски живет на расстоянии от своего «милого и щедрого старикана». Люсик тоже выходила замуж. Ее супружеская жизнь оборвалась сразу же после медового месяца. По этому поводу Абрамзон сострил: «У ее мужа заработок был маленьким…». Люсик живет на иждивении отца, заведующего самым крупным фотоателье в городе.

Утром Михель сухо потребовал долг. Верескун растерянно развел руками.

— На что рассчитывал? — наседал Абрамзон. — Умел кататься, умей и саночки возить. С такими дамочками прибедняться нельзя. Расходовать деньги умеешь, учись их делать…

В полдень Богдан и Люсик стояли у пирса и смотрели на огромный теплоход, прибывший из заграничного плавания. Пассажиры нетерпеливо спускались по трапу, торопливо показывали вещи таможенникам и растекались по набережной.

— Он нас видит, — таинственно сообщила Люсик и закурила. — Сядем на той скамеечке, — показала на место под густым каштаном.

Богдан, взявший напрокат у Абрамзона зеленую шляпу, черный с блестящими камнями галстук и увесистую деревянную трость, выглядел элегантно, И если бы кто-то из бывших одноклассников увидел его в этот момент рядом с экстравагантно разодетой дамой, вряд ли узнал в нем не всегда опрятного Верескуна. Богдан выглядел солиднее и старше своих восемнадцати лет.

Тот, кого ждали, сделал вид, что незнаком с Люсиком. Он грузно сел на скамейку рядом с Богданом, вытер платком лоб и шумно выдохнул:

— Ну и духота здесь!

— День на день не приходится, — отозвалась Люсик.

Пассажир с теплохода пристроил свою трость к скамейке, пыхтя перевязал на туфлях шнурки и поднялся. Этот минутный эпизод потом долго не давал Богдану покоя. Трость, взятая «напрокат», была подменена. Чем их начинили владельцы, Богдан не знал.

— Контрабанда, — легко и просто ответил ему Михель, — то есть запрещенные к ввозу и вывозу товары.

— Так за это же…

— За это дают солидные сроки, — спокойно продолжал за него Абрамзон. — Это очень рискованное, но и доходное дело. Хочешь жить, умей крутиться.

— Ну, а если… — Богдан не находил слов.

— Если нигде не проболтаешься, — перебил его Михель, — тебе уже ничего не грозит. Дело сделано. Помни, что жизнь — это счастливая случайность, но обязательно со смертельным исходом. Молодость не любит ранней развязки. Трепанешься — пойдешь на скамью подсудимых, а, может, не доживешь и до нее. Тебе это ни с какой стороны не светит, поэтому я спокоен.

И еще одна ночь прошла в кутеже.

— В армию уходишь? Это, по-моему, прозаично и скучно, — лепетала захмелевшая Нэльчик. Люсик возражала:

— Брось ты свою теорию обреченности! Возможно, Богик попадет в морской флот. Будет ходить в заграничные плавания. Он увидит свет. Парамарибо, Сидней, Монтевидео! Эх, почему я не родилась мужчиной! Здесь мы прозябаем. Жизнь там! — она резко и значительно показала рукой выше голов собеседников. Ей не возражали…

— Вы призываетесь в пограничные войска, — стройный майор пожал Богдану руку. — Поздравляю, товарищ Верескун. Вас ждет, не скрою, трудная, но почетная служба. Верю, оправдаете высокое доверие народа.

Да, майор, прибывший за молодым пополнением, верил парням, призванным служить на границе. У всех у них были примерно одинаковые биографии, которые излагались на полстранице; школа, год работы или учебы, комсомол. Не отличалась она ничем по документам и у Богдана Верескуна. Школьная и комсомольская характеристики положительные. Родители судимости не имели, за границей из родственников никто не проживал. Формально не было никаких оснований не призывать Верескуна на службу в пограничные войска. А то, что случилось с ним за короткий срок в большом портовом городе, осталось тайной, покрытой мраком. Ее Богдан никому не раскроет. Все это в прошлом. Оно, думал Верескун, забудется.

Вскоре родители получили от молодого солдата первое письмо: «Вот я и в армии. Сразу узнал ее „прелесть“. Гоняют день и ночь. В ушах чуть не лопаются перепонки от команд. Сержанты нам попались горластые и злые. Им нельзя сказать против слова, сразу дают наряд вне очереди. Несколько раз был рабочим по кухне, чистил картошку. Чистить надо много, а она грязная и корявая. Дважды убирал в туалете. Противно, но что сделаешь? Кормят здесь однообразно, чаще дают на второе каши разные. Я их дома терпеть не мог. Выпивать не разрешают даже по праздникам. Будете слать посылку, водку не кладите — отберут. Вообще лучше присылайте деньги. Посылки здесь принято делить на всех. Сейчас я на учебном пункте. Ходим везде строем, даже в столовую, да еще хочешь-не хочешь — заставляют петь песни. Спать раньше отбоя не разрешают, а после подъема бегаем, как сумасшедшие. Все сутки разбиты на распорядок, и от него — ни на шаг. Да, со мной вместе служит Вовка Литвиненко, мой бывший одноклассник. Я его в школе не очень любил. Здесь он здорово выслуживается. Уже получил благодарность. Вы думаете за что? За добросовестное отношение к служебным обязанностям. Ха-ха! Все! Кричат. Бегу строиться…»

В этот же день семью Верескунов навестила мать Владимира Литвиненко. Она принесла письмо своего сына и с радостью сообщила, что Богдан и Володя служат вместе. Письмо прочитала вслух:

«…Вот я и солдат. Выдали нам форму (хлопчатобумажную и парадную), личное оружие и зеленые погоны. Надели мы форму с гордостью. Сразу все изменились, друг друга на первых порах не узнать. Хлопчатобумажная на нас сидит пока не совсем ладно, потому что она новая и носить мы ее еще не научились. Но парадную, кто ни примерит — прелесть! Пришлю фотокарточку — посмотрите. Удивительная вещь — на „гражданке“ я не замечал за собой медлительности. Она мне не мешала. Здесь же нерасторопность видна на каждом шагу. И еще я заметил, что выносливость солдата не имеет предела. Можно долго-долго быть на ногах, спать иногда только по четыре часа в сутки, а потом — опять на ногах, и ничего — жив и здоров. А главное я понял, что мне без армии обойтись было нельзя — здесь из меня сделают настоящего мужчину. Физически уже окреп, чувствую, что мои мышцы наливаются свинцом. Стал я стройнее, подвижней и внимательней. Ем с большим аппетитом, успел поправиться на два килограмма. Если пойдет так дальше, через год превращусь в богатыря.

Командиры у нас строгие, но справедливые и заботливые. Это очень заметно. После учебного пункта нас отправят на границу. Ждем с нетерпением этого дня. А ведь это здорово — охранять государственную границу СССР! Такое доверяют не всем.

Сообщаю еще одну приятную весть. Здесь же служит мой одноклассник, Богдан Верескун. И хотя нам не довелось подружиться в школе, приятно служить с таким товарищем — есть о чем поговорить, есть что вспомнить. Хорошо, если попадем с ним на одну заставу. Сейчас сидим в Ленкомнате. Он тоже пишет письмо.

Завтра у нас волнующий день в солдатской жизни — принимаем военную присягу. Другими словами — даем торжественную клятву на верность Родине. Присягу выучил наизусть. Какие в ней емкие, берущие за душу слова. А вот от этих мурашки по спине бегают:

„Если я нарушу мою торжественную клятву, то пусть меня постигнет суровая кара советского закона, всеобщая ненависть и презрение трудящихся“.

Личное время истекает. Кончаю. Пишите больше о себе, о нашем замечательном городке…»

Это крохотное селение с несколькими одноэтажными зданиями, обрамленное кирпичным забором с широкими воротами, походило издали на многие другие, разбросанные в разных уголках страны. Расположенное вдали от крупных населенных пунктов, оно на расстоянии напоминало или геологическую базу, куда время от времени съезжаются геофизические и сейсмические партии, или только что обосновавшийся животноводческий совхоз. Протяжное конское ржание и неровное урчание трактора усиливали впечатление, что здесь располагается именно сельскохозяйственная организация.

Вот послышался звонкий собачий лай и, словно он послужил тому сигналом, застрекотали автоматные очереди.

Все это рассеивало прежние впечатления и приводило к реальной действительности — молодые солдаты подъезжали к пограничной заставе. Над ней рельефно возвышалась наблюдательная вышка. В общей гармонии звуков теперь вызывало недоумение урчание трактора.

Но приблизившись к заставе, солдаты убедились, что и эта мирная машина здесь выполняет ту необходимую функцию, которая в общем комплексе зовется охраной государственной границы СССР — трактор разрыхлял широкую ленту вспаханной земли, называемую контрольно-следовой полосой.

Молодые воины еще на учебном пункте узнали, что днем и ночью, в любое время суток, в любую погоду следуют вдоль нее пешком, верхом или на машине пограничные наряды — неусыпные часовые границы. Ничто не минует их внимательного глаза, не останется неуслышанным малейший подозрительный шорох, посторонний звук.

Контрольно-следовая полоса — это глаза и уши пограничников. Как по строчкам раскрытой книги, читают по ней дозоры все, что успело отметиться на разрыхленной ленте от одного осмотра до другого. Опытный пограничник безошибочно определит, какое животное, в какую сторону и когда проследовало по полосе, отличит настоящий след от ухищренного. И если случится, что через нее пройдет незваный гость, встрепенется застава под резкой и бодрящей командой «В ружье!». Вмиг покинут люди теплые постели, не досмотрев свои короткие сны. Лязгнут затворы автоматов, быстро протопают по двору солдатские сапоги, прогарцуют за ворота конники, и на заставе наступит та тревожная тишина, которую пограничники называют напряженной и громкой.

Бесшумно, хитрой лисицей пробирается нарушитель. Он торопится миновать самый опасный для него участок, заметает следы, стремясь сбить с толку пограничников. Но о его намерениях уже знают. Наряд с розыскной собакой пересекает убегающему путь. Парни в зеленых фуражках сноровисто действуют в таинственной тишине, стараясь ничем не обнаружить себя прежде времени. В такие минуты воздух кажется наэлектролизованным — чиркни спичкой, и он взорвется. Тишина… Пройдет какое-то время, и она содрогнется от громкого и властного оклика пограничника: «Стой! Руки вверх!». Преследуемый поймет, что сопротивление бесполезно, и благоразумно поднимет руки. А если будет действовать безрассудно? Ну, что ж, пограничники и с такими встречались и выходили победителями.

Отныне беспокойную жизнь оперативной заставы хорошо познают и Богдан Верескун, и Владимир Литвиненко, и их товарищи, только что прибывшие с учебного пункта.

…Звучат автоматные выстрелы. На сей раз ничего страшного. Это стрельбище, недалеко от заставы. Идет итоговая проверка умения пограничников владеть оружием. Одни воины на огневом рубеже, другие ждут очереди. Впрочем, не просто ждут. Перед тем, как получить магазины с патронами, они сдают зачеты по материальной части оружия, на быстроту заряжения и изготовку к стрельбе.

Вот к офицеру подходит высокий младший сержант. Стоит спокойно, хотя знает, что сейчас прозвучит команда и в дело включится беспристрастный судья-секундомер.

— К бою! — резко произносит офицер, и младший сержант, широко шагнув правой ногой, снимает с плеча автомат, ложится на землю и изготавливается к стрельбе. Сделано все четко, без единого лишнего движения.

— Молодец, товарищ Литвиненко! — произносит офицер. — Уложились в пять секунд…

Польщенный похвалой Владимир улыбался. На лице его можно прочитать молчаливое: «И чего в этом, товарищ капитан, особенного? В такое же время уложатся и остальные пограничники моего отделения. Отрабатывали упражнение все вместе». Но похвала остается похвалой, и услышать ее всегда приятно. Однако можно отлично знать материальную часть оружия, уметь безукоризненно заряжать автомат и быстро изготавливаться к стрельбе, но все пойдет насмарку, если не будут поражены мишени. Пограничник обязан метко вести огонь.

На командном пункте другой офицер руководит стрельбой. По его команде воины выходят на огневой рубеж, по его же команде появляются из укрытия на несколько секунд зеленые мишени. С командного пункта видно, как землю вспарывают пули, а пораженные мишени крутятся на черенке. Один за другим возвращаются с огневого рубежа пограничники и докладывают о результатах стрельбы. Поверяющий доволен. В его журнале стоят в основном «пятерки» и «четверки». «Троек» мало.

Вялой походкой возвращается с огневого рубежа рядовой Богдан Верескун. Он не поразил мишени. Отделение зароптало:

— Эх, мазила! За полгода стрелять не научился. Ныть только на «отлично» умеешь… Да это он нарочно. Назло командиру…

— Прекратите обидные реплики! — прикрикнул Литвиненко и подошел к Верескуну: — Не расстраивайся, Богдан. Так получилось от волнения. Важно не промахнуться, когда придется стрелять по настоящей цели.

— Не бойся, командир, — Верескун нарочито сделал ударение на последнем слове. — Случится бить по настоящей, моя рука не дрогнет. — Он резко повернулся, намереваясь идти к месту чистки оружия.

— Подожди, — остановил его Владимир. — Давай поговорим.

— Я вас слушаю, — уклонился Богдан от товарищеского тона.

— Зачем же так? Что из дома пишут?

Верескун исподлобья посмотрел на Литвиненко.

— Всякое пишут…

— А все-таки?

Богдан медлил с ответом.

— Пишут, например, чтобы я брал пример с Владимира Литвиненко, который дослужился уже до младшего командира…

— Ну, и бери, — шутливо сказал Владимир.

— А я не хочу, — откровенно и зло отрезал Богдан. — Противны все, кто здесь выслуживается.

— Служить бы рад, выслуживаться тошно, — не меняя дружеского тона, перефразировал Владимир пословицу и серьезно добавил: — Выслуживаться и честно служить — понятия разные…

— «Действуй по уставу, — завоюешь честь и славу». Это ты мне хочешь сказать? Пустая фраза. «Твой командир — наставник и друг». А что, если этот командир выскочка, карьерист и нисколько не умнее тебя? Все равно подчиняйся, да? Противно. Понимаете, товарищ Литвиненко, противно?!

— Кто себя считает умнее других, тот уже не умен, — Владимир начинал выходить из равновесия.

— Я не глупее тебя.

— Не глупее, — согласился Владимир, — но капризнее и ленивее. За это тебя и не любят в отделении.

— Ты ребят настроил против меня.

— Напраслину несешь. Наоборот, я за то, чтобы мы были все дружны. На границе иначе нельзя. Нам доверили…

— Знаешь, Литвиненко, — перебил его Верескун, — надоели мне эти высокопарные слова. И вообще отстань от меня по-хорошему. — Он повернулся и размашисто пошел под навес.

Владимир его не остановил. Он видел, как Верескун раздражен, понимал, что говорить с ним о чем-либо не время.

Через полчаса отделение младшего сержанта Литвиненко сдавало физическую подготовку. Солдат решили пропустить в алфавитном порядке. Из строя вышел низкий и полный Борис Абрикосов, На учебном пункте он вызывал общий хохот, когда выполнял упражнение на снарядах. Неуклюжий и малосильный, солдат беспомощно висел на перекладине, смешно болтал ногами, не умея подтянуться. Литвиненко, тогда еще рядовой, взял над ним шефство, и парень у всех на глазах за полгода заметно подтянулся. Перед итоговой проверкой Борис больше других проводил свободное время на спортивной площадке. И все же Абрикосов считался в отделении слабым.

Вот он разбежался, на мгновение остановился, метнул гранату.

— Точно! — раздался голос из шеренги. — Молодчик, Боря!

А «молодчик» тем временем бежал дальше, поднялся на бум и, балансируя, как эквилибрист, успешно преодолел его. Впереди многозигзагный проход, высокий забор, стена с окном. Трудную полосу препятствий Абрикосов преодолевает без ошибок и укладывается в короткое для него время.

— Хорошо! — подытоживает офицер. Солдаты захлопали в ладоши, и лишь Богдан не шелохнулся. Его слегка прищуренные глаза придавали лицу хитрое выражение.

— Рядовой Верескун!

— Я! — отозвался Богдан и вышел из строя.

Владимир пристально наблюдает за его действиями. Побежал вяло, гранату бросил как бы нехотя — она не долетела до цели. Не преодолев бум, долго карабкался на забор, а когда подбежал к стене, поверяющий махнул рукой — время истекло.

— Притворяется он, товарищ командир! — крикнул Абрикосов. — Верескун лучше меня все может делать…

Богдан шел к отделению без тени смущения, с тем же хитрым прищуром глаз.

— Встаньте в строй, — спокойно сказал Литвиненко. Он не разделял мнения рядового Абрикосова.

«Что творится в последние дни с Богданом?» — беспокойно думал Владимир. Зная его слабые стороны, младший командир уловил в поведении Верескуна новое — браваду и одновременно растерянность.

Жизнь на заставе шла своим чередом. Она не ограничивалась службой, работой и учебой. Молодежь в любых условиях остается молодежью. Парни дружили, смеялись, шутили, бывало и ссорились между собой. Так живут, всюду, где собирается молодежный коллектив. Кто-то над кем-то пошутил, ловко сострил — все посмеялись над неудачником. И никто в отделении Литвиненко серьезно не обижался на шутки товарищей, никто, кроме Верескуна. Владимир переговорил с солдатами, убедил каждого, что шутить над Богданом не следует — такой уж, мол, у него характер и он, Верескун, сам этому не рад. Помня, что неодинаковые сердца бьются под стандартными куртками, Литвиненко большую роль отводил индивидуальному подходу. По его просьбе комсомольский вожак заставы дал Богдану поручение — выступить на диспуте по теме «Как я готовлюсь стать защитником социалистического Отечества». Верескун молча положил бланк комсомольского поручения в карман бушлата. Младший сержант облегченно вздохнул. Он надеялся, что Богдан увлечется этим вопросом, хорошо подготовится, выступит интересно, и ребята в отделении изменят к нему отношение.

…Только самому Верескуну было известно, с каким настроением он шел в эту ночь в наряд, о чем думал, что вынашивал, на что уже решился.

Старший наряда Литвиненко не любил нытиков и хлюпиков — с ними плохо нести службу. Сам ревниво относясь к охране границы, он хорошо познал цену войсковой дружбы, товарищества и взаимопомощи. Случилось как-то, что его напарник, рядовой Сергей Морозов, в наряде занемог. Младший сержант на себе пронес его несколько километров по горному участку, где не проехать ни на машине, ни на коне.

А сегодня с ним шел на охрану границы Верескун, самый трудный солдат отделения. Владимир, казалось, сделал все, чтобы улучшить отношения с бывшим одноклассником. Ан, нет, Богдан шагал за его спиной мрачный, насупленный.

Доверчиво подставляя Верескуну спину, Литвиненко думал о многом, но не допускал мысли, что здесь, на правом, фланге, у изгиба контрольно-следовой полосы, где границы двух государств сходятся наиболее близко, сзади прогремит автоматная очередь.

Расстрелянный в упор Владимир Литвиненко медленно повернулся, спросил: «За что?» и рухнул на землю…

Убедившись, что младший сержант мертв, Верескун отсоединил от его автомата магазин и направился вдоль контрольно-следовой полосы. Он огляделся, прислушался — темная тревожная тишина. Теперь никто и ничто его не задержит. Широкими шагами преодолев контрольно-следовую полосу, преступник побежал к той линии, миновав которую человек становится изменником Родины. На одно тяжелое преступление легло другое — предательство.

Оклик на иностранном языке обрадовал перебежчика. Он бросил автомат на землю и поднял руки.

— Я к вам сам, — торопливо заговорил он. — Добровольно. Убил командира и — к вам, насовсем…

О том, что с ним сделали на пограничном посту сопредельного государства, Верескун никому не хотел говорить. Семеро вооруженных людей, пока не подъехало их начальство, поняв, с кем имеют дело, встретили его как тварь и как с тварью обошлись… По-скотски униженный нарушитель, остро чувствуя постыдную физическую боль, с этого момента понял ужас своего положения. Жаловаться было стыдно, некому и не на кого.

Перебежчиком заинтересовались. Подъехали старшие офицеры, гражданские. Коротко допросив на пограничном посту, его с завязанными глазами посадили в машину и куда-то повезли. И начались допросы, допросы, допросы…

Его передавали из рук в руки, допрашивали с пристрастием днем и ночью, выжимали из него все, что нужно было заинтересованным людям. Ему ничего не обещали, от него только требовали говорить, говорить и говорить, говорить обо всем, что узнал он за свои девятнадцать лет о стране, где родился и вырос, о границе, на которой прослужил полгода. И перебежчик говорил, но, судя по кислым, возможно, притворным лицам допрашивающих, его сведения для них были скудными. Предатель рассказывал одно и то же по несколько раз, безоговорочно подписывал какие-то бумаги, лез из кожи, чтобы доказать свою готовность холуйски служить господам, и просил только об одном — не возвращать его в свою страну.

Ночами Верескуна преследовали кошмары. Во сне не давал покоя Владимир Литвиненко. Вот он стоит в черной вельветовой куртке с комсомольским значком на груди. Под глазом яркий синяк. Володю окружили одноклассники, среди них и Верескун.

— Это мне отец устроил экзекуцию, — с улыбкой говорит Владимир. — Кто-то сказал ему, что я курю. Ох, и расстроился он. Все! Дал себе слово больше не курить…

Богдан и Владимир идут в Ленинскую комнату. Они успевают где-то переодеться в солдатскую форму. Богдан листает журнал, а Владимир что-то пишет.

— Слушай, — обращается Литвиненко к нему, — какие весомые слова: «…Если же я нарушу мою торжественную клятву, то пусть меня постигнет суровая кара советского закона, всеобщая ненависть и презрение трудящихся».

До Богдана с невероятной силой доходят знакомые слова. Откуда он их знает? Да, это же из присяги! Он, рядовой Верескун, произносил их у алого знамени части. А Владимир, как бы нащупав чувствительное место товарища, выхватывает откуда-то книжку стихов, читает вслух, негромко, но с пафосом:

И тот достоин лишь презренья,

Тот не имеет права жить,

Кто мог предать тебя забвенью,

Тебе, Отчизна, изменить.

К чему это он так делает упор на измену? Но наплывает туман, Владимир куда-то исчезает, а Богдан чувствует запах дамских сигарет, слышит голос Люсика: «Ах, почему я не родилась мужчиной! Здесь мы прозябаем. Жизнь там!». И Богдан, еще ощущая физическую боль, опять реально воспринимает постыдную процедуру, принятую «там», нет, уже здесь, в «свободном» мире.

— Не смейте! — кричит он во все горло. — Я не животное!..

Верескун просыпается от своего крика.

— Ты не животное? — переспрашивает сухощавый смуглый офицер. — Это надо доказать. — Рядом с ним стоит с дымящей сигарой в руке белолицый полный иностранец в штатском.

Допрос. Опять допрос. Какой по счету! Что нового может сказать перебежчик? О заводах, фабриках, аэродромах, какие знал, об охране границы, своих командирах — обо всем этом Верескун рассказывал на каждом допросе. Он говорил правду, много привирал, набивал себе цену, и все же его не оставляли в покое.

На этот раз допрашивал гражданский, а военный переводил.

— Зачем взял у убитого командира патроны?

— Меня могли окружить, перекрыть подходы к границе и не пустить к вам… Понимаете?

— Ну-ну? — обрабатывал мысль переводчик.

— А чтобы пробиться, нужно много патронов…

— О-о! — искренне удивляется иностранец. — Ты хотел стрелять в своих пограничников, в своих, как у вас говорят, товарищей?

— Да, — Богдану вдруг стало очень стыдно и он, густо покраснев, опустил голову.

— Тебя на заставе терроризировали? Заставляли больше других работать, сажали в карцер?

— Наряды вне очереди получал. На гауптвахте сидеть не довелось.

— Тебя командир бил?

— Как бил? — не понял Верескун.

— Ну, руками, ногами бил?

— Не-ет. У нас за рукоприкладство строго наказывают.

Переводчик выразительно выпятил нижнюю губу, и Богдан понял, что это для офицера новость.

— Тогда за что же ты застрелил командира?

«За что?» — это были последние слова Владимира Литвиненко. Они не раз приводили Верескуна в содрогание. И если бы у перебежчика хватило объективности, он бы ответил: «Ни за что!».

Да, конечно, Богдан немного завидовал Владимиру. Но не это главная причина смерти младшего командира.

Веселый и общительный Литвиненко легко влился в новый коллектив заставы. Его полюбили солдаты за душевность и простоту, старшие начальники — за исполнительность и расторопность. Ничто не мешало Верескуну служить в отделении покладистого Литвиненко.

Попав на заставу, Богдан написал письмо Люсику, написал просто так, ни на что не надеясь, ничего не обещая. Люсик не ответила. Богдан обиделся — быстро забыла! Вторично писать не стал. И, возможно, все бы у Верескуна сложилось по-другому, не получи он вдруг уже нежданного письма без обратного адреса. Оно оказалось очень тревожным. Люсик без привета и каких-либо пожеланий размашисто набросала несколько строчек:

«М. упаковали. Он оказался трусом. Раскололся. Я из города уехала. Это же сделала и Н. Если что, то ты никогда со мной в порту не был. Меня не знаешь. Жди „гостей“. Будь мужчиной. Л.»

Верескун заметал икру. Трое суток не находил себе места. «Разыщут! Дадут срок… Пропал!» — назойливые мысли сверлили мозг. И чтобы избежать наказания, в одну из бессонных ночей он нашел выход. «Перебегу!» — решил Богдан и стал детально обдумывать план ухода за границу. Лучше всего это сделать ночью, на правом фланге, в том месте, где чужеземный пограничный пост наиболее близок. Верескун уйдет за кордон, когда попадет в наряд на этот участок. Но ему надо будет обязательно убить напарника — иначе границу не перейдешь. Страшная доля выпала на Владимира Литвиненко. От смерти его могла спасти только случайность — замена состава наряда. Заранее зная жертву, Верескун искал повода к ссоре с Владимиром, чтобы потом легче было стрелять…

— За что? — переспросил переводчик, выжидающе глядя на перебежчика.

— У нас с ним старые счеты. Мы еще в школе ссорились…

— Вы вместе учились?

— Да. Жили на одной улице, — искал слова Богдан. — Не дружили мы. Он придирался.

— Значит, личные мотивы?

— Вроде бы, так…

Белолицый вставил длинную фразу, переводчик кивнул и сформулировал вопрос по-русски:

— А если бы командир был хорошим, ты бы его не убил и сюда не пришел?

— Да что вы! — воскликнул Верескун и, боясь, что ему не поверят, взахлеб заговорил: — Пришел бы! Обязательно пришел бы! Командир мешал мне уйти. Он бы в меня стрелял. А я давно думал переменить жизнь.

— Как давно?

— С детства… То есть, конечно, позже. Полгода… Нет, больше, год назад.

— Причина?

— Как вам сказать? Не нравилось мне там, у нас…

Последовала короткая фраза бледнолицего и — перевод:

— Твой генезис?

И как же он, Верескун, мало знает! Как мало читал! Оказывается, надо опять рассказывать о своем происхождении, об образовании, взглядах.

Допрос на минуту прекращается. Иностранцы говорят между собой. И вдруг переводчик резко поворачивается, наклоняется к перебежчику, дышит ему в лицо:

— Ты не убил своего командира. Ты коммунист, русский разведчик. Вот! — и показывает бланк комсомольского поручения.

— Убил! Убил! — клянется Богдан. — Я не коммунист. Правда, я комсомолец. Но так себе… Все вступают, и я вступил.

— Так себе? — уясняет выражение переводчик и по буквам читает: «…я готовлюсь стать защитником социалистического Отечества».

— Там есть «как», — улавливает подвох Верескун. — «Как я готовлюсь…» Понимаете? А я не готовился. Убил командира и — к вам… Мне назад нельзя. Мне нужно политическое убежище…

Иностранцы улыбаются. Еще несколько вопросов, и они удаляются.

— Дегенератус! — бросает за дверью белый иностранец.

Верескун подбегает к затемненному окну, хватается за решетку, бьется головой о ржавые прутья и плачет навзрыд, приговаривая:

— Ой, дурак! Ой, ублюдок! Ой, выродок!..

Жаловаться было некому и не на кого…

Он переступил государственную границу второй раз, теперь уже в обратном направлении и не добровольно. И показалось отщепенцу, что содрогнулась земля от такого зрелища, закачалась под ногами. Он слышал вокруг себя голоса, видел чьи-то сапоги. Голова тяжелой гирей опустилась на грудь, мутные с поволокой глаза смотрели вниз. Он теперь отчетливо понимал весь ужас своего положения. Нет, видимо, не знал перебежчик, как велик и непоколебим авторитет страны, которую он предал. Она затребовала у властей сопредельного государства преступника. И вот он, жалкий и опустошенный, подавленный страхом перед неминуемым возмездием, трусливый и мерзкий, взят под конвой советскими воинами. Расплата за содеянное приближалась…

Тихоня

воскресный день Филимон мелко шагал по многолюдному колхозному рынку, держа перед собой старенькую фуражку для подаяний. Низенький и сутулый, он, потрясывая седой бороденкой, останавливался около какой-нибудь очереди и, беззвучно шамкая беззубым ртом, крестился. Сердобольные горожане довольно-таки часто бросали в фуражку монеты. Среди медяков поблескивали гривенники и двугривенные. Филимон знал психологию людей. Он отбирал медяки в карман, оставляя в фуражке блестящие монеты. Это означало: посмотрите, что добрые люди подают беспомощному старику; не стыдно, — кладите малоценные медяки. И тонкий психологический расчет имел силу.

Филимон попрошайничает давно, поди, лет десять. Много раз его забирала милиция, но, повозившись и постращав посадить за бродяжничество, отпускала. Дважды попрошайку собирались отправить в дом престарелых, но, уступая слезным просьбам старика, откладывали на потом.

Городской милиции и в голову не приходило, что безобидный на вид старикашка имел другой, более доходный промысел — Филимон воровал. Но об этом можно уже сказать в прошедшем времени. В большом южном городе Филимон за кражу не попадался. Да и какая это была кража? Мелкая. Торчит у какого-нибудь растяпы из кармана бумажник, Филимон не сплошает. Лезть же глубже, внутрь пиджака или брюк, лезвием расписать материю, старый вор не решался — трясутся руки, немножко от трусости, но больше от старости и выпитого.

А было время. Еще в 20-х годах сельский подросток Филька попал в городе в воровскую шайку и так прочно завяз в этом жутком и беспощадном мире, что не сумел из него вылезти до самой старости. А она, скрипучая, подкралась и легко взяла в полон когда-то энергичного и ловкого вора-карманщика. Пять раз Филимон отбывал сроки в тюрьмах и лагерях, а когда бывал на воле, разъезжал по крупным городам страны и, если где удавалось прописаться, жил, как правило, по чужим паспортам. И, вероятно, оттого, что женщин на своем веку видел много, семьей Филимон так и не обзавелся.

И вот теперь, когда старому вору перевалило за шестьдесят, а по внешности ему можно было дать все восемьдесят, задумался он над своей собачьей жизнью. И стыдно было себе признаться, что не заметил, как прожег лучшие годы.

Нельзя сказать, что Филимон ненавидел Советскую власть, но и доброго слова он о ней нигде и никому не высказывал. Что она ему, человеку из блатного мира, дала? Да ничего приятного. А что дал Советской власти Филимон? И к этому вопросу профессиональный вор подходил объективно: ничего полезного.

Пенсию старик каким-то образом выхлопотал. Однако не умел он жить экономно: пенсионных денег хватало ненадолго, с выпивками — на неделю, не больше. Пил и кормился Филимон в основном за счет милостыни. Ночевал на окраине города в ветхой глиняной времянке, брошенной кем-то за ненадобностью. Старика в общем-то устраивало это крохотное жилище, отдаленное от шумных и чистых улиц. А главное, кладбище с небольшой церквушкой — рукой подать. Ведь если толком разобраться, то и оно дает Филимону какой-то доход. В большие религиозные праздники собирал он здесь подаяний не меньше, чем в воскресные дни на рынках. Не брезговал старик и цветами, живыми и искусственными, бережно уложенными на могилах. Им же, прихожанам, и продавал он по дешевке эти цветы на другой день у входа на кладбище.

Так бы тихо и скверно докоротал старый вор свою жизнь, если бы в это памятное ему воскресенье не встретил Козла.

Тот объявился нежданно-негаданно. Бросил в протянутую фуражку металлический рубль как бы между прочим спросил:

— Давно, отец, в бога веруешь?

— С войны… с войны проклятой, — привычно соврал Филимон. — Как всю семью расстреляли…

— Отойдем! — властно сказал подошедший и направился к туалетной. Филимон покорно засеменил вслед.

— Н-да! Времечко! — рассматривая попрошайку, произнес Козел. — Что оно с людьми делает! Не узнаешь, Тихоня?

Филимон, услышав свою давнишнюю воровскую кличку, вздрогнул, виновато заморгал слезливыми глазами.

— Всмотрись, вспомни, — интриговал собеседник.

— В пасть тебя! — всплеснул руками Филимон. — Козел! Домушник! Вот это встреча! — старик завертелся около давнишнего приятеля.

— Ша! Не наводи крючков! — урезонил Козел.

— И ты не завязал? — глаза Филимона блестели радостью. Он пытался вспомнить, когда последний раз видел своего знакомого.

— В сороковом, в Одессе-маме, — подсказал тот.

— А ты, вижу, по-прежнему живешь красиво, — заметил Филимон, рассматривая опрятно одетого и еще довольно-таки крепкого человека, с коим связывала его лет десять опасная воровская жизнь. — Сколько тебе?

— Пятьдесят два.

— Молодой, — не без зависти выдохнул Филимон. — И зубы целые.

— А вот ты, старикан, сел мелко, — беспощадно резанул Козел. — Доходяга!

Филимон виновато развел руками, — что, мол, с ней лютой, старостью, поделаешь?

— Крыша есть? — деловито осведомился дружок.

Филимон засмеялся.

— Выкладывай! — потребовал Козел.

— В конуре живу, как старый пес…

— Один?

Филимон кивнул.

— Устраивает. Пошли…

Из такси вышли, как только доехали до кладбища. Предусмотрительный Козел дальше решил пройтись пешочком — таксисты народ смекалистый.

Выпивали сдержанно, ели сытно. Филимону не терпелось поболтать о лихом былом, похвастаться, но приятель неохотно поддакивал, сосредоточенно думая о чем-то своем.

— Связи держишь? — угрюмо спросил гость.

— Перелетные Тихоню не забывают, — вспоминая когда-то привычный жаргон, соврал Филимон, давным-давно покинутый всем воровским миром. Да и есть ли сейчас этот мир, былые малины, старый карманщик не знал.

— В городе, толкую, свои есть? — переспросил собеседник.

И снова Филимон соврал. Стыдно было признаться, что никто из воришек в этом городе с ним не якшается.

— Есть, но зелень одна…

— Паспорт нужен, — потихоньку раскрывался Козел. — Паспорт с местной пропиской. Но чтоб возраст и вывеска подходящими были…

— Это можно, — опрометчиво пообещал Филимон, а сам подумал: «Где я ему возьму? Заново надо искать щипачей».

— Завтра нужен, — назначил срок гость.

— Повременишь, — оттягивал время Тихоня. — Фрайера сходного не сразу сыщешь. Да и работнуть надо чисто.

— Завтра, — настойчиво потребовал Козел и бросил на раскладушку пачку десятирублевок. — Кусок здесь, тысяча. Чуешь?

— О-го! — Филимон схватил тугую пачку. Засуетился, но тут же спохватился, небрежно швырнул ее под матрац, похвастался: — Сколько их через мои руки прошло! Дворцы можно было отгрохать, пароходы купить…

— Завтра, — уже спокойно напомнил приятель, наливая коньяк в почерневшие от густого чайного настоя стаканы.

Гостю Филимон уступил раскладушку, а сам, бросив лохмотья на пол, прилег рядом.

— Сколько здесь до поселка? — спросил Козел, опрокинувшись на лоснящуюся от грязи постель. Он назвал дачное место, расположенное рядом с границей.

— Автобус довезет.

— Пропуска теребят?

— С местной пропиской пропускают…

— Это я знаю. Там погостить сутки-двое есть у кого?

Тихоня в пограничном поселке был последний раз лет пять назад. Бродя с фуражкой от закусочной к закусочной, не отказывался, когда весело настроенные отдыхающие подносили ему водку, коньяк, пиво. К вечеру набрался до чертиков и свалился около пивной. Чтобы пьяного старика не отвезли в вытрезвитель, молодой продавец утащил его к себе на квартиру. Утром накормил, дал на дорогу рубль.

— Найдешь Амана, пивника, — авторитетно посоветовал Филимон, — передашь от меня привет. Все сделает. Фартовый малый.

Козел оживился.

— А ты, хрыч, остался делягой. Завтра к вечеру туда вместе перекинемся.

— Чего торопишься? — спросил обидчиво. — Погости.

— Не могу, Тихоня. Большое дело закругляю, — и не удержался, похвалился: — Ждут меня деловые люди. — Многозначительно добавил: — Там ждут…

— В Доме отдыха? — не понял Филимон.

— Чуть дальше…

— Что ты?! — Филимон поднялся на локоть. — Давно с ними?

— Много будешь знать, скоро околеешь.

Алкоголь упрощает отношения. Несколько часов назад Козел клятвенно дал себе слово не открываться полностью перед Тихоней. Знал по себе, по своим друзьям — воры ненадежные люди. А вот сейчас развязался:

— Паспорт меня держит. Понял?

Он достал откуда-то миниатюрный вороненый пистолет, без надобности покрутил в руках, сунул под подушку.

— Не наш, — заметил Филимон.

— Машина блеск, — и тут Козел добавил со значением: — В любое место влеплю, сдохнешь. Такая пушка тебе не снилась, бесшумная.

— Хорошо платят?

— Жить можно красиво. Но для этого надо иметь умную голову и сноровку вора. В нашей работе главное — конспирация. Слышал такое слово?

— Ну это… как ее?

— Не знаешь, старик. Спи!

Тихоня ворочался всю ночь, борясь со злой бессонницей. Он думал, думал, да так до утра и не смог прогнать мысли, навеянные встречей со старым приятелем.

Козел спал, но тревожно. Он то уходил в глубокий сон с храпом, то вдруг вскакивал, что-то испуганно бормотал и вновь впадал в забытье. Проснулся рано, хмурый. Похмелились.

— Я тебе вчера болтнул кое-что лишнее, — высказался гость. — Но это потому, что ты свой человек. Закон урок тебе знаком? Так вот у нас, — он ткнул себя пальцем в грудь, — жестче. Понял?

— Ну что ты! — обиделся Филимон. — Первый год меня знаешь? Не веришь?

— Верю. Потому тебя и нашел.

Он достал маленький блокнот, вырвал два листка, протянул авторучку:

— Распишись. Вот здесь и здесь.

Филимон растерянно заморгал.

— Так они же чистые…

— Вижу. Не слепой. Я кое-что потом надпишу…

Тихоня колебался.

— Вот здесь, — Козел зло ткнул пальцем в листок. — Друг-другу надо верить, — и он переложил пистолет из одного кармана в другой.

Руки Филимона задрожали пуще прежнего. Ручка проплясала по обоим листкам.

— Вот так-то надежнее! — гость вложил бумажки в блокнот. — А теперь ступай. Жду к вечеру с паспортом. — У двери остановил снова: — Тихоня, ты все понял?

Филимон утвердительно закивал.

— Так вот. Ты вор. Старый профессиональный карманщик. Деклассированный, так сказать, элемент. Всю жизнь обижал честных людей. Жил паразитом за их счет. Недавно чудовищно обманул государство — незаконно получаешь пенсию. Если капнуть, по новой схлопочешь срок и там сдохнешь. Но это не все. Я твой друг, но уже давно не вор. Ты, зная кто я, добровольно дал подписку мне содействовать. Вот ведь какая ты сволочь! За это коммунисты пускают в расход…

Филимон дрожал всем телом. Козел счел нужным сменить тон, взял собеседника за пуговицу пиджака:

— Все будет хорошо. Теперь ты заживешь красиво. Попрошайничать не бросай — вызовешь подозрение. Денег у тебя будет невпроворот. А сегодня нужен паспорт. Паспорт! Это тебе — раз плюнуть. Ползи!..

Филимон вернулся без паспорта. Козел, нервничая весь день, взорвался:

— Падла ты, а не вор! Толковал же тебе — паспорт нужен сегодня! Надо было шакалам бросить весь кусок. А ты заначил половину.

Тихоня ждал этой вспышки, а потому молчал, виновато хлопая глазами. Приятель постепенно остывал.

— Ну, выкладывай, что нащупал, — еще нервничая, сказал он и сел на раскладушку.

— Завтра паспорт будет, — начал с главного Филимон. — Подключил нужных людей.

— Надежных?

— Меня не подведут. Полдня вместе искали подходящую вывеску. Сделали навод. Завтра в ту квартиру придут люди из домоуправления проверять прописку. Паспорт подменят.

— Ловко! — успокоившись, похвалил Козел. — Ну, черт с тобой. Сутки куда не шли. Выпьем!

Вечером под полом бывшей кладовки спрятали маленький чемоданчик, место завалили хламом; в щель времянки затолкали какие-то бумаги, завернутые в целлофан, отверстия замазали глиной. Козел долго, подробно и внушительно пояснял, когда, где и как подойти к человеку, которого надо будет Филимону спрятать у себя, пока тот сам не подыщет другую квартиру.

— Скажешь ему, что я объявлюсь здесь через два месяца. Передашь бумаги, покажешь тот чемоданчик…

К вечеру второго дня Филимон принес паспорт. Козел раскрыл его и расплылся в улыбке. Даже он сам не мог не отметить редкого сходства чужой фотографии с его лицом. Ну, а разница в возрасте на два года — сущий пустяк.

— Спасибо, пахан, уважил, — растроганный гость обнял приятеля. — В долгу не останусь. Вот! — он протянул новую пачку десятирублевок. — Расходуй с умом. На людях харчись скромно. Засекут, скажешь украл…

Уже темнело, когда Тихоня и Козел, наняв такси, оставили город. В дороге соблюдались все условности. Филимон называл своего «племянника» фамильярно Василием, а тот, как и полагалось в таком случае, — дядей Сергеем. Говорили об отвлеченных вещах, а больше о Лидочке — жене Василия, которая вот уже полмесяца отдыхает в поселке.

Филимон по совету Козла ехал без документов — старческая забывчивость, склероз. Пограничники, сосредоточив внимание на старике, должны будут высадить его и отправить назад. «Племянника» это устраивало. Он начнет упрашивать наряд, а потом даже кричать.

Пограничники службу знают. На них не подействуют ни просьбы, ни угрозы. Высадят старика. Тогда разгневанный «племянник» наивно скажет водителю: «Везите меня на заставу, к начальнику. Я этого так не оставлю!» Таксист, конечно, на заставу не повезет, но где она примерно расположена, возможно, скажет. И тогда доведенный до нервного состояния пассажир пойдет в горы один.

Машину пограничники остановили в узком ущелье между высоких гор. Один из солдат с фонариком в руке склонился к шоферу, другой открыл кабину, где сидели пассажиры.

— Савельев Василий Иванович, — громче, чем следовало, прочитал ефрейтор и, взяв автомат наизготовку, приказал: — Выходите, гражданин Савельев!

— В чем дело? — Козел старался быть спокойным, уравновешенным. Выходить не торопился. В его зубах не без цели была незажженная папироса, в руках спички.

— Выходите! — настойчиво скомандовал солдат. — Дальше вы не поедете. На заставе разберутся, что к чему.

К машине приближались еще несколько пограничников во главе с офицером. Козел не успел разобраться в деталях, но уже понял, что завалился. Он чиркнул спичкой и потянулся к шляпе, но ее рядом не оказалось. Филимон через открытое боковое окно подавал ее пограничникам.

— Дядя Сергей! — взвизгнул «племянник». — Куда вы суете мою шляпу?

— Все дело в шляпе, — спокойно произнес Филимон, и перебежчик не понял, кого это касалось — его или пограничников. Он метнулся к своему головному убору, но опоздал. Шляпа была в руках у офицера, и тот, словно сам сделал тайник, уже извлекал из него крохотные рулончики фотопленок.

— Ах, гад! — Козел бросился на Филимона. — Продал!

Но тут ефрейтор схватил не в меру ретивого пассажира за воротник и с силой вытащил из машины.

Стоя с поднятыми руками, перепуганный Козел не сопротивлялся. Из его карманов выкинули два пистолета, финку, кусачки, бумажник и блокнот.

Бешенство пришло минутой позже, когда он увидел перед собой Филимона.

— Заложил! — заорал Козел. — Сам хочешь остаться чистеньким? Номер не пройдет! Он вор! Тихоня его кличка. Этот шкурник дня на Советскую власть не работал. И пенсию он украл у государства! Это такая…

— Прекратите истерику! — оборвал его офицер и, повернувшись к Филимону, пожал ему руку. — Мы все о вас знаем. Спасибо, отец!

На мгновенье под слабыми ногами старика заколебалась земля, на которой когда-то жили его честные родители, на которой он сам так долго и трудно искал себя. У Филимона защекотало в горле, зачесались глаза. Но он не шевельнул руками. А то, чего доброго, в темноте люди могли подумать, что он заплакал…

Дед Ахмед и Ленка

ни подружились год назад: дед Ахмед из другой страны и семилетняя Ленка, дочка советского офицера-пограничника.

Два раза в неделю во дворе склада торгового представительства появлялась полосатая грузовая машина с высокими деревянными бортами. Иностранцы въезжали во двор, улыбались, приветливо кивали из кузова пограничникам и, конечно, ей, Ленке. Она знала их всех в лицо, но из шести человек отчетливо выделяла троих — низенького, толстого, очень подвижного и крикливого приказчика, длинноногого, флегматичного шофера и седенького, слегка сгорбленного деда Ахмеда. Трое остальных смуглых грузчиков были схожи между собой, как братья-близнецы. Крепкие телосложением, они, казалось, нарочито подделывались один под другого: короткая стрижка черных волос, тонкая скобочка смоляных усов, залатанная одежда — все было поразительно схоже; и улыбались они даже одинаково, обрывисто и красиво. Никто из шестерки не говорил по-русски, если не считать шофера, который с трудом выговаривал отдельные слова.

Ленка любила смотреть, как иностранцы разгружали машину. Грузчики работали быстро и слаженно. Обычно один из них оставался в кузове, остальные вставали цепочкой в двух шагах друг от друга. Увесистые картонные коробки передавались из рук в руки и аккуратно складывались под навесом. Вот так Ленка играет в кубики; одну пирамиду разбирает и одновременно строит другую.

Пока машина разгружалась или нагружалась, подвижный приказчик бегал по двору с бумагами, по несколько раз подходил к Ленкиному отцу и переводчику. Они что-то вместе подсчитывали, при этом иностранец часто сдвигал чепчик на затылок и чесал голову тупым концом карандаша. Закончив дела с бумагами, приказчик мячиком катился через двор к машине и тогда и без того проворные грузчики шевелились еще быстрее.

Иногда, не спеша выкурив сигарету и посмотрев на часы, шофер подменял кого-нибудь из грузчиков. Это означало, что иностранцев прижимало время, надо было торопиться.

Ленка видела, как однажды длинноногий хотел встать вместо деда Ахмеда, но тот испуганно посмотрел на него и замотал головой. «Нет, только не меня! Подменяй другого!» — говорил его вид. А ведь со стороны заметно было, что больше всех из бригады уставал он, дед Ахмед. Непонятные какие эти иностранцы!

Как-то грузчик до крови поранил руку. Ленкин отец показал ему на медицинский пункт, и тот, кланяясь и прижимая ладонь к сердцу, заспешил к пограничному врачу. Когда иностранец вернулся, его обступила бригада. Все что-то спрашивали, прищелкивая языками, а грузчик с больной рукой счастливо улыбался. И только приказчик смотрел на них издалека пристально и зло.

Не все, ой, не все понимала Ленка в поведении иностранцев. Ну, почему же старенький и малосильный дед Ахмед отказался от помощи молодого и сильного шофера? Не поясни отец, никогда бы Ленка не подумала, что дед Ахмед боится показать свою слабость приказчику. Тот давно уже к нему придирается и денег начисляет меньше, чем молодым. Толстяк может выгнать его с работы, как слабосильного. Что тогда делать? А у старика есть еще жена, тоже старенькая и больная. И ее кормить надо.

А почему грузчик с больной рукой так улыбался, вернувшись от врача? И опять отец заставил Ленку удивляться. Иностранец был доволен, что травму получил здесь, на советской стороне, а не там, у себя, где за медицинскую помощь пришлось бы платить какими-то туманами. А грузчики все бедные. Это же видно по их одежде. И едят они постную пищу, чаще чурек с чаем. Видно, трудно живется за границей таким людям.

Досадно, что дед Ахмед не понимает по-русски. Ленка расспросила бы его про ту, непонятную ей страну, откуда он приезжает.

Дед Ахмед добрый и хороший. Это девочка чувствовала всем своим детским сердцем.

Как только полосатая машина въезжала во двор склада, пожилой грузчик отыскивал ее глазами, находил, приветливо улыбался, обнажая поредевшие желтые зубы. Иногда Ленка даже хитрила. Издалека увидев знакомую машину, она забегала под навес и оттуда тайком смотрела на приезжих. В таких случаях дед Ахмед беспокойно крутил головой, осматривая двор. И Ленка знала — он искал ее. Чуточку выждав, она выходила из-под навеса. Лицо старика преображалось, оно сияло мило и радостно. В такие минуты и у Ленки приятно было на душе.

Они никогда не разговаривали между собой даже жестами. Но девочка всегда чувствовала ласковый взгляд старика и дарила ему свою улыбку.

Отец не разрешал Ленке подходить близко к грузам, и она держалась от деда Ахмеда на таком расстоянии, которое не мешало бы их молчаливому общению. Они издалека дружили тепло и искренне, бескорыстно и тайно от всех.

Как-то дед Ахмед в минуты перерыва поманил Ленку пальцем. Она подошла. Старик торопливо полез в карман залатанных штанов, извлек оттуда конфету в цветной обертке. Девочка оглянулась: хорошо бы в этот момент увидеть папу, он бы глазами подсказал брать или не брать подарок из рук иностранца. Но папы поблизости не оказалось, и девочка нерешительно протянула руку. Дед Ахмед легко коснулся ладонью ее мягких белых волос. Ленка отбежала к забору и стала разглядывать подарок. Ничего, что обертка сверху была немножко грязноватой, жесткую конфетку она иссосала с удовольствием. А к следующему разу, когда дед Ахмед снова появится на складе, она обязательно приготовит ему большую шоколадку, «Аленку»: хочет, пусть сам ест, а хочет, пусть отвезет своей бабушке. Так решила Ленка. Она еще не знала, что в этот день будет свидетелем ужасной картины.

Полосатую машину загружали тяжелыми ящиками. Три уже стояло в кузове, грузчики взялись за углы четвертого. Вот один из рабочих протяжно запел, другие подтянули, и ящик медленно поплыл вверх. Ленка видела, как напрягались мускулы людей, их шеи и лица багровели. Но что с дедом Ахмедом? У него тряслись ноги и бледнело лицо. И тут случилось непредвиденное. Ящик стал крениться в сторону старика. Пронзительно завизжал приказчик, а шофер, стоявший в стороне, сделал три огромных прыжка к ящику и вовремя взялся за угол. Дед Ахмед свалился на землю. Ленка охнула. Грузчики опустили ящик. Приказчик подскочил к неподвижно лежавшему старику, еще раз взвизгнул и ударил его ногой в живот. Старик зашевелился, поднял голову, но тут же получил удар в лицо.

— Не смейте! — что было силы крикнула Ленка и топнула ногой. — Я позову милиционера!

Звонкий голос девочки услышали иностранцы. Приказчик взглянул на нее исподлобья и отошел в сторону. Грузчики посадили старика около машины, пристроив голову к колесу. Шофер вынес из кабины бутылку с какой-то жидкостью. Дед Ахмед сделал несколько глотков и пришел в себя. Через минуту он поднялся и, шатаясь, подошел к ящику. За груз вместе с ним взялся и шофер.

Когда полосатая машина выезжала со склада, растерянная Ленка стояла посреди двора. Она забыла подбежать к воротам, где вблизи можно было еще раз взглянуть на деда Ахмеда. Опомнившись, девочка махнула рукой, но иностранцы уже были за поворотом…

Через три дня с шоколадкой в кармане Ленка стояла на бугорке, откуда скорее всего можно заметить транспорт, идущий на склад. Как обычно, в полдень показалась и полосатая машина.

Ленка, радостно попрыгав на одном месте, вытащила шоколадку и побежала к воротам. Она не будет сегодня прятаться под навес. Она сейчас, прямо у ворот, помашет деду Ахмеду шоколадкой, и он поймет, что это ему приготовлен подарок.

Девочка издали старалась угадать знакомую фигуру, чтобы встать на ту сторону, откуда удобнее смотреть друг на друга. Она узнала троих «близнецов», однако четвертый грузчик не был похож на деда Ахмеда. Так и есть — новый, незнакомый, молодой, но как и те, с короткой стрижкой черных волос и тонкой скобочкой стандартных усов.

Детское сердце застучало часто и громко. Что случилось? Остановив машину, шофер вышел из кабины и поймал беспокойный взгляд девочки. Она подбежала к нему с широко открытыми глазами. Иностранец ее понял.

— Нет хорошо, — с трудом подбирая русские слова, произнес он. — Ахмед нет работа…

Шофер опустил голову. А Ленка стояла подавленная и оцепеневшая. Вдруг плечи ее мелко задрожали. Она сунула в рот кулачок и заплакала, по-взрослому, беззвучно, с перерывами.

Шоколадка «Аленка» валялась под ногами.

Встреча

ишина. Пограничная тишина. Вслушиваясь в нее, ефрейтор Виктор Белобородов чувствовал биение собственного сердца, Сзади, в пяти метрах, также притаившись за кустом, замер напарник, рядовой Игорь Стерлигов.

Где-то за речушкой, на том, чужестранном берегу, встревоженно прокричала птица. Что подняло пернатую в этот полуночный час? Впрочем, у птиц своя жизнь. Мог к гнезду пробраться хищный зверек, покушаясь на беззащитных мягкотелых птенцов. Скорее всего, так оно и есть. Иначе чего бы истошно голосить птице?

Белобородов переждал пока она угомонится, поднялся в полный рост и бесшумно пошел дальше вдоль контрольно-следовой полосы. Стараясь не издавать ни малейшего шороха, за ним последовал Стерлигов.

Граница полна неожиданностей. Это хорошо знал ефрейтор Белобородов, прослуживший на заставе без малого два года. Ему несколько раз приходилось преследовать нарушителей. Одного воин задержал лично. Игорь Стерлигов на заставе новичок. Он недавно прибыл с учебного пункта, на охрану границы вышел впервые.

Старший наряда Белобородов, напрягая слух и зрение, шел с чувством охотника, который выслеживает притаившегося зверя. Рядовой Стерлигов всего боялся. Он вздрагивал от хруста камышинки под сапогом, от вспорхнувшей птахи, выпрыгнувшего из-под ног тушканчика. За каждым кустом, холмиком ему грезился человек, готовый броситься на наряд с ножом или расстрелять его из пистолета.

Как бы угадывая состояние напарника, Белобородов остановился, подождал Стерлигова.

— Внимательно, Игорь, смотри и вслушивайся, — старший наряда посчитал нужным еще раз напомнить ему о бдительности. — Нарушитель сам на нас не пойдет. Он постарается избежать нежелательной для него встречи. Но мы обязаны обнаружить его раньше, чем он нас. Ты шорох моих шагов слышишь?

— Никак нет.

— А я твои слышу. Наступай мягче. Сейчас наша тропа пойдет в горы. Делай шаги реже, но шире. Не задевай за камни.

— Есть, — шепотом ответил Стерлигов.

У подножья горы разминулись со встречным нарядом. От него узнали, что в горах тихо, признаков нарушения государственной границы не обнаружено. Но Белобородова никогда не утешали подобные сообщения. У одного наряда служба прошла спокойно, однако это вовсе не значит, что можно ослабить бдительность другому. Враг хитер, как лисица, осторожен и коварен, как гиена. Он мог притаиться в какой-нибудь щели, переждать пока пройдут своей тропой пограничники, а потом змеей уползти в нужном направлении. Трудно, ой, как трудно заметить его следы ночью среди гранитных скал и валунов. Он не будет переворачивать камни, ломать ветки кустов, постарается не оставить следов на рыхлом месте. Однако как бы ловко нарушитель ни пробирался, он не сумеет сделать этого совершенно бесшумно. Слух — вот на что надеялся в первую очередь старший наряда. Правда, ведь им, не менее тонким и острым, обладает и враг. Ефрейтор немножко нервничал и злился, когда напарник неосторожно задевал за камни, шаркал сапогами. Белобородов останавливался и в который уже раз показывал Стерлигову, как надо переставлять ноги, чтобы не издавать громких звуков. Игорь согласно кивал и… опять спотыкался и шаркал подошвами.

Под утро, когда темное небо начало сереть, внизу раздался истошный крик ребенка и сразу оборвался. Стерлигов застыл от страха на месте, у Белобородова пробежали по спине мурашки. Все что угодно мог ожидать ефрейтор ночью на границе, но чтобы так пронзительно кричал ребенок — этого еще не было. «Шакал!» — мелькнула успокоительная мысль. «Нет!» — отогнал ее тотчас же Виктор. На этом участке границы шакалы не водились. Да и разноголосые крики этих противных животных он научился распознавать хорошо еще с тех пор, когда был на учебном пункте.

Гулко раздался ружейный выстрел, за ним — второй. Белобородов посмотрел на напарника. Тот стоял с открытым ртом, неестественно держа автомат.

— Игорь, оставайся здесь, на тропе, — распорядился старший наряда. — Я спущусь.

— Может, вдвоем пойдем?

— Будь на месте! — строго, по-командирски отрезал Белобородов.

Ефрейтор исчез за поворотом, но через минуту снова показалась его спина. Полусогнувшись, он пятился по тропе, держа автомат наизготовку.

Стерлигов лязгнул затвором. Белобородов резко повернулся и приложил палец к губам. «Тихо!» — понял его Игорь. И вот они уже рядом, стоят плечо в плечо, опытный следопыт и молодой солдат. Спроси ефрейтор в этот момент Стерлигова, зачем он прыгнул к нему, Игорь искренне бы удивился — он был уверен, что Белобородов подскочил к нему сам.

Томительное, таинственное ожидание. Оба пограничника пятятся, направив автоматы на угол скалы. Неровно дышит ефрейтор Белобородов, молотком стучит сердце у рядового Стерлигова. Что-то сейчас произойдет, кто-то появится из-за скалы. Белобородов знает, кого ждет, но у него нет времени на слова, а может, в этот момент он их просто не находит. Ветерок тянет снизу свежий сырой запах перестоялой воды и аромат скошенной травы.

«Споткнулся о камень», — потом скажет старшему наряда рядовой Стерлигов. Он сел на тропу и выронил автомат.

Немая сцена продолжалась несколько секунд.

Виктор стоя, а Игорь сидя завороженно смотрят на страшного зверя. Барс, бросив перед собой бездыханного козленка, злобно зарычал и по-кошачьи начал прижиматься к тропе. Зверь ждал выстрела и, видимо, хотел его упредить. Сейчас безрассудная ярость взовьет его сильное и гибкое тело в стремительный прыжок. Проходят секунды, а он не бросается.

Загородив собой напарника, Виктор держит палец на спусковом крючке и почему-то не нажимает. В жутком напряжении проходит еще несколько мгновений. Барс рыча выпрямляется и, подгибая левую переднюю лапу, держит ее навесу. Она заметно толще правой, неестественно кругла. У Белобородова чуть дрогнул автомат. Зверь пристально смотрит на пограничника, его зеленые глаза тускнеют, в них нет прежнего блеска и злобы.

Барс опускает и снова поднимает больную лапу, доверчиво по-собачьи жмурится. На животе сквозь шерсть выделяются три розовых оттянутых соска. Виктор понял, что зверь просит пощады. Он едва заметным движением отвел ствол автомата чуть в сторону. Словно говоря: «Понял я тебя, человек», барс моргнул вторично. Теперь он смотрел на воина со смертоносным оружием почти жалобно.

— Стреляй! Стреляй же! — плачущим голосом шепчет Стерлигов. — Разорвет…

Виктор стоял изваянием.

Барс, не спуская глаз с пограничников, медленно, как бы прося разрешения, взял зубами добычу, повернулся и исчез за поворотом.

— Уф-ф! — шумно выдохнул Белобородов и вытер ладонью со лба капельки холодного пота. Поднялся на ноги Стерлигов. Его зубы выбивали мелкую дробь.

— А он не вернется? — у Игоря изменился голос, руки дрожали.

— Не вернется, — уверенно ответил Виктор, словно сам всю жизнь был укротителем хищных зверей. — Зачем ему это?

— А если бы он напал?

— Вот видишь, не напал, — ефрейтор улыбнулся углом рта. — Звери тоже боятся смерти… Ну, а если бы, то вот он, — Виктор поправил автомат.

— А ты напугался? — заглядывая ефрейтору в лицо, спросил Игорь.

— Как ты думаешь? Напугался, конечно. Я ведь с барсом на таком расстоянии тоже впервые встретился… А вот оружие, Игорь, надо держать крепко. Нельзя его на границе выпускать из рук.

— Споткнулся я о камень, — Стерлигов посмотрел под ноги. — Вот об этот, наверное…

— Возможно, — согласился ефрейтор, и Игорь не понял, поверил ему старший наряда или просто не захотел упрекать в трусости.

— А ребенок, где кричал ребенок? — не унимался он с вопросами.

Ефрейтор опять скупо улыбнулся.

— Это так кричал козленок. Из отары его барс выхватил. Потом чабаны стреляли…

Пограничники не прошли и ста метров, как вновь увидели барса с козленком в зубах. Он ковылял по краю высокой скалы, удаляясь от дозорной тропы вправо к вершинам гор. Прежде чем скрыться за гранитными глыбами, зверь остановился, положил добычу и издал мощный рев.

— Грозится еще, тварь, — сказал, осмелев, Стерлигов и потряс автоматом в сторону утеса. — Вот я тебе!

— Не отвлекайся! — сухо бросил Виктор напарнику и широко зашагал по тропе. Рев хищного зверя он перевел по-своему: «Спасибо вам, люди!».

Месть

уткий сон чабана нарушило шуршание шарахнувшихся в сторону овец. Ораз схватил двустволку и, на ходу нахлобучив тельпек, выскочил из палатки. От догоревшего костра к нему метнулся крупный белый пес. Он злобно рычал, шерсть на спине стояла дыбом, но хвост был прижат. И по тому, как пес теснился к ноге хозяина, чабан понял, что отару опять навестили волки. Первый их налет в эту зиму был две недели назад, в ту ночь, когда на землю падал мокрый снег с дождем. Вот тогда-то они и испортили полуторагодовалого пса. Акбай, смело бросившийся в драку, узнал волчью хватку. Перекушенная передняя лапа и вырванный клок шкуры на боку сделали свое дело. Молодой пес впервые испытал дикую боль, и у него появилась трусость.

Волки после этого подходили к отаре дважды, но уже не было такой силы, которая могла бы заставить Акбая схватиться с ними. Чабан после каждого налета хищников не досчитывал по два ягненка. И вот волки пришли в четвертый раз.

Ораз закрыл глаза, чтобы привыкнуть к темноте, а когда открыл, то заметил у ближайшего бархана удалявшуюся с добычей четверку серых. Он выстрелил дуплетом, заранее зная, что картечь не достигнет цели, зло плюнул, широко шагнул к привязанному ишаку, но, взглянув на его понурую морду, безнадежно махнул рукой и побежал в темноту. Примерно через полчаса, кляня на чем свет стоит волков и аллаха, пастух вернулся к костру. Все это время Акбай, прихрамывая на переднюю лапу, не отставал от хозяина, но и не забегал вперед.

— Ну, а с тобой что прикажешь делать? — произнес Ораз, подбрасывая в костер кривые палки саксаула.

Белая, с опаленными боками собака подняла с земли голову, моргнула и опять положила ее на песок, не сводя глаз с хозяина. Акбай лег рядом с ней, пристроив морду на ее шее.

— Жалко? — теперь Ораз обращался к молодому псу. — И мне ее жаль. А что поделаешь? Старая она, вот и пристает к ней болезнь разная.

Ораз вынес тулуп и, бросив его возле костра шерстью вверх, прилег. Собаки внимательно следили за его движениями.

— А если подойти к этому вопросу по-человечески, то тебя, Акганжик, надо прикончить. Сама мучаешься и сына заразить можешь. Смотрел тебя ветеринар? Смотрел. Сама знаешь, не помог и болезнь не определил. Это он посоветовал тебя того… чтоб от греха подальше.

Чабан пошвырял в костре палкой, поднял золотой сноп искр, крякнул и полез в карман за табакеркой. Положив под язык зеленую щепотку паса, он продолжал беседу с бессловесными, но, по его мнению, все понимающими существами.

— Вот она, — чабан кивнул в сторону отары, — глупая, конечно, скотина, но породистая, каракульская. Ее охранять надо, за каждую голову ответ держать… И волки опять-таки твою собачью беспомощность чувствуют. Акбай по молодости-то горячо было на них полез, да ожегся. А если бы вы вдвоем, то и дело по-другому обернулось…

Молодой пес поднял голову и завилял хвостом.

— Чего это ты? — Ораз прислушался. Издалека доносился конский топот. — Это к нам, — объявил чабан и потянулся к чайнику.

Всадник с галопа красиво вздыбил каурого жеребца, спрыгнул в трех метрах от костра.

— Салам, Ораз!

— Валейкум эссалам, Василий Петрович! — пастух ладонями легко коснулся протянутой руки начальника заставы.

— Вижу, здесь все в порядке, — бодро заговорил Василий Петрович. — А мне доложили, что в этой стороне кто-то стрелял из ружья.

Ораз поведал о своей чабанской беде.

— Что-то с этим отродьем надо делать, — задумчиво произнес начальник заставы. — И нам они покоя не дают. Подкопы под инженерные сооружения делают, по два-три раза в сутки контрольно-следовую полосу пересекают…

— Собака мне, Василий Петрович, хорошая нужна, — разливая чай в пиалы, высказал просьбу Ораз. — Сука не сегодня-завтра околеет. Смотреть не могу, как мучается. Да и болезнь у нее неизвестно какая. Хочу прикончить. Эх, Акганжик, Акганжик, что же с тобой случилось?..

Собака, услышав свою кличку, тихо проскулила. Акбай лизнул ее выше глаза.

— Сын это ее, — доверительно сообщил Ораз. — Любят друг друга — водой не разольешь. Акганжик со мной без малого десять лет пасла, да и этот второй уже год бегает. А раньше кобель двенадцать лет со мной чабанил, ее отец, дед Акбая, стало быть.

— О-о! — весело подхватил Василий Петрович. — Да у тебя здесь перебывала целая собачья династия!

Ораз, не подав виду, что не понял незнакомого слова, продолжал:

— И все как капля воды похожи друг на друга — белые, с черными галстуками на груди. А ты хвостом не виляй, — Ораз махнул рукой в сторону пса, — не о тебе речь веду. Акганжик в отца удалась — умница!

Ораз пристроил на камни закопченный казан, из кожаного мешка вывалил в него остатки каурмы.

— Недосмотрел я как-то: овцематка отстала. Хватился — нет. А отару от ущелья далеко угнал. Помощника, помню, со мной не было — как сегодня, в село за продуктами уходил. Овец без присмотра не оставишь, Ну и говорю Акганжик, чтобы шла и поискала. Нашла она отставшую с тремя маленькими ягнятами. Человек при таком положении растеряется. И что думаешь, Василий Петрович? Овцу пригнала и ягнят притащила. Поочередно их переносила, Положит около матери одного, за другим бежит, потом — за третьим. И овцу опять гонит… Как человек, все понимает, только говорить не может. Сижу, бывало, шурпу ем и нарочно кости ей не бросаю, складываю рядом, чтобы потом все сразу отдать. Она смотрит на меня, слюну глотает. А я как погляжу на нее, — голову отворачивает, стесняется, значит… Ну, а этот еще глупый, хотя по возрасту и у него сообразительность имеется.

В казане забулькала растопленная каурма. Ораз поднял крышку, и аппетитный запах мяса ударил собеседникам в нос.

— Двигайся, Василий Петрович, ближе, попробуем чабанскую еду.

— Не привык по ночам есть, — заметил начальник заставы, но чтобы не обидеть хозяина, потянулся в казан, достал аппетитную косточку.

С минуту молчали. Ораз ловко обгладывал мосол, а гость старательно дул на косточку, перебрасывая ее с ладони на ладонь, в который раз удивляясь приспособленности туркмен так умело, без ложки и вилки расправляться с горячей пищей.

— Транзистор тебе, Ораз, нужен, — сказал начальник заставы и, уловив недоуменный взгляд чабана, понял, что сюда, на отдаленное от культурного центра пастбище, это слово еще не пришло. — Радио, говорю, хорошо бы здесь иметь. Приемники сейчас маленькие есть. Весь мир можно слушать. Прелесть, а?

— К городским забавам не привычен, — уклонился от ответа Ораз. — Сын давно зовет в Ашхабад, да напрасно — не поеду. Бывал у него в отпуске. Тоска через неделю взяла невероятная. Городским этого не понять… Собака мне, Василий Петрович, нужна, — напомнил он. — Без хорошей собаки — чабан как без рук. Прошлую ночь хозяин гор недалеко был. Около ущелья два раза рявкнул.

— Знаю, — осведомленно сообщил начальник заставы. — Наш наряд семейку барсов видел: самку и троих подростков.

— Вон как! — обеспокоенно сказал Ораз. — И опять же, граница рядом. Сам говоришь, что важнее всего в этих местах двуногих вовремя заметить. Это по одной линии, пограничной и дружинной, а для совхоза поголовье сохранять нужно.

— Барс, нет слов, зверь страшный. Но хозяева здесь мы с вами…

Начальник заставы не договорил, вздрогнул от оглушительного рева.

— Фу, дьявол! — выругался он. — Так заикой можно сделаться.

Переждав, когда ишак накричится, гость посмотрел на фосфорный циферблат наручных часов.

— Ровно четыре. Как петух. По нему можно время сверять. Мне пора. Завтра с кем-нибудь пришлю овчарку. Сторожевая, шести лет. Тебе понравится… И о транзисторе подумаем.

Ораз удовлетворенно кивнул.

— Ну, будь здоров!

— Хош!

Чабан стоял и смотрел вслед ускакавшему всаднику, пока не стало слышно цокота копыт.

С рассветом Ораз взял кетмень, выбрал местечко между двумя холмиками, вырыл яму. Акбай крутился рядом, следя за необычным занятием хозяина. Пастух вернулся в палатку, достал ружье и позвал Акганжик. Сука не поднялась. Тогда он взял ее за ошейник, поставил на передние лапы. Собака снова легла, плотно положив голову на песок.

— Идем, Акганжик, Видно, аллах на нас разгневался. Болезнь-то у тебя непонятная… А что я могу поделать?

Собака не поднималась. Ораз опять взял ее за ошейник и потянул за собой. Сука упиралась задними лапами, скулила. Акбай забегал вперед и отчаянно вилял хвостом, по-собачьи унизительно просил хозяина отказаться от своего намерения.

У ямы обессилевшая сука легла на живот, покорно вытянула голову. Тело собаки мелко-мелко дрожало. Ораз посмотрел ей в глаза, и у него защемило сердце. На больших карих глазах собаки навернулись слезы. Он поднял двустволку… В этот момент Акбай тронул его лапой за ногу.

— Пошел вон! — прикрикнул чабан. И тут пес по-волчьи вздернул морду, завыл протяжно и жалобно.

— Прочь! — не своим голосом закричал Ораз и, резко повернувшись, выстрелил…

Когда яма была зарыта, чабан, тяжело ступая, пошел к палатке.

— Акбай! — окликнул он пса. — Акбай!

Собаки поблизости не было. Не появилась она и к ночи, не пришла и на другой день…

Коротка весенняя ночь на юге. Любят ее пограничники. Нарушитель границы, прикрываясь темнотой, далеко не уйдет, а в светлое время его всегда задержать проще.

Ефрейтор Колышкин и рядовой Димченко в эту ночь лежали в густых зарослях гребенчука. Напряженно вглядываясь в темноту, солдаты прислушивались к ночной, удивительно чуткой пограничной тишине. На границе в любую минуту может произойти то, ради чего воины укрылись с оружием в руках.

— Курнуть бы разок! — мечтательно произнес Димченко. Колышкин повернул к напарнику голову. И хотя Димченко не видел выражения лица старшего наряда, по блеску глаз понял, что допустил оплошность. «После смены устроит разгон, — решил Димченко. — У самого, наверно, уши пухнут, а марку старшего выдерживает. Рисуется! Как же, второй год служит!..».

Мысли Димченко резко оборвались. Он почувствовал прикосновение ефрейтора.

— Смотри прямо на скалу, — прошептал тот.

До слуха доносился едва уловимый шорох.

— Вижу… В белой рубашке. Кто это?!

— Нарушитель!

Метрах в ста от пограничников на фоне темной скалы бледно выделялось белесое пятно. Оно двигалось в сторону границы.

— Приказываю бесшумно перекрыть вход в ущелье, — шепотом распорядился ефрейтор. — Я иду на сближение. Во всех случаях действуйте по инструкции. — И неофициально: — Хладнокровнее, Володя. Не горячись…

Димченко был уже у входа в ущелье, когда услышал громкое пограничное: «Стой! Руки вверх!». И две минуты спустя: «Стой! Стрелять буду!».

Раздался выстрел, за ним две короткие очереди. Димченко побежал к месту схватки.

— Сюда! — услышал он негромкий голос ефрейтора.

— Убил?!

— Убил, — глухо ответил Колышкин и добавил с едва уловимой иронией: — При попытке к бегству.

Димчено робко подошел к белому, странно распластавшемуся предмету.

— Кто это?! Барс!

— Нет, собака. А это, — ефрейтор потрогал что-то черное, — ягненок. Тепленький еще…

— Ничего не понимаю! — нараспев произнес молодой солдат и развел руками.

— На первом году службы и я многого не понимал…

К месту происшествия прибыла тревожная группа. Возглавил ее сам начальник заставы. Офицер молча и мрачно смотрел на убитую собаку, потом выпрямился, расправил куртку и, ни к кому не обращаясь, произнес:

— Последний из династии… Три месяца разбойничал. За мать мстил, бедолага. А кому мстил, тот уехал в город, к сыну. Совсем уехал…

Димченко скосил глаза на Колышкина и догадался, что на этот раз ефрейтор тоже ничего не понял, хотя и служит на границе второй год.

Дорогой ковер

сли бы человеку было дано начать жизнь сначала, Берды-ага не пожелал бы повториться. Много сделано им ошибок, ох, много! Самый крупный просчет допустил он на заре далекой и туманной юности. Когда до аула Кашлы дошли слухи о новой власти, о красных джигитах, Берды Джумаев не сумел разобраться в больших событиях и ушел с одноглазым Дурды-ханом в пески, стал басмачом.

— Неверные ступили на нашу землю, — сказал ему тогда Дурды-хан. — Они угонят наш скот, уведут жен и невест, надругаются над ними, а села сожгут…

Ах, да что теперь вспоминать, как одурачил простого аульного парня хитрый Дурды-хан! А дрался Берды с неверными отчаянно. Два раза спасал он своего главаря от сабельных ударов красных джигитов, а однажды, молодцевато вздыбив коня, уберег курбаши от пули. Но и Дурды-хан умел быть благодарным.

— Славный, Берды, был у тебя скакун, — сказал он. — Джигит без коня, что стрелок без оружия. Возьми из моего табуна самого лучшего…

Дурды-хан знал, что делал. На коня выменял душу смелого джигита. Такие в банде нужны, без них не смог бы одноглазый так дерзко налетать на аулы и беспощадно расправляться со всеми, кто поддался агитации неверных. Жесток был Дурды-хан, ой, жесток! Ей, жестокости, учил он и своих басмачей.

«Голову, голову мне его доставьте!» — требовал курбаши, когда узнал, что оборванец Курбан Чарыев возглавил в Кашлы аульный Совет.

Может, тогда впервые дрогнуло сердце Берды, может, с того момента и вкралось в душу сомнение: той ли дорогой пошел? Стало быть, не так плохи красные джигиты и их новые порядки, если большим начальником в селе сделали справедливого и честного бедняка Курбана. Против кого же он, Берды, дерется? Ради чего дерется? Но слишком глубоко увяз в грязных делах басмач Джумаев со своим жестоким главарем, слишком много сделано непоправимого, чтобы вернуться в свой аул с повинной. Да и Дурды-хан не простил бы измены. В страхе держал он своих бандитов. У всех на глазах, как капустный кочан, слетела с плеч голова у Ораза Хидырова, когда тот отказался обезглавить председателя аульного Совета.

— Теперь все вы со мной одной веревочкой связаны, — говорил курбаши, как буравом, сверля людей единственным глазом. — Живыми попадемся в руки неверных, всех вздернут на одном карагаче.

В последнем бою с пограничниками банду Дурды-хана разбили наголову. Курбаши погиб в рукопашной схватке, оставшихся в живых пленили. Не успел тогда Берды перерезать себе горло. Обессиленная рука, надрубленная в предплечье, не слушалась. Окровавленный, скрипя зубами от боли и злости, лежал он под фисташковым кустом и обреченно ждал, когда на шею набросят веревку. У него кто-то вырвал нож, зло замахнулся кулаком, но не ударил…

Долгие годы провел Джумаев далеко от Туркмении. Многое понял за это время, многому научился. И хотя стыдно было возвращаться в свой аул, по нему тосковал, вспоминая родные места с щемящей сердце человеческой болью.

Председатель аульного Совета Курбан Чарыев встретил Джумаева незлобно.

— Ошибка все это, — сказал он, посадив против себя Берды. — Ты — жертва обмана. Да разве тебя одного втянул тогда в банду Дурды-хан! Твое место было с нами. Больше старое вспоминать не станем… Хорошо, что вернулся в Кашлы. Назначаю тебя мирабом…

Нет, не без пороков возвратился в родной аул Берды Джумаев. Конечно, он рад был такому приему, и работа пришлась по душе. Но никто не выселит из его души аллаха. Увидел Берды в селе большие перемены, порадовался им. Однако многое в новых порядках ему не понравилось. Молодежь почти вся отреклась от всевышнего. Не верит в него и сам председатель аульного Совета. Его жена не носит борык, сняла яшмак. Да и другие женщины прикрывают рот только тогда, когда увидят стариков.

Молодежь ведет себя совершенно бессовестно. Парни и девушки вместе ходят в клуб, поют песни, пляшут. Сам Курбан Чарыев против калыма. Ах, сын он шайтана! Отдавать девушку замуж без калыма — слыханное ли дело? А что в коране сказано?..

Много лет прошло с тех пор, как Берды вернулся в родной аул. Много с тех пор протекло по колхозным арыкам воды. Постарел, поседел Джумаев. Уже давно зовут его почтительно — Берды-ага. В его доме семеро внучат. Любит он их по-дедовски, казалось бы, одинаково и все-таки, заметно всем, — больше предпочтенья отдает внучке Соне. Да это и понятно: внуков-то полон дом, а внучка — единственная. И ничего больше Берды-ага не желает, как дожить до ее свадьбы. Он и жениха уже Соне присмотрел, поливальщика Йылгая, внука соседа Сапара. Йылгай парень тихий, послушный и, главное, от мусульманской религии не отрекся. Более подходящего мужа для своей любимицы Берды-ага в ауле не видел, а старому Сапару не раз снилась легко порхающая в его доме красивая пичуга-щебетунья, внучка соседа.

Бывало, старики, отдав дань аллаху, сходились после вечерней молитвы у дувала, подолгу молча сидели на корточках, заложив под язык по щепотке наса. Они давно решили: быть осенью свадьбе. Но стариков больше волновала деловая сторона предстоящего брака — калым. Здесь их интересы резко расходились. Соседи боялись прогадать: один намеревался запросить как можно больше, другой — дать предельно меньше.

— Да поможет нам аллах! — вслух высказывался кто-нибудь из них, хитро пряча под тельпеком свои мысли, и поднимался с корточек, давая понять собеседнику, что пора расходиться по домам.

Не встрепенулась радостно от слов деда Сона, не заблестели счастьем ее глаза.

— Йылгай парень неразговорчивый, но деловой, — мягко говорил ей Берды-ага. — И душа у него добрая. Он в обиду тебя не даст…

Опустила голову Сона, собралась с духом, ответила кротко:

— Он мне, дедушка, не нравится…

А кто ей понравится? Кто по душе придется? У Берды-ага при таких мыслях замирало сердце. Только бы не подвернулся какой-нибудь комсомолец, безбожник. А впрочем, напрасны эти опасения. Как он, глава дома, скажет, так и будет.

Но что-то неспокойно стал вести себя сосед-приятель. Не случайно, видимо, Сапар-ага сказал ему однажды:

— Пограничники зачастили в наш аул. Ко всем присматриваются, везде заглядывают…

На что хитрый сосед намекал? Посторонних людей в Кашлы нет. Все свои, все на виду. Кто чем занимается, тоже никому не секрет. К Берды-ага у них претензий быть не может. В чем когда-то был виноват, за то и получил по заслугам. Да, старик Джумаев не с распростертыми объятиями их встречает, увидит — боязливо свернет в сторону. И это дело его личное.

Не лицемер Берды-ага Джумаев. Чего самому лезть в друзья к тому, кому был в молодости ярым врагом? Верно, что с тех пор времени прошло многовато. Но все помнится. Зачем ему встречаться, о чем разговаривать с этими безусыми мальчишками? Вот, мол, я, бывший басмач, поглядите, пожалуйста, полюбуйтесь — последний редкий экземпляр, который стрелял, рубил ваших отцов или, поди уже, дедов.

Ох, не случайно пограничники появились у порога его дома, чуяло сердце старика — не случайно. Воды попросили, а сами с Соны глаз не сводят, лукаво перемигиваются. Не будь второго, русского, Берды-ага не нарушил бы туркменского гостеприимства, пригласил бы смуглого попить чая, отведать каурмы. Но очень смущал беловолосый солдат, бойкий и разговорчивый. Похож он был чем-то на того пограничника, который в последнем бою вышиб Джумаева из седла. Пока дед собирался с мыслями, Сона его опередила:

— Проходите, пожалуйста, чая попейте.

«Ох, егоза!» — старик хотел притопнуть ногой, а получилось иначе:

— Проходите, — сказал. — По нашему обычаю — переступил порог, садись, гостем будешь.

Не заставили парни себя упрашивать, проворно сняли сапоги, уселись на кошму. Смуглый ловко подвернул ноги под себя, а у беловолосого не получалось. Бросил ему первому Берды-ага подушку — клади под локоть, коль по-туркменски сидеть не умеешь, сам пристроился между гостями. Сона поставила три цветастых фарфоровых чайника, три красивых пиалы, положила чурек, сахар. Через несколько минут в комнате вкусно запахло мясом.

— Меня Владиславом зовут, — представился блондин, — а это мой друг и сослуживец Мерген. Садитесь, девушка, с нами за компанию, — жестом пригласил он Сону.

Содрогнулся Берды-ага. Чтобы в присутствии хозяина гость приглашал женщину за трапезу, такого нахальства старик за свою жизнь не видел. Мерген незаметно толкнул друга ногой. А Сона улыбнулась и исчезла в другой комнате.

— Занята она, работа есть, — нахмурив брови, сказал Берды-ага по-русски.

— О-о! — подхватил Владислав. — Где это вы так хорошо научились говорить по-нашему? — спросил он и опять получил от Мергена толчок коленом.

Поперхнулся старик, закашлялся.

— Жизнь научила, — пробурчал он и резко показал рукой на блюдо — ешь, мол, коль пригласили да поменьше задавай в чужом доме вопросов. И поспешил Берды-ага заговорить с Мергеном на своем языке, откуда он, какого рода-племени, как служится ему, чем думает заняться после армии. А когда блюдо с едой почти опросталось и гости уже не протягивали к нему руки, старик пробормотал молитву и провел ладонями по бороде сверху вниз. Мерген в этот момент повернулся за сигаретами, а Владислав изумленно вытаращил глаза.

— Зачем это так, дедушка?

— Слава аллаху, нашему всевышнему, — ответил Берды-ага и сытно рыгнул. — Люди стали жить хорошо…

— Не аллаху, дедушка, а Коммунистической партии слава. Ее это заслуга.

В краску бросило старика. Крякнул он, поднялся и вышел из помещения. Через минуту с улицы раздался его хриплый голос. Берды-ага на чем свет стоял за что-то ругал понурого ишака. Минут через пять вернулся к гостям. Парни беспечно лежали на кошме, удобно подложив подушки под головы, и курили сигареты. По их разморенному виду старик понял, что уходить они не торопятся. «Гости нужны, как воздух, — вспомнил старик поговорку. — Но если этот воздух вовремя не выйдет обратно, можно задохнуться».

— Напрасно вы так, дедушка, аллаха хвалите, — опять заговорил Владислав, видимо, по молодости своей не догадываясь, как грубо наступает на больное место собеседника. — Зря перед ним преклоняетесь. Религия — опиум народа.

— В коране сказано, что всякий, кто неправедными устами богохульствует, покарается аллахом за содеянное.

— Вы, дедушка, меня не поняли, — солдат привстал на колено. — Я говорю, что всякая религия: мусульманская, христианская или еще там какая, — яд для народа. И ваш коран, и нашу библию написали не святые, а попы, ишаны. Так людям они затуманили мозги, что до сих пор от пережитков старого не отделаемся. Подумать только: девушку в Средней Азии, как вещь, как ишака, за калым продавали. До чего же дики законы шариата!

Вулканом закипело в груди старика. Он готов был взять неверного за шиворот и энергично показать ему дорогу за порог.

— Я понимаю, понимаю, дедушка, что вам трудно сразу отказаться от аллаха. Но могу завтра же вам доказать, что ни бога христианского, ни мусульманского аллаха нет вообще.

Плюнул старик с досады, отвернулся, но любопытство взяло верх. Этот сосунок берется доказать невозможное. Удобный момент его проучить.

— Завтра, говоришь?

— Угу. Могу начать сегодня.

— Начинай.

— Пожалуйста, — Владислав встал. — Вот вы, дедушка, можете всю ночь молиться, просить аллаха, чтобы он завтра не затмил солнца. У вас ничего не получится. Завтра в полдень светило все-таки померкнет. И не тучи его закроют, а луна. Несколько минут будет темно.

Старик ухмыльнулся в бороду.

— Только аллах один знает, что будет завтра, и не смеши меня, парень, своими небылицами.

— Не аллах, а я, комсомолец Владислав Морозов, говорю вам точно — закроется.

Берды-ага никогда грамоте не учился, а в силу этого, разумеется, газет не читал. Никто ему из аульчан о предстоящем неполном солнечном затмении не говорил — то ли забыли, то ли не решились. Старик был уверен в своей правоте и, уже внутренне торжествуя победу, сказал;

— Я сбрею свою седую бороду, если завтра луна закроет солнце. А что ты сделаешь, парень, если так не будет?

— Будет, — ничего не обещая, сказал за друга Мерген.

— Но если не закроет, тогда чтоб вашей ноги здесь близко не было! — сердито сказал старик.

— Договорились, дедушка…

Берды-ага провел ночь в томительной бессоннице. Разбередил в нем русский пограничник старую рану, заныла она тупой непрерывной зубной болью, щемя сердце. Намеревался ведь он тогда срубить голову бойкому всаднику в выцветшей гимнастерке, но тот ловко развернул коня и их шашки скрестились. Легко отогнул красноармеец его руку и так яростно замахнулся, что Берды невольно съежился, думал конец. Ан нет, сильного удара у пограничника не получилось, словно раздумал, словно пожалел… И до чего же они между собой похожи, тот и этот, вчерашний гость. «Луна закроет солнце! — Берды-ага трижды звучно прищелкнул языком. — Вот додумался, шайтан!».

А светлый шайтан и его смуглый друг, как и обещали, появились у дома Джумаевых к полудню. В руках они держали закопченные осколки стекла.

— Через пять минут, дедушка, начнется затмение, — поздоровавшись, сказал Владислав и протянул старику стеклышко. — Через него хорошо наблюдать.

Берды-ага отмахнулся от пограничника, как от мухи, но остался стоять на месте. Без малого сутки он ждал этого момента, а пять минут подождет. Вышла Сона в темных очках. Сняла их, легким кивком поприветствовала гостей и встала рядом с дедом.

— И ты думаешь, что сейчас солнце закроется? — Берды-ага скосил глаза на внучку.

— Конечно, дедушка. Об этом по радио объявляли. В нашей республике будет частичное солнечное затмение.

— Никто воли аллаха наперед знать не может, — упорствовал старик, не желая брать всерьез чье-то предсказание. Он никак не мог уразуметь, что за подвох подстраивает ему неверующая в аллаха молодежь.

Вдруг небо чуточку посерело, словно туча крылом прикрыла краешек солнца.

— Началось! — объявил Мерген.

Берды-ага вскинул голову — в небе ни облачка, бездонная лазурь. А вокруг заметно серело. Словно по команде, истошно закричали ишаки, замычали коровы, залаяли и завыли собаки.

Старику сделалось не по себе. Он почувствовал легкую дрожь во всем теле. Что бы все это значило? Не конец ли свету? Но рядом стояли пограничники, Сона. Они весело разговаривали, издавали восторженные возгласы. Они все знали наперед, они ничего не боялись.

— Посмотрите, дедушка! — Сона поднесла к его глазам очки.

Не выдержал Берды-ага, взглянул и забыл обо всем на свете. Никакого подвоха не было: на красный диск солнца темным пятном серпа наползала бледная луна.

Не проронив ни слова, завороженным стоял старик, обеими руками вцепившись в очки. Ничего не нашелся сказать он и после, когда веселый беловолосый пограничник озорно спросил:

— Прислать, дедушка, парикмахера или сами бороду сбреете?

Не дернулся, не вздрогнул Берды-ага, когда Владислав положил на его плечо руку и снисходительно сказал:

— Ладно, дедушка. Учитывая вашу хроническую неграмотность, бороду трогать не будем…

— Но согласно договору, — добавил Мерген, — вы не запрещаете нам навещать ваш дом…

Приближалась осень. Заторопился Сапар-ага со свадьбой, на словах расщедрился:

— Чего, сосед, тянуть нам время? Давай скорее породнимся. Девушки с Йылгая глаз не сводят. Выбор товара большой. Но я верен своему слову. Да и Соне уже восемнадцать исполнилось. Пора птичку сажать в клетку. За калымом дело не встанет. Дам верблюдицу стельную, пять баранов…

Молча слушал соседа Берды-ага и, как от боли в животе, морщился.

— В наш сельмаг дорогие ковры текинские завезли, — верещал сосед, — во всю стену можно вешать. Хочешь в счет калыма куплю за восемьсот рублей?

Берды-ага пристально посмотрел на соседа и неожиданно предложил:

— Купи у меня ишака.

— Ишака?! — не понял его Сапар-ага, растерялся. Кто же сейчас ишаков продает? К какому делу их нынче пристроишь? У Йылгая есть мотоцикл с коляской, коль потребуется, автомашину приобрести можно…

А Берды-ага, не дождавшись ответа, не по-старчески, широко и бодро, зашагал к магазину.

На другой день все в селе знали, что скуповатый на деньги старик Джумаев купил самый дорогой ковер, за полторы тысячи. А кто-то распустил слухи о том, что приобрел его Берды-ага для внучки, потому что красавица Сона собирается выйти замуж за пограничника. Слухам верили и не верили, но на всякий случай молодежь стала исподволь готовиться к комсомольской свадьбе.

ОЧЕРКИ

Это было в Кушке…

оселок Моргуновка, что расположен в пяти километрах от Кушки, имеет любопытную историю. В конце прошлого столетия, когда южная граница почти не охранялась, царское правительство решило переселить сюда украинцев, прошедших службу в армии. Выбор пал на Волчанский уезд Харьковской губернии. Бывших служивых соблазнили необозримыми земельными просторами Туркмении, и они потянули за собой семьи.

На пустыре, близ речушки Кушка, за один год образовалось селение. Его назвали по имени генерала Куропаткина — Алексеевским. Переселенцам выделили земельные участки, за выкуп дали коней. А чтоб пограничный поселок не очень беспокоили чужеземцы, каждому двору выделили по берданке.

Украинские крестьяне трудиться умели, и вокруг селения заколосились пшеничные и ячменные поля, зазеленели бахчевые, зацвели сады, во дворах появились скот и птица. Вскоре к Кушке из Мары провели железную дорогу.

Вот с этого момента отчетливо и помнит себя Иван Моисеевич Чернявский.

…Двенадцатилетний мальчик, дрожа, шел навстречу пышной свите с хлебом и солью. Он два дня зубрил стихи, написанные учителем школы по случаю открытия дороги, и сейчас должен был прочитать их важным господам, русским и нерусским.

Напрасно переживали взрослые за Ванюшку. Он продекламировал стихи без запинки, громко, с выражением. Какой-то пожилой господин даже прослезился и протянул мальчику золотую монету со словами:

— Пусть тебе купят сапоги и картуз. Ты, дитя, достойный представитель молодого поколения, которое непреклонно будет стоять за нашу веру и царя-батюшку…

Плохим пророком оказался этот сентиментальный господин.

Прошли годы. Началась империалистическая война. Иван Чернявский ушел на фронт. Три года пробыв в окопах, он узнал настроение солдатских масс, по себе чувствовал как надоела людям война. Радостно встретил известие о свержении царя. Об Октябрьской революции услышал в госпитале. Первые декреты Советской власти дошли до глубины души. И хотя мужики из поселка Алексеевского недостатком земли не страдали, Ивану было известно, как жили другие крестьяне. А Декрет о мире? Это же здорово! Имя Ленина стало Чернявскому дорогим и близким.

Прибыв в поселок, фронтовик оказался в гуще событий, характерных для того времени. В Алексеевской организовались Советы. Шумели, волновались крестьяне на ежедневных сходках. Грамотного старшего унтер-офицера Чернявского избрали секретарем сельского Совета, а через месяц — председателем.

Завязалась связь крестьян с солдатами и рабочими дело. Представители солдатских и рабочих Советов часто навещали поселок, Чернявский бывал в гарнизоне крепости и у железнодорожников.

Кушкинский гарнизон по-прежнему возглавлял царский генерал Александр Павлович Востросаблин, перешедший на сторону Советской власти и снискавший уважение солдат. На месте остался и полковник царской армии инженер фон Шульц.

Шло время. В стране разгорелась гражданская война. Она до поры до времени не касалась Кушки. Но вот прибыл приказ, и почти весь пушкинский гарнизон выехал на помощь ташкентскому пролетариату.

А вскоре в Туркмению вторглись интервенты. И тут подняли головы контрреволюционеры и местные националисты. Летом восемнадцатого года пала Советская власть в Ашхабаде, белогвардейцы заняли Мерв. Кушка оказалась отрезанной.

В это тревожное время и появился в поселке озабоченный событиями большевик Георгий Моргунов. Посланец революционного Петрограда, он был в Кушке механиком мощной военной радиостанции, возглавлял партийную организацию гарнизона. Через него солдаты раньше всех узнавали о событиях в стране. Вокруг Моргунова сплотилась горстка большевиков, которая вела партийную работу.

Моргунов предложил Чернявскому создать и возглавить конный отряд Красной гвардии.

— Белогвардейцы обязательно пойдут на Кушку, — сказал тогда он. — Ты знаешь, Иван, что им здесь нужно… Кушка может решить исход боев в Туркестане. У нас в гарнизоне осталось всего 30 человек. Очень надеемся на поддержку ваших крестьян.

Председатель сельсовета, конечно, знал, почему будут рваться сюда белогвардейцы. Подземные склады гарнизона завалены военным арсеналом. Семьдесят пушек и мортир, пулеметы, тысячи винтовок, штабеля снарядов и ящиков с патронами — вот что надо спасать от противника.

— Отряд будет, — заверил Чернявский представителя маленькой большевистской организации. — За мной люди пойдут.

— Деповские рабочие уже вооружились, — сообщил Моргунов, дав понять, что время терять нельзя. — Боеприпасы можете взять у нас сегодня же.

Белогвардейцы не заставили долго ждать себя. Под командованием полковника Зыкова на Кушку двинулись два эшелона солдат и кавалерийский отряд в шестьсот сабель, сформированный в основном из местных националистов.

Имея связь с железнодорожными станциями, кушкинцы вовремя были оповещены о наступлении белых. Стараясь нагнать страху на малочисленный гарнизон крепости, Зыков потребовал сдать Кушку без боя. Для переговоров вызвал парламентеров.

В крепости разгорелись разногласия. Одни ударились в панику — все равно, мол, не выдержать удара, другие с умыслом хотели сдать крепость и только третьи во главе с большевиками твердо стояли за ее оборону. «Стоять насмерть!» — было их решение. Возглавить оборону доверили Востросаблину, комиссаром избрали Моргунова. Из Кушки сбежали за границу фон Шульц с семьей и несколько офицеров.

Чернявский, как и обещал, собрал отряд, но он оказался не таким большим, каким хотел его видеть командир. Зажиточные мужики не боялись возврата старой власти.

Однако вдруг истошно заголосили в поселке бабы. Кто-то из них видел, как алексеевское стадо рогатого скота угоняли в пустыню неизвестные всадники.

Чернявский, стреляя вверх, помчался на коне по единственной улице поселка. За ним устремились другие мужики. Завидя погоню, бандиты бросили стадо и ускакали.

Этот случай сыграл положительную роль. Попытка белогвардейцев угнать не принадлежащий им скот насторожила все село. Конный отряд Чернявского пополнился добровольцами.

— Проси, Иван, больше оружия, — советовали мужики. — Будем драться!

Чернявский зашел к Востросаблину. Генерал был в удрученном состоянии. Военный стратег, видимо, лучше всех понимал, что значит обороняться с десятками людей против сотен.

— Берите, Иван Моисеевич, все, что вы найдете нужным, — сказал он. — Устанавливайте пушки, пулеметы… Можно было бы затормозить движение составов противника, но предатели сделали так, что у нас не осталось ни одного паровоза.

Понимая состояние человека, которому доверено оборонять крепость, Чернявский попытался его подбодрить:

— Оружия у нас много. Люди настроены драться до конца. Отстоим крепость!

— Удержать Кушку надо, — согласился Востросаблин. — Но если ее возьмут, будет всем плохо. Понимаете? Всем!.. Я не говорю о себе. Со мной вопрос решен…

— То есть как? — не понял Иван.

— Очень просто. Возьмут Кушку белогвардейцы, меня расстреляют как изменника; удержим — придут красные и поставят к стенке как царского генерала. Но сейчас разговор о вас, простых и честных людях, так много уже проливших крови за новую жизнь… Я — русский человек, и мне не безразлична судьба Отечества. Кушку отдавать нельзя!

Слова Востросаблина тронули Чернявского за душу.

— Удержим, Александр Павлович! Удержим! — клятвенно произнес он. — И вас в обиду не дадим…

Председатель сельсовета навестил железнодорожников. Около депо на путях стоял паровоз с двумя платформами. Рабочие с криком, бросали в воздух машиниста Венедикта Демьянова. Оказывается, этот человек добрался до занятой белогвардейцами станции Ташкепри и под свист вражеских пуль угнал паровоз. Другой машинист — Михаил Теллия (брат расстрелянного ашхабадского комиссара Виссариона Теллия), весело размахивая руками, пояснял Ивану Моисеевичу, что этот паровоз они превратят в своеобразный бронепоезд и сделают еще кое-что…

Как после узнал Чернявский, машинисты достаточно близко подогнали паровоз к вражескому стану и открепили от машины тяжеловесный тендер, который преградил им путь.

За несколько часов до наступления противника к месту обороны прибыл Востросаблин. Он внимательно осмотрел огневые точки, одобрил размещение орудий и пулеметов, приказал тщательно их замаскировать.

Противник показался в полдень. Густо по обеим сторонам железной дороги шла пехота. Несколько в обход крепости рысью двигалась кавалерия. Вперемешку с солдатскими гимнастерками различались национальные халаты.

В напряженной тишине прошло несколько минут. Короткая команда «Огонь!» подняла смертоносный ураган. Загрохотали орудия, затрещали пулеметы, защелкали винтовочные выстрелы. Первые же снаряды, попав в людскую и конную гущу, ошеломили противника. Меткий огонь пулеметчиков и стрелков повалил первые цепи.

Началась паника. Менее стойкой у наступавших оказалась кавалерия. Она скрылась за холмами и безостановочно улепетывала назад. Пехота залегла, однако подняться ей не давал шквальный огонь обороняющихся. Вначале поодиночке, а потом группами, ползком и перебежками пехотинцы стали отступать. Офицеры размахивали руками, стараясь удержать обезумевших от страха солдат, но остановить удалось немногих, да и то ненадолго. Людей охватила общая паника, они побежали в ту сторону, откуда пришли, и уже никакая сила не могла их остановить.

«Пора», — решил Чернявский и, обнажив шашку, скомандовал конному отряду:

— За мной!

Кавалеристы, подняв тучи пыли, погнались за убегавшим противником. А по железной дороге, как бы освистывая позорно бежавших белогвардейцев, с гудками набирал скорость «бронепоезд». С двух платформ, заложенных мешками с песком, строчили «максимы».

Бой под Кушкой увенчался полным успехом малочисленного солдатского гарнизона, рабочих депо и крестьян. Спасенный в крепости военный арсенал кушкинцы сумели переправить частям Красной Армии Закаспийского фронта.

Белогвардейцы спустя некоторое время возобновили наступление на советский островок в Туркмении. Но они не знали, что в крепости уже нет тех военных богатств, за которыми рвались. К удивлению того же полковника Зыкова, на этот раз Кушку никто не оборонял. Она почти пустовала. Не видя надобности пребывать в крепости, Зыков жестоко расправился с большевиками и увел своих головорезов в пески.

В числе других коммунистов от рук белогвардейцев погиб и Георгий Моргунов. Именем славного сына партии алексеевцы назвали свой поселок.

Иван Моисеевич случайно спасся от расстрела. Односельчане выкупили его за пятьдесят баранов у податливого на взятки военного следователя.

После ухода белогвардейцев Чернявский был назначен комендантом крепости, первым комендантом пограничной Кушки при Советской власти.

Стоит в ауле обелиск…

а юго-западе Туркмении, недалеко от седого Каспия, расположено маленькое селение Чатлы. Здесь живут животноводы колхоза имени Махтум-кули. Село, как село, 40–50 жилых домиков, сельсовет, правление артели, восьмилетняя школа. Достопримечательностей никаких. Но именно в этом селении родился и жил человек, память о котором не стерли десятилетия.

Добротное здание восьмилетней школы. Перед входом скромный обелиск с надписью «Реджепдурды Агаханов, 1919–1938 гг.». У подножия памятника — цветы…

В начале тридцатых годов в селе организовали колхоз. Актив новой сельхозартели (тогда им. Н. К. Крупской) — несколько коммунистов, два десятка комсомольцев. На них пристально смотрели сельчане — одни с надеждой, другие с сомнением, третьи с затаенной злобой. Ярые враги Советской власти убежали за границу. А она здесь рядом, рукой подать.

За несколько лет колхоз окреп: расширилась посевная площадь, увеличилось поголовье скота.

В тот, особенно памятный чатлынцам 1938 год комсомольскую ячейку в ауле возглавил 19-летний Реджепдурды Агаханов. Энергичный вожак, завуч школы, он сумел повести за собой молодых аульчан. Оживились дела молодежные. Впервые в комсомольскую ячейку пришли девушки-туркменки.

В школе, на колхозном поле, на шумных собраниях с вниманием слушали чатлынцы грамотного и разбитного односельчанина, верили ему и шли за ним.

— В ауле у вас дела налаживаются, — сказали Реджепдурды в райкоме комсомола, — но не забывайте, что есть еще люди, которые не смирились с новыми порядками. Будьте осторожны…

По предложению молодежного вожака в ячейке создали отряд «Легкой кавалерии». Беспощадно бороться со всеми недостатками — таков был девиз комсомольцев.

Как-то до Чатлы долетела тревожная весть — пришельцы с другой стороны угнали из соседнего села за границу скот. Активисты решили по ночам дежурить в ауле. Составили график. Ежесуточно с вечера до рассвета по поселку патрулировали четыре комсомольца.

Вечером 17 августа Реджепдурды зашел к своему приятелю Байлару Эсенову. За ароматным зеленым чаем Байлар рассказывал о своей поездке в Красноводск, где был на переподготовке сельских учителей.

— Обучению на селе придают сейчас особое значение, — с увлечением говорил он. — Обещают прислать новые учебники, канцелярские принадлежности. Под школы отводят лучшие здания…

Реджепдурды был в приподнятом настроении, шутил, смеялся.

— Спасибо, Байлар, за добрые вести. Мне пора, Дана Ниязмурадов сегодня пойдет на полив. Придется за него подежурить.

Реджепдурды взял из угла ружье, повертел в руках, усмехнулся:

— Одно на весь аул. 32-й калибр… С таким навоюешься!

Он приветливо махнул рукой и вышел.

Трое комсомольцев — Мухам Рахимов, Атрек Тувакмурадов и Гоки Иылгаев — ждали Агаханова в условленном месте.

— Атрек и Гоки, вы будете охранять северную часть поселка, — распорядился Реджепдурды, — а мы с Мухамом — южную. Сходиться, как и раньше, здесь, у скотного двора.

Парни разошлись. Тухли огни в кибитках. Аул затихал. Только в правлении сельхозартели горела керосиновая лампа — там заседали. Колхозники, обеспокоенные дерзким налетом на соседнее село, говорили об усилении охраны общественного добра. К полуночи погас свет и в этом здании.

Около двух часов ночи на южной окраине поселка залаяла собака. Ее поддержала другая. Реджепдурды и Мухам были недалеко от конюшни. Парни прислушались. Им показалось, что кто-то разговаривает. Собаки смолкли.

— Свои, — сказал Реджепдурды, но на всякий случай присел и стал всматриваться в темноту.

Караульные не заметили, как несколько человек пробрались в конюшню, но услышали там возню и звяканье конской сбруи.

— Будь здесь, — шепнул Реджепдурды напарнику, — а я узнаю, что там такое.

Через две минуты Мухам услышал резкий голос Агаханова:

— Кто тут? Стоять на месте!

В ответ донеслось:

— Не горячись, Реджепдурды. Опусти ружье. Мы тебя хорошо знаем. Мы твои братья…

— Рука вверх! — настойчиво потребовал Агаханов. — У меня нет братьев. Вы враги!

Раздался выстрел. Сквозь топот ног до Мухама донесся чей-то стон. Рахимов бросился к конюшне. От нее бежали незнакомцы, а за ними, сильно припадая на раненую ногу, гнался Реджепдурды. Вот он приостановился, прицелился и… осечка. На бегу перезарядил ружье, еще раз прицелился и — снова осечка!

Встрепенулся аул от шума. Колхозники заметались, спросонья не зная, что делать, куда и за кем бежать. Потерял из виду своего напарника и Мухам.

Уже за поселком, почти одновременно, раздалось еще несколько выстрелов. Кто посмелее, побежал туда. Атрек Тувакмурадов первым натолкнулся на смертельно раненого вожака молодежи. Обливаясь кровью, Агаханов пытался подняться. Но перед смертью он сумел только показать рукой в сторону, куда скрылась банда.

Через несколько минут, уже вдали от аула, у реки, снова загремели выстрелы, Это в бой с бандитами вступили советские пограничники…

…Стоит у здания скромный обелиск, бессмертный памятник комсомольскому вожаку, сельскому учителю, замечательному человеку. У подножья — цветы.

Бой у заставы

ел 1929 год. Али Аббасов после окончания общевойскового училища приехал из Ташкента в Мары. Получил должность командира учебного эскадрона. Несколько месяцев служилось легко и интересно. Конное дело Али любил и с душой обучал молодых красноармейцев джигитской ловкости. Дом у командира эскадрона — недалеко, в Байрам-Али. Оставит, бывало, за себя помощника, сядет на быстроногого скакуна и птицей летит к родному селению.

Немного в те времена было в Туркмении красных командиров, а в Байрам-Али, почитай, единицы. Битком набьются люди в кибитку — родные, друзья, соседи. Сидят, пьют кок-чай и ждут от образованного земляка интересных речей, полезных советов. Али должен знать все, не зря же его четыре года учили на командира, примяли в коммунисты. А байрам-алийцев больше всего тревожили непонятные колхозы. Что это такое? Кому в них надо вступать, кому воздержаться?

А как понять Керим-хана? Во всей округе известный он человек. Богато жил при царской власти, приспособился и при советской.

Говорят, он и сейчас — влиятельный человек. Так ведь надо хорошо разобраться, на кого влияет. Белуджей своих от туркмен отделяет, ведет с ними тайные разговоры. И зачем поспешили подарить ему маузер? Сами с басмачами не справимся, что ли? Керим-хан может подвести Советскую власть. Ох, может! Мутные он речи в народе говорит, и глаза у него мутные. Непонятной он души человек. За таким надо следить да следить.

Как-то в одно из коротких пребываний командира дома пожилой сосед сказал ему:

— Керим-хан объявил, что организует колхоз. К нему в Иолотань семьями идут люди, сгоняют скот. Ему все верят. А вот я, старый Мамед, не верю. Эта хитрая лиса затевает что-то недоброе. Смотри, красный командир, тебе голову придется подставлять под его пули…

Весело на эту речь рассмеялся Али:

— Не бойся, отец. Наши люди поняли, что значит Советская власть. Поймут, и что такое колхозы. Не пойдут они против нас. Ну, а басмаческие банды мы разобьем. О Керим-хане ничего плохого сказать не могу. Колхоз — дело хорошее, сумеет организовать — честь ему и хвала.

— Вам, командиры, виднее, — вздохнул старик и отошел в сторону.

Не придал Али серьезного значения разговору со старым Мамедом. Всюду есть Советская власть, органы. Разберутся, что к чему. Старик что-то преувеличивает, путает.

Но тревожные слухи о новых басмаческих шайках продолжали расти. В них верили и не верили, а поэтому на события местные люди реагировали по-разному: об организуемом в Иолотане колхозе одни говорили громко и весело, другие — шепотом и со страхом.

К тому времени в Туркмении уже мало кто поддавался провокационным слухам, что не продержится, мол, Советская власть, что найдутся какие-то силы и восстановят старые порядки. Здравомыслящие в это поверить не могли. Но на границе люди продолжали проливать кровь.

Али узнал, что на 183 километре, между станциями Сары-Язы и Имам-Баба, в схватке с басмачами погиб помощник коменданта пограничного отряда Полянский, тот самый Полянский, с которым всего два месяца назад он вместе фотографировался. А через некоторое время Али Аббасову пришлось заменить начальника заставы. Вот здесь-то молодой командир и понял всю сложность и ответственность пограничной службы.

В приграничных районах часто появлялись мелкие шайки басмачей, контрабандистов. Одни старались прорваться за кордон, другие тайно пробирались со стороны сопредельного государства. Банды нарушителей появлялись почти на всех участках южной границы. Басмачи грабили мирное население, зверски расправлялись с сельскими активистами. Озлобленные, они не щадили даже беззащитных жителей — стариков, женщин, детей. Бандиты иногда вырезали целые семьи дайхан.

Пограничники, держа тесную связь с населением ближних аулов, вступали в смертельные схватки с местными националистами. Исход сражений был разный. Как-то не вернулись с оперении двенадцать воинов во главе с политруком Роговским. А на другой день стало известно, что через один из аулов проскакала банда басмачей в окровавленных гимнастерках пограничников.

Али не знал покоя ни днем, ни ночью. Казарма заставы почти всегда пустовала. Тридцать человек, разбитых на несколько групп, обстановка не позволяла собрать воедино.

Однажды Аббасов получил телеграмму. Командир пограничников Орлов сообщил, что из Иолотани в сторону границы двинулась банда всадников в двести сабель. За ней идет обманутое местное население со скотом и имуществом. Бандитов и жителей ведет Керим-хан. Предполагая, что границу будут переходить на участке заставы Аббасова, командир отряда приказал задержать их до прихода помощи.

Двести сабель против тридцати! Али впервые за несколько недель собрал своих людей, сообщил о телеграмме. Он всматривался в мрачные лица пограничников. Нет, у людей не было отчаяния и трусости. Суровость их взглядов сочеталось с решимостью стоять насмерть, не пропустить врага за кордон, удержать от перехода обманутых крестьян. Общее мнение выразил политрук заставы Иван Романов.

— Я верю, товарищи, что мы не дрогнем и в этом бою. — Политрук говорил медленно, его слова доходили до глубины души. — Мы сильнее противника духом и правдой, за которую проливали и проливают кровь честные люди. И это главный фактор, который принесет нам победу. У нас есть пулеметы и боеприпасы. А храбрости нам не занимать. Покажем же, друзья, на что способны советские пограничники!

Тут же разработали подробный план отражения басмаческой банды. В предстоящем бою важно было перехитрить противника. Предполагалось, что Керим-хан попытается прорваться в одном из трех мест участка заставы. Наиболее удобные для перехода — фланги. Именно туда Али и послал всего по пять человек, придав той и другой группе по пулемету. Остальные двадцать вместе с начальником заставы расположились в центре, где, как поначалу многим думалось, Керим-хан не пойдет — открытая местность далеко просматривалась и простреливалась. Но Али знал, что делал.

Осторожный и хитрый главарь шайки выслал небольшие конные разведывательные отряды одновременно в двух направлениях — на фланги заставы. Как и ожидал Керим-хан, его разведчиков встретили ружейно-пулеметным огнем. Считая, что ему удалось обмануть пограничников, предводитель банды быстро повел своих людей по открытой местности.

Подпустив шайку на выстрел, двадцать замаскированных воинов открыли смертоносный огонь. Сбитые с толку бандиты, оставив убитых и раненых, в панике отступили.

Пограничники, обнаружив себя, готовились отразить новые атаки. Они последовали одна за другой. Налетая с гиканьем и свистом, стреляя на ходу, бандиты стремились подавить мужественную группу воинов, но всякий раз вынуждены были поворачивать своих ахалтекинцев. На поле боя в предсмертных судорогах бились копи, уползали прочь их недобитые хозяева. Поредели и ряды пограничников. Раненный в плечо начальник заставы продолжал командовать. Бой длился около четырех часов.

Потеряв много крови, Али почти в бессознательном состоянии услышал вдали раскатистое многоголосое «Ура-а-а!».

Встав во весь рост и подхватив приближавшийся воинственный клич, пошла в атаку горстка храбрецов маленькой заставы. Али остался на месте. Проблески сознания ему подсказывали, что свой долг пограничники выполнили. Помощь пришла вовремя.

Комиссар

ачало тридцатых годов. Разбита основная трехтысячная банда Ибрагим-бека, Главарь пленен. Но борьба с басмачеством продолжается. Многочисленные шайки, подобно волчьим стаям, рыщут по пескам Северных Каракумов. Они совершают дерзкие разбойничьи налеты на населенные пункты. Недобитые группы Дурды-Мурада и Ахмед-бека, входившие ранее в банду Джунаид-хана, объединяются, к ним тянется шайка Бяппе-Часа, присоединяются мелкие разрозненные кучки басмачей, оставшиеся без главарей. Обреченные на уничтожение, бандиты еще не теряют надежду на помощь извне, пробираются к югу, чтобы уйти за кордон.

Пограничники разрабатывают оперативно-войсковую операцию по полной ликвидации басмачества в Северных Каракумах, Создается ударная группа и добровольческий объединенный истребительный отряд. Ударная группа, действуя на северо-западном направлении, должна была навязать банде открытый бой, и, в случае отступления противника, преследовать его, тесня с трех сторон, чтобы навести на истребительный отряд.

Дурды-Мурад и Ахмет-бек уклоняются от столкновений с пограничниками, оставляют культурную зону и уводят своих головорезов от оазисов в пустыню, в район Сухого озера. Главари хитрят.

Превосходно зная местность, они все дальше и дальше увлекают за собой преследователей, чтобы без боя обречь на неминуемую, по их мнению, гибель. Держась на полусуточном расстоянии от красноармейцев, басмачи делают короткие привалы у колодцев, заполняют верблюжьи бурдюки водой и, засыпав или отравив источник влаги, поспешно удаляются.

Пограничники испытывают в пустыне невероятные трудности. Чтобы утолить жажду, напоить коней и верблюдов, они также вынуждены останавливаться у долгожданных колодцев и… не солоно хлебавши, двигаться дальше или откапывать их. За короткими передышками следовали длинные утомительные марши. Смертельно усталые, истомленные походом в жарой, воины продолжали преследование, которому, казалось, не будет конца.

Физически изнуренные красноармейцы в своем большинстве старались держаться бодро. Но люди есть люди. Они всюду и всегда разные: выносливые и малосильные, мужественные и слабовольные, морально устойчивые и нытики… «Не могу больше!» — плачущим голосом говорил один и садился на песок. К нему наклонялся товарищ, вливал в пересохший рот последний глоток теплой воды из своей фляги, поднимал, а верст через пять молча, без стона, с пеной на губах, сваливался сам. «Братцы! — вдруг сумасшедше вытаращив глаза, панически кричал другой. — Не выйдем отсюдова! Пропали!» — и бросался куда-то бежать. Его ловили, успокаивали и опять кто-то расставался с драгоценными каплями живительной влаги. О, как в такие минуты нужен был Степан Николаевич Карпов, человек с завидной легендарной биографией!

Ровесник Николая Островского, работник типографии «Оренбургская жизнь», Степан Карпов по-корчагински, пятнадцатилетним мальчишкой, взял в руки винтовку и ушел воевать за Советскую власть, прошел через все горнило гражданской войны. И еще на Тихом океане бойцы Красной Армии свой не закончили поход, а Степана Карпова демобилизовали как несовершеннолетнего. Он устроился на работу в Оренбургское железнодорожное депо. Похоронив в голодный год отца и мать, Степан определил двоих младших братьев и сестренку в железнодорожный детприют и в декабре 1922 года вступил в 3-й особый кавалерийский полк ВОГПУ. Развернувшиеся события тех лет в Средней Азии перебрасывали Карпова на самые горячие участки борьбы с басмачеством.

В апреле 1933 года, учитывая деловые и моральные качества закаленного в боях с бандами грабителей чекиста-пограничника, инспектора Политического отдела УПО Степана Николаевича Карпова включают в состав ударной группы, на которую выпала миссия навсегда покончить с басмачеством в Средней Азии.

Душа коллектива, Степан Николаевич появляется то в одном, то в другом месте колонны. Теплая беседа комиссара, простая человеческая шутка, большевистское слово «Вперед» вдохновляли красноармейцев, прибавляли невесть откуда бравшиеся силы.

…Расстояние между бандой и ударной группой сокращалось, Дурды-Мурад и Ахмет-бек, наконец, поняли, что столкновения с пограничниками не избежать. Они выбрали удобную для боя позицию и остановились. Банда расположилась на небольшой холмистой возвышенности, покрытой редкими зарослями саксаула и гребенчука. Красноармейцы же двигались по ровной, хорошо простреливаемой местности.

В тот майский день бой длился несколько часов. Потери несли та и другая стороны. Отчетливо понимая, что в лобовых атаках прольется много крови, командование ударной группы решает послать несколько пулеметчиков в обход, чтобы ударить по басмачам с тыла и этим решить исход сражения. С пулеметчиками уходит и Степан Николаевич, Бандиты замечают горстку смельчаков и открывают ураганный огонь по ним. Пограничники залегли и дружно ответили пулеметными очередями.

Два «максима» и два ручных пулемета отвлекли на себя половину банды. Вооруженные до зубов басмачи не жалели свинца. Уронил голову первый номер «максима». Карпов занимает место за пулеметом.

Но вот он сдавленно вскрикивает, лицо искажается от боли. Окровавленную руку комиссара спешит перевязать красноармеец Фаст. Степан Николаевич, превозмогая боль, сквозь зубы шлет бандитам проклятье и снова нажимает на гашетку.

По долине разносится громкоголосое «Ур-а-а!». Это в очередную атаку пошла основная группа пограничников. Карпов видел, как часть бандитов переметнулась к другим кустам. Бесстрашный комиссар поднялся во весь рост и, увлекая за собой бойцов, двинулся вперед.

Вдруг ноги его подкосились — вражеская пуля попала в голову. Падающего комиссара успел подхватить красноармеец Фаст, но тут же сам замертво свалился на песок, сжав в руке так и не пригодившийся развернутый бинт…

Весть о гибели Карпова вызвала у пограничников бурю гнева, и уже никакая сила не могла их остановить. Они яростно пошли в последнюю атаку, отчетливо слыша призывное слово комиссара «Вперед!».

Опаленное сердце

б этом нельзя говорить равнодушно. Это нельзя воспринять без волнения. Горькое чувство трагедии перемешивается с гордостью за человека, за его невероятную силу, мужество и величие.

Он был солдатом самой миролюбивой страны, он был советским пограничником.

Его не сразила коварная вражеская пуля, как иногда бывает на границе; он не сорвался с крутого скалистого обрыва, преследуя шпиона или диверсанта. Все было по-другому.

Возможно, и жители приграничья сопредельного государства когда-нибудь узнают, как и во имя чего погиб на самом краю своей земли советский воин-пограничник.

Их было трое, вышедших ранним августовским утром ремонтировать линию связи, — сержант Николай Безпрозванный, рядовые Владимир Цвиркун и Николай Никитенко.

Быстро поднялось южное солнце, залив ярким светом окрестные сопки. На одной из них стоят два столба, строго определяя линию государственной границы СССР с соседней капиталистической страной. Отсюда отчетливо видны чужие селения, люди, работающие на полях, отару овец. Мимоходом посмотрев на крестьян, обрабатывающих хлеб, где с волами, а где цепами, советские воины молча спустились с сопки. Что уж тут говорить? Такое пограничники видят не впервые. В каких-то сотнях метров от них другая жизнь, другие порядки и законы.

Но об этом в то солнечное утро им рассуждать было некогда, их одолевали свои заботы, свои мысли. «Связь на границе должна быть четкой» — это приказ, его надо выполнить и как можно скорее. Связисты обвешаны проводами, веревками, инструментами. А тут еще под ногами высокая сухая трава. Она заплетает сапоги, цепляется за одежду, мешает идти легко и свободно.

Расположились под сопкой, недалеко от контрольно-следовой полосы. Здесь следовало заменить в сети провод, приварить новый. Мимо связистов протрещал и скрылся за поворотом трактор, боронивший затвердевшую после недавнего дождя узкую полоску земли. Это из его выхлопной трубы вылетела никем не замеченная искра и упала на траву в нескольких метрах от пограничников.

Увлеченные работой, связисты не видели, как обугливалась травинка. И вдруг вспышка. Маленькое пламя охватило вторую, третью травинку, затрещало, стало расти.

Несколько огромных прыжков, и солдаты топтали уже огонь, источником которого, казалось, была не сухая трава, а порох. Пламя в секунды разрослось в стороны и, подгоняемое ветром, полезло к границе, охапками пожирая овсюг, бурьян, колючку.

Выплеснутая из брезентового ведра вода мгновенно отскочила от огня паровым облаком. В ход пошли солдатские куртки. А пламя неумолимо росло. Владимир Цвиркун первым понял, что им, троим, пожара не потушить. Он бросился к розетке и в считанные минуты связался с заставой. Когда возвращался, услышал громкий голос сержанта:

— Тушите с флангов. Я бегу к щели. Там надо задержать огонь…

На нашей территории пожар ничему не угрожал. До самой линии границы стояла лишь спаленная солнцем трава.

Но коммунист сержант Николай Безпрозванный умел мыслить шире. По узкой щели — самое короткое расстояние до границы. По ней огонь быстрее пройдет до той черты, через которую его нельзя пускать: там не наша земля, там не наши посевы.

Сержант скрылся в черном едком дыме. Он не видел, как на бешеной скорости подскочила пограничная машина, как выскакивали из нее солдаты с плащами в руках и бежали к огню. Это ближайшая застава, поднятая по тревоге, вступила в схватку со стихией.

Вздыбился, захрипел и попятился от двухметрового огненного вала копь под начальником заставы. Но старший лейтенант А. П. Ивахненко дал ему шенкеля, стремясь подъехать к связистам. Он не видел на месте пожара сержанта Безпрозванного. Но вот связист Николай Никитенко сам отбежал в сторону.

— Где сержант? — во все горло крикнул начальник заставы, но не получил вразумительного ответа. — Почему не тушите пожар?

А у Никитенко зуб на зуб не попадает:

— Не могу… Знобит…

Начальник заставы галопом объезжает участок, охваченный огнем. Воины, прикрывая от пожара лица, дружно наступают на пламя. Однако среди них нет сержанта Безпрозванного.

Ефрейтор Деонис Телепан первым услышал чей-то тревожный голос. Он глухо доносился снизу, из щели, над которой клубами бушевал густой дым. Деонис пробежал по склону сопки и в безопасном месте спустился в щель. Тут он увидел человека в трусах и сапогах, который отчаянно бил брюками по наступающему огню. Деонис не сразу узнал Безпрозванного, на теле которого, казалось, не было живого места. На глазах ефрейтора сержант повторял подвиг самоотверженных воинов, которые, получив в бою тяжелые ранения, не покидали поля битвы.

— Отходите, товарищ сержант! — Деонис схватил Николая за руку, но ладонь соскользнула, сняв с тела сержанта обожженную кожу.

Безпрозванный, гневно сверкнув глазами, прокричал:

— Туши! Видишь — куда прет огонь?!

Ефрейтор понял, что сержант не продержится долго на ногах, и тогда огонь накроет обоих. Он вырвал у Николая брюки и начал отталкивать его от пламени:

— Вы сильно обгорели. Здесь вся застава. Ребята тушат…

Их увидел младший сержант Григорий Мартыненко. Вдвоем они вывели Безпрозванного в безопасное место. От него пахло гарью и жареным мясом. Однако память сержант не потерял. Держа в руке плоскогубцы, он дошел до заставы. Через час его, всего забинтованного, взял вертолет. Уже в госпитале Николай узнал, что огонь, бушевавший два с половиной часа, остановлен и подавлен воинами заставы у самой линии государственной границы СССР.

На заставе старшего лейтенанта А. П. Ивахненко мало знали сержанта Николая Безпрозванного. Он, инструктор по связи комендатуры, пробыл тут всего неделю. Но его, спокойного и рассудительного, развитого и общительного, воины успели полюбить. Решение комсомольцев заставы было единодушным: если для выздоровления этого человека потребуется кровь и кожа, каждый готов отдать свою.

На вторые сутки пограничники с горечью узнали, что их помощь не нужна — сержант Николай Безпрозванный скончался.

Уроженец Красного Луча Ворошиловоградской области, воспитанник железнодорожного техникума, воин-пограничник, кандидат в члены КПСС Николай Андреевич Безпрозванный погиб патриотом. Этот парень так же стоял бы в бою. Такие когда-то закрывали своей грудью амбразуры вражеских дзотов.

И так бывает…

а отдаленной заставе я сразу признался, что, несмотря на офицерские погоны, мне с границей близко сталкиваться не доводилось.

Вначале на моих глазах здесь все происходило примерно так, как уже описывали пограничную жизнь многие журналисты… Но вот я улавливаю момент, с которого начинается основная служба воинов в зеленых фуражках.

Старший сержант Виктор Глущак и рядовой Виктор Бугаевский, снарядившись в дозор, стояли по стойке «смирно» перед начальником заставы Василием Сергеевичем Серегиным.

— Приказываю выйти на охрану государственной границы Союза Советских Социалистических Республик…

— Есть выйти на охрану государственной границы…

Лица у всех строгие, сосредоточенные, торжественные. И тут у меня зародилось страстное желание побывать с товарищами в дозоре.

Оказалось, что наряд отправляется на грузовой автомашине. Это несколько разочаровывало. Не та романтика. В моем тогдашнем представлении дозорные должны были ехать на конях или шагать пешком. Ну, на машине, так на машине!

Зарядив оружие под наблюдением дежурного по заставе, Бугаевский сел за руль грузовика, а Глущак куда-то отлучился. Через две-три минуты он появился с огромной резвой овчаркой.

— Дик, в машину! — скомандовал старший сержант, и собака перемахнула через высокий борт кузова. Глущак полез за ней, приглашая туда же и меня. Ехать рядом с розыскной овчаркой в мои редакционные планы не входило.

— Своих Дик не трогает, — видимо, читая мои мысли, сказал Глущак и потрепал собаку за шею. — Он действует только по команде…

Машина медленно двигалась вдоль контрольно-следовой полосы. Мы втроем (третий Дик) возвышались над кабиной и молча смотрели на ровно разрыхленную почву. Впрочем, Дик мешал мне это делать добросовестно. Он стоял между нами, положив передние лапы на кабину, и почему-то часто поворачивал голову в мою сторону, а я непроизвольно отвечал ему взаимностью. Уж очень пасть у него страшная: схватит за руку — сделает инвалидом. Но все обошлось хорошо. Дик злобных намерений не имел и, как я потом уяснил, он поворачивал морду в мою сторону, чтобы мирно поддерживать наши служебные отношения.

Несколько раз машина останавливалась, и мы покидали ее, чтобы лучше рассмотреть, убедиться, что на полосе оставлены кабаньи или шакальи следы, а не их имитация. Дважды Глущак связывался с заставой, докладывая, что у нас все в порядке.

На земле Дик пытался бурно проявить свои собачьи чувства, но всякий раз его укрощал хозяин.

— Рядом! — властно произносил старший сержант. — Сидеть! Лежать! — и овчарка покорно выполняла команды. — Слушай! — шепотом произносил старший сержант, и Дик, смешно притихнув, внимательно слушал, как говорят пограничники, тишину.

По железной дороге прогромыхал товарняк, Глущак легко постучал по кабине, машина остановилась. Через две минуты на заставе знали, что на подножке одного из вагонов едет «заяц». Можно спокойно двигаться дальше. На разъезде другие пограничники обязательно выяснят, что это за «заяц» и почему он избрал такой вид транспорта.

На обратном пути мы с Диком стояли плечо в плечо. Собачья шерсть на моем рукаве ярко свидетельствовала о нашей обоюдной симпатии.

Признаться, прежний интерес к контрольно-следовой полосе у меня постепенно терялся; чего смотреть одно и то же дважды. Вдали виднелась застава. Мне было ясно, что мы вернемся без каких-либо происшествий. Машина продолжала идти медленно: из дозора нельзя возвращаться раньше установленного времени.

Вдруг Глущак резко стукнул по кабине. Водитель нажал на тормоза.

— Дик, за мной! — скомандовал старший сержант и перепрыгнул через борт. И вот он, дунув для верности в трубку, докладывает: — Обнаружены следы людей. Идут в сторону границы…

Какие следы? Я стал осматривать пашню и… меня, как ветром, снесло с машины. На затвердевшей после дождя контрольно-следовой полосе не очень четко выделялись отпечатки подошв.

— Приказано рядовому Бугаевскому следовать дальше вдоль контрольно-следовой полосы, нам с вами идти на преследование, — доложил мне старший сержант.

— Действуйте! — приказал я.

Оставив условные знаки на полосе, Глущак скомандовал:

— Дик, след!

Собака понюхала землю, взвизгнула и рванулась через вспаханную полосу.

Ах, вот, оказывается, как бывает на границе! Я расстегнул кобуру и побежал за длинноногим старшим сержантом. Преодолеваем бугры, лощину, кустарники, камыш. Проклятый песок килограммами повисает на ногах, тянет назад. Вдруг почему-то жарче стало солнце.

Дик не давал передышки. Раза два метнувшись вправо, влево, он снова уверенно брал след и, подбадриваемый словами: «Хорошо, Дикушка», устремлялся за нарушителем. Стараясь не отставать от Глущака, я то и дело оглядывался по сторонам. Ведь нарушитель, чувствуя стремительное преследование, может сделать полукруг, расстрелять нас с фланга я до прибытия тревожной группы уйти за кордон. Смотрю на старшего сержанта. Он делает то же самое: вертит головой вправо, влево, пригибается. А ноги его отмеривают саженные шаги.

Нарушитель петлял, выбирал, что ни есть, самую трудную в этой местности дорогу. Однако сбить со следа розыскную собаку ему не удалось. Дик, бежавший все время в общем-то ровно, на очередном бугре приостановился, издал уже знакомый мне визг и стремглав бросился в ложбину, обрамленную густым кустарником. До слуха донеслись голоса, грозное рычанье собаки.

Но мы с Глущаком рядом, за бугром, и в обиду Дика не дадим. Перемахнув кусты, остановились. Овчарка трепала плащ-палатку, которую солдат предусмотрительно выставил перед собой. Второй пограничник, робко поглядывая на собаку, стоял с такой же плащ-палаткой в стороне.

Так вон оно что! Мы преследовали учебных нарушителей. Но почему же их все-таки оказалось двое? След-то на полосе одного человека.

— Прошли ухищренным способом, — пояснил мне старший сержант. — Второй наступал на следы первого.

Виктор прицепил поводок к ошейнику собаки, и «нарушители» заулыбались.

— Жарко, — сказал Глущак, и тут мы были свидетелями почти циркового номера: Дик подпрыгнул и снял с его головы шапку.

На заставу шли весело. По дороге растоптали скорпиона, раздавили фалангу — пусть не ползают, где не следует.

С заставской вышки отражали солнце окуляры. За нашими действиями следили те, кто выслал учебных нарушителей. Все видели. А ведь было в преследовании самое главное — отличные действия старшего наряда Виктора Глущака и его собаки. Не подвел Дик перед проверяющими своего дрессировщика, не подвел заставу. Ничего, что это были учебные нарушители. То же самое постигло бы и настоящих, только с худшими для них последствиями…

Полетели ракеты вниз…

колько их было, «проверяющих» бдительность, мужество и стойкость советских пограничников!

И вот еще двое. И эти во что-то верили, на что-то надеялись. Знаем, они не последние. Будут еще лезть к нашей государственной границе, питая жалкие надежды безнаказанно нарушить ее.

…Сигнал тревоги поступил поздно ночью. В 1 час 40 минут. Застава, поднятая по команде «В ружье», в считанные минуты растворилась в темноте.

Тревожную группу, которая мчалась на газике к месту, откуда поступил сигнал, возглавил лейтенант Амангельды Кекишев, заместитель начальника заставы по политической части. В машине, тесно прижавшись друг к другу, сидели инструктор службы собак младший сержант Виталий Урюкалов, связисты ефрейтор Александр Зернев и рядовой Валерий Касаткин. Газиком управлял солдат Николай Бебко. Крепко вцепившись в баранку, он жал, как говорят водители, на все педали. Пограничники молча вглядывались в тревожную темноту, и только Барс, крупная сильная овчарка рыжей масти, легким повизгиванием выдавала свое нетерпение.

— Стой! — скомандовал лейтенант водителю. — Урюкалов, двигайтесь вдоль контрольно-следовой полосы, Зернев и Касаткин, осмотрите инженерные сооружения.

Пройдено несколько сот метров, и вот они, следы, отчетливые отпечатки подошв на мягко вспаханной и разборонованной земле. Следы двух человек… Нет, одного… Двигался в южном направлении и вернулся…

Стой, пограничник! Не спеши с выводом. Прошли двое в сторону границы или пытался пройти один и вернулся?

Вспомни, воин, как тебя учили следопытству. Сейчас ошибаться нельзя. Какие бывают следы?

— Товарищ лейтенант, — торопливо говорит младший сержант Урюкалов, — второй след ухищренный. Смотрите, выволока земли в сторону движения. Нарушителей двое. Один из них шел спиной вперед…

А офицер и сам это видит, и не только это. Нарушители обуты в мягкую обувь с резиновыми подошвами, узоры на подошвах разные.

Докладывают Зернев и Касаткин: инженерные сооружения нарушены в двух местах.

От тревожной группы на заставу полетел сигнал: «Идем на преследование…». Доложили «идем», а сами побежали цепью: в центре, по следу, — младший сержант Урюкалов с собакой, справа — лейтенант Кекишев и рядовой Касаткин, слева — ефрейтор Зернев с рацией за спиной.

Барс, уверенно взявший след, оторвался от хозяина на пятнадцать-двадцать метров. Он бежит на сопку, спускается в щель, натыкается на обрыв, ищет пологий подъем. Нет, нарушители явно не знают местности. Они мечутся из стороны в сторону, не ведая, какое множество здесь огромных обрывов и щелей, приводящих в тупик.

Пограничники бегут по плоскогорью, которое скоро оборвется кромкой глубокого оврага. А что это с Барсом? Он остановился и тотчас же вернулся назад, к хозяину. Ах, вот в чем дело! В зубах у него куртка. Собака бросает ее к ногам младшего сержанта. Плохи, стало быть, дела у нарушителей границы, коль так скоро начали раздеваться.

— Барс, след! — Урюкалов сунул под его нос куртку.

Поняв хозяина, овчарка вновь устремляется по следу. Но вот и обрыв. Собака заскулила, обнюхивая землю, закружилась на месте.

Вспыхнули фонарики.

— Здесь! — крикнул рядовой Касаткин. Лучи четырех фонариков скрестились на лежащем в кустах человеке. Пограничников от него отделяло метра три высоты. Лейтенант, а за ним и остальные прыгают с обрыва.

— Встать! Руки вверх!

Какое уж тут сопротивление!.. Часы офицера показывали три часа ночи.

— Где второй? — спрашивает задержанного Кекишев. В ответ хитрая бессвязная речь. Человек мотает головой и часто говорит: «Не знаю». Под ногами лежит куртка. Выходит та, которую нашли раньше, принадлежала второму нарушителю. Они бежали рядом. Где же второй? Возможно, где-то рядом? Собака, сбитая с толку, дальше след не взяла.

Лейтенант, оставив около задержанного рядового Касаткина, решает идти с остальными по вероятному направлению движения второго неизвестного.

К этому времени граница ожила. Темноту распарывали ракеты, раздвигали фары машин, по щелям бегали лучики фонариков. Воины отрезали путь перебежчику со всех сторон. Поиском руководил опытный офицер округа.

Потом, на разборе, отмечая четкие, слаженные действия пограничников заставы на первом этапе, начальник скажет, что второй этап несколько затянулся: могли бы задержать перебежчика раньше.

Видимо, могли бы. Но и тогда, глубокой ночью, никто не сомневался в том, что другой нарушитель также не пройдет: рано или поздно он столкнется с пограничниками.

Лейтенант Кекишев вел свою тревожную группу дальше, туда, где впереди и с флангов уже расположились пограничники своей и соседних застав. А нарушитель в это время улепетывал в обратную сторону…

Ефрейтор Василий Чернышев и рядовой Александр Помазан несли службу с вечера. Во второй половине ночи им сообщили обстановку. Часовые границы остались на своем посту. С рассветом им было приказано выдвинуться к наблюдательному пункту. Наступило утро, а поиск продолжался. Василий и Александр обозревали местность со всех сторон. Они до боли в глазах всматривались в каждый предмет, за которым мог укрыться неизвестный.

И вот (это было около 10 часов) острый глаз одного из пограничников зацепился за еле заметное белесое пятно. Воины передают бинокль друг другу. У обоих нет полной уверенности, что там, далеко от границы, под кустом, лежит нарушитель: расстояние скрадывала очертания неподвижного предмета. Очень будет досадно, если они в такой ответственный момент зря отвлекут товарищей. И все же солдаты сообщают о замеченном на заставу.

Вскоре на дороге показалась машина. Это старшина Геннадий Петрович Пресняков, взяв с собой троих воинов, выехал проверить сигнал наблюдателей. И у этих людей не было уверенности в том, что рядом с дорогой, под кустом, они найдут нарушителя границы. Он лежал, притаившись зайцем, испуганно глядя на пограничников. На команду «Встать» реагировал своеобразно.

— Не могу, — плачущим голосом сказал он. — Сил нет…

Улыбались солдаты, когда крепкого телосложения старшина Пресняков взял мужчину в охапку, потом взвалил его на плечо и понес к машине.

Через полчаса над пограничными сопками и оврагами кружил вертолет. Вниз полетели ракеты, оповещая воинов о завершении поиска.

Прерванный путь

н проделал путь издалека. Прибыл поездом в Туркмению, не задержался на вокзале, не попросился на ночлег в городе. Надо было спешить — погода благоприятствовала; шел крупный, хлопьями, снег. Ориентир — горы. Они где-то рядом, рукой подать, — это он знал по карте. Но в тот вечер сквозь белую мглу не различить было ничего и в двадцати шагах.

За городом, свернув с проезжей части, человек пошел прямиком по белесой целине, с удовлетворением отмечая, как его следы на глазах заваливает снег. Он оставлял километр за километром, надеясь, что скоро кончится равнина и предстанут желанные горы. Несколько часов напряженного пути по глубокому снегу вымотали силы. «А может, сбился с пути. Возможно, иду в противоположную сторону?» — вкралась неуверенность, и началось блуждание по пустыне.

Не рассчитывая на такую холодную погоду в Средней Азии, перебежчик был одет по-весеннему легко. Это ему на первых порах помогало идти быстро.

Но вот он замедлил шаги, начал тяжело дышать. При коротких и теперь уже частых остановках вспотевшее тело прихватывал холод. Начинали мерзнуть ноги, руки, а потом зазнобило всего.

Наступила ночь, крепчал мороз. Идя поначалу с твердым намерением не встречаться с людьми, обходить населенные пункты, он теперь бежал бы на любой житейский огонек. Несколько версий при случайном столкновении с кем-либо были заготовлены еще в поезде. Сейчас он желал увидеть людей (только не пограничников), спросить у них, как попасть в город — он отстал от геологической партии, — попроситься на ночлег. Но вокруг был мрак, стояла мертвая тишина…

И какие же хорошие люди, эти туркмены! Кибитка, в которую вполз перебежчик, пустовала, но в ней была железная печка, рядом лежали дрова, висело свежее мясо.

Поужинав и переночевав в теплом помещении, человек утром вышел на холм и осмотрелся. Вдали просматривались горы, но они были не так близко, как он думал раньше. Неужели шел в противоположную сторону? А это кто там? Вглядевшись, понял, что на фоне снежных сопок проходят военные. «Пограничники!». Перебежчика словно ветром сдуло с холма. Он побежал в кибитку. Но сколько можно в ней сидеть? Ему надо идти, как можно скорее приблизиться к горам. А перевалив их, он будет никем не досягаем, наивно думал пришелец.

Боясь встречи с пограничниками, он все-таки втайне надеялся как-то их миновать. Проще, считал перебежчик, иметь дело с гражданскими людьми. Выдал им одну из версий, — и пошел дальше.

Смирившись с такой мыслью, он не стал далеко огибать поселок, пошел мимо него. Около кладбища встретилась русская женщина с молочными бидонами. Она, казалось, нисколько не заинтересовалась незнакомцем.

— До города далеко? — спросил ее тот.

— Вон дорога. Там автобусы ходят.

Все так просто — спросил, ответила — и ни малейшего подозрения. Так думал перебежчик, но не так было на самом деле.

Женщина с бидонами зашла в ближайший дом, сказала о неизвестном другой. Через несколько минут о постороннем человеке узнал восемнадцатилетний дружинник Берды Бердыев. Он пошел путнику наперерез.

— В город как пройти? От ребят отстал… Немножко заблудился.

— Ай, найдем город, найдем транспорт. Заходи в поселок, погрейся. — Предложение туркменского парня было вежливым и настойчивым: — Идем, идем, вижу, что продрог.

Отказаться от предложения — значит, вызвать подозрение. И перебежчик поплелся за встретившимся юношей.

— Здесь недалеко дом, — сказал Берды, — где ты отогреешься, — и привел незнакомца на квартиру командира добровольной народной дружины Богданова Степана Ивановича.

Инвалид Отечественной войны, кавалер ордена «Славы» третьей степени, награжденный медалью «За отличие в охране государственной границы СССР», он после двух-трех вопросов понял, с кем имеет дело. Пока незнакомцу оттирали снегом примороженные ноги, Степан Иванович связался с пограничниками.

— Приезжайте, он здесь, у меня на квартире…

Чуть позже, при обыске, выяснилось, что перебежчик готовился к переходу тщательно.

— Зачем вам понадобились пачки сухого спирта? — спросили его.

— Разжигать огонь, готовить еду, греться…

— А самодельные гранаты?

— На случай, если бы встретился с пограничниками…

Его движение было прервано на полпути. Народная дружина маленького колхозного поселка записала на свой счет еще одного, кто пытался достигнуть недосягаемого.

Кто следующий?

В обычный день

елегка жизнь чабанская. В любую погоду пастухи с отарами под открытым небом. Постоянные перегоны животных в поисках сочных пастбищ не позволяют им иметь стационарное жилье. Походная палатка, две-три кошмы, необходимый запас еды, одежда — вот, пожалуй, и все нехитрые чабанские пожитки.

Ишак и крупные туркменские овчарки — непременные спутники чабанов. И эти животные не зря едят хлеб. Ишак незаменим при больших перегонах — основные грузы взваливают на него; собаки помогают охранять овец. И оберегать их здесь есть от кого. Почти каждую ночь до людей доносятся истошные крики шакалов, вой голодных волков. Иногда по окрестности разносится рев барса. В таких случаях даже видавшие виды волкодавы поджимают хвосты и, поскуливая, прижимаются к хозяевам. Страшен барс и человеку. Не зря ведь чабаны всегда держат ружья заряженными картечью.

А если говорить откровенно, то незнакомого человека в этих местах надо опасаться больше зверя — рядом граница. С вершины высокого холма простым глазом можно увидеть чужие селения. Там течет своя жизнь, там свои порядки и законы.

Видели чабаны, как в трехстах метрах от них, на сопредельной стороне, один человек хлестал кнутом другого. За что? Возможно, за то, что чабан-батрак не сумел уберечь от того же барса хозяйского барана. До боли в пальцах Нуры сжимал кулаки. Но, как говорят, со своим псалтырем в чужой монастырь не пойдешь, Понегодуй, повозмущайся издали да возвращайся к делам.

Только вчера навещал Чарыева начальник заставы Кузьма Николаевич Коньков. Капитан попил чая, поговорил о том, о сем и пошел проведать Язы Италмазова. Тот пасет овец недалеко от отары Чарыева. Нуры знал, что навестит капитан и тракториста Джумаклыча Якшигельдыева, который за ближним холмом выкачивает из кяриза для животных воду.

Служба у начальника заставы такая, беспокойная. Придет, вроде, так, развеять людям скуку, а ведь Нуры знает, что его интересует другое — все ли нормально в приграничной полосе: не заметили ли чабаны подозрительные следы, не проходил ли здесь кто из посторонних.

Но напрасно беспокоится капитан. Дружба животноводов с пограничниками верная. И если что случится, пастухи не подведут. Только вот уж много лет Нуры не представляется возможности показать себя перед этими замечательными людьми в зеленых фуражках. Видимо, здесь такой участок, тихий, спокойный.

Обычным был и этот осенний день, подходивший к концу. Минувшей ночью пронеслась буря, покрыв бурым покрывалом еще вчера зеленевшую траву. Над предгорьем нависали сумерки, с гор повеяло прохладой.

Нуры собирался готовить ужин. Вот и Язы заворачивает свою отару. Скоро он подгонит ее поближе. Ужинать будут вместе.

Однако что это? Язы знаками подает ему какой-то сигнал. «Сюда! Сюда! Скорей сюда!» — понимает его Нуры и, схватив ружье, бежит к товарищу. Собаки бросились за ним. Нет, не туда! Не к Язы надо бежать. Пастух теперь и сам заметил человека, вышедшего из-за холма.

Чабан заспешил наперерез. Человек тоже увидел Нуры. Увидел, вздрогнул, но не побежал прочь. Поздно. Овчарки с рычаньем окружили незнакомца и ждали команды хозяина. Пастух направил на бородатого пришельца ружье.

— Руки вверх!

Неизвестный выхватил из-за пояса пистолет и… через мгновенье благоразумно швырнул его на землю. Нуры вытер со лба капельки пота. В песок плюхнулся белый тяжелый мешочек. «Патроны», — сообразил чабан и ближе подошел к незнакомцу.

— Руки вверх! — Нуры знаком показал, что надо делать.

Пришелец поднял руки.

Какой же молодец Язы! Он сумел подать тревожный сигнал и трактористу. Вот они вдвоем спешат на подмогу.

Задержанный не сопротивлялся, когда ему на всякий случай связали руки, только глаза сверкали зло и испуганно.

— Нуры, ведите его с Джумаклычем на заставу, — распорядился Язы, — а я останусь здесь. Этот человек перешел границу не один. Я видел еще фигуры. Они скрылись вон за теми холмами…

До заставы километра три-четыре. О, как бы помог им сейчас транспорт! Будь в их распоряжении машина или хотя бы мотоцикл, за десять минут доставили бы «незваного гостя».

— Вперед! — скомандовал Нуры еще не старому бородачу и показал бег на месте. Тройка затрусила вдоль холмов напрямик, к заставе.

Этот пасмурный воскресный день уже подходил к концу. Сержант Леонид Ветиорец готовил чемодан к отъезду. Через несколько дней он навсегда расстанется с заставой и с друзьями. Настроение, как в таких случаях говорят, у него было чемоданное.

А сержант Степан Александрович наводил порядок на складе. Старшина заставы приболел, его положили в госпиталь. Степан временно исполнял его обязанности. Тот скоро должен вернуться, и Александрович, чтобы не ударить в грязь лицом, старался все сделать так, как было до ухода старшины. И вдруг громкий голос дежурного:

— Застава, в ружье!

Моментально опустела пирамида для автоматов, быстро протопали солдатские сапоги по коридору, и во дворе, перед крыльцом, замер строй.

Только теперь все заметили колхозников с ружьями, а рядом с ними неизвестного.

К пограничникам, поправляя на ходу кобуру на ремне, вышел начальник заставы капитан Коньков. Он кратко рассказал о случившемся, а потом приказал:

— Сержант Александрович, с рядовым Моисеевым и дружинником Нуры Чарыевым выдвинуться к месту, где обнаружен след. Проработать его и затем двигаться к границе. Действуйте!

Группа Александровича покинула строй.

— Сержант Ветиорец, — продолжал давать указания офицер, — возьмите с собой трех человек и осмотрите местность от границы до КСП…

Ветиорец оглянулся: кого взять?

— Ефрейтор Москаленко, рядовые Давыдов и Ярмалюк, за мной!

Через несколько секунд и эта группа галопом выехала из ворот заставы.

…В комнате то и дело звонил телефон. Дежурный едва успевал докладывать обстановку то одному, то другому начальнику.

Весть о тревоге пробежала по проводам и всколыхнула всех. Требовались экстренные меры. Требовались спокойствие и выдержка.

Как только сержант Александрович со своим Боем сел в кабину грузовика, водитель Виктор Моисеев с места рванул машину вперед. Уже на ходу на подножку автомобиля прыгнул с ружьем Нуры Чарыев.

Виктор Моисеев, чья служба тоже подходила к концу, отлично знал, что в такие моменты успех дела решают минуты, а иногда и секунды. Машина неслась с бешеной скоростью, оставляя за собой длинный шлейф бежевой пыли. Поворот. Еще поворот. Нуры машет рукой:

— Здесь! Здесь!

Грузовик, скрипнув тормозами, остановился. Облако густой пыли накрыло его. Пограничники и дружинник устремились к КСП. След! Он ровно и четко был виден на мягко взрыхленной земле.

Бой, предчувствуя погоню, повизгивал и прижимался к ноге хозяина. Александрович расправил поводок.

— Бой, след!

Собака закрутилась на месте, отыскала след, глубоко вдохнула носом воздух и потянула поводок. Миновав КСП, Бой, не отрывая морды от следа, бежал в направлении лощины. Следом за сержантом устремились Моисеев и Нуры Чарыев.

На сопки опустились осенние сумерки. «Только бы успеть задержать остальных до наступления темноты. Ночью это сделать будет гораздо труднее», — думал Александрович, подбадривая овчарку:

— Хорошо, Бой! Хорошо!

След извивался по лощине, перевалил через сопку и… сержант даже приостановился: внизу, у подножья возвышенности, он увидел двоих неизвестных и навьюченных верблюдов.

«Чужие!» — Александрович скатился с крутой горы и устремился к взбудораженным людям…

Группа, которую возглавлял сержант Леонид Ветиорец, проскакала через сопки к границе и резко повернула в тыл. Таков был приказ. Чтобы тщательнее осмотреть местность, Леонид решил выслать ефрейтора Москаленко и рядового Ярмалюка на гребень сопки, а сам с Давыдовым двигаться по вершине другой. От галопа и частых подъемов кони заметно вспотели, но двигались бодро. Тревожное состояние всадников, видимо, передалось и им.

Вдруг вечерние сумерки вспорола зеленая ракета. Ветиорец скомандовал: «Вперед!» — и всадники, пришпорив коней, поскакали за сержантом.

Вот и гребень сопки. Перед пограничниками предстала интересная картина: с возвышенности спускались сержант Александрович с собакой, сзади за ним — Моисеев и Чарыев. Неизвестные заторопились в другую сторону, но, увидев группу всадников, остановились и подняли руки.

Обыскивал задержанных сержант Александрович. На землю упали большие ножи в чехлах. Седла, снятые с верблюдов, лежали рядом с мешками.

— Наркотические вещества, — посмотрев в один из мешков, осведомленно сказал Чарыев. — Запрещенный товар.

— Другими словами, это контрабанда, — добавил Ветиорец.

Задержанные исподлобья смотрели на пограничников и чабана.

Годы пограничные

таршина-сверхсрочник В. Н. Демчук за свою службу задержал один и с помощью товарищей 240 перебежчиков — контрабандистов, диверсантов и шпионов. Вот два рядовых эпизода из его пограничной жизни.

1. Казбек

Курсанту школы служебного собаководства Василию Демчуку подвели семимесячного щенка серой масти и сказали:

— Обучай. С ним поедешь на границу. Казбек его кличка.

Василий протянул руку, чтобы погладить своего будущего питомца. Щенок зарычал, обнажив клыки, шерсть на спине поднялась дыбом.

«С характером», — подумал курсант. Щенок ему явно не понравился, и не потому, что тот так недружелюбно встретил своего хозяина. Уж больно вид у него был уродливый: тощий, с взлохмаченной шерстью, передние ноги длиннее задних, широкая костлявая грудь, не в меру длинный хвост.

Одинокий и злой Казбек, проводивший большую часть времени в вольере, принимал пищу с удовольствием, но гладить себя не позволял. Василий заметил, что на протянутую руку у овчарки уже выработался условный рефлекс — она рычала: оставьте, мол, эти несобачьи нежности, а то укушу.

Дрессировкой животных Демчук никогда раньше не занимался. И вот ему доверили обучать собаку, с которой предстояло служить. Он понимал, какую большую ответственность на него возложили, и взялся за дело со старанием.

«Собака — верный помощник пограничника». Так сказал самый знаменитый следопыт границы Никита Иванович Карацупа. Василий много читал об этом легендарном воине и его Индусе, о схватках со шпионами и диверсантами. Еще с тех, пионерских, лет он представлял пограничника только с собакой. Карацупа был для мальчика символом смелости, мужества, находчивости. Просясь в школу служебного собаководства, Демчук не допускал и мысли, что когда-то доведется ему быть в одной части с этим прославленным пограничником, слышать из его уст советы и наставления, Но это все потом…

Не знал Василий и того, что Казбек станет для него верным другом, первой и последней собакой на границе.

Демчук перечитал все, какие только мог достать, книги о служебном собаководстве. Овчарка дрессировке поддавалась медленно. Но самое большое было сделано в первый месяц — она привязалась к своему хозяину; постепенно менял свое мнение о питомце и Василий. Собака по-прежнему оставалась «недотрогой» для других, и это воина вполне устраивало. Казбек взял однажды лакомый кусок мяса из рук другого человека и пожалел: мясо оказалось начиненным горчицей. Все! Кто бы ни пытался угостить его, Казбек не дотрагивался до этой пищи.

Демчук, к удивлению многих товарищей, стал в дрессировке овчарки преуспевать. Школьная программа выполнялась успешно.

— Как это тебе удается? — спрашивали его сослуживцы.

Василий знал, что ответить. Ведь он больше всех уделял внимания своему питомцу, позабыв о своем личном времени, дрессировал и дрессировал собаку.

Были у него и минуты отчаяния, когда сам он себе казался бездарным курсантом, а его Казбек неподдающимся обучению существом. В такие моменты Василий отводил овчарку в вольер, а сам не находил себе места. Не раз появлялась мысль пойти к инструктору службы собак и сказать, что он, Демчук, не туда попал, что он даже элементарно не умеет дрессировать. Но ведь так уж заявлял о себе кто-то из его товарищей. А что нового ответит инструктор курсанту? Настойчивость, терпенье, воля — неотъемлемые качества дрессировщика. Пойти пожаловаться — значит, расписаться в собственном бессилии.

Успокоившись, Василий с улыбкой возвращался к Казбеку и снова начинал учить его тому, что, как сперва казалось, овчарка освоить не сумеет. Правду в народе говорят; терпенье и труд все перетрут. Казбек со временем все лучше и лучше поддавался дрессировке.

Однажды Демчук увидел, как товарищ, выведенный из терпения, ударил собаку ногой.

— Вот этого делать нельзя, — вмешался Василий. — Ласкать, а не обижать надо своего четвероногого друга. А что будет с твоей собакой от побоев? У нее выработаются страх, трусливость. Такая овчарка границе не нужна…

Взяв за правило не раздражать при дрессировке себя и животное, Василий терпеливо шел к цели. К концу курсов Казбек считался в школе одной из лучших собак. С ним Демчук потом завоевал первенство в части, участвовал во всесоюзных соревнованиях. Казбек был отлично подготовлен к охране границы; он брал след шести, а позже восьмичасовой давности. И куда только делся его неказистый вид: пес окреп, выравнялся, шерсть залоснилась.

Шел 1944 год. Демчук расставался со школой служебного собаководства в отличном настроении. Его и Казбека ждала граница, граница военных лет, полная тревожных событий и опасностей.

2. Неразумное существо

И до чего же она, граница, таинственна! Вот сломан кустик. Ну кто бы на это обратил внимание? А пограничник настораживается. Сама-то свежая ветка сломаться не сможет. Еще и листья не завяли, а по ним легко определить, когда она сломана. Ясно — недавно.

Воин берет ветку в руки. На ее кончике не успел еще высохнуть сок. Теперь надо узнать самое главное — кто это сделал. Человек? Какая ему в этом надобность? Куст растет на краю поляны. Пограничник внимательно рассматривает ветку: с одной стороны листья общипаны. Пробует зелень на вкус — горьковатая.

Делает вывод — животное, скорее всего, корова. Попробовала — не понравилось, пошла дальше. Конечно, она. А вот и ее следы.

…Год назад отгремела война, а эшелоны с демобилизованными воинами все шли и шли. Страна залечивала раны. Советские люди приступили к восстановлению народного хозяйства. Фашистский зверь разбит наголову. Кто еще осмелится помешать нашей мирной жизни?

Но дипломатам капиталистических стран не занимать лицемерия. Школы шпионов и диверсантов продолжали работать, готовились агенты для заброски в Советский Союз.

Сержант Демчук служит на границе вот уже третий год, ходит со своим верным другом Казбеком в дозоры.

…Василий медленно ехал на коне вдоль мягко взрыхленной контрольно-следовой полосы. Казбек шел рядом. Несколько отстав, двигался за ними второй всадник, рядовой Владимир Мутьков.

Спокойная предрассветная тишина. Аромат весенней зелени опьянял, просыпались птицы. Да разве можно в такое время думать о каких-то злых замыслах людей? Все располагало к приятным воспоминаниям, воображению желаемого, личного, сокровенного. Парням по двадцать лет с небольшим. Все впереди — долгожданная встреча с родителями, с любимой, свадьба, работа…

За войну народ в селах поредел. Из дома сообщали, как одна за другой приходили похоронные. Кто-то приехал калекой, а кто-то (на редкость повезло!) вернулся невредимым. Нужны там хозяйские руки, ой, как нужны! Может, об этом думал солдат, а возможно, о другом, как вдруг заметил, что старший наряда остановил коня и ждет его. Мутьков дал шенкеля.

— Как думаешь, что это? — спросил Демчук.

— А тут и думать нечего — лошадь прошла. Вон их сколько здесь бродит. Проедем дальше, и ее след в ту сторону будет…

— Так ли? — усомнился сержант.

— Конечно, так! — воин был уверен в своей правоте. — А ты уже представил, что это нарушитель. Нашел дурака — шпион на коне!

— Подожди, Володя, делать поспешные выводы.

Демчук повернул коня и направил его через вспаханную землю вдоль следов.

— А теперь что скажешь?

— Вижу, что твои следы глубже. Но это естественно: та лошадь была без седока. Эх, ты — следопыт!

Василий спрыгнул с коня и провел его на поводу. И на этот раз следы были глубже обнаруженных.

— Твой конь, стало быть, тяжелее, седло на нем все-таки, — не сдавался Мутьков.

— А расстановка следов тебе не кажется странной? — спросил Демчук и, присев на корточки, стал вершками измерять расстояние между копытами.

— Так ведь лошадь — существо неразумное, — ухмыльнулся солдат, — как захочет, так и наступит.

— Лошадь — существо неразумное, — механически повторил Василий и вдруг резко выпрямился. Он посмотрел на своего напарника, и тот понял, что старший наряда раскрыл в лошадиных следах что-то другое, серьезное и важное.

— Мутьков, это — нарушитель!

— Да ну?! — в глазах неопытного пограничника были удивление и испуг.

След копыт тянулся в наш тыл метров пятьдесят и… исчез. Но здесь же наряд рассмотрел едва заметные отпечатки больших подошв.

— Эх, мать честная! — вырвалось у Мутькова. — Вот это лошадь! А я-то думал…

Казбек неторопливо вертелся около хозяина, дожидаясь команды. Ракетой дав знать на заставу, что государственная граница нарушена, Демчук и его напарник пошли на преследование.

Казбек, уверенно взявший след, бежал по пересеченной местности. Пограничники преодолели густой кустарник, петляли оврагом, поднялись и снова нырнули в заросли. Нарушитель огибал селение. И по тому, какую он выбрал местность, сержант понял, что имеет дело с опытным врагом. Попался на пути ручеек, и тот его умело использовал. Собака завертелась, заскулила, потеряв след у воды. Но ей на помощь пришел хозяин. Василий догадался, каким образом перебежчик может попытаться замести следы — пройдет какое-то расстояние по воде и свернет. Демчук с овчаркой побежали по течению ручья.

— След, Казбек! След!

Ручей вывел к открытой местности. Нет, дальше по воде нарушитель не пойдет. Обманул! Значит, он пошел вверх по ручью. Демчук возвратился к прежнему месту. Вот здесь сбилась собака.

— Казбек, сюда. След!

Прошли еще метров тридцать по ручью, и овчарка издала знакомый визг.

Столь быстрое появление пограничника с собакой было для перебежчика неожиданным. Увидев, что с другой стороны показался второй человек с оружием, нарушитель счел благоразумным не сопротивляться. А мог бы — у него имелся пистолет с изрядным запасом патронов.

Багровый от возмущения и потный, он стоял с поднятыми руками, а челюсть отбивала зубами дробь.

Разоружив перебежчика, Демчук нашел при нем и конские копыта. Он с улыбкой протянул их Мутькову:

— Так говоришь, существо неразумное?

— Так точно, товарищ сержант, неразумное… Не сообразило, что безнаказанно перейти советскую границу нельзя.

Сканирование — Беспалов, Николаева.

DjVu-кодирование — Беспалов.

Content

Николай Данилов
ГРАНИЦА ПРОХОДИТ РЯДОМ
Рассказы и очерки

РАССКАЗЫ

В пустыне

Письмо

Шакалы

Валерка

Под покровом ночи

Расплата

Тихоня

Дед Ахмед и Ленка

Встреча

Месть

Дорогой ковер

ОЧЕРКИ

Это было в Кушке…

Стоит в ауле обелиск…

Бой у заставы

Комиссар

Опаленное сердце

И так бывает…

Полетели ракеты вниз…

Прерванный путь

В обычный день

Годы пограничные