Сергей Беляков

ВЕСНА НАРОДОВ

Русские и украинцы между Булгаковым и Петлюрой

© Беляков С. С.

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

Часть I. Зима Украина и украинцы накануне Первой мировой войны

Веет хутором гул. Украина.

Где же бунчук Мазепы,

Волосом конским нечаянно

Перевитый нелепо?..

Владимир Нарбут

Опасный юбилей

1

Каждый год украинцы отмечали шевченковские дни. Роковины[1]. День рождения и день смерти. 25 и 26 февраля по старому стилю. В церквях служили панихиды по «рабу Божьему Тарасу». Сложился культ Шевченко. Великий кобзарь стал если не национальным божеством, то пророком, как Моисей для еврейского народа. Но православие не запрещает визуального искусства, а потому украинцы охотно приобретали портреты и бюсты Шевченко. Спрос был велик.

Маленький Коля Корнейчуков (спустя годы — писатель Корней Чуковский) считал, будто всякий бюст называется Шевченко[2]. А ведь детство Корнея Ивановича прошло в Одессе задолго до ее украинизации. Этим портретам и бюстам только что не молились. Однажды на шевченковском празднике в Полтаве чиновник Государственного банка по фамилии Орел вышел на сцену, чтобы прочитать стихи. Перед этим он отвесил бюсту Шевченко глубокий поклон[3].

Простые селяне возжигали лампады перед изображениями Шевченко: «Кто был в украинской деревне, тот видел, что почти в каждой хате красуется портрет Шевченко на самом почетном месте, убранный рушниками и квитками (цветами. — С. Б.)»[4].

Об украинской интеллигенции нечего и говорить: проводили литературные вечера, ставили любительские спектакли, читали доклады на торжественных собраниях. В гостиной Леси Украинки висел огромный портрет Шевченко, «украшенный венком из дубовых листьев и вышитым полотенцем»[5].

«Библию ей заменял спрятанный в окованном сундуке „Кобзарь“ Шевченко, такой же пожелтевший и закапанный воском, как Библия», — вспоминал Константин Паустовский свою тетю Дозю (Феодосию Максимовну). Она жила в дедовской усадьбе Городище на реке Рось, неподалеку от Белой Церкви. Изредка по ночам она открывала свой «Кобзарь», «читала при свече „Катерину“ и поминутно вытирала темным платком глаза»[6].

В селе Прохоривка селяне берегли дуб, под которым Шевченко, бывало, сиживал, любовался прекрасным видом на Днепр и даже сочинил поэму «Мария». В Переяславле показывали старую вербу, посаженную Тарасом Григорьевичем[7].

В память о Шевченко сажали деревья и сами крестьяне, как это было в селе Гуливцы Острожского уезда (на Волыни).

Из донесения помощника начальника Волынского губернского жандармского управления по Новоград-Волынскому, Острожскому, Изяславскому уездам начальнику управления Мезенцову: «…На площади против усадьбы местного священника были посажены несколько деревьев в форме буквы „Т“, что означает первоначальную букву „Тарас“. После посадки деревьев все собрались в дом Григория Загребельного, где был устроен вечер и было прочитано Загребельным несколько произведений Шевченко. По негласным сведениям, под одним из посаженных деревьев зарыта бутылка со списком крестьян, присутствовавших при посадке этих деревьев»[8].

Почти в каждом селе, где бывал Шевченко, находились старики, которые рассказывали о своих встречах с ним, настоящих или воображаемых. На могилу Шевченко тысячами шли паломники. Для «щирого» (искреннего, убежденного) украинца гроб поэта был так же священен, как гроб Господень для пилигрима. Но и образованные русские люди посещали могилу Шевченко или хотя бы видели ее издали: «Впоследствии я бывал на могилах многих великих людей, но ни одна из них не произвела на меня такого трогательного впечатления, как могила украинского кобзаря, — писал Иван Бунин в очерке „Казацким ходом“. — <…> И в самом деле, чья могила скромнее и в то же время величественнее и поэтичнее? Сама она — на высоких, живописных горах, далеко озирающих и Днепр, и синие долины, и сотни селений — всё, что только дорого было усопшему поэту. И в то же время как проста она! Небольшой холм, а на нем — белый крест с скромной надписью… вот и всё!»[9]

Могила Шевченко на высоком берегу Днепра поразила юного Валентина Катаева больше, чем даже прекрасная Владимирская горка в древнем Киеве. «…Это было одно из самых сильных впечатлений моего детства, уже в то время переходящего в раннюю юность… — вспоминал Катаев. — На палубе, еще сырой от ночной росы, собрались пассажиры и смотрели на левый[10], высокий берег Днепра, где над холмом виднелся высокий деревянный крест. Папа снял свою соломенную шляпу и сказал голосом, в котором дрожала какая-то глухая струна:

— Дети, снимите шляпы, поклонитесь и запомните на всю жизнь: это крест над могилой великого народного поэта Тараса Шевченко.

Мы с Женей сняли свои летние картузы и долго смотрели вслед удаляющемуся кресту, верхняя часть которого уже была освещена телесно-розовыми лучами восходящего солнца»[11].

2

Разумеется, Шевченко был одним из любимых героев для революционеров — русских, украинских и даже грузинских: «Шевченко боролся за правду, которую более всего ненавидят крепостники всех времен и всех народов»[12], — говорил о нем Николай Чхеидзе, лидер фракции меньшевиков в Государственной думе. Для большевиков, меньшевиков, эсеров Шевченко был чем-то вроде стенобитного орудия, которое при случае легко пустить в ход. Но в начале XX века Шевченко любили и консерваторы, русские и украинские черносотенцы.

И была этому особая причина. Правобережная Украина справедливо считалась опорой Союза русского народа. Один только его почаевский отдел насчитывал 100 000 человек — четверть всех черносотенцев Российской империи[13].

Однажды государь пригласил на прием правых депутатов II Государственной думы. Он остановился перед Шульгиным, подал ему руку и спросил:

«— Кажется, от Волынской губернии все правые?

— Так точно, Ваше Императорское Величество.

— Как это вам удалось?

При этих словах он почти весело улыбнулся. Я ответил:

— Нас, Ваше Величество, спаяли национальные чувства. У нас русское землевладение, и духовенство, и крестьянство шли вместе как русские. На окраинах, Ваше Величество, национальные чувства сильнее, чем в центре…»[14]

На самом деле Василий Витальевич был не совсем точен. Да, национальные чувства на окраинах были сильнее, вот только это были чувства не одних лишь русских. Киевский клуб русских националистов насчитывал перед войной 738 человек. Высокий вступительный взнос (200 рублей) превращал его в элитарное общество. Аналогичные клубы в Чернигове, в Каменец-Подольске (совр. Каменец-Подольский) и представительства Всероссийского национального союза в Полтаве, Кременчуге, Переяславле были тоже немногочисленны. В общем, процент таких высокообразованных и обеспеченных русских националистов и черносотенцев был невелик. Но это лишь верхушка движения. Кем же были 200 000 простых украинских черносотенцев? На этот вопрос ответил сам Шульгин: «Самой многочисленной группой были крестьяне. Это были выборщики от волостей, то есть от хозяев, имевших наделы, и выборщики от крестьян, имевших собственную землю. По национальности они были русские, или, как тогда говорили, малороссияне, по нынешней терминологии — украинцы»[15], — признавал человек, десятилетиями боровшийся против самого слова «украинцы».

Эти украинские селяне в большинстве своем не знали другого языка, кроме украинского. Разве что отставные солдаты говорили на смеси «общерусского языка с местным»[16], то есть на русско-украинском суржике. Остальные знали только родной язык. Поэтому українська мова была «разговорным языком сельских черносотенных организаций»[17]. Агитаторами Союза русского народа были там не московские или киевские журналисты, а сельские священники, в большинстве своем украинцы. Они говорили со своими прихожанами на одном языке и вместе ненавидели своих старинных врагов — поляков-землевладельцев и ростовщиков-евреев. Национальная, религиозная и социально-экономическая вражда тянулась веками.

Русские черносотенцы давали украинским крестьянам и мещанам организацию для противостояния с их традиционными противниками. А черносотенный лозунг «Россия для русских» украинские крестьяне интерпретировали по-своему: отобрать землю у поляков-землевладельцев и поделить ее между собой[18]. Дело зашло так далеко, что на деятельность Союза русского народа посыпались жалобы в департамент полиции и Святейший синод[19].

Доставалось и евреям. На Киевщине черносотенцы распространяли антисемитские прокламации, написанные на украинском. Селян «подстрекали против евреев и призывали их вспомнить времена Зализняка и Гонты»[20], вождей Колиивщины — антипольского и антисемитского восстания 1768 года.

Украинские хлеборобы в «домотканых свитках с самодельными пуговицами и застежками» были главной ударной силой черной сотни, ее основным избирателем. Православные священники не русифицировали свою паству и не боролись с этнографическими особенностями украинцев. Напротив, когда архимандрит Виталий (Максименко), председатель почаевского отдела Союза русского народа, был удостоен приема у императора, он вручил царю подарок для царевича Алексея: украинскую «белую шерстяную свитку и такую же шапку»[21].

«В определенной мере про „Союз русского народа“ в Украине можно с полным основанием говорить как про монархический, имперский, панславистский и консервативно-христианский вариант украинского национального движения»[22], — пишет современный украинский историк Климентий Федевич. В этом секрет успеха черносотенцев в Киевской, Волынской, Подольской губерниях — самых украинских, наименее русифицированных.

На выборах в III Государственную думу крайне правые добивались успеха именно на Западной Украине. Чем дальше на восток, тем меньше у них было депутатов. В Харьковской губернии они получили только три мандата из десяти, зато в Киевской — 13 из 13! Полной победой черносотенцев завершились выборы в Подольской и Волынской губерниях[23]. И в IV Думе крестьяне с Правобережной Украины становились «крайне правыми» или «националистами».

Тарас Шевченко, любимый поэт этих украинских крестьян, оказался ко двору и русским ультраправым. Уже не одно поколение выросло на его кровавых «Гайдамаках», поэме об украинском восстании против поляков и евреев:

…і лях, і жидовин

Горілки, крові упивались,

Кляли схизмата, розпинали,

Кляли, що нічого вже взять.

А гайдамаки мовчки ждали,

Поки поганці ляжуть спать…

Недаром лидер черносотенного союза имени Михаила Архангела Владимир Пуришкевич заявил: Шевченко «во многих смыслах являлся лицом, которое разделяло наши политические воззрения»[24]. «Почаевские известия» напечатали большой портрет автора «Кобзаря» с подписью «Тарас Шевченко. Самый знаменитый малороссийский стихотворец»[25]. Некто Н. Ворон сочинил стихотворение, начинавшееся словами «Реве та стогне жид проклятый»[26], таким образом перефразируя шевченковские строки: «Реве та стогне Дніпр широкий». Стихи Шевченко появлялись «на страницах черносотенных изданий для украинского селянства»[27].

Это в наши дни о Шевченко в России часто судят по пересказам украинского журналиста Олеся Бузины[28]. В начале XX века русские националисты охотно читали Шевченко. Пуришкевич цитировал его «Вiдьму» с трибуны Государственной думы. Цитировал по-украински, хотя и русские переводы в те времена были. Архиепископы Антоний (Храповицкий) и Евлогий (Георгиевский) знали многие стихи из «Кобзаря» наизусть. Трудно поверить, но злейший враг украинского национального движения (в его терминологии — мазепинского) Анатолий Савенко посетил могилу великого кобзаря и даже оставил в книге посетителей свою запись: «До батьки Тараса»[29].

Неудивительно, что Шевченко был в числе самых издаваемых поэтов дореволюционной России. Общий тираж «Кобзаря» достиг 200 000[30]. Министерство народного просвещения разрешило переводы из «Кобзаря» «для распространения в библиотеках „низших“ учебных заведений и бесплатных народных библиотеках». «Кобзарь» был дозволен для чтения и солдатам Русской императорской армии. Сочинения Шевченко «регулярно исполнялись на концертах православных церковных епархиальных училищ»[31].

Положение дел начало меняться незадолго до мировой войны, как раз накануне столетнего юбилея Шевченко. Архимандрит Антоний из Киево-Печерской лавры назвал Шевченко «безбожником, кощунником, наглым отрицателем и порицателем всего того, что дорого для честных русских людей» и призвал начальство запретить сооружение памятника[32]. Категорически против памятника Шевченко выступил и архиепископ Никон (Рождественский), председатель Издательского совета при Святейшем синоде и почетный председатель вологодского отдела Союза русского народа. Он назвал сочинения Шевченко «хитромудрым способом отравления души малорусского народа», «бредом вечно пьяного», «безнравственным», «кощунственным» и переполненным «ругательствами и оскорблениями царской власти, православной веры»[33]. Чем объяснить такую неожиданную перемену? Историк Климентий Федевич, автор монографии «За Веру, Царя и Кобзаря», полагает, что поворотным пунктом стал выход в России в 1907 году практически всех основных сочинений Шевченко, без обычных для российских изданий цензурных изъятий. Прежде за бесцензурным «Кобзарем» надо было ехать в австрийские Черновицы (совр. Черновцы) или во Львов[34]. Теперь же и россиянин мог прочитать про москаля, что раскапывает священные могилы-курганы на украинской земле («Розрита могила»), про Петра I и Екатерину II, что «распяли» и «доконали» несчастную Украину («Сон»), и про еще одного ее «ката» (палача) — царя Николая I («Кавказ»).

Разумеется, бесцензурного «Кобзаря» прочитали в первую очередь украинцы. Он их, по всей видимости, совсем не разочаровал. Русские же были потрясены и возмущены[35]. Хуже того, в стихах Шевченко увидели идеологию для украинского сепаратизма, мазепинства.

3

А между тем приближался столетний юбилей поэта. Его хотели отметить особо. К празднику готовились в Харькове и Полтаве, в Николаеве и Херсоне, в Елизаветграде и Екатеринославе, и даже в Гродно, Варшаве, Петербурге. В Чернигове собирались издать альбом репродукций, ведь Шевченко был не только поэтом, но и художником. В Москве решили провести научный симпозиум. С докладами должны были выступить академик Федор Корш, приват-доцент Московского университета Владимир Пичета и молодой журналист, тогда мало кому известный Симон Петлюра.

Но центром празднования должен был стать древний и прекрасный Киев. В киевских храмах отслужат панихиды по «рабу Божьему Тарасу», в городском театре пройдет юбилейное собрание. В честь Шевченко предложили переименовать Бульварно-Кудрявскую улицу и, самое главное, наконец-то заложить ему в Киеве памятник. Деньги на памятник собирали уже несколько лет. По три копейки, по пять, десять, пятнадцать, двадцать, пятьдесят. Кто мог — жертвовал больше. За пожертвования давали квитанции. Пусть украинец гордится, что принял участие в замечательном деле. Пусть детям своим покажет квитанцию, пусть дети, когда вырастут, покажут ее внукам.

Руководство комитетом по сооружению памятника взял на себя киевский городской голова, действительный тайный советник Ипполит Николаевич Дьяков. Русский дворянин, он умел ладить и с украинцами[36]. Именно при Дьякове великий украинский актер и режиссер Микола Садовский открыл в Киеве первый стационарный украинский театр.

Закладку памятника запланировали на 25 февраля. Но уже в первых числах февраля в Министерстве внутренних дел Дьякову, который как раз был в Петербурге, заявили, что «никаких торжеств, посвященных памяти Шевченко, допущено не будет»[37]. Стало ясно, что юбилей обернется всероссийским политическим скандалом.

Анатолий Савенко, популярный киевский журналист, депутат Государственной думы, сравнил предстоящий праздник Шевченко с государственным преступлением. Грузный мужчина в пенсне, в дорогом костюме, с часами на толстой золотой цепочке, он не уставал клеймить мазепинцев. А мазепинцем или их пособником считался всякий, кто признавал существование украинского языка и украинского народа. На стороне Савенко был весь респектабельный Киевский клуб русских националистов. Правда, протестовали не против юбилея Шевченко вообще, а лишь против его политизации: «Из шевченковских торжеств будет сделана попытка демонстративного роста украинского сепаратизма с целью показать, что всё население Малороссии уже проникнуто стремлением к осуществлению идеалов Шевченко, т. е. к отторжению от Российской империи всей Малороссии, которая по планам Шевченко должна иметь „самостийное существование“»[38]. Из Киева в Петербург приезжали «союзники» (члены Союза русского народа), убеждали правительство запретить шевченковские торжества.

Власть откликнулась. Министр внутренних дел Н. А. Маклаков направил циркуляр, запрещавший «публичные чествования малороссийского писателя Тараса Шевченко». Попечитель Киевского учебного округа, известный антиковед А. Н. Деревицкий направил свой циркуляр директорам гимназий и народных училищ, рекомендуя не допускать «распространения тенденциозной украинской юбилейной литературы», не прерывать занятий и не разрешать «учащимся принимать участие в юбилейном чествовании памяти названного поэта»[39].

Святейший синод дал духовенству довольно-таки лукавую и двусмысленную рекомендацию. Не запрещая поминовение «раба Божия Тараса» (это просто невозможно, ведь Шевченко никогда не отлучали от церкви), Синод замечал, что «…прямое и деятельное участие православного духовенства в чествовании может быть ложно истолковано и поэтому было бы неудобно»[40]. Попытка избежать скандала, как это часто бывает, скандал только спровоцировала. Осторожную формулировку восприняли как запрет служить панихиду по Шевченко, что возмутило множество людей, от кадетов и трудовиков в Думе до украинских селян, мещан, интеллигентов.

События развивались стремительно. В Петербурге как раз шла очередная сессия Государственной думы, вопрос о юбилее Шевченко обсуждали на пяти заседаниях — 11, 12, 19, 26 февраля и 5 марта. Левые — от социал-демократов до кадетов — опротестовали циркуляр Маклакова как противозаконный. Среди первых под депутатским запросом свою подпись поставил Александр Федорович Керенский, в то время депутат от фракции трудовиков. Депутат Родичев, лучший оратор кадетов, стыдил власть, переходя от справедливого возмущения к патетическим угрозам: «…малороссам Шевченко дорог не меньше, чем полякам Мицкевич и чем нам Пушкин. Представьте себе, что вам бы запретили праздновать столетие Пушкина <…>. Недостойно существование той страны, где гражданин говорит не на языке родной своей матери, а должен говорить на чужом ему языке; недостойно существование гражданина в той стране, где ему запрещают свободное поклонение той истине, тем людям, к которым лежит, пламенеет его сердце. По благороднейшим чувствам бьет правительство, и с ними оно борется»[41].

Пуришкевич (от крайне правых) и Савенко (от националистов) поясняли: дело не в Шевченко, а в сепаратистах-мазепинцах, которые сделали его своим знаменем. Пусть «чествование поэта-лирика» не превращается в «политическую манифестацию»[42].

Но всё шло именно к политической манифестации. Накануне юбилея в университете Св. Владимира, в политехническом и коммерческом институтах, на Высших женских курсах появились листовки на русском, украинском и польском. В них некий Коалиционный совет высших учебных заведений призывал начать политическую забастовку:

«Пусть Шевченковский день станет днем революционного протеста против политики всеобщего душительства и изгнивающих форм современного бюрократического режима.

Долой национальный гнет, и да здравствует автономия каждой национальности!

Да здравствует вторая российская революция! Да здравствует социализм!»[43]

Власти тоже готовились встретить юбилей «великого кобзаря». Центр города заняли усиленные наряды полиции, конные стражники, а на площадях и перекрестках стояли казаки[44].

4

Утром 25 февраля аудитории опустели[45]. В политехническом институте с утра еще читали лекции немногочисленным слушателям, но к 12:00 в институте ни одного студента не осталось. Большую часть лекций на Высших женских курсах пришлось отменить, потому что некому было их слушать. Зато настоящее столпотворение было в коммерческом институте. Аудитории и там пустовали, но студенты, собравшись в коридоре и на лестницах, запели «Вечную память» Тарасу Шевченко.

Вместо занятий студенты и курсистки, в массе своей безбожники, пошли в церковь, от которой прежде шарахались как чёрт от ладана. В Софийском соборе они потребовали отслужить панихиду по Шевченко, однако настоятель им отказал. Тогда молодежь отправилась на Бибиковский бульвар к Владимирскому собору. Служба там давно окончилась, и девицы и молодые люди, не найдя никого из служителей, запели «Вечную память». Заупокойная молитва звучала как «Марсельеза» или «Варшавянка». Собор не вместил всех манифестантов, оставшиеся на площади студенты и курсистки тоже пели «Вечную память» — до тех пор, пока не явилась полиция. Некоторых арестовали, но большинство двинулось к городскому театру, а оттуда по Владимирской улице снова на Софийскую площадь. Манифестанты перемешались с уличной толпой, на время дезориентировав полицию и прибывших ей на помощь донских казаков. Полицейским приходилось ориентироваться по слуху: они бросались туда, где слышалось пение «Вечной памяти». Казаки «галопом пустили коней по тротуарам, избивая людей нагайками», — сообщал корреспондент львовской газеты «Дiло»[46].

С Владимирской студенты переместились на Прорезную, на Пушкинскую, Фундуклеевскую, затем на Крещатик.

Около трех часов пополудни на углу Крещатика и Прорезной появился новый противник шевченковцев — студент Владимир Голубев со своими соратниками из монархического общества «Двуглавый орел».

Владимир Голубев — одна из самых ярких фигур Киева тех лет, сын Степана Тимофеевича Голубева, профессора Киевской духовной академии, известного историка церкви, действительного статского советника и члена-корреспондента Академии наук. Профессор был известен как человек правых взглядов, и это еще мало сказано[47]. Владимир, высокий молодой человек с небольшими усиками, подстриженными на военный манер, был одноклассником Михаила Булгакова, по убеждениям тоже правого. Оба поступили в Киевский университет: Булгаков — на медицинский факультет, Голубев — на юридический. Но общественная жизнь интересовала Голубева явно больше академической. Он издавал черносотенную газету, ходил на митинги, вступал в потасовки с грузинами, «жидами», социалистами и мазепинцами. Человек неуравновешенный, экспансивный, даже экзальтированный, он прославился на всю Россию во времена печально известного «дела Бейлиса». Разумеется, Голубев был убежден, будто Мендель Бейлис убил Андрюшу Ющинского, чтобы использовать его кровь для ритуалов талмудического иудаизма.

Корреспондент «Русского слова» описывал соратников Голубева как «студентов-союзников»[48], окруженных «бандой мальчишек-оборванцев»[49]. Правые называли их «орлятами». «Орлята» затянули «Спаси, Господи, люди твоя» и дошли до памятника Столыпину на Думской площади, где Голубев развернул трехцветное национальное знамя и произнес речь против «жидов» и «сепаратистов-мазепинцев». Совершенно дезориентированные полицейские знамя у Голубева отобрали, а его «орлят» оттеснили за здание городской думы, но арестовывать не стали.

Утром 26 февраля, в годовщину смерти поэта, толпа «шевченковцев», что «собралась совсем стихийно», пришла к Софийскому собору. На дверях храма висело сообщение, что панихиды не будет. Тогда «люди пришли в негодование. Русская революционная молодежь и „кавказцы“[50] (главным образом грузины. — С. Б.) начали подбивать публику к протесту»[51]. В тот же день — очевидно, несколько позднее — демонстранты собрались у костела на Большой Васильковской улице и потребовали, чтобы уже католики отслужили панихиду по Шевченко, но католики отказались — то ли испугались ссориться с властями, то ли ксёндзу довелось прочитать шевченковских «Гайдамаков» или «Тарасову ночь».

На Фундуклеевской у городского театра встретились «шевченковцы» и «орлята». Голубев и его сторонники запели «Спаси, Господи, люди твоя!». Им ответили свистом и пением «Вечной памяти». Если верить самому Голубеву, то «шайка негодяев» (очевидно, всё тех же мазепинцев и «жидов») кричала «Долой Россию, да здравствует Австрия!»[52].

Казаки и полицейские явно не поспевали за происходящим. Толпу разгоняли, но она снова собирались. Несколько раз начиналась драка. Голубев опять поднял национальный флаг, но мазепинцы флаг у него отобрали и порвали. Голубев нанес противникам ответный удар: «орлята» достали большой портрет Шевченко, бросили его на землю и начали топтать. «Затем портрет прикрепили к экипажу и наносили изображению поэта удары по лицу»[53].

Юбилей Шевченко, таким образом, завершился порванным портретом юбиляра и разорванным государственным флагом[54].

5

Власть не хотела скандала, власть хотела тишины. Но всё случилось иначе. Недаром депутат Родичев назвал происходящее вокруг юбилея Шевченко «национальным бесстыдством»[55].

Лидер украинских национал-демократов (главной украинской партии в Австро-Венгрии) Кость Левицкий выступил с протестом против запрета в России публично отмечать юбилей Шевченко, а Русский народный союз, объединявший русинов-украинцев США, направил американскому президенту Вудро Вильсону свой протест против запрещения праздновать юбилей Шевченко «на российской Украине»[56]. О реакции президента, впрочем, ничего не известно.

Зато реакция в России и в среде русских эмигрантов была необычайной. Кадеты, трудовики, социал-демократы без устали ругали правительство за неспособность решить украинский вопрос. Громы и молнии метал старый народник Владимир Дзюбинский[57]. Сам этнический украинец, он был готов «при всяком удобном случае защищать украинство»[58].

В. И. Ленин просто ликовал, едва сдерживал свою радость: «Запрещение чествования Шевченко было такой превосходной, великолепной, на редкость счастливой и удачной мерой с точки зрения агитации против правительства, что лучшей агитации и представить себе нельзя. Я думаю, все наши лучшие социал-демократические агитаторы против правительства никогда не достигли бы в такое короткое время таких головокружительных успехов»[59]. Эту речь Ленин написал для большевика, депутата Государственной думы Григория Петровского[60], который, как уроженец Украины, должен был произнести ее с трибуны[61].

Но хуже был раскол в рядах русских и украинских правых. Западноукраинские крестьяне-депутаты, правые и националисты, прежде дисциплинированно голосовали, поддерживали своих лидеров (Пуришкевича, Савенко, Шульгина). Но сказать слово против «батьки Тараса» они не хотели и не могли. Любовь к Шевченко, не только поэту, но и символу родной Украины, была выше партийной или фракционной дисциплины: «Кто был на могиле Шевченко, тот видел, как крестьяне массами идут на могилу, чтобы поклониться праху любимого поэта, тот видел, как эти посетители на могиле с обнаженными головами поют и читают произведения Шевченко, с каким благоговением они ведут себя в этой светлице, где висит портрет Шевченко. <…> Так ведут себя только в молитвенных домах…»[62] — взволнованно говорил депутат Петр Мерщий, украинский крестьянин с Киевщины. После юбилея Шевченко Мерщий покинул фракцию русских националистов, к которой принадлежал с 1912 года. Событие не столь важное, но символическое. Пройдет всего три с небольшим года — и Правобережная Украина из оплота русских ультраправых превратится в центр украинского национализма.

Дедушка Киев

1

В шевченковские дни 1914-го стояла прекрасная погода. В Киеве было тепло и солнечно. В марте разливался Днепр. «Стоило только выйти из города на Владимирскую горку, и тотчас перед глазами распахивалось голубоватое море, — вспоминал Константин Паустовский. — Но, кроме разлива Днепра, в Киеве начинался и другой разлив — солнечного сияния, свежести, теплого и душистого ветра. На Бибиковском бульваре распускались клейкие пирамидальные тополя. Они наполняли окрестные улицы запахом ладана. Каштаны выбрасывали первые листья — прозрачные, измятые, покрытые рыжеватым пухом»[63].

В XVIII веке Киев был приграничной крепостью. Начало XIX века встретил польско-еврейско-малороссийским местечком, которое гордо хранило традиции архаичного магдебургского права.

Меняться Киев начал при императоре Николае I, когда за благоустройство города взялись гражданский губернатор Иван Иванович Фундуклей и военный губернатор Дмитрий Гаврилович Бибиков. Прежде всего срыли оборонительные валы, давно потерявшие свое значение. На их месте появились новые улицы — Владимирская, Михайловская, Житомирская, Бульварно-Кудрявская. Сквозь еще не разрушенный земляной вал одной из первых прорезали улицу, соединившую Большую Владимирскую с Крещатиком. И хотя официально она называлась сначала Мартыновской, а потом Васильчиковской (в честь еще одного генерал-губернатора, что продолжил дело Бибикова и Фундуклея), но в народе эту улицу назвали Прорезной. Название прижилось настолько, что попало даже на вполне официальные карты города. Крещатик из винокуренной слободы стал главной улицей города, которую начали застраивать красивыми трех-четырехэтажными зданиями. Александровская улица соединила Печерскую крепость с Подолом. На Театральной площади открыли первый в городе фонтан. Он не только украшал Киев, но и служил резервуаром воды для городских пожарных. К началу XX века центр города замостили камнем.

Еще при Бибикове через Днепр решили перекинуть каменный мост и пригласили для этой цели лучших в Европе специалистов — британцев. Проект величественного моста в стиле английской готики разработал Чарлз Виньоль, цепи и металлические балки для моста заказали в Бирмингеме. Николаевский цепной мост длиной 776 метров и шириной 16 метров (семь с половиной саженей) был одним из крупнейших в Европе того времени.

На улицах появились омнибусы, их сменила городская конка, по Крещатику ходил паровой трамвай, который, впрочем, не оправдал надежд: слишком медленный и не приспособлен к холмистому рельефу города. В 1892 году в Киеве пустили первый в России и второй в Европе электрический трамвай. А к 1914 году в городе было уже двадцать общегородских трамвайных линий, не считая еще нескольких частных на окраинах города: в Демиевке, на Брест-Литовском шоссе, в левобережной Дарнице. Мало того, городские власти накануне мировой войны решили открыть и автобусное сообщение, для чего закупили девять новых машин. Но этот вид транспорта себя не оправдал — за год все автобусы вышли из строя. Зато успешно действовала другая техническая новинка — бензотрамвай. Одна линия проходила по цепному мосту, соединяя Киев с левобережным предместьем. Другая шла по Русановскому мосту в еще одно левобережное предместье — Дарницу.

Город освещали несколько тысяч керосиновых и газовых фонарей. С газовой компанией городская дума заключила контракт на пятьдесят лет, но недооценила стремительность технического прогресса. В начале XX века газовые фонари морально устарели, ведь появились фонари электрические. Пришлось найти такой выход: до двенадцати ночи центр города освещали электрические фонари, с двенадцати до двух часов — газовые. На окраинах доживали свой век две с половиной тысячи керосиновых фонарей.

В начале XX века дома строили уже в шесть или семь этажей. В новых домах были канализация и водопровод, причем воду брали из артезианских скважин, а не из Днепра. Поэтому Киев избавился от эпидемий холеры намного раньше, чем Санкт-Петербург, снабжавшийся невской водой, отнюдь не кристально чистой.

Железная дорога Лозовая — Полтава — Киев связала город с Донбассом, Киев — Коростень — Ковель — с Волынью. На Подоле построили новую киевскую гавань, названную в честь Николая II. Появлялись современные предприятия: машиностроительные и механические заводы, кирпичные, мукомольные, пивоваренные, табачные заводы и фабрики, кондитерская фабрика, сахарорафинадный завод в Демиевке, — но почти все сравнительно небольшие. Киев, в отличие от, скажем, Юзовки или Макеевки, был не столько промышленным, сколько торговым, финансовым, университетским городом. К 1917 году население Киева достигло полумиллиона.

2

Перед мировой войной Киев был благоустроенным, богатым и веселым городом. В летних кафе подавали кофе с мороженым, в знаменитой кондитерской Балабухи торговали дорогими конфетами и сухим киевским вареньем (род цукатов), что славилось тогда по всей России: «В коробке лежала конфета, похожая на розу, она пахла духами»[64], — писал Илья Эренбург. К тому же Киев был городом университетским, хотя атмосфера прекрасного, полного соблазнов города вряд ли способствовала академическим успехам: «…некогда было учиться — все гуляли… Ходили в театр, „Фауста“ слушали раз десять, <…> часто заходили в кафе на углу Фундуклеевской», — вспоминала Татьяна Лаппа, первая жена Михаила Булгакова[65].

Люди победнее покупали в «маленьких грязных лавочках» французские булки, халву и конфеты. Александр Вертинский вспоминал, как покупал их в одной из лавок на всё той же Фундуклеевской. Хозяин лавки, глубоко верующий старик, старообрядец, держал там множество лампад, которые то и дело гасли. Он заправлял их «новыми фитильками, а потом, отерев руки о фартук, отпускал покупателям товар»[66]. Поэтому еда в этой лавке пахла лампадным маслом, да еще и керосином. Но ничего, покупали и ели. В Киеве жили сытно. Умереть с голоду там было почти невозможно, благо Киево-Печерская лавра бесплатно кормила всех желающих постным борщом и черным хлебом: «А за три копейки можно было купить пирог. Большой пирог! <…> Что за дивный вкус был у пирогов! Одни были с горохом, с кислой капустой, другие — с грибами, с кашей, душистые, теплые, на родном подсолнечном масле. <…> Одного такого пирога было достаточно, чтобы утолить любой голод»[67].

По численности населения Киев занимал пятое место, уступая Петербургу, Москве, Варшаве и Одессе, а вот по площади — третье (после Петербурга и Москвы). Огромные пространства занимали парки, скверы, сады — Пушкинский сад (59 десятин), Ботанический (25 десятин), сады на берегу Днепра (45 десятин) и еще многие: «Я знал каждый уголок огромного Ботанического сада, с его оврагами, прудом и густой тенью столетних липовых аллей, — вспоминал Константин Паустовский. — Но больше всего я любил Мариинский парк в Липках около дворца. Он нависал над Днепром. Стены лиловой и белой сирени высотой в три человеческих роста звенели и качались от множества пчел. Среди лужаек били фонтаны.

Широкий пояс садов тянулся над красными глинистыми обрывами Днепра — Мариинский и Дворцовый парки, Царский и Купеческий сады»[68].

Но эти перемены принесли городу не только пользу. Одной рукой городские и губернские власти разбивали новые парки, другой — безжалостно вырубали старые, украшавшие город еще со времен малороссийских гетманов или даже польских воевод. Новый элитный район Липки, застроенный роскошными и комфортабельными особняками, создали на месте знаменитой некогда липовой рощи. Рощу вырубили. При губернаторе Анненкове точно так же вырубили аллею «рослых и стройных тополей». Не жалели деревьев, не жалели и людей. Николай Лесков вспоминал «бибиковские доски», что висели на стареньких домиках и хатах: «На каждой такой доске была суровая надпись: „Сломать в таком-то году“»[69]. «А между тем эти живописные хаточки никому и ничему не мешали», — замечал Лесков. С явной ностальгией вспоминал он и былых жителей «хаточек», в особенности запомнились ему «бессоромние дівчата», составлявшие любопытное соединение городской, культурной проституции с казаческим простоплетством и хлебосольством. К этим дамам, носившим не европейские, а национальные малороссийские уборы, или так называемое простое платье, добрые люди хаживали в гости со своею «горшкою, с ковбасами, с салом и рыбицею», и «крестовские дівчатки» из всей этой приносной провизии искусно готовили смачные снеди и проводили со своими посетителями часы удовольствий «по-фамильному»[70].

О прошлом жалели старики, жалели местные жители, киевские старожилы. Зато на приезжих Киев производил ошеломляющее впечатление. Юный Валентин Катаев приехал в Киев не из глухой провинции. Родная Одесса, переживавшая экономический расцвет (расцвет культурный был тоже не за горами), была тогда и больше, и богаче. Но Киев ее затмил сразу же, с первого взгляда.

Из книги Валентина Катаева «Разбитая жизнь, или Волшебный рог Оберона»: «Сначала мы заметили на высоком берегу белые многоярусные колокольни с золотыми шлемами Киево-Печерской лавры. Они тихо и задумчиво, как монахи-воины, вышли к нам навстречу из кипени садов, и уже больше никогда в жизни я не видел такой красоты, говорящей моему воображению о Древней Руси, о ее богатырях, о пирах князя Владимира Красное Солнышко, о подвигах Руслана, о том сказочном мире русской истории, откуда вышли некогда и мои предки, да, в конечном счете, и я сам, как это ни странно и даже жутко вообразить.

Папа снял шляпу, оставившую на его высоком лбу коралловый рубец, скинул пенсне, и, вытирая носовым платком глаза, сказал нам, что мы приближаемся к Киеву, и назвал его с нежной улыбкой, как родного, как своего прапращура:

— Дедушка Киев»[71].

Русские в Киеве: от Булгакова до Вертинского

1

За полторы тысячи лет своей истории Киев был городом полян-русичей, служил столицей польского воеводства, едва не превратился в еврейское местечко, а к началу XX века стал русским городом, хотя там жило немало евреев, украинцев, поляков, немцев.

На 100 коренных киевлян приходилось 250 приезжих. Это были и украинцы из поднепровских сёл, и евреи из местечек «черты оседлости», и великороссы — переведенные на службу в Киев чиновники, квалифицированные рабочие, приехавшие трудиться на военном заводе «Арсенал», а также студенты и гимназисты, что решили учиться в одном из лучших университетских городов империи.

Известная нам семья Голубевых происходила из Пензенской губернии. Николай Чихачёв — председатель Киевского клуба русских националистов[72], депутат Государственной думы и бывший киевский вице-губернатор — был родом с Тамбовщины. Предшественник Чихачёва на посту председателя Киевского клуба русских националистов Василий Чернов, знаменитый в свое время врач-инфекционист, тоже родился и вырос вдалеке от Украины. В киевском университете Св. Владимира тридцатисемилетнему доктору предложили место профессора на кафедре. Позднее он возглавит Киевский бактериологический институт. Тимофей Флоринский — профессор университета Св. Владимира, византинист и филолог-славист, ученик Ламанского — родился, вырос, окончил университет в Санкт-Петербурге. Михаил Булгаков родился в Киеве, но его родители, Афанасий Иванович Булгаков и Варвара Михайловна Покровская, — приезжие, оба родом из Орловской губернии. Знаменитый дом на Андреевском спуске, 13, как известно, Булгаковым не принадлежал, они были там лишь постояльцами. Но Михаилу Афанасьевичу Киев стал родным, Украина — нет.

Приезжим был и Александр Иванович Куприн. Уроженец Пензенской губернии, воспитанный в Москве, он был настоящим русским человеком, великороссом. Куприн окончил в Москве Александровское военное училище, в чине подпоручика служил в 46-м Днепровском полку, что был расквартирован в Подольской губернии. Выйдя в отставку, Куприн переселился в Киев, где стал печататься в местных газетах. В «Киевском слове» выходят «Бенефициант», «Ханжушка», «Доктор», «Святая любовь». В «Киевлянине» — «Вор», «В зверинце», «Студент-драгун», «Лжесвидетель», «Днепровский мореход». Печатала Куприна и житомирская «Волынь». Многие из этих рассказов входят в цикл «Киевские типы». Киевские, но не украинские. Украинские мотивы у Куприна надо искать едва ли не с лупой. И даже самый «украинский» его рассказ, «Олеся», не что иное, как история романтической любви в экзотических для русского человека декорациях украинского Полесья.

Анна Андреевна Горенко как будто не была Украине чужой. Но родилась она в космополитичной Одессе. Анне не было и года, когда семья переехала в Павловск, а еще через пару лет — в Царское Село. Она воспитывалась в русском городе, в преимущественно русской среде, училась в царскосельской Мариинской женской гимназии. Она вернется на Украину уже взрослой девушкой. Поступит в гимназию на Фундуклеевской, затем там же, в Киеве, — на Высшие женские курсы. Гимназия понравилась ей гораздо больше царскосельской. Последнюю Ахматова называла просто бурсой.

Именно в Киев приедет Николай Гумилев, после поэтического вечера пригласит Анну пить кофе в гостиницу «Европейская» и там сделает предложение. Обвенчаются они тоже на Украине — в Николаевской церкви Никольской слободки. Тогда это была еще Черниговская губерния, а сейчас — часть Левобережного массива, одного из районов Киева. Но Ахматова не полюбила ни Украины, ни Киева: «…я вечная скиталица по чужим грубым и грязным городам, какими были Евпатория и Киев»[73], — писала она Гумилеву еще в марте 1907 года. Двадцать два года спустя Ахматова говорила Лидии Чуковской: «У меня в Киеве была очень тяжелая жизнь, и я страну ту не полюбила и язык… „Мамо“, „ходимо“, — она поморщилась, — не люблю»[74].

Еще в 1904 году в Киеве издали сборник Леси Украинки «На крыльях песен». Леся Украинка находилась на вершине славы, ее редкие публичные выступления встречали овацией. Но Ахматова просто не заметила ни сборника, ни саму Лесю Украинку. Это для нее был какой-то параллельный мир.

Почему у поэта не возникло интереса к певучему украинскому языку, к украинской литературе, к украинскому театру, который был популярен и у русской публики? Возможно, тут была особая причина. В это время завершалась мучительная история ее неразделенной любви к студенту восточного факультета Санкт-Петербургского университета Владимиру Голенищеву-Кутузову[75]. К тому же она боялась, что умрет от скоротечной чахотки, как ее сестра Инна: «…я давно потеряла надежду. Живу отлетающей жизнью так тихо, тихо»[76], — писала Анна в марте 1907 года.

Но обратим внимание вот на что. Создавая миф о себе самой, Ахматова находила знатных предков: Чингизидов и лично хана Ахмата, правителя Золотой Орды. Это была только легенда. В предки она записала и греков, хотя оснований для этого было еще меньше. А вот украинцев Ахматова «забраковала» и свою настоящую фамилию Горенко старалась лишний раз не упоминать.

Совсем другое дело Константин Паустовский. Он родился в Москве, но детство и юность провел в Киеве, окончил Первую киевскую гимназию. Дед будущего писателя, Максим Егорович, был настоящим украинцем. «Маленький, седой, с бесцветными добрыми глазами», Максим Егорович считал себя потомком грозного гетмана Петра Сагайдачного. Того самого гетмана, что прославился морскими набегами на турецкие города, чуть было не погубил все Московское царство в 1618 году, восстановил православную Киевскую митрополию и спас Речь Посполитую от османского нашествия. Доказательством столь знатного происхождения Паустовских считали хранившиеся у деда семейные реликвии: «Пожелтевшую, написанную по-латыни гетманскую грамоту — „универсал“, медную печать с гербом…»[77]

Тихий Максим Егорович в молодости привез с турецкой войны жену-турчанку. Выйдя в отставку, стал чумаком. Чумаки были характернейшим для Украины явлением. Они возили из Крыма на Украину соль и сушеную рыбу. У них были свои традиции, свой фольклор, свои чумацкие песни. Слушал эти песни и юный Константин Паустовский. Слушал он и казацкие думы, и рассказы о славном кровавом прошлом запорожских козаков, о войнах с ляхами, о гайдамаках. Искусство кобзарей и бандуристов в те времена уже приходило в упадок. Этнографы с трудом находили настоящих мастеров, вроде кобзаря Гончаренко, которого записывала на фонограф сама Леся Украинка. Но в малороссийских городках, местечках и даже в самом Киеве встречались музыканты попроще — лирники. Не было базара, где не сидел бы в тени под тополем какой-нибудь лирник. В его холщовой торбе «были спрятаны хлеб, лук, соль в чистой тряпочке, а на груди висела лира. Она напоминала скрипку, но к ней были приделаны рукоятка и деревянный стержень с колесиком.

Лирник вертел рукоятку, колесико кружилось, терлось о струны, и они жужжали на разные лады, будто вокруг лирника гудели, аккомпанируя ему, добрые ручные шмели»[78].

Как отличается этот взгляд на Украину от ахматовского или даже купринского!

А ведь кроме родичей-украинцев были у Константина и родичи-поляки. Его польская бабушка Викентия Ивановна «всегда ходила в трауре и черной наколке. Впервые она надела траур после разгрома польского восстания в 1863 году и с тех пор ни разу его не снимала»[79]. Отправляясь в Ченстоховский монастырь поклониться чудотворной иконе Богородицы, она взяла с собой и внука и строго-настрого запретила ему говорить там по-русски.

Между тем Константин Паустовский не стал ни украинцем, ни поляком. Русское влияние в его жизни оказалось сильнее. В десять лет, еще до поступления в гимназию, Константин приехал под Брянск, в глухую, лесистую часть тогдашней Орловской губернии. Там он увидел настоящую русскую природу, именно ее он признал своей, родной: «С этого лета я навсегда и всем сердцем привязался к Средней России. Я не знаю страны, обладающей такой огромной лирической силой и такой трогательно живописной — со всей своей грустью, спокойствием и простором…»[80]

2

Александр Вертинский стоит еще ближе к украинскому миру, приближаясь к той невидимой, но вполне реальной границе, что разделяет две нации. Вертинские и Скалацкие (мать Александра происходила из рода Скалацких) — старинные киевские фамилии. Уже трудно сказать, какими они были: польскими, но украинизированными и потом русифицированными, или украинскими, но пережившими за полонизацией еще и русификацию. В раннем детстве Александр Николаевич лишился и матери, и отца. Его воспитывали тетки, сёстры матери, причем одна из них, тетя Соня, говорила только по-украински. Прилагательное «украинский» много раз встречается на страницах писем и воспоминаний Вертинского. Он даже полвека спустя помнил и весенний украинский воздух, и большеглазых украинских девушек, и сиявшее «неземной красотой» лицо Богоматери во Владимирском соборе: «В огромных украинских очах с длинными темными ресницами, опущенными долу, была вся красота дочерей моей родины, вся любовная тоска своевольных и гордых красавиц»[81]. Между тем многим украинцам Владимирский собор как раз не нравился. Они привыкли к изящному декору мазепинского барокко, к золотым грушевидным куполам, увенчанным маленькими главками. А Владимирский собор сделали под старину, но только не мазепинскую, не казацкую. Собор, построенный в неовизантийском стиле, повторял подлинную архитектуру древних киевских церквей, возведенных при Владимире Красное Солнышко и Ярославе Мудром[82]. К тому же расписывали собор русские художники: Виктор Васнецов, Михаил Нестеров, Павел Сведомский. Но Вертинский еще в детстве увидел в васнецовской Богоматери именно украинскую, а не русскую красоту.

Само собой, вспоминал Вертинский и украинское сало, и украинскую колбасу «крупной резки», которую делали под Рождество. Кольца этой колбасы хранили в растопленном сале всю зиму, а по мере необходимости отрезали от них куски и жарили на сковородках с луком и тем же салом. Двоюродные тетки Вертинского — тетя Маня и тетя Саня — жили не в Киеве, а в собственных поместьях, и годами оттачивали искусство приготовления варенухи и спотыкача, борща и пирогов, запекали ветчину в ржаном тесте, фаршировали молодых голубей пшеном и укропом, делали вафельный торт с малиновым вареньем и взбитыми сливками. Если обычный русский читатель знает про кныш и поляницу только из «Вечеров на хуторе близ Диканьки», то Вертинский ел в детстве то и другое.

Разумеется, Вертинский с детства умел петь украинские народные песни и даже говорил по-украински: «Отец хорошо знал украинский, обожал его за красоту и мелодичность. Перед концертом, как правило, он распевался, исполняя „Реве та стогне Дніпр широкий…“»[83], — вспоминает Марианна Вертинская.

А уж как он любил Киев! В старости, приезжая на гастроли в этот уже советизированный город, Вертинский не жалел для него самых прекрасных слов. Как будто не о городе говорил, но о возлюбленной: «Киев — родина нежная»[84]; «До чего я обожаю Киев! Вот бы жить тут!»[85]; «Киев — совершенно божественный»[86].

Из письма Александра Вертинского жене 11 сентября 1954 года: «Брожу по улицам. Обедаю (борщ с пампушками с чесноком), это напоминает детство. <…> Утром просыпаюсь спокойно и радостно оттого, что я в Киеве — на Родине. <…> Как бы я хотел жить и умереть здесь. Только здесь! Как жалко, что человек даже не может выбрать себе угол на земле. Что мне Москва? Я не люблю ее! Я всей душой привязан к этим камням, по кот[орым] я шагал в юности, стирая подметки, к этим столетним каштанам, которые стояли тогда и будут стоять после моей смерти, как подсвечники, как паникадила! Вся эта священная земля Родины! Жаль, что я пою по-русски и вообще весь русский! Мне бы надо было быть украинским певцом и петь по-украински! Украина — ридна маты… Иногда мне кажется, что я делаю преступление тем, что пою не для нее и не на ее языке!»[87]

Между тем, судя по письмам, именно литературного украинского Вертинский не знал. В 1955 году Вертинского пригласили на съемки фильма «Фата Моргана», экранизации одноименной повести Михаила Коцюбинского. Александр Николаевич был, кажется, единственным русским актером на съемках: «Язык — большое препятствие для москвичей», — поясняет Вертинский. Киевская киностудия снимала картину на украинском и предназначала для проката только в УССР, значит, и по-русски фильм не дублировали. Но вот Александр Николаевич начал читать сценарий, и оказалось, что он его едва понимает: «Ломаю мозги над украинским текстом, смутно угадывая содержание, ибо таких слов раньше не было и это они теперь „создают“ „украинский язык“, засоряя его всякими „галицизмами“, польско-закарпатскими вывертами…»[88] — писал он жене 30 октября 1955-го. Но Коцюбинский писал «Фата Моргану» в начале XX века. Действие там происходит не среди горцев-гуцулов, как в «Тенях забытых предков», а на Черниговщине, так что «польско-закарпатские выверты» здесь, по-видимому, ни при чем. Одно дело — балакать с торговками на базаре или даже петь украинские песни: для человека с музыкальным слухом (а слух у Вертинского великолепен) это нетрудно. Другое дело — основательно изучить близкий, но все-таки не родной язык. Вертинский не зря сказал о себе: «Весь русский». Он не украинец, он русский украинофил.

За двумя зайцами

1

«Киев стоит на рубеже России и Украины, <…> он есть и Россия, и Украина в одно и то же время, есть живое воплощение их связи и их несоединенности, их единства и их разделения»[89], — писал русский философ и богослов Василий Зеньковский. Русский человек, называвший себя украинцем; министр в украинском правительстве времен гетмана Скоропадского, никогда не веривший в украинскую государственность; спустя много лет он написал в Париже свои воспоминания. Слова Зеньковского даже современного читателя поражают своей смелостью и безжалостностью: «Две стихии, русская и украинская, претендуют на Киев, потому что обе имеют право на него, потому что обе живут в нем. Если одной хорошо, это значит, что, к сожалению, неизбежно другой плохо, — и обратно; такова история Киева, таков его фатум. Эти две стихии вступили, начиная со второй четверти XIX века (а может быть, и чуть-чуть раньше) в глубокую, часто скрытую, но всегда острую борьбу…»[90]

В Киеве начала XX века жило немало людей, называвших себя малороссами, малороссиянами. Во времена Гоголя слова эти были синонимами к слову «украинец»; еще не было и в помине противопоставления «украинского» и «малороссийского». Да и в начале XX века даже многие черносотенцы (особенно украинские) и русские националисты говорили и писали об «Украине» и «украинцах» не реже, чем о «Малороссии» и «малороссах». Однако уже начинались важные перемены.

Деятели украинского национального движения отказались от малороссийского имени в пользу имени украинского. А малороссами стали называть себя их противники, даже злейшие враги, такие, как многолетний издатель популярнейшей газеты «Киевлянин» Василий Шульгин, как Анатолий Савенко, как братья Андрей и Николай Стороженко. Своих противников они называли украинофилами, украиноманами и просто мазепинцами. Люди украинского происхождения, но воспитанные уже в русской среде, стремились быть последовательными националистами, самыми русскими из русских.

Василий Витальевич Шульгин, наверное, наиболее яркий и талантливый из малороссов, не уставал повторять: «Мы, южане, из всех русских самые русские (выделено Шульгиным. — С. Б.) (подобно тому как афиняне более греки, чем византийцы), и посему русскими мы останемся даже в том случае, если бы москвичи или петроградцы вздумали отречься от своего имени…»[91]

Таким малороссом был историк и этнограф Андрей Владимирович Стороженко, выходец из очень известного козацкого рода, достигшего многих успехов на службе у русских царей; среди представителей этой семьи были писатели, ученые, сенаторы. Андрей Владимирович изучал историю днепровских (запорожских) козаков, но считал их частью единого русского народа. На деятелей украинского национального движения Андрей Стороженко смотрел как на польских или даже на германских агентов: «Теперь воздух насыщен украинским туманом. Но все-таки глядит отовсюду Малая, исконная Русь, и сияет золотыми куполами Киев. <…> А раз жив Киев и жив русский язык, то наши надежды еще не потеряны. Украинский туман должен рассеяться, и русское солнце взойдет!»[92] — писал Стороженко.

Малороссы могли любить украинские народные песни, есть на обед вареники с вишнями и борщ с пампушками, могли даже собирать в архивах старинные грамоты времен Гетманщины или Речи Посполитой, публиковать их на страницах «Киевской старины». Но дальше любви к малороссийской старине и украинской кухне дело не шло. Украинский писатель и политик Владимир Винниченко с ненавистью писал о таких малороссах: «…всякие Савенко, Шульгины, Пихно были и остаются на Украине такими неистовыми, такими опаснейшими врагами возрождения своей нации…»[93]

2

Киев — древнейшая столица Руси, «мать городов русских», и какие-то украинофилы, мазепинцы претендовать на него не должны. «Это край русский, русский, русский», — писал основатель и первый главный редактор газеты «Киевлянин» Виталий Яковлевич Шульгин. Слова эти были манифестом всех малороссов. Именно этот Киев, русский Киев, так хорошо известен нам по сочинениям русских писателей.

Но и украинцы никогда не отрекались от Киева, никогда не забывали древней столицы, даже если там преобладали поляки, евреи или «москали». Надежда Яковлевна Мандельштам нашла «точный критерий, по которому научилась отличать украинцев от русских». Она спрашивала: «…где ваша столица — Киев или Москва?.. Всюду — по всей громадной территории страны — слышны отзвуки южнорусской и украинской речи, но называют своей столицей Киев только настоящие, щирые украинцы с неповторимым широким „и“ и особой хитринкой»[94].

В 1874 году в Киеве прошла перепись населения. В анкету включили вопрос о разговорном языке: на каком языке люди общаются у себя дома. Результаты оказались очень интересными. Выяснилось, что 47,4 % дома говорят на русском (в анкетах были указаны «общерусское наречие» и «великорусское наречие»), а 31,4 % назвали родным «малороссийское наречие». Почти треть жителей — малороссияне, украинцы. Возможно, реальная численность украинцев была даже выше. Как писал этнограф Павел Чубинский, один из организаторов переписи в Киеве, «многие лица из простонародья не обозначали того наречия, на котором говорят в домашнем быту»[95].

И чему тут удивляться, когда Киев стоял посреди самой что ни есть украинской земли — Поднепровья, окруженный многочисленными украинскими селами и деревнями. Эти сёла служили постоянным источником рабочей силы для города: здоровенные хлопцы становились грузчиками или чернорабочими, миловидные дивчины устраивались горничными, бабы, искусные в домашней кулинарии, шли в кухарки.

Для Украины начала XX века это была картина типичная: «Сновск — русский город, большой железнодорожный узел, окруженный зажиточными украинскими селами»[96], — писал о своей родине прозаик Анатолий Рыбаков. Сновск — город на Черниговщине, на северо-восточной окраине украинских земель. Помимо русских и украинцев там жили и евреи, что трудились машинистами, винокурами, врачами, дантистами, аптекарями, учителями, управляющими имений, арендаторами[97]. На Украине Правобережной располагались города, где евреев и поляков было больше, чем русских. Встречались и еврейские местечки, где евреи, особенно старшего поколения, свободно говорили только на идиш, а русский, польский, украинский знали настолько, чтобы торговаться с покупателями и заказчиками.

Прошли времена, когда украинский мужик сидел в своей хате и ждал, когда к нему приедут «жид або москаль», чтобы скупить у него по дешевке зерно или смалец. Теперь «сивые украинцы с чубами времен Запорожской Сечи» конкурировали с евреями и русскими, сами торговали на базаре «глиняной посудой — „макитрами“, кувшинами, мисками, горшками, расписными кониками»[98]. Еще бойчее торговали их жёны и даже дочери: «Большеглазые украинские дивчата совали в руки букетики синих и белых подснежников и фиалок, и прохожие покупали их так, как будто это было неизбежно и естественно…»[99] Самые успешные ремесленники и торговцы оставались в городе, покупали себе какой-нибудь «будинок» (домик) и переходили в мещанское, а то и в купеческое сословие. Они приносили в Киев свой говор, свои вкусы, обычаи, невольно украинизируя столицу Юго-Западного края. Но тут же этой украинизации противостоял другой, казалось тогда, неизбежный процесс — русификация.

Безжалостный прогресс уничтожал убогие домики, оттеснял бедняков в предместья. Но точно так же прогресс наступал и на традиционную национальную культуру. Даже консервативные, глубоко религиозные евреи, населявшие Подол, постепенно «эмансипировались»: меняли свои кипы на цилиндры, котелки и канотье, а засаленные шелковые лапсердаки — на сюртуки, пиджаки, визитки и смокинги, вместо Торы и Талмуда читали «Капитал» Карла Маркса или «Нравственные начала анархизма» Петра Кропоткина.

Еще сильнее было влияние новой городской культуры на украинцев. В первой половине XIX века и русская, и украинская культуры были преимущественно сельскими, в начале века XX-го русская культура сильно урбанизировалась, а украинская оставалась деревенской. На русском преподавали в гимназиях и училищах, по-русски говорили в присутственных местах, на русском языке составлялись официальные бумаги, на русском языке были напечатаны книги, доступные в публичных библиотеках и книжных магазинах. Русский был языком панов, высшего общества. Сделать карьеру — нужен русский язык, войти в круг панов — тоже русский необходим. Поэтому украинцы, казалось, обречены были на русификацию. Разбогатевший украинский крестьянин начинает подражать русскому купцу, отращивает бороду, стрижется «в скобку», даже крестится «по-московски» — размашисто: «…у него уже не челядь, а молодцы, у него уже речь русская звучит при обращении к мелкой сошке, он уже выражается о сером хохле: „Хохла необразованна“»[100].

В глазах украинского интеллектуала такой «перевертень» был настоящим предателем, потому что отказался от наследия предков, от родного языка, от своей культуры. Еще Гоголь порицал оборотистых малороссиян, менявших в своих фамилиях окончания «енко» на «ов». Украинские писатели рубежа веков XIX–XX тоже не молчали.

Российский зритель наверняка знает веселый, не стареющий уже почти полтора века водевиль Михаила Старицкого «За двумя зайцами» — знает по экранизации студии им. Довженко.

А история создания пьесы началась в 1875 году, когда преподаватель русской словесности Иван Семенович Левицкий под псевдонимом Иван Нечуй написал пьесу из жизни мещан Подола. Она называлась «На Кожемяках» (это один из ремесленных районов Подола). Нечуй-Левицкий был прежде всего прозаиком, его пьеса оказалась несценичной, и тогда ее попросил для обработки Михаил Старицкий. Он совершенно переписал пьесу, изменил даже имена героев: Рябко стали Серко, Свирид Иванович Гострохвостый — Свиридом Петровичем Голохвостым и т. д. Получилась совершенно новая пьеса, которую Старицкий и назвал «За двумя зайцами».

Коммерческий успех был огромным, пьеса десятилетиями не сходила с афиш киевских театров, иногда меняя название.

На русский язык пьесу перевел сам Александр Николаевич Островский. Поколения русских и украинцев смеются над легкомысленным, но обаятельным мошенником Голохвостым. Однако обратим внимание на тему, что наверняка ускользала от внимания русского читателя, знакомого с пьесой только в переводе. Свирид Петрович не просто высокомерный полузнайка, который хочет казаться настоящим паном, не имея при этом ни денег, ни образования. Он презирает свой народ, отрекается от него как от «необразованного мужичья». Не зная толком русского языка, он коверкает родной украинский так, чтобы отличиться от народа. Он называет своих соплеменников хохлами — словом, которое в те времена уже воспринималось образованными украинцами как оскорбительное: «Дурнi хахлi! <…> Што значить проста мужва? Нiякого понятiя нету, нiякой делiкантной хвантазiї… так и пре! А вот у меня в галаве завсегди такий водеволь, што только мерсi, потому — образованний чоловiк!»[101]

Немногочисленная украинская интеллигенция, как могла, старалась задержать или даже обратить вспять ассимиляцию украинцев русскими и, пожалуй, достигла некоторых успехов. «Наше поколение — исключительное поколение: мы были первыми украинскими детьми. Не теми детьми, которые вырастают в селе, в родной сфере стихийными украинцами, — мы были детьми городскими, которых родители воспитывали впервые среди враждебных обстоятельств сознательными украинцами с колыбели»[102], — писала Людмила Старицкая-Черняховская, дочь драматурга.

Людмила Старицкая-Черняховская говорила об украинской интеллигенции тех лет. Но собственно интеллигенты из коренных горожан не составляли большинства даже в этой немногочисленной группе населения. Среди украинских интеллигентов было много крестьянских детей и детей сельских священников, что получили образование в семинарии, в гимназии, в реальном или коммерческом училище, иногда — сумели продолжить его в Киевской духовной академии, в университете Св. Владимира, коммерческом или политехническом институтах. В 1917-м они станут политической элитой Украинской Народной Республики. Журналист Симон Петлюра, будущий верховный атаман украинского войска, — сын извозчика, учился в Полтавской семинарии, но не окончил курса. Писатель Владимир Винниченко, будущий глава правительства Украинской Народной Республики (УНР), — сын крестьянина-батрака, учился в гимназии, но был отчислен из седьмого класса за революционную поэму. Павло Христюк, будущий министр внутренних дел и государственный секретарь УНР, — из семьи кубанского казака, окончил Киевский политехнический институт. Все они, переехав в город еще в юные годы, попадали в чужую среду, где их родной язык считался простонародным, в «приличном обществе» неуместным.

Леся Украинка

Українська мова в образованном обществе была явлением настолько непривычным, что удивляла самих украинцев. Касьян Гранат, совсем юный (шестнадцать лет) чиновник судебного ведомства, просто «остолбенел», когда услышал украинскую речь из панских уст: «…что за чудо? Говорили по-украински, только как-то странно, без мужицких оборотов, таких будничных, грубоватых, знакомых мне с колыбели; говорили мягко, приветливо, словно волосы гребешком расчесывали. Своим открытием я поделился с секретарем. <…> Усмехнувшись, он только сказал:

— Здесь Косачи гостят, они часто говорят по-украински. Чему ты удивляешься? Говорят же на этом языке мужики, почему бы панам не говорить?

Я не понял, иронизирует он или говорит серьезно»[103].

Косачи — дворянская семья казацкого происхождения. Они вели счет предкам от «польской короны шляхтича» Петра Косача, который будто бы сражался в армии Яна Собеского под Веной в 1683 году. По какой-то причине Косач уехал на Гетманщину, которая была уже под властью царя московского. Так это было или нет, сказать трудно. Более достоверно, что некий Петр Косач уже в конце XVII века служил «в Стародубе городничим при полковниках Миклашевском и Скоропадском»[104]. Его сын Василий служил в Стародубском козацком полку. В семье существовала легенда и о куда более древнем и славном происхождении рода: якобы их предками были боснийские феодалы XIV–XV веков. Самый удачливый из них, Стефан Вукчич Косача, принял титул герцога Хума и Приморья (юго-западные области Боснии), а затем переменил его на титул герцога Святого Саввы. Позднее его владения получат название Герцеговина, которое сохранилось и до наших времен.

Петр Антонович Косача, серьезный человек, крупный чиновник, над легендой о предках-герцогах откровенно смеялся, но его родич, Николай Алексеевич Косач, относился к ней вполне серьезно и долгие годы искал документальные подтверждения родства с боснийскими Косачами. Впрочем, восстановить цепь предков от Стефана Вукчича не удалось ни ему, ни Ольге Косач-Кривинюк, историографу семьи.

Петр Антонович был большим украинским патриотом, хотя и говорил по-украински с акцентом. Он женился на полтавчанке Ольге Петровне Драгомановой, сестре известного деятеля украинского национального возрождения Михаила Петровича Драгоманова, этнографа, фольклориста и публициста. Это была семья небогатая, но тоже с интересной родословной. Их предок будто бы служил у Богдана Хмельницкого драгоманом, то есть переводчиком.

Михаил Драгоманов считался фигурой столь неблагонадежной («сепаратист», «революционер», «бакунинско-польский агент»), что вынужден был эмигрировать сначала в Австрию, а затем в Швейцарию. Там он создал Вольную украинскую типографию, возможно, по образцу Вольной русской типографии, основанной Герценом в Лондоне. Сестра осталась в России. Она не только занималась делами многочисленной семьи, воспитанием двух сыновей и четырех дочерей, но и собирала народные вышивки, издавала литературные альманахи, переводила Гоголя на украинский язык и сама писала украинские стихи и рассказы. Иногда они выходили в львовском литературном журнале «Зоря». Печаталась Ольга Драгоманова-Косач под псевдонимом Олена Пчилка. Но самую большую славу их семье принесла дочь Лариса. Она начала печататься в той же «Зоре» под псевдонимом Леся Украинка.

Подруга Леси, Людмила Старицкая, вспоминала, что Леся и Лесин брат Михаил отличались от других детей даже языком и одеждой: «Говорили и мы по-украински, но это была какая-то смесь украинского с русским, языковая стихия, захватившая нас в гимназии, — а Леся и Михайло говорили на чистейшем родном языке, и учились они по-украински; что же касается одежды, то они и в этом отличались от нас. Насколько я помню Лесю и Михайла, они всегда были в красивом украинском платье…»[105] Судя по фотографиям, украинскую национальную одежду носили и мать, и младшая сестра Леси Ольга, но Михаил и Леся были на особом положении. Михаил (Михась, Михайло) не сразу пошел в гимназию, Лесю и вовсе в гимназию не пускали из-за тяжелой болезни. В девять лет она провалилась в крещенскую прорубь, сильно промочила ноги. Переохлаждение спровоцировало тяжелое, неизлечимое тогда заболевание — костный туберкулез. Месяцами она не могла встать с постели. Со временем болезнь поразит легкие, а затем почки. Почти вся жизнь Леси Украинки будет медленным умиранием.

Косачи были семьей обеспеченной. Петр Антонович служил по судебному ведомству, вышел в отставку действительным статским советником, что соответствовало чину генерал-майора, и потому ему не составило труда приглашать учителей и дать больной дочери хорошее домашнее образование. Но светским, европейским образованием дело не ограничилось. Лесе, как и ее братьям и сестрам (всего в семье было шестеро детей), дали и собственно украинское, национальное воспитание. На лето детей увозили в Колодяжное — волынское имение Косачей. Когда отец служил в Новограде-Волынском, ездили в село Жаборицу, перевели по делам службы в Луцк — стали ездить в село Чекно. Косачи учили детей быть настоящими украинцами, приобщали к народной культуре. Панские дети играли и гуляли вместе с крестьянскими, пели песни, слушали местные волынские легенды о мавках и леших. На Купалу прыгали через костер: «Через какие-нибудь две-три недели они уже почти не отличались от сельских ребят ни одеждой, ни поведением. Вместе со своими сверстниками Леся купалась в пруду, играла в салки, гуси-лебеди, хрещики. Или выходила навстречу стаду, возвращающемуся к закату солнца в село. Рассядутся босоногие ребятишки на лужайке, песни поют и ждут, когда вдали покажутся первые коровы, затем все стадо, а за ним немолодой уже пастух в постолах, увешанный сумками, со свирелью за ремнем»[106].

Такое воспитание формировало украинскую национальную идентичность куда лучше, чем чтение козацких летописей или сочинений Костомарова и Антоновича. В бедных, даже нищих волынских селах жили потомки украинских повстанцев, участников Хмельнитчины. В одной деревне Олена Пчилка нашла лоскут, который оказался обрывком запорожского знамени[107].

Интересно, что Леся Украинка, необычайно способная к иностранным языкам, говорила по-французски свободнее, чем по-русски. В марте 1903 года она чувствовала себя лучше и решила подзаработать денег. Леся спросила своего хорошего знакомого Михаила Павлыка: можно ли преподавать в Австро-Венгрии без диплома? Она прекрасно знает французский, немецкий (могла свободно писать статьи на этих языках), английский, итальянский, польский. Несколько слов сказала и о языке русском: «Русский язык я знаю не меньше, чем всякий украинец, окончивший русские школы (хотя я их и не оканчивала), но мое русское произношение, характерное для украинки, хуже произношения французского. И, собственно, меньше всего мне бы хотелось этот язык преподавать»[108].

Если Тарас Шевченко написал на русском две поэмы, несколько повестей и даже дневник вел по-русски[109], то Леся писала по-русски очень редко — скажем, по заказу подготовила несколько статей о польской, итальянской, украинской литературе для русского журнала «Жизнь». На русскую литературу Леся Украинка смотрела так же, как, скажем, на литературу немецкую, французскую или английскую.

100 лет украинской литературы

До последней четверти XIX века центром украинской национальной жизни была не австрийская Галиция, а именно Большая (российская) Украина[110]. Иван Котляревский, основоположник современной украинской литературы, жил в Полтаве, а его «Энеида», первая книга на современном (народном) украинском языке, вышла в Петербурге, а позднее в Харькове. В Харькове выходил «Украинский вестник». Первая украинская националистическая организация — Кирилло-Мефодиевское братство — появилась в Киеве. В Петербурге печатались альманахи «Ластiвка» и «Хата», там вышли все три прижизненных издания «Кобзаря», там умер Шевченко, там Пантелеймон Кулиш основал свою малороссийскую типографию. Но в семидесятые годы главным центром малороссийского книгоиздания был уже Киев. Этому способствовал быстрый рост населения Киева, в том числе и населения украинского. «По сведениям, собранным чиновником, наблюдающим за книжною торговлею, книги на малороссийском наречии составляли в 1872–1873 гг. 4,17 % общего числа киевских изданий, в 1873–1874 гг. этот процент при увеличении абсолютного числа малороссийских изданий в 8 раз оказался возросшим до 23,08 % общего числа. Книги на малороссийском наречии обнимают 4358 печатных страниц и изданы в 65 600 экземплярах»[111], — сообщал киевский гражданский губернатор Н. П. Гессе генерал-губернатору А. М. Дондукову-Корсакову.

На языке биржевых игроков такой рост называют взрывным. Государственного заказа на малороссийскую литературу не было, а значит, рост определялся спросом и предложением. У малороссийской литературы появился свой читатель. И это несмотря на циркуляр министра внутренних дел П. А. Валуева, в 1863 году ограничивший употребление малороссийского языка, которого, по словам министра, вообще «не было, нет и быть не может».

Спрос на украинскую литературу был таким, что Николай Лесков, начав сотрудничать с журналом «Киевская старина», посоветовал: «Чтобы он имел успех, его надо делать хохлацким»[112].

В 1898 году отмечалось столетие украинской литературы — событие, важное для немногочисленной еще украинской интеллигенции и совершенно незаметное для большинства русских людей. Если русский человек и был знаком с украинской культурой, то знал ее по «Вечерам на хуторе близ Диканьки», по веселым малороссийским комедиям да водевилям вроде «Москаля-чародея» Котляревского или по комической опере Гулака-Артемовского «Запорожец за Дунаем». Но за сто лет украинская литература ушла далеко вперед. Появились даже свои украинские футуристы. Всё как в России и как в Европе. Томмазо Маринетти требовал уничтожить музеи. Хлебников, Маяковский, Крученых, Бурлюк, Лившиц, Каменский объявили, что Пушкин стал «непонятнее иероглифов» и потому его вместе с Достоевским и Толстым надо «сбросить с корабля современности». А всего полтора года спустя украинский футурист Михайль Семенко, как раз накануне юбилея Шевченко, сжигал свой «Кобзарь».

Из манифеста Михайля Семенко «Я палю свiй „Кобзар“»: «Ты подносишь мне засаленного „Кобзаря“ и говоришь: вот мое искусство. Человек, мне стыдно за тебя… <…> Искусство — это нечто такое, что тебе и не снилось. Я хочу тебе сказать, что там, где есть культ, там нет искусства. <…> А ты вцепился в своего „Кобзаря“, от которого несет дегтем и салом, и думаешь, будто его защитит твое уважение? Твое уважение его и убило. И нет ему воскресения. Кто им увлечется теперь? Человек примитивный. <…> Время превращает титана в ничтожного лилипута, и место Шевченко теперь в „Ученых записках“. Поживешь с вами, отстанешь на десятилетия. Я не принимаю такого искусства. Как я могу теперь уважать Шевченко, если вижу, что он у меня под ногами?»[113]

Как известно, отвергавшие музеи футуристы очень скоро сами станут музейными экспонатами. Маяковский «по-дружески» шепнет тени Пушкина: «У меня, да и у вас в запасе вечность…» Семенко после революции издаст сборник стихотворений под названием «Кобзарь».

В истории украинской литературы давно миновало время веселеньких пьес и рассказов из народной жизни. Шевченко, поэт, никогда не смеявшийся, изменил развитие украинской литературы. Она стала серьезной. Шевченко, как и положено гению, оставался выше любых иерархий и классификаций, но молодые украинские писатели были озабочены местом украинской литературы. Как стать вровень с русской и польской литературой, уйти от провинциальности, занять свое место в литературе европейской? «Прорубить окно в Европу для украинской литературы», — незадолго до мировой войны напишет молодой украинский литературный критик Микола Евшан[114].

Украинцев вдохновлял образ Тараса Шевченко. Раз на украинском можно писать гениальные стихи, значит, можно писать и научные статьи, исследования, можно переводить на украинский язык Гёте, Сервантеса, Пушкина, Шекспира.

В 1889 году появилась идея издать в специальном приложении ко львовскому журналу «Зоря» серию переводов классиков европейской литературы на украинский. Леся Украинка была готова переводить Свифта, Гейне, Мольера. Советовала непременно перевести на украинский Петрарку, Бомарше, Бальзака, Вольтера, Шенье, де Лиля, Гольдони, Руссо, Флобера, Словацкого, Пушкина, Лермонтова, Тургенева. «Да, вот еще что: конечно, Сервантес должен быть у нас, а то что же это будет за европейская библиотека без „Дон-Кихота“». В отличие, скажем, от Ивана Нечуй-Левицкого, который требовал вообще отказаться от русской литературы, Леся Украинка настаивала: надо переводить даже современных русских авторов. Безусловно, Льва Толстого, но и «Короленко надо бы всего издать. <…> Гаршина тоже всего, я наперед беру „Красный цветок“»[115]. Иван Франко еще с юности переводил на украинский Софокла и Гомера, Гёте и Пушкина.

Русские националисты поднимали украинцев на смех. Газета «Киевлянин» приписала такие слова переводу «Гамлета» на украинский, выполненному Михаилом Старицким (автором «За двумя зайцами»): «Бути чи не бути, / Ось то заковика!» Оригинал был другим: «Жити чи не жити? Ось в чiм рiч»[116].

Но если над украинскими переводами Шекспира потешались, то переводы Гоголя русские националисты (да и не только националисты) воспринимали как личное оскорбление, как пощечину. Это был просто вызов: отказ учить, отказ понимать «владычный» русский язык.

Однако, несмотря ни на что, украинцы свое дело делали. У крупнейших украинских поэтов того времени, Ивана Франко и Леси Украинки, немало мотивов, навеянных европейской историей и литературой, Библией и даже историей Древнего Востока (что характерно для Леси Украинки). И Франко, и Леся Украинка были атеистами, пожалуй, даже воинствующими атеистами, но оба писали стихи в подражание псалмам Давидовым.

В 1860-е Филипп Морачевский перевел на украинский язык Евангелие, Апокалипсис, Деяния Апостолов и Псалтырь. А в 1903 году вышел первый полный украинский перевод Библии, над которым работали в разные годы Пантелеймон Кулиш, Иван Полюй и Иван Нечуй-Левицкий. Правда, издали украинскую Библию не в России.

«Ненужность» русской литературы

В 1878 году во львовском литературно-научном журнале «Правда» вышла большая анонимная статья под довольно беззубым названием «Сьогочасне літературне прямування» («Современное литературное направление»).

Оригинальное название статьи было и точным, и ярким, и запоминающимся: «Непотрібність великоруської літератури для України і для слов’янщини» («Ненужность русской литературы для Украины и славянства»). Журнал финансировало общество имени Шевченко, средства которого в те времена были очень скудными. Поэтому между выпусками случались большие перерывы. Вторая часть статьи будет напечатана «Правдой» лишь шесть лет спустя, в 1884-м.

Русский читатель, скорее всего, об этой статье даже не слышал. И на русский язык она никогда не переводилась.

Автор давно известен — украинский прозаик Иван Семенович Нечуй-Левицкий. Псевдоним Нечуй стал частью его фамилии, как некогда это произошло с основоположником современной украинской прозы Квиткой-Основьяненко.

По происхождению Нечуй-Левицкий вовсе не галичанин. Родился на Киевщине, жил в Полтаве, в Седлеце (Царство Польское), в Кишиневе. Мечтал перебраться в Киев, и это ему удалось. Последние тридцать три года своей жизни он проживет в этом прекрасном городе и станет городской достопримечательностью. О нем еще при жизни рассказывали анекдоты. Нечуй-Левицкий всегда ходил с зонтиком. Газеты и журналы читал не регулярно, а раз в год садился за подшивку и прочитывал весь комплект. Потом пересказывал друзьям прошлогодние новости. Жил небогато, но даже в самой маленькой квартирке у него непременно стояло пианино. Очень любил музыку, особенно «Аппассионату» Бетховена.

В 1918-м престарелый писатель окажется в богадельне. Ни жены, ни детей у него не было — Нечуй-Левицкий был суров и нелюдим. В богадельне Иван Семенович и умрет 15 апреля 1918 года. Говорили, что от голода, хотя на этот счет есть и другие сведения.

В молодости и в зрелые годы на жизнь Иван Семенович зарабатывал учительством и преподавал как раз русскую словесность. Как он к ней относился, мы скоро поймем. Если состав слушателей позволял, то учитель Левицкий откладывал в сторону русские книжки, доставал «Кобзаря» Шевченко и читал ученикам его гениальные вирши. Иногда читал и фрагменты собственных сочинений. Он писал исторические романы и реалистическую прозу из современной украинской жизни. Любил и розмовлять украинскою мовою с учениками.

Ивана Семеновича вполне справедливо считали «заядлым хохломаном», что не помешало его карьере. Он дослужился до статского советника (чин между полковником и генерал-майором) и был награжден несколькими орденами, включая высокую вторую степень ордена Св. Анны — для провинциального учителя словесности совсем неплохо. В украинском мире он был известным, популярным писателем, которого печатали и во Львове, и в Киеве. Свою статью о ненужности русского языка он не подписал, потому что в то время еще преподавал словесность в гимназии города Кишинева.

«Было время, когда у Великороссии и Украины могла быть одна литература. И это время тянулось сотни лет»[117], — начинал свою статью Левицкий. Некогда у русских (великороссов) и украинцев в самом деле был единый литературный язык, на котором писали и в Киеве, и в Новгороде, и во Владимире-на-Клязьме. Но это был не живой народный язык, а язык, как бы мы сейчас сказали, элиты, язык верхов общества — церковнославянский (Нечуй-Левицкий не отличал его от древнерусского). А вот народные языки отличались очень сильно, потому что сам психический склад русских и украинцев совершенно различен. Так считал Иван Семенович.

Гоголь однажды будто бы написал статью, где противопоставлял «нежные» славянские (в первую очередь украинские) песни «каннибальским» русским песням. Эта статья не сохранилась; неизвестно, существовала ли она вообще. Однако полвека спустя Нечуй-Левицкий в меру своих сил попытался именно такую статью и написать.

«Украинская муза, — утверждал Нечуй-Левицкий, — никогда не подбирает эпитетов и синонимов неграциозных; никогда не позволит себе сказать, к примеру, про соловья или про девушку такими словами, какими говорит великорусская народная песня: „Уж ты глупенький, нерозумненький дурак соловейко!“ или „Уж ты пьяница, пьяница, душа красная девица!“»[118]

Дальше — больше. Украинская песня всегда оказывается у него и нежной, и красивой, изящной, полной духовности, в то время как русская песня грубо-материалистична. На Украине — «духовность и широкая свобода», а в России — «северный черствый практицизм»: «В великорусских песнях про гарного парубка говорится, что он „поглядит — как рублем дарит“. На Украине будет совсем наоборот: про злого человека говорят, что он „глянет — не иначе пятака даст“. <…> Про парубка поют: „Он из гривенки на гривенку ступает; с полтинничком <…> по улице гуляет, целковиком <…> ворота запирает, по пяти рублей девушек дарит!“ Такая картина, где парубок ступает по гривнам, в украинских песнях невозможна, она не имела бы никакого эффекта»[119].

Наступило время литературы народной и национальной, и литература украинская должна быть литературой на родном, украинском языке. И украинцы-де много раньше русских начали такую литературу создавать, доказательством чего стала «Энеида» Котляревского: «…под его пером и появился Эней — украинский парубок, а Дидона — дивчина, и получилась перелицованная на украинский лад „Энеида“». Вот только Нечуй-Левицкий не знал, что образцом для Котляревского, «батька» украинской литературы, была не «Энеида» Вергилия, а «Енейда» русского поэта Осипова.

Забыв собственную пословицу, что насильно мил не будешь, Москва навязывает Украине свою русскую литературу, но что это за литература, спрашивает Иван Семенович. И отвечает: «Недостаток элегантности, эстетичности, фантазии и глубины сердца сразу позволяет узнать великорусские поэтические сочинения, по большей части холодные как лед и монотонные, как снежное полярное поле. Поэмы Пушкина не иначе как диковинные цацки, вырезанные изо льда, и они такие же холодные, как лед»[120].

Величайший русский писатель — это, вне всякого сомнения, «украинец Гоголь», который только и сумел направить русскую литературу на верный путь развития — Нечуй-Левицкий имел в виду реализм «натуральной школы». Что делать, не для одного лишь украинского писателя автор «Носа» и «Записок сумасшедшего» был тогда реалистом. Мнение о реализме Гоголя утвердилось надолго. Только русский Серебряный век откроет его заново. Зато мысль о героях Гоголя как украинских типах не так уж банальна: «Манилов, мягкий, деликатный, с богатыми мечтами в голове, никудышный и одновременно сердечный, — это щирый украинец, а не кацап. Таких сладких людей мы не найдем в русской литературе после Гоголя»[121]. Что уж говорить о Собакевиче и Коробочке — настоящие полтавские помещики! И только противный Ноздрев скорее великоросс.

Русские же писатели постгоголевской эпохи по-своему, может, и неплохи, но Украине совершенно чужды и абсолютно не нужны украинцам.

Льву Толстому в «Анне Карениной» и «Войне и мире» «не хватает общей идеи», поэтому читатель не знает, любить ему героев этих книг или нет. Из романов Льва Толстого не выносишь «высокой идеи, не набираешься мыслей ни общественных, ни политических, <…> не поднимаешься разумом ввысь, как будто прочитал какой-нибудь французский роман старой школы вроде „Монте-Кристо“ или „Парижские тайны“»[122].

Словом, аристократическая, «панская» литература Толстого и Гончарова ни уму, ни сердцу украинцев ничего дать не может.

В поэзии Некрасова слишком мало поэтичности — даже его лучшая, с точки зрения Нечуй-Левицкого, поэма «Кому на Руси жить хорошо» «неэстетична и даже грубовата». В романах Достоевского, «при глубине психологического анализа», нет элегантности, а «фантазия такая убогая…».

Больше всего нравится Нечуй-Левицкому русская реалистическая проза (от тургеневских «Записок охотника» до сочинений Николая Успенского, Глеба Успенского, Федора Решетникова) и драматургия Александра Островского. Это всё хорошая литература, потому что без прикрас изображает все ужасы жизни москалей и все самые дурные их свойства.

«В комедии (Островского. — С. Б.) „Свои люди — сочтемся“ главное действующее лицо — очень богатый московский купец-банкрот Самсон Силыч Большов; это тип московского купца-самодура, для которого нет никаких законов на свете. Он человек непросвещенный, темный, как мужик, а в семье такой деспот, о каком славянство и Украина даже не слышали. <…> Самодуры очень религиозны, но по-московски, они только постятся, то есть едят очень дорогую рыбу, а не мясо, и исполняют только внешние обряды религии, целуют чудотворную <…> икону Богоматери, а Бога совсем не боятся. <…> Жёны этих самодуров — рабыни, как турецкие гаремницы. Дочки и сыновья — несчастные люди, которых они женят и выдают замуж за кого хотят»[123].

Украинское мещанство, по словам Нечуй-Левицкого, совсем не похоже на русское, украинская буржуазия не так груба и жестока, как русская, ее нравы мягче, ведь «Украина старше Московщины», цивилизация пришла на украинскую землю непосредственно из Византии и, через Польшу, из Европы.

Пьесы Островского, сочинения Успенского, Решетникова очень полезны для русских: пусть узна́ют самих себя, может, устыдятся. Но для «цивилизованных» украинцев и для других не менее «цивилизованных» славянских народов это просто «зверинец, полный всяких монстров».

Словом, Нечуй-Левицкий не только убежден в национальном превосходстве украинцев над русскими, украинской литературы над русской, но и уверен: России и Украине нечего делать вместе.

«Любить Украину до глубины кармана»

Украинцы — нация еще более литературоцентричная, чем русские. Их национальный подъем начался в середине XIX века с фантастического успеха «Кобзаря» Шевченко, когда тысячи молодых людей стали учить родной язык, интересоваться украинской историей и культурой. Лев Гумилев считал, что сила нации (он называл ее менее политизированным греческим словом «этнос») зависит от количества социально активных людей, пассионариев. Таких на Украине появлялось все больше. Некоторые становились революционерами; первая украинская политическая партия в России так и называлась — Революционная. Разумеется, она была нелегальной. Но, быть может, куда важнее для нации были не политические авантюристы, не фанатики, не искатели приключений, а мирные, но активные люди. Такими были Михаил Грушевский, Александр и София Русовы, таким был Евгений (укр. Евген) Харлампиевич Чикаленко. На Украине он пользуется столь большим почетом и уважением, что в честь него собираются переименовать площадь Льва Толстого в Киеве.

Евгений родился в семье помещика-землевладельца. Учился в Одессе, затем в Елизаветграде, который был в конце XIX века одним из центров украинской культурной жизни. В одном классе с Евгением учились братья Тобилевичи, которые прославятся под псевдонимами Панас Саксаганский, Микола Садовский, Иван Карпенко-Карый. Первые двое — знаменитые, даже легендарные актеры. Карпенко-Карый — драматург, которого сам Иван Франко назвал «одним из отцов современного украинского театра». Именно в Елизаветграде собрал свою знаменитую труппу Марк (укр. Марко) Лукич Кропивницкий.

Чикаленко поступил в Харьковский университет, где начал читать нелегальную литературу и увлекся идеями украинского социалиста Драгоманова. Евгения арестовали, но обошлись с ним мягко — отправили под надзор полиции в его же родное имение Перешоры (Херсонская губерния). Там Чикаленко и нашел себя.

На мировом рынке росли цены на зерно, и землевладельцы распахивали всё больше земель под пшеницу. Но монокультура быстро истощает почву, начала падать урожайность даже богатейших украинских черноземов. В засушливый год едва удавалось наскрести зерна для нового посева. Чикаленко сравнивал позднее такое хозяйствование с игрой в карты: в урожайный год обогащались, но в засушливый можно было совершенно разориться.

Евгений же Харлампиевич, получив в наследство 200 десятин земли, повел дело по-новому, по-научному. Он изучал современную литературу по агротехнике, вводил севооборот, чтобы земля восстанавливала плодородие, но и не простаивала под паром. Так хозяин получал хорошие урожаи не только пшеницы, но и льна, кукурузы, овса, ячменя. Из Америки Чикаленко выписывал плуги, молотилки и прочую сельскохозяйственную технику. Сам занимался селекцией, и не без успеха. Лучшие овцы были в хозяйстве Чикаленко, лучшие волы — тоже в хозяйстве Чикаленко.

Большую часть земель он отдавал в аренду крестьянам, но позаботился об их агротехнической грамотности. В 1897 году Чикаленко издал в Одессе книжечку «Розмова про сельське хазяйство. Чорний пар, плодозмін і сіяна трава». Она стала настоящим бестселлером, была признана и крестьянами, и профессиональными агрономами. На сельскохозяйственной выставке в Екатеринославе «Розмова» получила золотую медаль. Вскоре Чикаленко выпустил еще несколько своих «Розмов»: про домашний скот, про кукурузу и свеклу, про виноград и т. д. Книжки печатались не только в Одессе, но и в Петербурге. Общий тираж достиг 500 000 экземпляров — цифра для тех времен невероятная, фантастическая. «Розмовы» Чикаленко стали самыми важными и читаемыми книгами наряду с шевченковским «Кобзарем».

Чикаленко хотел, чтобы вчерашние батраки стали крепкими хозяевами. Он и сам богател, покупал новые земли, но богател и крестьянин-арендатор. Вскоре Чикаленко приобрел еще одно имение — Кононовку (укр. Кононiвка), 1100 десятин земли, в пять с половиной раз больше, чем получил по наследству.

Известно, что чем больше у человека денег, тем неохотнее он их тратит. А Чикаленко говорил: «Украину надо любить не только до глубины души, но и до глубины кармана». Чикаленко стал одним из немногих, кто тратил на «украинское дело» не только силы, но и деньги. Не чужие, не австрийские, а свои собственные, кровные — многие тысячи, десятки тысяч полновесных золотых рублей.

Он частично финансировал литературно-научный журнал «Киевская старина» и за свой счет платил гонорары украинским писателям: прозаикам Владимиру Винниченко, Михаилу Коцюбинскому, критику Сергею Ефремову. Все они получали деньги из кармана Чикаленко.

В России украинцу-меценату было не развернуться, и Чикаленко поддерживал украинское дело в австрийской Галиции. На его деньги во Львове построили Академический дом (общежитие) для студентов-украинцев — Евгений Харлампиевич хотел, чтобы учиться во Львов приезжали не одни лишь галичане, но и жители Большой Украины. Так Чикаленко помог небогатой украинской молодежи получить не только образование, но и, так сказать, национальное воспитание: Львов тогда уже стал центром легальной украинской политической жизни.

Сам Чикаленко до революции занимался и общественной, и, насколько было возможно, политической деятельностью, был неформальным лидером Товарищества украинских прогрессистов. Но когда наступит революция и появится возможность сделать настоящую карьеру, он уйдет из политики и отправится в свои Перешоры. К власти Евгений Харлампиевич никогда не стремился, хотя один из его сыновей, Лев (Левко), заседал в Центральной раде.

В 1906 году власти разрешили издавать газеты на украинском, и Чикаленко финансирует сначала газету «Громадска думка» («Общественная мысль»), а затем газету «Рада». Газету читали, однако подписываться на нее боялись, потому что такая подписка сама по себе была свидетельством неблагонадежности. Газета выходила в убыток, но Чикаленко из года в год тратил на нее деньги. Успешный предприниматель и рачительный хозяин, он ставил украинские интересы (так, как их понимал, конечно) выше интересов своего кошелька.

Из письма Евгения Чикаленко Владимиру Винниченко, 9 июля 1908 года: «Горе мне, страшное горе, потому что со смертью газеты настанет и моя духовная смерть. Как украинский Дон Кихот я умру. Спрячусь на селе, чтобы не видеть свидомых украинцев, не слышать про них, одним словом, вернусь в „первобытное состояние“ заядлого с[ельского] хозяина…»[124]

Внешне он мало походил на Дон Кихота. На одной из самых известных его фотографий смотрит на нас исподлобья крепкий мужчина с обвислыми козацкими усами. Почти хрестоматийный образ «хохла». Есть, впрочем, и другие фотографии, где облик его несколько более «интеллигентен».

К России и русским Чикаленко относился в лучшем случае сдержанно, а то и прямо враждебно. Слову «москаль» он предпочитал даже более обидное слово «кацап», которое вслед за историками Яворницким и Грушевским производил от татарского kasap — резчик, мясник, в общем, головорез.

Но как ни старались украинские националисты обособиться от России и русских, русский и украинский миры были тесно связаны, как связаны прошлое, настоящее и будущее двух восточнославянских народов, двух культур.

Была ли Украина колонией?

1

К началу XX века украинцы были вторым по численности народом Российской империи — больше двадцати двух миллионов. А накануне Первой мировой — уже двадцать четыре миллиона. Около четырех миллионов украинцев жили в соседней Австро-Венгрии.

В переписи 1897 года, первой всеобщей переписи населения в истории Российской империи, не было вопроса об украинцах — считалось, что малороссияне составляют часть единого русского народа, — но был вопрос о родном языке. Почти 18 % населения назвали родным «малороссийское наречие». Между тем выдающийся филолог, академик Алексей Александрович Шахматов доказывал, что это не наречие, а самостоятельный славянский язык, равноправный с русским, польским, чешским или сербским, и добивался «отмены стеснения малорусского печатного слова»[125]. Его мнение вполне разделяли академики Лаппо-Данилевский, Ольденбург, Корш, Фортунатов.

Этнографическое своеобразие малороссиян подчеркивалось не только в либеральной политической публицистике, но и в научных исследованиях: «Быт, жилища, костюм, способы землепользования, внутренние сельские распорядки, характер, народная поэзия, музыка, отношения к промыслам и т. д. представляют у них многие отличия от великороссов», — признавали составители авторитетнейшего энциклопедического словаря, изданного Брокгаузом и Ефроном[126].

В 1915 году Владимир Иванович Вернадский написал статью «Украинский вопрос и русское общество», рассказал об истории взаимоотношений России и Украины, кратко и точно определил и саму суть «украинского вопроса». При жизни автора эта статья не была напечатана, но сохранилась в архиве Академии наук СССР и была опубликована в 1990 году в журнале «Дружба народов». Вернадский пишет академично, не сколько сухо, но оцените его лаконизм и логику.

«Сущность украинского вопроса, — писал Вернадский, — заключается в том, что украинская (малорусская) народность выработалась в определенно очерченную этнографическую индивидуальность с национальным сознанием, благодаря которому старания близких и дальних родичей обратить ее в простой этнографический материал для усиления господствующей народности оставались и остаются безуспешными. Национальное самосознание украинцев развивалось на почве этнографических отличий, особенностей психики, культурных тяготений и наслоений, связывающих Украину с Западной Европой, и исторически сложившегося уклада народной жизни, проникнутой духом демократизма»[127].

Украинцы жили в Петербурге, Москве, Варшаве. Во времена столыпинских реформ немало украинских поселений появилось в Сибири и в Туркестане. «Хохлы»[128] издавна селились в Астраханской губернии, в Области войска Донского, а на Кубани и вовсе жили потомки настоящих запорожцев — кубанские черноморские казаки. В Киевской, Черниговской, Харьковской, Полтавской, Екатеринославской, Херсонской, Таврической, Волынской, Подольской губерниях украинцы составляли большинство населения, если не считать Крыма и больших городов.

В отличие от городской интеллигенции и промышленных рабочих, селяне слабо подавались ассимиляции. И это не удивительно. Даже народные учителя, которые должны были преподавать детям русский язык, сами часто говорили по-русски с украинским акцентом и пересыпали русскую речь украинскими словами. Поскольку ученики другого языка, кроме украинского, не понимали, то и учителя вынуждены были переходить на мову[129]. На Украине «просто не было критической массы этнически русского населения, которое могло бы русифицировать десятки миллионов украинцев»[130].

Многочисленные украинские слободы заходили далеко на территорию Воронежской и Курской губерний, где они или располагались чересполосно с русскими деревнями и селами, или оставались вкраплениями в массиве русских поселений. Отношения между русскими и украинскими крестьянами были хорошими, дружественными. Русские и украинцы (их всё еще называли малороссиянами или хохлами) ходили в гости друг к другу на престольные праздники. Случалось, что русские и украинские деревни относились к одному приходу. Но девок из великорусских деревень малороссийские парубки нечасто брали себе в жены, а малороссийские дивчины редко выходили замуж за парней-великороссов. Этот взаимный брачный бойкот с удивлением описывали этнографы и в конце XIX века[131], и даже в двадцатые годы века XX-го[132].

Большинство украинцев — это селяне, крестьяне. Украинская интеллигенция была немногочисленна. Аристократ-украинец был редкостью. Казацкая старшина давно обзавелась гербами, титулами и почти полностью русифицировалась. В редкой дворянской семье сохранялись украинские обычаи.

В числе немногих исключений была семья Скоропадских. Они происходили от Василия Скоропадского, брата гетмана Ивана Скоропадского[133], который служил еще при царе Петре I. Павел Петрович Скоропадский, блестящий русский генерал, вспоминал, что в их родовом имении всегда привечали малороссийских бандуристов, слушали их думы. Хозяева и сами любили петь украинские песни, на стенах висели старинные изображения «козака Мамая» и портреты гетманов: «Висел между гетманами портрет Мазепы, столь ненавистный всякому русскому, в доме ему не преклонялись, как это делают теперь украинцы, видя в нем символ украинской самостийности, а молчаливо относились с симпатиями…»[134]

Скоропадские читали книги Николая Костомарова, выписывали «Киевскую старину» — замечательный украинский научный журнал (на русском языке). Правда, в отличие от соседей — богатой знатной украинской семьи Галаганов, — Скоропадские украинскому языку детей не учили, но давали читать украинские книги.

Один из героев повести Ивана Франко «Раздорожье» («Перехресні стежки») говорит, что украинцы (руськие) тогда станут нацией, когда у них появятся свои богачи, свои миллионеры. Миллионеры появлялись, но многие из них быстро ассимилировались в русской среде, теряя связь с народом. Пример тому — богатейшие сахарозаводчики Терещенко. Эта купеческая семья была родом из города Глухова, одной из бывших столиц Гетманщины. Артемий Яковлевич Терещенко, по прозвищу Карбованец, был из козацкого рода, выбился в купцы первой гильдии еще при матушке Екатерине. Его потомки приумножали капитал, строили рафинадные фабрики, покупали землю, акции коммерческих банков, но постепенно русифицировались. Последний представитель этого славного рода — Михаил Иванович Терещенко, банкир и будущий министр Временного правительства — был уже типичным русским европейцем.

Немногочисленные украинские аристократы и буржуа были редкими вкраплениями в многомиллионной массе селян. «Почти вся промышленность и помещичья земля на Украине принадлежат великороссам, малороссам и полякам, отрицающим всё украинское»[135], — признает позднее Павел Скоропадский.

Это обстоятельство предопределит характер украинской революции.

2

«Украина как раз была для России (а значит, в особенности для ее господствующих классов) колонией, которую Россия обирала немилосердно»[136], — писал украинский социал-демократ Винниченко. Его однопартиец Исаак Мазепа называл Украину «колонией Московщины». Украинские революционеры говорили о колониальном статусе Украины как о чем-то общеизвестном, несомненном и не требующем даже специального обсуждения.

Из романа Гео (Георгия) Шкурупия «Жанна-батальонерка»: «Целая культурная нация, которая несла европейское образование в Азию, теперь задавлена вонючим сапогом российского самодержавия. Украина — несчастнейшая из колоний, потому что ее заняли некультурные варвары, которых она когда-то учила азбуке. <…> Только татарское иго можно сравнить с тем игом, потому что оно грязное и не несет с собой никакой культуры»[137].

Украинский писатель-футурист сочинял это после революции, в разгар украинизации на советской уже Украине. Ругать «русский великодержавный шовинизм» тогда было принято. Царскую Россию называли «тюрьмой народов». Политическая пропаганда советских интернационалистов удивительным образом совпала со взглядами украинских националистов.

Не скажу, будто коммунисты и социал-демократы, украинские и русские, откровенно лгали. Допущу, что они искренне заблуждались. Все губернии, где малороссияне/украинцы составляли большинство населения, пользовались теми же правами и несли те же повинности, что и губернии Великороссии. Украинский крестьянин жил не беднее крестьянина-великоросса. На обед ел борщ с мясом и салом (в постные дни — с грибами и конопляным, а позднее и с подсолнечным маслом), хлеб, кашу с молоком или салом, на полдник — хлеб с салом (в постные дни — хлеб с луком и огурцами), на ужин — жареную или вареную картошку, капусту. В праздники, особенно зимние, ели жареного поросенка, лапшу с говядиной, домашнюю колбасу, брынзу, масло, мёд. Русский мужик в те же годы ел на обед щи, беленные молоком или сметаной, ячневую, овсяную или гречневую кашу с молоком, постным маслом, соленую рыбу, картошку, хлеб, солонину. На праздники — говядину, свинину, баранину, пироги, блины или оладьи, мёд. В богатых русских промысловых селах питались лучше — в скоромные дни со стола не сходили ветчина, студень, баранина, курятина, а то и гусятина. Но были совсем нищие деревни, где большую часть года питались щами, хлебом, квасом, овсяным киселем да картошкой с льняным маслом. Жизнь русских мужиков меньше всего напоминала жизнь колонизаторов несчастной Украины.

Средний рост призывников-украинцев был выше, чем у русских[138]. Физически (по росту, весу, обхвату груди) украинцы были мощнее русских[139]. Продолжительность жизни украинцев была больше, чем у русских[140]. Это нельзя объяснить лишь генетическими причинами, ведь генетически русские и украинцы очень близки.

Аристократы и буржуа были в среднем выше, чем бедные крестьяне, пролетарии или батраки. Горожане — выше, чем деревенские жители. Грамотные — выше, чем неграмотные[141]. Причина проста. Если ребенок растет в богатой буржуазной семье, ест телятину и пьет сливки, то при прочих равных он будет выше и здоровее ребенка, который вырос на хлебе с луком и квасом. Наконец, и с грамотностью все понятно. Сколько-нибудь обеспеченные семьи крестьян или мещан находили возможность дать детям хотя бы начальное образование.

Логично предположить, что украинцы были выше и мощнее русских, потому что несколько лучше питались, лучше жили. А почему бы им и не жить хорошо? Климат на Полтавщине для сельского хозяйства куда благоприятнее, чем на Вологодчине. И земля плодороднее.

Кроме того, к началу века заметно изменился и сам характер народа. Русские путешественники, ученые, чиновники писали о малороссиянах первой половины XIX века как о народе честном, достаточно трудолюбивом, но пассивном, простодушном, не способном к коммерции. Но к началу века русские и украинцы как будто начинают меняться местами. Это было заметно уже на юге Воронежской губернии, на русско-украинской этнографической границе: «…торговля вся и вся промышленность в руках хохлов. Великоросс преимущественно пахарь. <…> Здесь на юге торгово-промышленных великорусских сел нет, а торгуют хохлацкие слободы»[142], — писал этнограф Б. С. Познанский.

Русская нация отдала слишком много сил на строительство великой империи, на оборону ее границ, на активную внешнюю политику с далекими военными экспедициями, что отрывали десятки, а со временем и сотни тысяч русских людей от дела, от работы, от мирного труда. Рано или поздно и двужильный надорвется. «Центр наш стал ослабевать еще с XVIII столетия, — писал Алексей Суворин в 1903 году. — Из него брали все, что можно было взять, — деньги, войска, интеллигенцию — и почти ничего в него не возвращали, то есть не удобряли землю, не насаждали земледельческих школ, не распространяли грамотности, не учреждали высших учебных заведений, даже обходили железными дорогами. Наш Центр изнемогал под бременем расходов и напряжением всех своих сил создавал мощь государства, а государство, расширяясь в границах, забывало этот Центр… <…> Я назвал наш Центр Геркулесом, и правительство смотрело на него как на Геркулеса, способного совершить всякий подвиг. <…> Но и у Геркулеса не Божьи силы. И Геркулесы теряют их. <…> Геркулес стоит в своей посконной рубахе у своих хором — жалкой избенки, покрытой соломой, которой нередко лакомится издыхающий друг его, лошадь…»[143]

Иван Бунин не ставил историософских вопросов, не пытался объяснить современность ошибками прошлого, не винил дурное правительство. Зато он замечал и сравнивал особенности русского и украинского быта, домашнего уклада. «Я сразу заметил резкую разницу, которая существует между мужиком-великороссом и хохлом, — писал Бунин. — Наши мужики — народ по большей части изможденный, в дырявых зипунах, в лаптях и онучах, с исхудалыми лицами и лохматыми головами. А хохлы производят отрадное впечатление: рослые, здоровые и крепкие, смотрят спокойно и ласково, одеты в чистую, новую одежду…»[144] Убранство «хохлацкой» хаты кажется богатым в сравнении с «неряшливым убожеством суходольских изб» великороссов[145].

Борис Миронов, один из крупнейших современных русских историков, доказывает, что с течением времени и украинцы, и русские жили всё лучше. Промышленный бум, начавшийся еще при Александре III, создал новые рабочие места для сотен тысяч малоземельных крестьян. Они пошли в город зашибать деньгу. Сельскохозяйственное производство росло из года в год. Столыпинская реформа освободила мужика от общинных переделов (хотя на Украине и прежде переделов не было), сделала хозяином своей земли.

К началу XX века уровень жизни населения быстрее всего рос на Украине, в Прибалтике, на русском Северо-Западе (Санкт-Петербург), в промышленном центре (Москва), Приуралье и Черноземном центре[146].

В начале XX века Украина уже не была исключительно хлеборобной провинцией. «Заводы в Екатеринославе, Одессе, Николаеве и других городах росли с чисто американской скоростью»[147], — писал Исаак Мазепа. Донбасс стал важнейшим промышленным регионом России, его шахты снабжали углем заводы и фабрики по всей России. Это в наши дни нефть стала «кровью экономики» — в начале XX века ее место занимал уголь. Металлургические заводы Донбасса и Криворожья далеко опережали устаревшие уральские заводы. Российские, немецкие, английские капиталисты вкладывали огромные средства в строительство новых предприятий.

На месте казенного Луганского завода вырос большой промышленный (16 заводов и фабрик) город Луганск. На месте села Александровки британский бизнесмен Джон Юз (Хьюз) построил металлургический комбинат, давший начало большому промышленному центру — Юзовке (современный Донецк).

Харьков был крупным центром промышленности и торговли[148]. Процветающая Одесса стала важнейшим торговым портом России, одним из крупнейших городов империи, уступая только Петербургу, Москве и Варшаве. Богатые земли Полтавщины и Новороссии давали столько зерна, что Россия не раз сбивала на мировом рынке цены на пшеницу, то увеличивая, то уменьшая экспорт зерна. А этот экспорт шел как раз через Одессу. Ее золотой век будет продолжаться вплоть до самой революции. Киев вернул свою былую славу прекрасного, богатого и культурного города. Промышленный Екатеринослав опережал Киев и даже Одессу: «…электрические звонки, телефоны, электрическое освещение в домах и на улице, даже электрический трамвай, нарядные открытые вагончики которого бегали вверх и вниз по главному бульвару города, рассыпая синие электрические искры и наполняя всё вокруг звоном и виолончельными звуками проводов»[149]. Валентин Катаев сравнивал этот город с Клондайком, «где можно было загребать золото лопатами»[150].

Словом, украинские земли не были ни бедными, ни отсталыми, ни ущемленными.

Хотя были в этом «украинском мире» и свои «депрессивные» регионы.

Деревня на пригорке —

В заплатанной сорочке:

Избушки как опорки,

Овины — моха кочки.

Поломанные крылья,

Костлявые скелеты —

То ветряки. И пылью

Грустит над ними Лето[151].

Так Владимир Нарбут писал о сравнительно благополучной Черниговщине. Еще беднее жила Волынь, особенно ее северные уезды, украинское Полесье. Крестьяне страдали от малоземелья: земля, как и в старину, была у ненавистных помещиков-поляков. В этой богатой лесом стране строили не традиционные хаты, а почти настоящие избы: пятистенный сруб покрывали соломенной крышей. Но до конца XIX века здесь еще хватало закопченных курных изб, топившихся по-черному. В селе Колодяжном нищета была такой, что не хватало даже деревянных мисок: «Ели из „долбанок“ — небольших углублений, наподобие лунок, в горбыле, специально вставленном вместо доски в стол. После еды эти лунки вытирали тряпкой, иногда мочалкой»[152].

Не удивительно, что Волынь дала очень много переселенцев. Одни эмигрировали в далекую Канаду и вместе с украинцами-галичанами, мигрантами из австрийской Галиции, положили начало самой богатой и влиятельной из украинских закордонных общин. Другие, воспользовавшись столыпинской реформой, ехали в Сибирь, в Поволжье или Туркестан. Их дела поначалу тоже складывались неплохо. Богатая земля давала хорошие урожаи, правительство защищало от киргизов. При конфликтах с «туземцами» колонисты-великороссы помогали колонистам-украинцам, вместе отстреливались. И все-таки украинцы не считали русских своими. Они еще долго называли их кацапами, которые живут «не по закону Божьему и каждый по своей привычке». Например, работают в церковные праздники[153]. Это шокировало западных украинцев.

Оставшиеся на Волыни шли работать на сахарорафинадные заводы или батрачили на плантациях сахарной свеклы, что появились во многих латифундиях правобережной Украины. Города и здесь, как и по всей Украине, были иноэтничными и иноязычными. Главным городом Волынской губернии был Житомир. Половину населения Житомира составляли евреи, затем следовали русские, а украинцы и поляки делили третье-четвертое места.

У российского читателя, если он не бывал на Западной Украине, ассоциации с этим городом будут литературные. Сначала, скорее всего, детские стихи Маршака «Дама сдавала в багаж…» (Приехали в город Житомир. / Носильщик пятнадцатый номер / Везет на тележке багаж…). Затем, конечно, Лариосик из «Белой гвардии» — именно из Житомира приезжает в Киев трогательный и нелепый персонаж Булгакова. От самого названия этого города как будто веет захолустьем. И недаром: «Тихий захолустный малороссийский городок, живописно раскинувшийся на берегах реки Тетерева»[154], — так описывает Житомир архиепископ Евлогий, приехавший тоже из далеко не столичного Холма. Между тем жизнь в дореволюционном Житомире была недурной. Этот город славился дешевизной и хорошим климатом, поэтому туда охотно переезжали доживать свой век отставные петербургские чиновники. Мягкие зимы южной Волыни не сравнить с петербургскими, а окружавшие город густые лиственные леса спасали от ветров и умеряли летнюю жару. Магазины Житомира понравились и Шульгину, привыкшему к роскоши Киева и Петербурга: «Житомирские перчатки славились на весь край. Нарядные польки продавали и отменные духи. Они улыбались как балерины, и серьги в их ушах вздрагивали горделиво»[155]. И если так жила беднейшая Волынь, говорить об Украине как о несчастной российской колонии просто невозможно.

Как наживают врагов

1

В правление царя-реформатора отношение к украинцам и украинскому вопросу резко изменилось. Российские власти испугались украинского сепаратизма, хотя поводов к таким страхам практически не было.

В 1876 году в немецком курортном городе Бад-Эмсе император Александр II подписал указ, который почти на тридцать лет определил характер русско-украинских отношений[156]. Были запрещены преподавание, публикации научных книг и учебников, театральные представления[157], концерты, публичные чтения на малороссийском (украинском). Даже печатать ноты с малороссийскими текстами нельзя. Публиковать исторические документы и «произведения изящной словесности» разрешалось, но только по правилам русской орфографии. Так под запрет попали все системы украинского правописания, что разрабатывались уже более полувека Павловским, Максимовичем, Кулишом. Разумеется, запрещен был ввоз украинских книг, которые уже в те времена печатались в Лейпциге и Львове, а публикации «произведений изящной словесности» подлежали предварительной цензуре.

Михаил Грушевский, один из лидеров украинства, называл эмский указ одним «из самых гнусных по своему замыслу и страшных по своим последствиям актов гнета и самовластия». Он сравнивал этот указ с вампиром, что пил «кровь благороднейших представителей украинского народа» и проводил «от колыбели до могилы целое поколение украинского общества»[158].

На самом деле это была фатальная, роковая ошибка российских властей. Эмский указ был направлен против мазепинства, против украинского сепаратизма. Но именно он и превратил украинское национальное движение в откровенно русофобское, даже в обреченное на русофобию и австрофильство.

По словам Олены Пчилки, ей как-то пришлось спеть украинскую народную песню «Дощик, дощик капае дрібненько» на французском, ведь на украинском петь в благородном собрании не полагалось. Никому в голову не пришло бы помешать петь парубкам с дивчинами где-нибудь на «вечорницях», но образованный человек прослыл бы украинофилом, а то и мазепинцем, человеком неблагонадежным.

Однажды весной 1862 года, то есть еще до начала гонений на украинофилов, полиция задержала и составила протокол на дворянина Михаила Велигорского, который вздумал ходить по Киеву в малороссийском наряде. Это напоминало гонения на славянофилов в последние годы правления Николая I, когда русского дворянина могли арестовать и забрать на съезжую за традиционный русский наряд. Впрочем, киевский генерал-губернатор Гессе не усмотрел в малороссийской одежде ничего предосудительного и велел это дело «оставить без последствий и о том разъяснить полицмейстеру»[159].

Совершенно абсурдный запрет, вполне достойный героев Салтыкова-Щедрина, приводил к столь же абсурдным, диким инцидентам. В 1897 году на Всероссийском съезде работников сцены знаменитый украинский актер Панас Саксаганский жаловался: «Слова „запорожец“, „козак“, „родной край“ — жупел для цензуры, и если пьеса более или менее прилично скомпонована, но имеет эти слова, то лучше не посылать ее в цензуру: все равно не позволят. Из-за этого украинские пьесы имеют темой однообразную любовь…»[160]

Украинцы несколько лет собирали деньги на памятник Ивану Котляревскому. Семь тысяч украинцев (в том числе четыре тысячи крестьян Полтавщины) собрали 11 768 рублей 67 копеек и решили установить его в родной Котляревскому Полтаве, на Протопоповском бульваре.

Памятник никто и не думал запрещать, ведь сам Иван Петрович Котляревский был лоялен власти и верно служил государю. Его «Энеиду» печатали в России даже после эмского указа.

И вот 30 августа 1903 года на открытие собралась чуть ли не вся украинская интеллектуальная элита. Из Галиции приехал новеллист Василь Стефаник, из Чернигова — Михайло Коцюбинский, в то время самый известный украинский прозаик, с Волыни — Олена Пчилка, из Киева — композитор Микола Лысенко и драматург, переводчик Михайло Старицкий. Ради этой поездки Евгений Чикаленко оставил свое имение на Херсонщине, а Леся Украинка прервала лечение в местечке Зеленый Гай (близ города Гадяча).

Городские власти были заметно перепуганы. Стянули в Полтаву побольше полицейских, вызвали донских казаков. Однако все шло хорошо. На открытие памятника собралась многотысячная толпа, но «хохлы» вели себя мирно, спешно собранной полиции и казакам не было работы. Отслужили молебен. Торжественная часть праздника продолжалась в городском театре. В фойе висели портреты украинских писателей: Евгения Гребенки, Григория Квитки-Основьяненко, Пантелеймона Кулиша, Тараса Шевченко. Над сценой разместили большой портрет Котляревского. Городской голова Виктор Павлович Трегубов открыл заседание, прочитал приветствие от губернатора, князя Урусова, который в тот день отсутствовал в Полтаве. Голова заметно волновался, курил папиросу за папиросой, хотя ничего страшного, казалось, не должно было случиться. Иван Стешенко, украинский филолог, с густыми и длинными козацкими усами, крупнейший тогда исследователь творчества Котляревского, прочитал большой доклад. Историк Александра Ефименко (русская женщина, под влиянием мужа-украинца ставшая настоящей украинофилкой) подготовила доклад о Котляревском и его времени. Ей аплодировали. Осторожная и умная Олена Пчилка сказала краткое приветствие на украинском, но не успел председательствующий опомниться, как она перешла уже на русский. Будто и не было украинского слова.

Но на украинском можно было говорить австрийским подданным, гости из Галиции и Буковины этим правом и воспользовались. «Галичане говорили плавно, красиво и свободно»[161], — вспоминал Владимир Короленко. А русским подданным на малороссийском говорить было нельзя.

И вот на трибуну вышла худенькая девушка в соломенной шляпке, двадцатисемилетняя Ольга Андриевская. Будущая украинская революционерка в те годы служила в статистическом бюро Черниговской земской управы да еще играла в любительской театральной труппе. Она начала свою речь по-украински:

— Шановні панове![162]

Трегубов, как будто очнувшись, неожиданно прервал ее: нельзя читать приветствие на малороссийском. Ольга замолчала, зал затих на мгновение, но уже собравшиеся украинцы потребовали читать приветствие дальше. Однако «городской голова с перекошенным от испуганного усердия лицом, сославшись на какой-то никому не известный приказ администрации, тотчас же запретил чтение адресов»[163].

Начинался скандал. Украинцы хоть и знали о старых, но пока еще никем не отмененных запретах, надеялись на халатность и либерализм российских властей. Надеялись и на их разум. В самом деле, нельзя же запретить говорить по-украински на празднике, посвященном основоположнику украинской литературы? Будь на месте Трегубова хитрый чиновник-либерал или просто человек с дипломатическими способностями, он легко избежал бы конфликта. Но Трегубов, по воспоминаниям полтавского журналиста Дмитрия Иваненко, был прежде всего ревностный служака: «Инициативы в нем не было, но исполнитель он был идеальный». Он умел ладить с начальством, потому что имел свойство «идти туда, куда его посылали <…>, делать то, что требовали»[164]. Владимир Короленко был строже. По его словам, Трегубов был «…человек почтенный, но до комизма бесхарактерный и трусливый»[165]. Коль скоро ограничения на малороссийскую речь, на малороссийское слово еще действовали, специального указания начальство дать не успело, Виктор Павлович и оказался волей-неволей в роли держиморды.

Между тем скандал продолжался. На сцену поднялся харьковский адвокат Михновский, пожалуй, самый радикальный украинский националист в то время.

Из книги Анатоля Костенко «Леся Украинка»:

«— Господин председатель, у меня тоже украинский текст. Мне тоже не разрешите зачитать?

— И вам, и всем — кому бы то ни было — запрещено!

— Хорошо, я подчиняюсь вашей власти, подчиняюсь силе, но, зная, что это самочинство и произвол, требую внести ваш постыдный запрет в протокол заседания и дать мне выписку из него, чтобы я имел возможность обжаловать в сенате.

— Оставьте же ваше приветствие, — обратился председатель к харьковскому делегату, когда тот сходил с эстрады.

— А вы не имеете на него права, коль отказались выслушать. Вот что я могу дать вам, господин председатель. Возьмите!

С этими словами Михновский вынул приветственный адрес, положил его в карман, а пустую папку бросил на стол…»[166]

Дальше — хуже. Один за другим делегаты съезда, еще не успевшие выступить, стали выходить на сцену и, по примеру Михновского, бросать на стол Трегубову пустые папки. Все присутствующие в театре демонстративно покинули заседание. За украинцами последовали и русские, главным образом либералы, которые тоже пришли почтить память Котляревского и поддержать украинцев. Среди этих либералов был писатель Владимир Короленко. Двенадцать лет спустя он вспомнил эту историю в статье «Котляревский и Мазепа»: «Вместо торжества вышла печальная трагикомедия. Выходило таким образом, что язык Котляревского и Шевченко, привлекший в русскую Украину зарубежных паломников, законен только в Австрии. На своей родине, у своей колыбели он запрещен. Распоряжением полтавской администрации он оказался высланным в административном порядке в австрийские пределы, без права возвращения в русское отечество»[167].

2

После того как император Николай II подписал 17 октября 1905 года манифест о политических правах и свободах, а позднее был издан новый закон о печати и объявлены выборы в Государственную думу, эмский указ потерял свою силу. Как грибы в теплый и дождливый август, стали появляться украинские газеты и журналы. Даже «Лiтературно-науковий вiстник», главное научное издание на украинском языке, начал выходить в Киеве. Появились отделения украинского общества «Просвiта», созданного во Львове и долгие годы запрещенного в России. Казалось, центр украинской жизни вернется из Львова в Киев. Из-за границы начали приезжать эмигранты. Молодые украинские политики по мере сил поднимали «украинский вопрос». При помощи русских либералов они пытались добиться разрешения преподавать на украинском языке хотя бы в начальных школах. Однако русские националисты и крайне правые успешно провалили эту инициативу.

Тем временем газетно-журнальный бум сошел на нет. Быстро возникшие газеты быстро же и закрывались. Некоторые были запрещены властью, другие просто разорились. Спрос на украинскую прессу исчез так же внезапно, как появился. Даже «Рада» Евгена Чикаленко выходила в убыток. Книги покупали, а газеты — нет.

Социальная структура предопределила и политическое развитие. Основными украинскими политическими партиями были эсеры и социал-демократы. Они отличались от своих российских коллег только собственно «украинским вопросом». Отмена ограничений на использование украинского языка, украинизация начальной школы, гимназий, создание украинского университета или хотя бы украинских кафедр — даже эти достаточно скромные требования редко удавалось хотя бы озвучить в Государственной думе, где у украинцев были свои депутаты. Тем более речи не шло об осуществлении политических требований, заключавшихся в формировании украинской автономии в составе России. В перспективе украинские политики надеялись на преобразование России в федеративную республику, где нашлось бы место и для Украины. Это была давняя украинская идея. Еще участники Кирилло-Мефодиевского братства мечтали о создании славянской федерации по образцу США. О федерации писал и выдающийся украинский мыслитель Михаил Драгоманов, дядя Леси Украинки. Идею федерации переняли у него и украинские политики начала XX века.

Сторонников полной независимости — «самостийников» — было очень мало. Один из немногих — Микола Михновский, которого даже подозревали в организации теракта в Харькове в 1904 году, когда в знак протеста против празднования 250-й годовщины Переяславской рады был взорван памятник Пушкину. Михновский написал брошюру «Самостийная Украина» и создал «Десять заповедей Украинской народной партии», широко известный документ, где были и такие слова: «Все люди — твои братья, но москали, ляхи, венгры, румыны и евреи — это враги нашего народа, пока они господствуют над нами и обирают нас». Другая заповедь гласила: «Украина — для украинцев!»

Борьба за право говорить и писать на родном языке, учиться и читать на украинском становилась борьбой политической. В начале 1890-х существовало так называемое Братство тарасовцев. Его создали несколько студентов-украинцев, поклявшихся на могиле Тараса Шевченко бороться за освобождение Украины. Вскоре к тарасовцам примкнули и молодой тогда Михновский, и писатель Михаил Коцюбинский, будущий автор повести «Тени забытых предков». Программа тарасовцев была очень радикальной, даже революционной: «Разбить российские кандалы и высвободить все российские народы из-под гнетущего их деспотизма и централизма». Российская власть сама вытесняла украинских писателей, поэтов, ученых, журналистов, меценатов и тем более политических деятелей в австрийскую Галицию и Буковину. Сама же и подготовила плацдарм для противника.

Та самая Галичина

1

Всего в нескольких верстах к западу от святыни православия — Почаевской лавры — проходила государственная граница. За нею начиналась австрийская Галиция, по-украински Галичина. Королевство Галиция и Лодомерия — так официально называлась эта провинция Австро-Венгрии. Франц Иосиф Габсбург, король Галиции, он же император Австрии, владел своей страной по праву наследования. Если бы не мировая война, то Габсбурги, быть может, и теперь правили бы государством, которое могло стать прообразом современного Евросоюза.

Чешские, сербские, польские националисты не любили эту страну. Мечтали о своих независимых государствах. Их мечты скоро сбудутся. Но пройдет немного времени, и жители новых национальных государств вспомнят добрым словом погибшую в огне национализма империю. Вспомнят венгры, потерявшие после мировой войны большую часть своего королевства. Вспомнят хорваты и сербы, точившие друг на друга ножи в межвоенной Югославии. Что говорить об австрийских немцах, даже слишком часто вспоминавших о былом величии их Дунайской монархии. И еще не раз вспомнят евреи, ведь в империи Габсбургов не было государственного антисемитизма.

Но пока идет только 1914 год. Заводы «Шкода» в богемском Пльзене выпускают пушки, которые не уступают германским, лучшим в мире. Солдат вооружают австрийской винтовкой системы Фердинанда фон Манлихера, что в скорострельности и надежности превосходила винтовки Маузера и Мосина. Конструктор Фердинанд Порше, будущий создатель автомобиля «Фольксваген» и самоходки «Фердинанд», уже проектирует двигатели и силовые установки для автомобилей и даже для дирижаблей. Накануне войны нефтяные скважины восточной Галиции давали 5 % мирового производства нефти. Не такой уж отсталой страной была Австро-Венгрия.

Метро в Будапеште появилось раньше, чем в Париже и Нью-Йорке. Вена давно конкурировала с Парижем. Если родиной импрессионизма была Франция, то живопись европейского модерна во многом обязана Австро-Венгрии, стране Густава Климта и Альфонса Мухи. Австрийскими подданными были Франц Кафка и Райнер Мария Рильке. В конце концов, даже Ярослав Гашек, сплясавший на костях империи, родился, вырос, стал писателем и прожил бо́льшую часть жизни именно в Австро-Венгрии. А венский доктор Фрейд стал мировой знаменитостью как раз накануне мировой войны.

Родина Моцарта, Бетховена, Шуберта, Листа, Сметаны и в начале XX века оставалась, пожалуй, самой музыкальной империей. Оперные театры в Праге, Вене, Лайбахе (Любляне), Аграме (Загребе) ставили «Русалку» Антонина Дворжака. Венские снобы восхищались новаторскими симфониями Густава Малера. Свои первые сочинения писали реформаторы музыки XX века — Бела Барток и Арнольд Шёнберг.

На пике популярности была венская оперетта — попса своего времени, которую обессмертили несколько превосходных композиторов. В конце минувшего XIX века вся Европа танцевала вальсы и польки Иоганна Штрауса-младшего, а накануне мировой войны в расцвете талант Франца Легара. Буржуазная публика в восторге от его «Веселой вдовы» и «Графа Люксембурга», но Театр комедии в Будапеште открыл новую звезду — Имре Кальмана. Гениальный венгерский еврей чуть было не сделал венгерский язык таким же обязательным в оперетте, как итальянский в опере. До «Марицы» и «Принцессы цирка» еще далеко, но Вена и Будапешт уже напевают мелодию чардаша из «Татарского нашествия» и «Ha-za-za» из «Цыгана-премьера». Летом 1914 года Кальман работает над партитурой будущей «Сильвы».

«Хорошо, легко и беззаботно жилось в той старой Вене, и северяне-немцы смотрели довольно раздраженно и презрительно на нас, соседей по Дунаю, которые, вместо того чтобы быть „усердными“ и придерживаться строгого порядка, жили на широкую ногу, любили поесть, радовались праздникам и театру, да к тому же писали отличную музыку, — писал Стефан Цвейг. — Вместо немецкого трудолюбия, которое в конце концов отравило и испакостило жизнь всем другим народам, вместо этого корыстного стремления опережать всех и вся, в Вене любили неспешно посидеть, обстоятельно поговорить и каждому — с несколько, быть может, небрежной обходительностью, но без всякой зависти — каждому дать свой шанс. „Живи и дай жить другим“ — таков был всеобщий венский принцип, который сегодня кажется мне более гуманным, чем все категорические императивы, и он беспрепятственно пробивал себе дорогу повсюду»[168].

Австро-Венгрия была слабее Германии, беднее Франции. Ее промышленность развивалась не так стремительно, как русская. У нее не было громадных заморских колоний, как у Британской империи. И все-таки Дунайская монархия вступила в XX век благополучной европейской страной. Ни одно из государств, что появятся на ее развалинах в 1918 году, так и не сравнится с ней.

2

Но какое же место в этой империи занимала Галиция? У этой страны была дурная репутация: «Двое его школьных товарищей за непростительные промахи по службе были переведены в эту отдаленную имперскую землю, на границе которой, вероятно, уже слышался вой сибирского ветра. Медведи, волки и еще худшие чудовища, как то: вши и клопы — угрожали там цивилизованному австрийцу»[169]. Так иронизировал писатель Йозеф Рот, австрийский еврей, в своей самой известной книге «Марш Радецкого».

И русские, и украинские историки охотно изображали Галицию задворками Австрийской империи, бедной восточной окраиной. Жизнь русинов-украинцев представлялась ими как самая печальная и беспросветная среди всех народов империи. Имперские власти-де почти не заботились о развитии Галиции, которая отставала не только от промышленных Нижней Австрии и Богемии, но даже от аграрных тогда Венгрии и Хорватии. 90 % населения — крестьяне, а среди русинов-украинцев — все 95. 39,8 % населения Галиции были неграмотны, а в Буковине неграмотных было еще больше — 53,9 %. В то же время в Цислейтании[170] (австрийской части Австро-Венгрии) было сравнительно мало неграмотных — 16,5 %[171]. А земли Галиции и Буковины относились именно к Цислейтании[172].

Даже экономический прогресс империи как будто обернулся против этой страны. Еще в XIX веке провели Галицкую и Первую венгерско-галицкую железные дороги, соединив Львов, Броды, Тарнополь с Краковом и Будапештом. Но эта дорога ударила по едва зародившейся промышленности Галиции. Товары из центральных областей империи губили местное производство. Правда, вполне успешно развивались кирпичные заводы, кожевенные фабрики, предприятия, перерабатывавшие свиную щетину, и, конечно же, нефтяные промыслы Борислава и Дрогобыча.

Галиция была важнейшим источником нефти для Австро-Венгрии, а после начала Первой мировой станет источником нефти и для союзной Германии. Но роль нефти в экономике еще не была так велика. Доходы от ее продажи уходили коммерсантам Вены и даже Лондона, а из жителей Галиции на нефти богатели отнюдь не украинцы. Украинцам достался отравленный нефтепродуктами рабочий городок Борислав — единственный в мире город, что стоит прямо на месторождении нефти и озокерита, нефтяной смолы (битума), из которой получают парафин. Иван Франко назвал Борислав «галицким адом».

Там, где люди живут бедно, но нет голода и нечасто случаются эпидемии, обычно растет население. Галиция была одной из немногих провинций Австро-Венгрии, где население стабильно росло. К началу мировой войны в Галиции и Лодомерии жили почти восемь миллионов. Однако этот рост только усугублял беды. В городах работы не хватало, а село и без того страдало от крестьянского малоземелья. Наделы дробились между наследниками, семьи не могли выбиться из нищеты. Поэтому еще в XIX веке галичане уезжали на сезонные работы в Германию или эмигрировали в США и Канаду. Уже к началу XX века община североамериканских украинцев разрослась настолько, что униатский митрополит Андрей Шептицкий приехал заниматься их обустройством и добился у Святого престола создания новых епископских кафедр в США и Канаде.

Эта картина галицийской жизни давно уже стала хрестоматийной. Отчасти она в самом деле верна, но бедность и нищета — понятия относительные. Осенью 1914 года архиепископ Евлогий (Георгиевский) приехал в Галицию, на место своего нового служения. «Еду полями. Поля обработаны прекрасно. Урожай чудный…» — вспоминал Евлогий. По дороге православный епископ заехал в католический монастырь. Обитель поразила его «чистотой, благоустройством и отпечатком заграничной культуры»[173]. Евлогий, многолетний борец за «единство Руси», не имел оснований приукрашивать австрийскую действительность.

Не зря украинские интеллектуалы открывали сельские читальни, где можно было найти литературу по агрономии и животноводству. Галицийский крестьянин был трудолюбивым и грамотным: «Нередкий галичанин обладает участком в десятину, и такое крошечное хозяйство тем не менее прокармливает целую семью благодаря отличной обработке»[174]. Для сравнения, крестьянин с участком в две-три десятины считался в Центральной России бедняком, который едва-едва может свести концы с концами.

Галичане, обосновавшиеся в США и Канаде, богатели, но родины не забывали. Самые удачливые ежегодно присылали родным «миллионы сбережений», покупали на них землю в Галиции, отчего цены на недвижимость в этой стране росли[175].

Рядом с «галицким адом» Борислава был и свой рай — курортный Трускавец. Местная целебная вода «Нафтуся» и сейчас не терпит перевозки, ее пили только на источнике. Курорт был уже известен по всей Центральной Европе. Обеспеченные господа ехали пить «Нафтусю» из Кракова, Вены и даже из Бреслау и Берлина. По численности населения Львов в империи уступал только Вене, Будапешту, Праге и Триесту. Во Львове одевались по парижской моде, в книжных лавках продавались новинки французской, немецкой, польской, украинской литературы. Львов был одним из четырех городов Австро-Венгрии, где можно было купить даже «Нью-Йорк таймс» — значит, был и читатель для такой газеты. Кроме немецких и польских газет и журналов, выходили издания на украинском, на русском языке, а в XIX веке и на «галицко-русском» («язычье») — искусственном языке, изобретенном галицкими русофилами. В этой провинции жили поляки, русины-украинцы, евреи, немцы. О таких странах политкорректно говорят: «Место встречи культур». Да, место встречи. Место встречи заклятых врагов.

Заклятые друзья и соседи

1

Австрийские власти очень хитро составили границы этой провинции. Западная Галиция, расположенная за рекой Сан, была страной совершенно польской. Центром этой земли был Краков — древняя столица Польши, священный для поляков город, с храмом святых Станислава и Вацлава и древним Королевским замком на Вавельском холме.

Присоединение Западной Галиции (бывшего Великого герцогства Краковского) к империи Габсбургов после Третьего раздела Речи Посполитой в 1795 году дало полякам демографический перевес в провинции, а в политике, администрации, культуре они господствовали почти безраздельно. Во Львовском университете преподавание с немецкого перевели на польский. Должность наместника Галиции обычно занимал поляк; если в австрийском правительстве появлялось место министра по делам Галиции, то министром становился тоже поляк. Поляки еще во времена Речи Посполитой привыкли к своеобразной сословной демократии, а потому в совершенстве освоили «избирательные технологии» и умели при необходимости искусно применять «административный ресурс». Поэтому они неизменно господствовали в сейме Галиции и Лодомерии и отправляли в рейхсрат (австрийский парламент) больше делегатов, чем украинцы и русины-москвофилы. Марша́лок (аналог спикера), руководивший работой сейма, тоже, как правило, был поляком. Контроль над Галицким сеймом поляки сохранили до самого конца Австро-Венгрии.

В городах господствовали опять-таки поляки и евреи. Львов был большим польско-еврейским городом[176], причем многочисленное еврейское население находилось под культурным и политическим влиянием поляков. В руках евреев были магазины, банки, конторы, промышленность, торговля. В руках поляков — Львовский университет Яна Казимира, почти все школы, театр, большая часть газет. На улицах слышалась почти исключительно польская речь[177].

Но в сельском населении преобладали украинцы-русины[178]. В этнографическом отношении они были похожи на малороссиян Поднепровья, Слобожанщины и Новороссии, а не на великороссов: «нравы и обычаи их нисколько не разнятся от малороссийских[179], — писал российский этнограф еще в 1836 году, задолго до появления в Галиции москвофилов. — Украина, Малороссия есть для их сердца обетованная земля, куда стремятся все их помыслы и думы»[180].

В соседней Буковине кроме русинов-украинцев исстари жили и настоящие великороссы. Это были старообрядцы, еще в XVIII веке бежавшие из Российской империи. Русины их своими не считали, а называли липованами или кацапами.

Только в представлениях русского националиста поляки могли быть союзниками украинцев и даже «создателями украинского проекта». На самом деле украинские и польские националисты были врагами, принципиальными и непримиримыми.

Традиционные антисемитизм и полонофобия поддерживались традиционной же для Западной Украины экономической структурой. Почти половина земель принадлежала польским землевладельцам, а торговля и финансы были в руках евреев. Польский пан мог из одного лишь самодурства отказать крестьянину в аренде так необходимого ему луга или леса.

«В продолжение последних сорока лет правительством для Галиции фактически была польская шляхта, — писал Михаил Грушевский в 1907 году. — Начиная с 1860-х гг. и до нынешнего дня она играла роль лейб-гвардии венского правительства и династии и за это требовала от правительства сохранения своего господства в Галиции, неприкосновенности преобладания польской национальности, невмешательства центральных органов в управление Галиции»[181]. Поляки, по его мнению, постарались превратить Галицию в «секретную камеру» с бронированными «шовинистическим цинизмом» стенами[182]. Грушевский имел в виду, конечно, польский шовинизм.

Несколько попыток заключить политический союз оканчивались неудачно. В 1890 году поляки и украинцы заключили было соглашение («угоду»), но уже в феврале 1891-го кризис этой «угоды» был очевиден стороннему наблюдателю.

Из письма Леси Украинки брату Михаилу от 25 февраля 1891 года: «…поляки и русины ни чуточки не верят друг другу и прячут за пазухами порядочные каменюки на всякий случай. <…> Вся общественность галицкая, мне представляется, скорее бы с чертом помирилась, чем с поляками»[183].

На самом деле «каменюки» не только прятали, но и, случалось, пускали в ход. Борьба украинцев с поляками приобрела характерный для XX века облик. В селе Коропец под Тарнополем австрийские жандармы (этнические поляки) закололи штыками украинского крестьянина Марка Каганца, который протестовал против фальсификации на выборах. Тогда 12 апреля 1908 года студент философского факультета Львовского университета Мирослав Сичинский (украинец, сын униатского священника) застрелил наместника Галиции графа Анджея Казимира Потоцкого. Когда студента схватили, он кричал: «Вот вам за вашу кривду, за выборы, за Каганца!»

Общественный резонанс теракта был огромным. По украинским селам Галиции новорожденных детей всё чаще стали называть Мирославами. Тогда украинцы говорили: «Наш Січинський най жиє, а Потоцький най гниє» («Наш Сичинский пусть живет, а Потоцкий пусть гниет»)[184]. Поляки на фоне этих событий даже стали симпатизировать России и русским.

Русские националисты были убеждены, будто и австрийские власти, и поляки поддерживают украинцев. Они считали Грушевского платным агентом Австрии. Еще более подозрительной фигурой представлялся им униат Андрей Шептицкий, ставший для украинцев едва ли не «отцом Отечества». Но сами поляки этих людей ненавидели. Доктор Людвиг Колянковский (Львовский университет) требовал: «Уберите из Львова Грушевского, он страшно опасный враг»[185].

Грушевского подозревали в шпионаже и австрийцы, его чуть было не арестуют в 1914-м, и только бегство из Австро-Венгрии спасет его от лагеря Талергоф. Все недвижимое имущество Грушевского — а он был богатым человеком, имел дом во Львове, дачу в Карпатах, — будет конфисковано. Шептицкого поляки вообще считали предателем, ренегатом. Несколько лет спустя, в разгар Гражданской войны, русские православные архиепископы Евлогий (Георгиевский) и Антоний (Храповицкий) оказались в польском плену, во Львове. Их разместили как раз в доме Андрея Шептицкого. Узнав об этом, польский генерал Александрович пришел в ярость: «Как! У Шептицкого?! У врага польского народа?!»[186]

2

Русины-украинцы требовали провести границу по реке Сан, отделив польскую западную Галицию от украинских земель: «Знай, ляше, по Сан — наше!» А к восточной Галиции хотели присоединить населенную украинцами северную Буковину и земли Закарпатской Руси.

В отличие от Галиции, где национальной церковью русинов-украинцев было униатство, герцогство Буковина оставалось землей православной. Там размещалась одна из богатейших митрополий православного мира. Резиденция архиепископа напоминала королевский дворец, монументальный и ослепительный. Византийская роскошь с величественными пропорциями романского стиля. Мраморные колонны, золото, картины, персидские ковры. Зал заседаний Синода, стены которого обиты китайским шелком и украшены венецианскими зеркалами. Сокровища синодальной библиотеки — инкунабулы, редкие старопечатные книги… Даже русских архиереев, привыкших к роскоши митрополичьих покоев, к великолепию Исаакиевского собора и храма Христа Спасителя, потрясло и несколько смутило это богатство, которое подходило больше магнатам и олигархам, но не слугам Божиим.

Хотя государство секуляризировало церковные земли, создав особый «религиозный фонд», доходы от них поступали епархии. Богатые черноземы Буковины кормили духовенство, будто в Средние века.

Православная церковь содержала за свой счет богословский факультет в университете им. Франца Иосифа и была крупнейшим благотворителем во всей провинции.

Времена религиозной розни давно миновали. Национальная принадлежность значила намного больше религиозной, и греко-католик из Галиции был для украинца с Буковины своим, а православный румын (румыны преобладали на юге Буковины) — чужим. Румынское духовенство господствовало в православном клире Буковины. В начале XX века в Черновицкой епархии было только 80 священников-русинов, а румын — 225. Как только в храме румын-священник начинал читать проповедь по-румынски, селяне покидали здание церкви. Не в знак протеста — просто не хотели слушать проповедь на непонятном чужом языке. Церковная же служба шла, как и в России, на церковнославянском. Этот язык украинец, как и русский, хоть с трудом, но все же понимал.

Тяжелее всего было закарпатским русинам. Их земли относились не к Австрии, а к Венгерскому королевству, и венгры упорно пытались превратить его в свое национальное государство. Человек, желавший сделать карьеру, должен был выучить мадьярский, принять мадьярские нравы и обычаи, стать, как тогда говорили, «мадьяроном». Но стать мадьяроном значило порвать связи с собственной нацией, превратиться в венгра. Именно венгры подавляли и украинский национализм, и москвофильство (русофильство), традиционно популярное в Закарпатской (Угорской) Руси.

Отношения с евреями были тоже тяжелыми. Вместо банковского кредита в Галиции еще долго процветало ростовщичество. Евреи (а именно они традиционно контролировали этот бизнес) давали деньги под 150, 200 и даже 250 процентов годовых. Антисемиты объясняли это врожденной алчностью евреев, хотя дело было всего лишь в отсутствии конкуренции. Еврей-лавочник нередко был единственным состоятельным человеком, у которого селянин мог достать денег. Землевладельцы-поляки сами часто были в долгах перед евреями. И все-таки украинский антисемитизм в Галиции начала XX века был не столь заметен, как на Волыни или Киевщине. Для украинцев-галичан первым врагом оставался поляк, а с евреями могли и мириться, и заключать союзы. Так, на выборах украинцы нередко голосовали за кандидата-еврея, только бы не прошел поляк. А евреи, случалось, голосовали за украинцев[187]. Этот союз, несколько необычный для украинской исторической традиции, покажет себя уже в годы Гражданской войны. Если на Волыни, в Поднепровье и Подолье шайки гайдамаков будут снова, как во времена Колиивщины, грабить и убивать евреев, то в Галицкой армии будут сражаться даже евреи-добровольцы, а львовская еврейская милиция вместе с украинцами станет защищать украинскую власть от восставших поляков.

Украина под австрийским знаменем

1

Время работало не на поляков, а на украинцев. На рубеже XIX–XX веков Галиция была уже центром украинского национального движения, украинским Пьемонтом[188].

Русские националисты были уверены, что такой ее сделали австрийские власти. На самом деле именно власти императорской России превратили Галицию в центр украинского движения.

«Под влиянием безрассудных распоряжений русского правительства, стеснявших развитие украинского языка и культуры в пределах России, центр украинского движения после 1876 года переместился в Западную Украину, тогда находившуюся в составе Австро-Венгрии»[189], — напишет позднее историк Георгий Вернадский.

Если в Российской империи украинцы безуспешно боролись за украинскую начальную школу, то в Австрии открывались не только школы, но и гимназии с преподаванием на украинском. Их было гораздо меньше, чем польских (шесть против девяносто шести), и за открытие каждой украинцам приходилось выдерживать настоящее сражение с польской администрацией. Но в России украинских гимназий до революции 1917-го не было вовсе. В университетах же Львова и Черновиц открывались даже украинские кафедры, прежде всего исторические, филологические, юридические.

Украинский язык еще не имел общепринятой литературной нормы. Между тем украинские интеллектуалы хотели, чтобы українська мова не уступала другим европейским языкам.

На Большой Украине малороссийский (украинский) язык пытались оставить полтавским хлеборобам, поднепровским чумакам, одесским грузчикам. А в Галиции украинский стал языком публицистики, школы, науки, высшего образования и даже языком политики, администрации, права. Русин-украинец имел право подать исковое заявление на родном языке, и суд должен был на этом же языке рассматривать дело. Молодые украинские правоведы всемерно помогали соотечественникам, укрепляя их в верности своей нации и родному языку.

Герой повести Ивана Франко адвокат Рафалович «сразу же сделал свою контору украинской и завел такой порядок, при котором ни одна бумажка не должна была выйти из нее на другом языке, кроме украинского. <…> И его упорство через некоторое время начало одерживать победы. <…> Судейские, а также чиновники казначейства и органов автономного управления начали беспрепятственно и даже не ворча принимать украинские бумаги. <…> Сами селяне, сперва не раз просившие, чтобы он писал им прошения по-польски, так как с украинским у них много хлопот в учреждениях, начали убеждаться в своих правах и благодаря этой формальности начали добиваться уважения к своему народу и к своей личности…»[190]

Дунайская монархия была правовым государством, поэтому спорные вопросы решались через суд. Долгое время в судах тоже доминировали поляки. Иван Франко подсчитал, что в 32 000 судебных процессов между крестьянами-украинцами и поляками-землевладельцами в 30 000 выиграли поляки.

Но именно в юриспруденции украинцы начали делать первые успехи. Сельские священники и зажиточные мужики отдавали своих детей учиться на юридический факультет Львовского университета. Если же дети хорошо знали немецкий, а денег на обучение в Вене не хватало, то их отправляли в Черновицы (столицу Буковины), в университет имени Франца Иосифа. Там учили на немецком, однако сам университет был открыт в 1875 году благодаря хлопотам украинского правоведа Константина Томащука.

Украинцы добивались открытия своего университета, где преподавали бы на «рутенском» (украинском). Самым простым путем была украинизация Львовского университета, но поляки крепко держали его в руках. Осенью 1902 года, когда руководство Львовского университета отказалось увеличить число украинских кафедр и расширить преподавание на украинском, все 600 студентов-украинцев в знак протеста покинули университет. По всей Галиции крестьяне собирали деньги в помощь студентам-украинцам, которые не забывали своего отечества и требовали украинизации Львовского университета. Однажды они даже подняли над зданием университета желто-голубое украинское знамя.

Интересно сравнить, за кого голосовали, кого выбирали украинцы своими представителями в Галицкий сейм. В первые двадцать лет работы сейма, в шестидесятые — семидесятые годы XIX века, депутаты-русины — это почти исключительно священники и крестьяне. Но со временем положение дел менялось, и вот уже на последних предвоенных выборах депутатами стали шесть крестьян, четверо епископов и священников, один учитель, один врач и двадцать юристов — судей, адвокатов, нотариусов. Большинство украинских политиков перед войной уже носили почетную приставку Dr. (доктор): доктор Левицкий, доктор Лозинский, доктор Панейко, доктор Макух. Украинцы читали статьи, рассказы, повести и стихи и еще одного доктора — доктора Ивана Франко, что получил ученую степень даже не во Львове, а в Венском университете.

Франко — личность феноменальная. Сын сельского кузнеца (правда, довольно богатого) и шляхетки, что вела свой род от знаменитого гетмана Сагайдачного, он обладал редкими талантами. Иван Франко был идеальным гуманитарием. С юности он удивлял окружающих своей памятью: мог наизусть воспроизвести только что слышанную лекцию, легко запоминал содержание прочитанных книг. Он оказался очень способным к иностранным языкам — знал их то ли четырнадцать, то ли семнадцать, причем на польском и немецком писал и читал так же свободно, как на украинском.

Франко сочинял лирические стихотворения и поэмы, детективные романы (точнее, повести) и рассказы из народной жизни, выпустил множество сочинений по экономике, фольклористике, этнографии, истории, искусствоведению и в особенности по филологии. Пожалуй, именно филология и публицистика были его сильнейшей стороной. Правда, своими статьями он настроил против себя очень многих украинцев и едва ли не всех поляков. За статью «Поэт измены» (об Адаме Мицкевиче) ему устроили всеобщую травлю. Под окнами его квартиры повесили чучело с табличкой, на которой написали: «Так умрет Франко». А какой-то польский «патриот» чуть было не застрелил упрямого украинца. К счастью, пуля прошла мимо.

В одном из самых известных своих стихотворений «Земле моя!» Франко просит у матери-земли:

Силу рукам дай, щоб пута ламати,

Ясність думкам — в серце кривди влучать,

Дай працювать, працювать, працювати —

В праці сконать!

Праця — это труд, Франко просит дать ему силу работать, работать и работать — умереть за работой. Мать-земля его, видимо, услышала: каждые два дня Франко писал стихотворение или статью. Его собрание сочинений, выпущенное в СССР, насчитывает пятьдесят томов, но историки литературы говорят, что туда не вошли очень многие произведения Франко. Сейчас на Украине готовится его новое академическое собрание сочинений — сто томов. Франко был и политиком, баллотировался в сейм, но неудачно.

В конце XIX века в Галиции начинали формироваться легальные украинские политические партии. Левые (радикалы и социал-демократы) не имели там большого влияния: безбожники, что с них взять? Того же Франко, несмотря на все его заслуги, не приняли на работу во Львовский университет. И одна из причин была такая: Франко не верил в Бога, а его дети не были крещены. Консервативная Галиция уважала мнение священника, а священники поддерживали украинских национал-демократов (народовцев). Национал-демократов поддерживали и большая часть светской интеллигенции, и, конечно же, крестьянство.

Народовцы преобладали в украинских общественных организациях, прежде всего в обществе «Просвита» (укр. «Просвiта»), самом успешном и влиятельном настолько, что после революции 1905 года оно станет стремительно развиваться даже на Большой Украине, несмотря на все препятствия. «Просвита» открывала библиотеки и сельские читальни, где, разумеется, собирали прежде всего украинские книги.

Украинские общественные организации — от созданного Андреем Шептицким Национального музея до научного общества имени Шевченко, от культурно-просветительской «Просвиты» до военно-спортивных обществ «Сичь», «Пласт», «Сокол», — размещались в собственных комфортабельных зданиях. Дмитро Дорошенко, побывавший в Галиции накануне мировой войны, с удовольствием заметил, что «украинцы уже становились здесь государственной нацией, они уже были на дороге к тому, чтобы почувствовать себя хозяевами на своей родной земле»[191].

2

Язык полтавских, поднепровских, волынских селян стал языком высокой поэзии, серьезной прозы, популярной драматургии, но в нем пока что не хватало слов, понятий, терминов, чтобы стать языком науки и образования.

Ничего нового в этом не было, ведь еще в XVIII веке ученые в Санкт-Петербургской Академии наук писали статьи преимущественно на латыни или на немецком. Не зря экспансивный М. В. Ломоносов кричал на оппонента: «Ты де што за человек, <…> говори со мною по латыне»[192]. Не знавший латыни не считался ученым. Так что украинский язык лишь повторял путь языка русского. Надо было составлять словари, сопоставлять региональные диалекты, отбирать из ряда региональных вариаций, искать, заимствовать, изобретать абстрактные понятия, которым не было места в разговорной речи украинских селян.

Украинские филологи в Киеве работали дома, на свой страх и риск, а во Львове они получали за свою работу жалованье и считались не «предателями-мазепинцами», а вполне благонадежными подданными его величества Франца Иосифа. И хотя основой украинского литературного языка стали поднепровские и полтавские говоры (язык Шевченко и Котляревского), но много недостающих слов пришлось заимствовать из западноукраинских говоров Галиции и Буковины, да еще из польского языка, который и без того заметно повлиял на развитие народного украинского (западнорусского) языка. Заимствований из русского литературного языка могло быть намного больше, если бы не обострение русско-украинской вражды.

Центр литературной, культурной и уж тем более политической жизни переместился из Полтавы и Киева во Львов. Леся Украинка предпочитала по возможности не иметь дело с российской цензурой, а потому свои стихи, драмы, переводы посылала во Львов, в журнал «Зоря»[193], который издавали украинские национал-демократы — народовцы. Там же печатались полтавчанин Панас Мирный, киевляне Иван Нечуй-Левицкий и Михаил Старицкий и другие. Что трудно или невозможно было напечатать в России, легко и охотно печатали в Австро-Венгрии. В Галиции и Буковине на украинском выходило немало изданий: «Народ», «Життя и слово», «Лiтературно-науковий вiстник», «Дiло» и еще многие. Правда, у этих книг и журналов было не так уж много читателей. Грамотный галицкий мужик скорее покупал брошюру по агротехнике или свиноводству, чем новый литературный журнал. Местная украинская интеллигенция состояла из тех же крестьянских детей, столь же практичных и деловитых. Это удивляло эмигрантов и просто гостей с Большой Украины: «…тут возможны споры вроде таких: что лучше, Шиллер или новые сапоги, Венера Милосская или куль соломы»[194], — писала Леся Украинка брату Михаилу 25 февраля 1891 года. А Михаил Грушевский жаловался, что в начале 1890-х во Львове всё еще не было приличной украинской научной библиотеки. Тиражи литературных журналов исчислялись несколькими сотнями экземпляров.

Но ученые, поэты, филологи с Большой Украины всё чаще приезжали в Галицию и по мере сил несли просвещение. Они и превратили эту окраину украинского мира в его центр, в самую украинскую из украинских областей, в оплот украинского национализма, каким она станет в XX веке.

Некоторое время в Галиции жил Михаил Драгоманов, историк, фольклорист, литературный критик и политический деятель, что первым познакомил европейцев с «украинским вопросом». На Международном литературном конгрессе в Париже, проходившем под председательством Виктора Гюго, Драгоманов сумел распространить брошюру о горестном положении украинского языка и украинской литературы в России, причем ему немало помог Иван Сергеевич Тургенев. Текст брошюры Драгоманова включили даже в протоколы Конгресса.

Но Драгоманов, убежденный социалист, был слишком левым для консервативной Галиции, где еще долго тон в национальном движении задавали священники-униаты. Он вскоре уехал в Швейцарию, а затем перебрался в Болгарию. Гораздо значительнее было влияние Михаила Сергеевича Грушевского.

Михаил Грушевский

Национальная идентичность формируется в детстве. Грушевский не был исключением. Он родился на самом западе «украинского мира» — в городе Холм. В то время эти земли были частью Царства Польского, население — смешанным, польско-украинским, но сами украинцы считали Холмщину безусловно своей землей. Вскоре семья переехала на Кавказ — в Ставрополь, потом во Владикавказ, в Тифлис. Маленький Михаил местного общества сторонился, рос книжным мальчиком. Самым сильным впечатлением его детства были украинские народные песни и рассказы отца о родине. Отец, преуспевающий учитель русской словесности и церковнославянского языка Сергей Федорович Грушевский, оставался настоящим украинцем, а сын вырос таким украинским патриотом, что родители даже опасались отправлять его на учебу в Киев: вдруг примкнет к нелегальному украинскому кружку, наделает глупостей… Зашлют потом за мазепинство куда-нибудь под Архангельск, как Павло Чубинского или Петро Ефименко.

Правда, Грушевский не хотел быть политиком, он мечтал стать украинским писателем. Однажды он отправил свои сочинения Ивану Нечуй-Левицкому, уже известному прозаику. Получил ободряющий отзыв. В 1885 году два рассказа девятнадцатилетнего Михаила напечатала львовская газета «Дiло». Но большим писателем он не стал. Сбылась другая мечта Михаила. Еще в гимназии он увлекся историей и этнографией Украины. Читал «Записки о Южной Руси» Пантелеймона Кулиша и сборники малороссийских песен, подготовленные киевским профессором Максимовичем и харьковским профессором Метлинским. Читал увлекательные, написанные как исторические романы, монографии Николая Костомарова о Богдане Хмельницком, о гетмане Иване Выговском, о Мазепе — в Тифлисе не было украинских учителей, приходилось довольствоваться книгами.

Учитель появился только в Киеве, когда Михаил Грушевский поступил на историко-филологический факультет университета Св. Владимира (1886 год). Научным руководителем Грушевского стал профессор Владимир Антонович, бывший «хлопоман», то есть поляк, ставший украинцем. Антонович — серьезный историк, основоположник киевской документальной школы и украинский патриот. В кабинете Антоновича висел портрет гайдамака Ивана Гонты, одного из самых страшных, кровавых героев украинской истории.

Антонович верно оценил способности своего ученика. За студенческую работу об истории Киевской земли Грушевского наградили золотой медалью и оставили на кафедре. Антонович привлек его к работе Киевской громады — тайной, но мирной украинской националистической организации.

В начале 1890-х во Львове планировали открыть кафедру истории Украины. Это была уступка украинцам со стороны польской администрации Галиции. Заведовать кафедрой пригласили Антоновича. Но профессору было уже шестьдесят лет, свою жизнь он не хотел менять. Поэтому Антонович отказался от кафедры, но вместо себя предложил молодого Михаила Грушевского, который как раз дописывал магистерскую диссертацию[195]. В 1894 году, сразу же после защиты магистерской, Грушевского пригласили во Львов. Правда, кафедра называлась иначе — «всеобщей истории с особым вниманием к истории Восточной Европы». Профессору и заведующему кафедрой было тогда двадцать восемь лет.

В Австрии уже работало научное общество имени Шевченко, Грушевский вступил в него еще в университетские годы, а теперь возглавил его историко-филологическое отделение и взялся редактировать ученые записки этого общества. Прежде они выходили раз в год. Грушевский добился того, что они стали выходить сначала раз в три, а затем и раз в два месяца, превратившись в полноценное научное периодическое издание. Появились «Етнографiчний збiрник» и «Записки Наукового товариства імені Шевченка». Но и это еще не всё. Грушевский создал при обществе и полноценный ежемесячный научный и литературный журнал — «Лiтературно-науковий вiстник». Соредактором журнала стал Иван Франко. Украинское издательское общество («Українська видавнича спiлка») при Грушевском впервые стало работать с прибылью, народ начал покупать украинские книги. Само научное общество имени Шевченко Грушевский старался преобразовать в аналог академии наук.

Ученый и организатор науки, разве мало? Но Грушевскому было мало. Человек энергичный, фантастически работоспособный (он писал по двадцать — двадцать пять страниц в день), во Львове он стал общественным деятелем и даже политиком, хотя формально не имел на это права: он оставался подданным Российской империи, а потому не мог даже голосовать на местных выборах.

Грушевский был прежде всего профессиональным историком, но историком ангажированным, идейным. Слависты спорят, кем его считать — «украинским Карамзиным» или «украинским Соловьевым». К Соловьеву Грушевский ближе как историк-позитивист, добросовестный и скучноватый. С Карамзиным его роднит место в истории национальной культуры. Карамзин написал первую общедоступную, популярную и для своего времени вполне научную историю России[196]. Грушевский решил написать такую же многотомную историю Украины — говоря словами современной нам науки, создать «национальный исторический нарратив».

Прямым продолжением погибшей Киевской Руси, по концепции Грушевского, стало Галицко-Волынское княжество, а вовсе не Владимирская (Московская) Русь, которую Грушевский считал всего лишь колонией Киева. Он сравнивал домонгольский Киев с Римом, а Северо-Восточную Русь — с Галлией. Римляне покорили Галлию и романизировали ее. Киевские князья со своими дружинами покорили заселенное финно-уграми междуречье Оки и Волги. Население не истребили, но славянизировали. Отсюда и пошли, мол, московиты — потомки славянизированных финнов. Впрочем, историей Северо-Восточной Руси Грушевский не интересовался, эта была для него чужая страна. Ему хотелось встроить в историю Украины святого Владимира, Ярослава Мудрого, Владимира Мономаха, обогатить ее, сделать древнее на тысячелетие. Он не был фальсификатором, а искренне считал полян, древлян, волынян, тиверцев, уличей предками украинцев. Титанический труд занял всю жизнь Грушевского и, несмотря на фантастическую работоспособность ученого, не был окончен. Как «История государства Российского» обрывается на Смутном времени, так «Историю Украины-Руси» удалось довести только до Руины, украинской Смуты, что последовала после смерти Богдана Хмельницкого и тянулась до гетманства Самойловича или даже Мазепы.

Первый том «Истории Украины-Руси» в Москве и Петербурге встретили оглушительным молчанием. Ни откликов, ни рецензий. Впрочем, прочитав еще несколько томов, русское академическое сообщество всё же призна́ет Грушевского серьезным ученым, с которым можно и нужно вести корректную научную дискуссию. В советское время его изберут даже в Академию наук.

Русские уже лет сто смеются над украинским историком, который нашел в домонгольской Руси «украинские племена». Но чем он хуже русского историка, что смотрит на киевских князей как на московских самодержцев? Домонгольская Русь — другой мир, равно близкий и равно чуждый украинцам и русским.

Русские смотрели на Грушевского как на «вождя сепаратистов», предателя, шпиона или, выражаясь языком другой эпохи, австрийско-польского «агента влияния». В Австрии к нему относились немногим лучше. И администрация, и большинство университетских кафедр, которые были в руках поляков, видели в новом профессоре «гайдамака в тоге». Это для украинца гайдамак герой, для поляка — разбойник, насильник, убийца. В разгар студенческих волнений Грушевский шел читать лекцию с револьвером в кармане.

Впрочем, дела у профессора шли хорошо. Грушевский был очень богат. Во Львове у него был прекрасный дом, полный антиквариата, картин, коллекционных ковров. В живописном карпатском селе Крыворивня Грушевский купил виллу. В Киеве он владел шестиэтажным домом с большой библиотекой и коллекциями украинских древностей, включая бесценные старопечатные книги. В киевском предместье Куреневка Грушевский построил училище для украинских детей, которое назвал в честь своего отца — Сергея Грушевского. Михаил Сергеевич утверждал, будто своим богатством, явно превышавшим уровень жизни львовского или киевского профессора, он обязан именно своему отцу, преподавателю Закона Божьего. Тот был автором «Первой учебной книги церковнославянского языка» для начальных училищ. Вся Россия учила церковнославянский язык по учебнику Сергея Федоровича Грушевского. Только между 1872-м и 1886-м вышло пятнадцать изданий! После смерти Сергея Грушевского авторские права перешли к Михаилу, став прочным фундаментом его богатства. Правду ли говорил профессор, или у его благополучия были еще какие-то тайные источники, судить не берусь.

В Галиции Михаил Сергеевич женился на сельской учительнице Марии Вояковской, кажется, по любви, хотя здесь виден и своеобразный символ: уроженец Большой Украины женится на галичанке. Брак Михаила и Марии оказался счастливым. Они проживут вместе тридцать девять лет, перенесут и ссылку Грушевского, и его невиданную славу, и эмиграцию, и потерю почти всего состояния.

Часть II. Метель. Битва за Галицию

…Земля сдвинется с места — от ярости Господа Воинств, в день Его пылающего гнева! Тогда, как испуганные серны, как овцы без пастуха, люди разбегутся: каждый — к своему народу, каждый — в свою страну.

Ис. 13:13–14

Война объявлена

Автора этой книги отделяют от самого знаменитого террориста XX века всего три рукопожатия. История рядом с нами, далекое прошлое будто стоит за дверью. Мой научный руководитель Юрий Сергеевич Кирьяков встречался с югославским академиком Чубриловичем. Это был тот самый Васо Чубрилович, что 28 июня 1914 года готовился убить эрцгерцога Франца Фердинанда. Но Васо, в то время шестнадцатилетний гимназист, не решился выстрелить или бросить гранату в человека. Зато решился его двадцатилетний товарищ Гаврила Принцип.

В тот же день в Сараево прошел сербский погром. Численный перевес был на стороне погромщиков. Сербы были самым многочисленным народом Боснии, но в Сараево их жило относительно немного: на одного серба приходилось семь хорватов и боснийских мусульман. Власти не вмешивались или даже тайно поощряли погромщиков.

Несколько дней спустя над Волынью пронесся ураган с «кровавым дождем». Что это было за явление природы, мы точно не знаем. Просвещенные люди решили, будто «вихрь подхватил где-нибудь красный песок»[197]. Но общего тягостного впечатления эта рационалистическая трактовка не развеяла. Украинские мужики и простые монахи только крестились и качали головами.

С двух выстрелов в Сараево начался европейский политический кризис, который уже через месяц привел к мировой войне. Этой войны ждали, жаждали ее.

На улицах Вены гремела музыка, развевались знамена, маршировали новобранцы, «лица их сияли, потому что восторженно приветствовали именно их, самых обыкновенных людей, которых обычно никто не замечает и не славит»[198], — передавал настроение этих дней Стефан Цвейг. Аристократы и почтальоны, конторские служащие и буржуа, кондитеры, мясники, театральные актеры — все были готовы сражаться с врагом. Проводы на фронт напоминали ночные гулянья.

Парижане, обычно расчетливо-мелочные, закрыли свои магазины и лавки и отправились митинговать. «Это были не юноши, не группы националистов, нет, шли все — старухи, студенты, рабочие, буржуа, шли с флагами, с цветами и, надрываясь, пели „Марсельезу“, — вспоминал Илья Эренбург. — Весь Париж, оставив дома́, кружился по улицам; провожали, прощались, свистели, кричали. <…> Французские солдаты уже писали мелом на вагонах: „Увеселительная экскурсия в Берлин“»[199].

«На улицах, в магазинах и трамваях незнакомцы свободно разговаривали друг с другом; всеобщий подъем, хотя и выражающийся зачастую в наивных и неуклюжих словах и жестах, был тем не менее трогательным, — вспоминал французский историк Марк Блок. — Мужчины по большей части не были веселы — они были решительны, а это намного лучше»[200].

Даже семидесятилетний Анатоль Франс собрался в действующую армию. Он был со своей нацией в решающий час. А лидер французских социалистов Жан Жорес, протестовавший против войны, был застрелен прямо за столиком одного из парижских кафе — он пошел против нации.

В Англии далеко не все рвались в бой, но и здесь сторонники войны одержали победу. 4 августа Великобритания объявила Германии войну, и британское общество объединилось во имя победы над общим врагом: «Старые классовые барьеры, глубоко укоренившиеся в английской жизни, были сметены одним легким и благородным жестом. Сыны старых знатных фамилий объединились с разночинцами, крестьянами, клерками, жителями трущоб и вместе с ними шли добровольцами на войну „во имя цивилизации“»[201], — писал английский журналист Ф. Гиббс.

Канадцы и австралийцы, жители британских доминионов, не могли дождаться, когда их отправят воевать в Европу. Они садились на первый же подходящий пароход и спешили в Англию, чтобы успеть повоевать, «пока война не кончилась»[202].

В Берлине тысячи людей собрались на Унтер-ден-Линден, окружили российское посольство: «ревели патриотические песни, ругали Россию и требовали войны»[203]. Вчерашние мирные бюргеры оказались жестокими и вероломными врагами. «Всю дорогу они швыряли в нас камни. <…> Кому-то из русских палкой разбили голову…», — вспоминал Феликс Юсупов эвакуацию посольства из Берлина. «Это война всей Германии!» — заявил Томас Манн. Нация, много лет отдавшая подготовке к войне, наконец-то дождалась своего часа.

В России ответили на немецкое вероломство. На Исаакиевской площади сжигали портреты кайзера Вильгельма II. Толпа ворвалась в полупустое здание германского посольства на Большой Морской (дипломаты успели его покинуть, оставалась там лишь прислуга) и начала погром. Пострадали не только богатые интерьеры, но даже скульптуры, украшавшие здание. Около сотни человек с топорами и молотками сбросили с крыши конные статуи и утопили их в Мойке.

Русское образованное общество, перед войной настроенное враждебно к собственному государству, как будто переменилось в одночасье. «Каждый почувствовал себя прежде всего русским. Все решили отложить внутреннюю борьбу, поняв, что в такой момент место усилиям только одной общей борьбы»[204], — писал в дневнике русский историк Михаил Лемке. Эсер-террорист Савинков был в эти дни заодно с кадетом Струве, анархист Кропоткин — с националистом Шульгиным, а Василий Розанов — с Николаем Пуниным и Владимиром Маяковским. Либерал Милюков и ультраправый монархист Пуришкевич пожали друг другу руки.

«Россия выковывается как нация, обладающая целостным характером и целостным сознанием. Ибо мы только теперь переходим к подлинно историческому, выявленному бытию»[205], — писал Николай Бердяев. Как подходят эти слова русского либерального философа к заявлению русского депутата-националиста Анатолия Савенко: «В дни кровавой борьбы нет партий, нет национальностей, а есть единый, неделимый, грозный гранитный монолит»![206]

Как прекрасно, как возвышенно звучали слова Бердяева и Савенко[207] в дни военной горячки, и какой глупостью кажутся они теперь. Разве только в 1914 году русские стали нацией? А кем же они были в 1812 году? Кем были Суворов и Петр Великий? Кто же такие русские герои-землепроходцы, покорившие Сибирь? Как же вся тысячелетняя история России? И чем уж так священна война, начатая на далеких Балканах, в Сербии, которую редкий русский человек и в наши дни сможет найти на карте?

Но думали не о Сербии, думали о победе над врагом. Не долг перед союзником, не далекие Босфор и Дарданеллы, а необходимость вместе бороться против общего врага — вот что сплотило нацию летом 1914 года[208]. Маяковский, забравшись на памятник Скобелеву, декламировал свои новые стихи.

Бронзовые генералы на граненом цоколе

молили: «Раскуйте, и мы поедем!»

Прощающейся конницы поцелуи цокали,

и пехоте хотелось к убийце — победе[209].

Но в этом хоре мы как будто не слышим украинского голоса? Был ли он? Да, был и украинский голос. Редактор журнала «Украинская жизнь» Симон Петлюра как раз в эти июльские дни писал свою программную статью «Война и украинцы». Статья написана разумно, расчетливо, даже лукаво, без патриотического энтузиазма, что так заметен у Бердяева, у Розанова, у Дурылина. Петлюра думает и пишет не о России и уж тем более не о русских. Он пишет об украинцах, об их интересах в начавшейся войне. Но обращается и к украинцам, и к русским, в особенности — к русским начальникам, к власть имущим. Взывает к здравому смыслу украинцев: их интересы, так уж случилось, связаны именно с Россией. Убеждает русских в лояльности, верности украинцев. «Противники России при переходе границы будут, конечно, стараться привлечь украинское население на свою сторону и всякими обещаниями политическими и национальными посулами посеять смуту среди него. Украинцы не поддадутся провокационным воздействиям и выполнят свой долг граждан России…»[210]

Петлюра пишет это явно для русских, а украинцев убеждает: будем сражаться, будем верно служить России, и Россия нас не забудет. И напоследок призывает (по всей видимости, русских) быть великодушными к австрийским украинцам. Он верит в победу России. А победа России сулила объединение всех украинских земель под властью русского царя.

Эта политическая программа российских украинцев сразу же провалилась. Киевская газета «Рада», призвавшая украинцев «стать на защиту общего Отечества», была закрыта, несмотря на свою лояльность и патриотизм. В России снова начали бороться с мазепинством. Из восемнадцати газет, выходивших на украинском, осталось семь. Само слово «Украина» цензоры вычеркивали из газетных статей. В Киеве под запрет попали театральные афиши на украинском, в Полтаве запрещали украинские вывески[211]. Стало ясно, что ничего доброго война Украине не принесет. Украинские интеллигенты теперь не желали России победы, а боялись ее. Победа означала бы присоединение Галиции к России. «Когда до нас дошло известие о падении Львова, — вспоминал Дмитрий Дорошенко, — то оно поразило нас как удар грома. Многие люди плакали…»[212] Киевский адвокат и будущий украинский министр Михаил Ткаченко, узнав о победе русской армии, закрылся у себя в комнате и три дня не выходил из нее, не пил и не ел от горя.

Позднее украинские националисты сравнят соотечественников, которые погибают «за это позорное колониальное ярмо», с «индусами, что служат в английской армии»[213].

Первая песня сечевых стрельцов

Народ австрийской Галиции тоже приветствовал войну. Во Львове толпы русинов-украинцев с песнями вышли на площадь перед ратушей. Оркестр играл бравурный «Марш Радецкого» и торжественный гимн Австрийской империи. Украинцы, сняв шапки и шляпы, пели по-немецки на мотив «Кайзер-квартета» Йозефа Гайдна:

Боже, храни императора Франца,

Нашего хорошего императора Франца!

Долгой жизни императору Францу

В самом ярком блеске счастья!

К собравшимся вышел Витольд фон Корытовский, наместник Галиции и Лодомерии, поприветствовал народ. Поблагодарил за верность императору и государству. Народ ответил дружным «Да здравствует Австрия! Да здравствует наш император!»[214].

Львовский митрополит Андрей Шептицкий в своем пасторском послании призвал к верности австрийскому императору, верности во имя украинского народа: «Друзья мои, в этот тяжкий час идет война между нашим цесарем и московским царем, для нас это война справедливая. Московский царь не смог смириться с тем, что в австрийском государстве мы, украинцы, имеем свободу вероисповедания и политическую свободу. Он хочет забрать у нас эту свободу и заковать в кандалы. Оставайтесь верными цесарю до последней капли крови»[215].

Все украинские политические партии поддержали империю. 1 августа 1914-го они создали свою Головну українську раду (Главную украинскую раду), которая объявила Россию «историческим врагом Украины».

Вот слова из манифеста Главной рады: «Царская империя на протяжении трех веков ведет политику, цель которой — отобрать у порабощенной Украины ее национальную душу и сделать народ частью русского народа. Царский режим лишил украинский народ его священного права — права на родную речь. <…> Победа австро-венгерской монархии будет и нашей победой. И чем больше будет поражение России, тем быстрее наступит час освобождения Украины. <…> Пускай на руинах царской империи взойдет солнце свободной Украины!»[216]

Председателем Главной рады стал лидер национал-демократов Кость (Константин) Левицкий, депутат рейхсрата и Галицкого сейма, причем и в сейме, и в рейхсрате он возглавлял украинские фракции[217]. Его заместителем был Михайло Павлык — тот самый Павлык, друг Ивана Франко и Леси Украинки, писатель, редактор и литературовед, переводчик Пушкина, Лермонтова, Тургенева, Лескова, Чехова. Умный и прекрасно образованный человек, Павлык, конечно, не был русофобом. Но история как будто и не оставила ему выбора: Австрия все-таки признавала украинцев отдельным народом, с особым языком, со своей литературой.

Многие украинцы искренне служили Австрии и оставались верны государству и династии Габсбургов даже в октябре 1918 года, когда Австро-Венгрия уже распадалась. В одном из кафе Вены собрались офицеры-украинцы. Говорили об украинских частях, которые надо создать, о будущей украинской армии. Империя доживала последние дни, всем это было ясно. До создания Западно-Украинской Народной Республики оставалось несколько дней. Но беседу прервал один немолодой украинец: «Господа, не забывайте, что я австрийский офицер, а потому не могу позволить такого разговора. Благодарите Бога, что я оставлю ваши слова без последствий для вашей службы»[218].

Главная рада приняла решение сформировать добровольческий легион украинских сечевых стрельцов[219]. Официальное название этой знаменитой части — Императорский и королевский Украинский легион.

В начале XX века в Европе множились спортивные молодежные организации, часто военизированные. В Англии, Германии, России — скауты, в Австро-Венгрии — «соколы». В Галиции кроме польских и «руських» (украинских) «соколов» были еще пластуны («Пласт») и сечевики («Сiч»). «Соколы», «пластуны», «сечевики» подчинялись своим командирам, как в армии подчиняются офицерам, и носили особую униформу. Так, сечевик носил козацкие шаровары, вышиванку, гуцульский топорик за поясом и малиновую ленту через плечо. Во Львове издали первый военный устав на украинском языке («Військовий статут»), устав «для будущей национальной армии, что должна была возникнуть из этих „сичей“»[220].

В 1913-м появилась и новая организация, быстро набиравшая популярность, — «Сечевые стрельцы». Молодые люди получали у сечевых стрельцов начальную военную подготовку и, разумеется, подготовку патриотическую. На призыв Главной рады откликнулись 28 000 человек. Это вызвало ужас у польских властей Галиции. Позволить сформировать такую часть — все равно что создать под скипетром императора Франца Иосифа почти что целый украинский корпус. Поэтому численность легиона сократили до 2500 — всего пары усиленных батальонов (куреней). Для мировой войны с ее миллионными армиями это пылинка. И все-таки Украинский легион стал, как и мечтали его создатели, первой самостоятельной украинской частью и ядром будущих вооруженных сил Украины.

Из рассказа Василя Стефаника «Мария»: «В городе сошлась их тьма тьмущая, господа и простые парни. Хоругви и знамена шелестели над ними, и гремела песня об Украине. У стен стояли матери, они сжимали сердца в ладонях и дули на них, чтоб не болели. <…> …земля гудела уже под длинными рядами поющих песню сечевиков»[221].

В первом составе легиона преобладала украинская интеллигенция: учителя, студенты, гимназисты. Возьмем наугад несколько биографий сечевых стрельцов. Левко Лепкий — поэт, композитор, художник, брат известного украинского писателя Богдана Лепкого. Григорий Коссак — учитель начальной школы. Никифор Гирняк — учитель гимназии, доктор философии. Роман Сушко — студент Львовского университета. Петро Франко, учитель гимназии, сын писателя Ивана Франко. В легионе сечевых стрельцов была и женская чота (взвод), которой командовала Олена Степанив, дочь греко-католического священника. Позднее, во время сражения в Карпатах, легион пополнялся за счет горцев-гуцулов[222]. Впрочем, свой первый бой стрельцы примут уже после того, как почти всю Галицию займут доблестные русские войска.

Союз освобождения Украины

Подрывная деятельность в тылу врага — долг и обязанность всякой внешней разведки: развалить тыл так, чтобы и фронт рухнул. Немцы еще долго обвиняли в своем поражении евреев и социал-демократов. Эти «отщепенцы» нанесли-де Германии подлый удар в спину. Но сами немцы с первых дней войны вели подрывную работу против России и Франции. И слабым местом многонациональной России был нерешенный национальный вопрос, точнее, целая серия этих вопросов: польский вопрос, еврейский вопрос, финляндский и, конечно же, украинский.

На австрийские и немецкие деньги создали Союз освобождения Украины (Союз визволення України), который должен был вести подрывную деятельность за линией фронта, а также заниматься агитацией в лагерях для военнопленных. Однако уже зимой 1914–1915-го австрийцы заметно сократили финансирование Союза освобождения Украины, убедившись в его неэффективности. Союз вскоре после начала войны из Львова переехал в Вену, а с 1915 года — в Берлин.

Между тем работа для деятелей Союза освобождения Украины все-таки нашлась. В 1915 году украинских военнопленных начали отделять от остальных, помещать в особые лагеря, снабжать пропагандистской литературой (от обычных листовок до «Кобзаря» Шевченко). Галичане и украинцы-эмигранты становились учителями или инструкторами для этих пленных. Их деятельность вовсе не сводилась к агитации против «москалей», хотя и этому делу внимание, конечно, уделяли, — важнее было пробудить в людях национальное самосознание.

Александр Скоро́пись-Иолтуховский, профессиональный революционер, один из руководителей Союза освобождения Украины, прямо называл главную цель своих товарищей: пусть бывшие «московские рабы» вернутся из плена «совершенно сознательными украинцами, то есть в самом деле свободными людьми…»[223].

В лагерях для пленных украинцев несколько лет работал ученик Грушевского Омельян Терлецкий, который до войны был директором украинской гимназии. Он сравнил свою деятельность с фабрикой, «которая перековывает малороссов и хохлов в сознательных украинцев». Пожалуй, это большое преувеличение. Пленные украинцы были уже взрослыми, сознательными людьми, а формирование национальной идентичности — сложный процесс, который происходит в детстве и юности. Так что речь шла не о «перековке», но скорее о политическом, национальном, культурном просвещении: «Мои будущие слушатели не знали ни своей истории, ни географии, ни литературы, и более того — они даже не знали, кто они такие: малороссы они, русские или хохлы. Украинцами они определенно себя не называли, хотя <…> все были украинского происхождения»[224], — писал Терлецкий. Вот почему пропагандисты Союза освобождения основное внимание уделяли истории Украины и урокам политграмоты.

Однако не только им. Украинские националисты того времени, как и большинство просвещенных русских и европейцев, верили в прогресс и в целительные свойства просвещения. Хороший гражданин будущей Украины — это гражданин просвещенный. Поэтому интеллигентные украинцы открывали в лагерях украинские школы, библиотеки, курсы, клубы, мастерские, даже любительские театры. Появилось там и Украинское православное братство. Мало того, украинцы начали издавать свои журналы: «Громадська думка», «Шлях», «Вiльне слово», где регулярно печатались статьи по истории, географии, биологии и даже астрономии. Так, статья «Самые маленькие существа на свете» была посвящена бактериям. В статье о климате Украины и Германии рассказывалось, «почему в Украине теплее летом и холоднее зимой»[225].

Украинские интеллигенты читали лагерникам лекции. Их тематика поражает необычайным разнообразием. Одни были сугубо практическими, рассчитанными на простых мужиков: «Работа в саду летом и осенью», «Огородная работа», «Устройство парника». Другие предназначались будто бы специалистам или по крайней мере людям с высшим гуманитарным образованием: «Земельный вопрос в римском государстве», «Суть феодализма». Но гораздо важнее были, конечно, лекции общественно-политические: «Отношение московского правительства к украинскому народу», «Возможность самостийной Украины после войны», «Национальный вопрос и рабочие», «Что такое парламентаризм?», «Гетман Иван Мазепа», «Михаил Грушевский как ученый и гражданин». Читали даже целые курсы: «История Украины», «История культуры», «История украинской литературы»[226]. На лекции насильно не загоняли, приходили только желающие. Вечерами слушать лектора собиралось до 300 человек, днем — гораздо меньше. Так, из 500 украинцев, не занятых на работе в лагере Раштатт, слушать лекции по украинской литературе приходило от пятидесяти до восьмидесяти человек[227].

Средств на агитацию у Союза освобождения Украины не хватало. Австрийцы и германцы не желали тратить деньги на дело, которое казалось им сомнительным[228]. Пробовали посылать агитаторов, но за первые полгода войны линию фронта пересекли только три человека. Данных о результатах этого «эксперимента» не имеется[229]. В 1916-м украинцы снова хотели послать за линию фронта несколько своих пропагандистов, но им не разрешили немцы, не верившие в успех этой инициативы[230]. Союз освобождения Украины связь с Украиной почти утратил.

Жизнь в Германии, в сравнительно приличных условиях (пленников-украинцев содержали гораздо лучше, чем русских), произвела сильное впечатление на украинцев. Евген Чикаленко в дневнике пересказывает свой разговор с бывшим военнопленным по фамилии Ворона. Этот Ворона был прежде враждебно настроен к немцам, но со временем переменил о них мнение. Германия поразила его: «По селам электричество, а улицы такие, что хоть яйцо прокати — не разобьется, а вот в Киеве можно ноги переломать. Земля у них плохая, а должна родить и родит в три раза больше, чем наша, самая лучшая на свете земля, и это все создают просвещение и культура»[231].

Труд пропагандистов из Союза освобождения не был напрасен. Когда из России пришла весть о свержении монархии, украинцы в лагерях для военнопленных ликовали. Но и немцы, и австрийцы по-прежнему опасались их вооружать. Две дивизии, сформированные из украинских военнопленных, появятся на украинской земле только весной 1918-го, когда революция на Украине будет уже в самом разгаре. Остальные пленные попадут на родину еще позднее. Лишь летом 1918-го первые партии военнопленных отправят из Австрии и Германии на Украину, но процесс будет идти очень медленно, основные события пройдут без их участия. Без них будет создана Центральная рада, провозглашена Украинская Народная Республика, объявлена государственная независимость, без них начнется первая война с большевистской Россией. Так что многие «воспитанники» Союза освобождения вернутся на Украину уже к шапочному разбору.

Русская армия в Галиции

У австрийцев был очень толковый начальник генерального штаба — Франц Конрад фон Гётцендорф[232], которого высоко ценили даже спесивые союзники-германцы, — великолепный стратег, военный теоретик, полиглот, знавший семь языков. Но его армия, набранная из всех народов разношерстной империи, уступала германской и русской и в подготовке, и в желании воевать. Патриотический энтузиазм и военная истерия первых недель ушли. Хорваты и поляки рвались в бой, но чехи и словаки, итальянцы и румыны шли воевать неохотно. В отличие от вооруженной до зубов союзницы Германии, Австро-Венгрия до 1914 года почти не готовилась к войне. Российский историк Олег Айрапетов подсчитал, что к 1913 году «расходы подданных Франца Иосифа на пиво, вино и табак втрое превосходили траты на имперскую оборону»[233]. Военные расходы стали наращивать слишком поздно.

Австрийский дипломат Оттокар фон Чернин признавал впоследствии, что армия Дунайской монархии «была плохо снаряжена и вступила в войну с очень незначительной артиллерией»[234]. По словам германского генерала Ганса фон Секта, долго воевавшего на Восточном фронте бок о бок с австрийцами, «из всех великих держав Австро-Венгрия была, пожалуй, хуже всех организована для войны в отношении как личного состава, так и материальной части»[235]. Поэтому даже маленькая Сербия в первые полгода войны сумела нанести Австро-Венгрии несколько чувствительных ударов.

Незадолго до войны киевлянин Дмитрий Дорошенко прогуливался по улицам Львова со своим однофамильцем Владимиром Дорошенко. Последний переехал в Австро-Венгрию и работал библиотекарем в научном обществе имени Шевченко. Был воскресный день, и на улицах часто встречались австрийские военные в красивой парадно-выходной форме. Дмитрий смотрел-смотрел на них и неожиданно сказал: «А выстоят ли эти петухи против москалей? Ой, гляди, как начнется война, то будет у вас губернатором граф Бобринский»[236].

Он говорил о графе Владимире Бобринском, депутате Государственной думы (фракция националистов). Бобринский курировал Галицию и галицких русофилов (москвофилов), неоднократно бывал в Галиции, по мере сил защищал русофилов от преследований австрийских властей. Австрийская полиция не без оснований видела в нем человека опасного и грозилась арестовать. Искренне убежденный в единстве великороссов, малороссов и белорусов, Бобринский был, разумеется, злейшим врагом «свидомых» украинцев, которых называл мазепинцами. После начала войны граф вступил в армию и служил под началом генерала Радко-Дмитриева, а позднее — у Брусилова в 8-й армии, которая начинала наступление на Галицию.

Развертывание русской армии прикрывали кавалерийские части. В первых же столкновениях оказалось, что выучка у русской конницы гораздо выше, чем у австрийской. В знаменитом сражении у Ярославиц кавалерийская дивизия графа Келлера наголову разгромила австрийскую кавалерийскую дивизию Риттера фон Зарембы. Русские потеряли всего 150 человек, австрийцы — в десять раз больше.

Войсками русского Юго-Западного фронта командовал генерал от артиллерии Николай Иудович Иванов. Больших побед до 1914 года у Николая Иудовича не было, зато наградами его не обходили. С Русско-японской войны он вернулся с золотым оружием, украшенным бриллиантами, и орденами Св. Георгия 4-й и 3-й степени. Секрет его успехов прост: его любили при дворе.

В первый год войны генерал Иванов был популярным героем у российских союзников. Фотография русского генерала с густой окладистой бородой хорошо смотрелась на страницах французских газет и журналов. К тому же Николай Иудович носил командорский крест ордена Почетного легиона. Фактически же войсками Юго-Западного фронта руководил начальник штаба Михаил Алексеев, которого считали едва ли не лучшим стратегом русской армии. Сын отставного офицера, ординарец легендарного генерала Скобелева, Алексеев сумел поступить в Николаевскую академию Генерального штаба. Академия была мечтой всякого офицера, желавшего сделать настоящую карьеру. Вспомним, как Шурочка из «Поединка» Куприна мечтает пристроить в академию своего мужа, поручика Николаева. Она и сама бы сдала вместо него экзамены, если б могла, только бы не прозябать в провинциальном захолустье: «Остаться здесь — это значит опуститься, стать полковой дамой, <…> сплетничать, интриговать и злиться по поводу разных суточных и прогонных… каких-то грошей, <…> всю жизнь киснуть в этой трущобе, в этом гадком местечке, которого нет ни на одной географической карте»[237].

Вступительные испытания в Николаевскую академию были не по силам большинству ротмистров и штабс-капитанов из армейских дивизий и гарнизонов. Даже аристократы-гвардейцы редко выдерживали сложные двухступенчатые экзамены по истории, географии, русскому и иностранным языкам, математике, верховой езде, артиллерии, фортификации, тактике, топографическому черчению и строевым уставам. Выпускники академии были белой костью, свысока посматривали на простых армейских офицеров.

Алексеев окончил академию «первым по успехам», а со временем и сам стал профессором Николаевской академии. Впрочем, теоретические знания не всегда применимы на практике. Так и Михаил Алексеев даже в своих удачных операциях совершил немало ошибок.

Русская армия начала наступление, не имея даже хорошей фронтовой разведки. Две ее армии, 4-я и 5-я, обе под командованием российских немцев Антона Зальцы и Павла Плеве, неожиданно столкнулись с основными силами австро-венгерской армии к западу от Люблина и Холма. Встречное сражение поначалу было удачным для австрийцев, которым удалось потеснить русских. Зато наступавшие южнее 3-я армия генерала Рузского и 8-я армия генерала Брусилова действовали гораздо успешнее.

Войска генерала Рузского прорвали оборону на Львовском направлении, а Брусилов, выиграв тяжелое сражение в пойме болотистой реки Гнилая Липа, начал обходить Львов с юга. Армия Дунайской монархии была разгромлена: «Паника охватила даже лучшие венгерские части, и они побежали, увлекая за собой других»[238]. Русские готовились к ожесточенному сражению за столицу Восточной Галиции. Но случилось иначе.

Из воспоминаний Алексея Брусилова: «Когда я ехал в автомобиле на совещание с генералом Рузским в 3-ю армию, сопровождавшие меня полковники граф Гейден и Яхонтов, вследствие порчи шин, отстали от меня. Пока чинилась их машина, они обратили внимание на множество русин, идущих со стороны Львова.

— Вы откуда? — поинтересовались они.

— Из Львова.

— А что, там много войска?

— Нема никого, вси утекли»[239].

Гейден и Яхонтов вместе с несколькими офицерами 3-й армии вошли во Львов. Первым делом они купили конфет в кондитерской, а затем направились обедать «к Жоржу», в знаменитый львовский ресторан при фешенебельном отеле[240]. Здание «Жоржа» напоминало бисквитный торт, украшенный мраморными статуями обнаженных девушек, символизирующих Европу, Азию, Африку и Америку. Святой Георгий на фронтоне был явно лишним. К тому же вместо копья он замахнулся на дракона (не змея, а именно дракона) довольно коротким мечом. Не убивал, а только пугал чудовище.

В ресторане русские офицеры тут же заказали себе и всем посетителям шампанского и провозгласили тост в честь государя императора и доблестной русской армии. Если верить корреспонденту русского журнала «Нива», публика тост приняла и даже выслушала «Боже, царя храни!». У русских офицеров были все основания торопиться. В России действовал сухой закон, так что банкет «у Жоржа» был первым и последним — русские военные власти вскоре закроют все питейные заведения. Зато русские офицеры очень быстро привыкнут к львовским кофейням и даже будут называть их на местный манер «кавярнями».

В эти кавярни приходили и местные проститутки — искали и находили себе клиентов. А ведь еще в конце XIX века Львов был настолько чопорным городом, что молодого человека, переговорившего на улице с порядочной девушкой, могли заставить на ней жениться, чтобы избежать бесчестия. Иван Франко своими многочисленными любовными связями испортил себе репутацию едва ли не больше, чем атеизмом и социализмом.

Однако уже к началу мировой войны нравы заметно изменились. Русские офицеры несколько месяцев спустя после взятия Львова говорили, что основан этот город, должно быть, «на развалинах Содома и Гоморры»[241]. Офицеры прямо на улице заглядывали девушкам под шляпки, выбирая себе милую, и девушки этому не противились. Кончалось это, разумеется, плохо: «Львовские венерические госпитали переполнены есаулами и корнетами», — писал военный врач Лев Войтоловский. Осматривая одного казака, больного сифилисом, он спросил:

«— У девки был? <…>

— Никак нет… Не с девкой, а с барышней гулял… В шляпке! — не без достоинства объявляет казак»[242].

Русская армия во Львове

1

К середине сентября битва за Галицию была выиграна, австрийские войска вытеснены далеко на запад. Территория Галиции, а вскоре и Буковины оказалась под властью России. Русская армия вступила во Львов «с пением малорусских песен»[243]. Российские источники, от прессы до мемуаров, почти единогласно говорят, что жители встретили русскую армию вполне доброжелательно. «Биржевые ведомости» сообщали тогда, что поляки «держат себя вполне нейтрально по отношению к русским, не более того. Евреи безразличны. Словаки и русины не скрывают своего восторга от побед великой России и для русских готовы на все»[244].

Дисциплинированные русские войска старались не обижать местное население, военные власти боролись с грабежами и насилием. Корреспондент «The Times» Стэнли Вошборн нашел в занятых русскими войсками Львове и Галиче «образцовый порядок»[245].

Но война есть война, самая дисциплинированная армия в завоеванной стране не откажется от военной добычи. Как говорили солдаты, «на войне замки ржавые, а ребята бравые!». Для казаков и горцев Кавказской туземной конной дивизии военная добыча вообще была необходимой частью воинского быта. Так, 23 ноября 1914 года в местечке Глиняны под Перемышлем 366 донских и оренбургских казаков «разграбили лавки с товарами местных торговцев, разбивали при этом окна и проч. и наносили побои местным жителям. <…> В среде местных жителей возникли „нежелательные толки о жестокости русских войск и боязнь за свою жизнь и имущество“»[246].

Впрочем, грабителей и насильников в русской армии расстреливали, а потому и законность даже в полосе военных действий восстанавливалась быстро.

Правда, богатые евреи из города бежали. Ничего доброго от новой власти они ждать не могли. У евреев Россия ассоциировалась с погромами и чертой оседлости, позорной и бессмысленной. Бежали польские магнаты, бежали обеспеченные и политически подкованные украинские адвокаты. Бежали просто паникеры, напуганные австрийской пропагандой. Спешно покинул Львов и глава города Юзеф Нойман. Добравшись до Кракова, он узнал, что казачьи разъезды видели уже на дальних подступах к городу, а потому продолжил свое путешествие. Так градоначальник благополучно добрался до самой Вены. За Нойманом последовала половина магистрата. Из пятимиллионного населения Галиции на запад бежало 600 или 800 тысяч. В одной только Вене оказалось от 80 до 160 тысяч беженцев.

Завоевание или освобождение Галиции и Буковины русскими войсками почти не отражено в русской литературе, если не считать дневника Пришвина и нескольких строчек из «Юношеского романа» Валентина Катаева: «Рано утром разгружаемся на станции Черновицы. <…> Слева на горизонте в легком, как бы голубом тумане — голубые горы. Гористо и красиво уже какой-то чужой, не русской красотой. Вот оно куда занесло нашу артиллерийскую бригаду, оторванную от своей пехоты. Впереди завоеванная Буковина»[247]. Для Катаева это страна красивая, но нерусская. Чужая. Местные женщины «в ярко вытканных платьях» и мужчины «в белых холщовых штанах, в жилетах поверх длинных вышитых рубах, в шляпах…» совсем не похожи на русских людей. При этом не имеет значения, как они себя называли, русинами или украинцами. Автор «Юношеского романа», впрочем, об этом и не пишет: артиллерист Валентин Катаев летом 1916-го лишь мельком увидел Буковину. Его бригаду спешно перебросили на другой фронт.

Военный корреспондент Пришвин провел в Галиции несколько больше времени (сентябрь — ноябрь 1914-го). Его дневниковые записи о Галиции — рассыпанная мозаика, которую трудно собрать. Это рассказы о жестокости австрийцев, о русинах-русофилах, которых граф Бобринский освобождал из тюрем, о вере в Россию и в то же время о расчетливости и неискренности галичан: «Втайне надеются на возвращение прежнего. Офицер рассказал, что где-то в русинской деревне их принимали за австрийцев (народу все равно, все едино, только скорей)»[248]. Пришвин обратил внимание, что отношение к русским прямо зависело от положения дел на фронте. Стоило австрийцам перейти в контрнаступление, как русским офицерам переставали сдавать в лавках сдачу: «…попросите деньги у вашего правительства». Если русские добивались успеха, продавцы снова улыбались и охотно давали сдачу и русскими, и австрийскими деньгами.

Русские офицеры, генералы и даже священнослужители (архиепископ Евлогий) занимали богатые квартиры львовских адвокатов или коммерсантов, где на столах остывал еще неоконченный завтрак[249]. Николай Гумилев воевал со своим лейб-гвардии Уланским полком на соседнем Северо-Западном фронте и тоже часто останавливался в домах, спешно оставленных хозяевами: «Вообще мне часто приходилось входить в совершенно безлюдные дома, где на плите кипел кофе, на столе лежало начатое вязанье, открытая книга; я вспомнил о девочке, зашедшей в дом медведей, и все ждал услышать громкое: „Кто съел мой суп? Кто лежал на моей кровати?“»[250]

Оставшиеся демонстрировали лояльность новой власти. Во Львове, как, впрочем, и в других городах Галиции — Тарнополе (совр. Тернополь), Станиславове (совр. Ивано-Франковск), Бродах, Дрогобыче, — жители скупали православные иконы. Их выставляли в окнах домов, показывая, что здесь живут христиане или даже православные христиане, единоверцы. Некоторые надевали себе на шею образки — вместо медальонов[251]. А в украинских домах поворачивали лицом к стене портрет Шевченко.

2

Русские власти сразу же попытались привлечь на свою сторону поляков. Еще в начале войны главнокомандующий великий князь Николай Николаевич обещал в своем воззвании «К полякам» объединить все польские земли под властью русского царя и даровать этой новой Польше автономию. Но обещание было слишком расплывчатым. Поляки задавались вопросом, почему лишь великий князь дает такое обещание, ведь он управляет только армией и его власть распространяется только на прифронтовую полосу, на занятые русской армией земли. Вопросы государственного устройства вне его компетенции. Что же молчит император?

Поколения поляков были воспитаны на вражде к России. Участники польских восстаний против русской власти были национальными героями. Их почитали, как добрые христиане почитают святых мучеников. У поляков-чиновников и отставных военных неприличным считалось носить русские ордена. В составе австро-венгерских войск помимо украинского легиона воевал и легион польский, которым командовал известный революционер Юзеф Пилсудский. Однажды польские легионеры заняли небольшой городок Кельцы, что южнее Варшавы. На следующий день в город вошли русские уланы. Местные жители уверяли русских, что в городе нет вражеских войск, и таким образом заманили улан в засаду. Легионеры открыли огонь, нескольких улан убили, но остатки русского отряда вырвались из ловушки. Тогда русские подтянули артиллерию и основные силы 14-й кавалерийской дивизии, легионеров Пилсудского из города выбили, а на горожан генерал-лейтенант А. В. Новиков наложил контрибуцию в 100 000 рублей. Так обычно поступали с вражескими городами, а Кельцы населяли подданные российского императора. Но русский генерал был прав: его кавалеристы имели дело с вражеским городом.

Впрочем, Николай Гумилев в «Записках кавалериста» приводит и случай совсем другого рода. В южной Польше несколько русских солдат отстали от полка и оказались в тылу немцев. Они спрятались в лесу «и стали жить робинзонами». По ночам приходили в ближайшую деревню, «где в то время стоял какой-то германский штаб». Но местные поляки их не только не выдавали немцам, но и кормили русских хлебом, салом, печеной картошкой. Другой раз перед разъездом русских улан выскочил какой-то поляк с криком «„Германи, германи, их много… бегите!“ И сейчас же раздался залп. Житель упал и перевернулся несколько раз, мы вернулись в лес». Русские еще долго вспоминали поляка, погибшего за них. Как только удалось отбить эту местность у немцев, над его могилой поставили большой деревянный крест[252].

Не было единства и у поляков Галиции. Некоторые были не против сотрудничества с русскими. Разгром Австро-Венгрии казался делом почти решенным, а потому имелись все основания с русской властью дружить. Тем более что русские всячески старались задобрить поляков. Русские военные власти устраивали для польской аристократии балы и банкеты в Станиславове, Коломые, Дрогобыче. Весной 1915 года в Галиции была выпущена памятная медаль с изображением обнявшихся русского и поляка. На медали было две надписи: «В братском единении сила» и «Русские — братья полякам»[253].

Несколько львовских газет («Gazeta Narodowa», «Slowo Polskie») славили российские войска, ругали Пилсудского и пророчили скорый крах Дунайской монархии. Но при всем при том пророссийски настроенные поляки старались по возможности не показывать публично своей симпатии к русским[254]. Когда Николай II посетил Львов, большинство поляков демонстративно остались дома[255].

Польский вопрос, возникший в России при матушке Екатерине, не мог быть решен в разгар мировой войны, которую польские националисты воспринимали как исторический шанс для восстановления Польши. Юзеф Пилсудский уже в январе 1914 года предсказывал, что в будущей европейской войне Германия и Австро-Венгрия победят Россию, но и сами будут разгромлены Англией и Францией. Поэтому полякам надо сначала сражаться на стороне центральноевропейских держав, а в нужный момент перейти на сторону Антанты[256]. За чтением этих польских откровений невольно вспоминаешь знаменитую статью Ивана Франко «Поэт измены» — о величайшем польском поэте Адаме Мицкевиче, который в поэме «Конрад Валленрод» предательство во имя Отечества изобразил подвигом.

Русская партия в нерусской стране

Когда русская армия только вступала во Львов, у местных жителей взяли шестнадцать заложников: надо было обеспечить безопасность русских войск. Предосторожность была не лишней — в городах Галиции русских уже, случалось, обстреливали. Заложников взяли от каждой из четырех общин, населявших город: от поляков, евреев, русинов-украинцев и русинов-москвофилов. Украинцев (мазепинцев) русские власти считали своими врагами, евреев подозревали в измене, поляков тщетно пытались привлечь на свою сторону и только москвофилов считали безусловно своими. И сами москвофилы думали, будто настал их звездный час.

История москвофилов началась еще в первой половине XIX века. В далеком 1849 году славная русская армия отправилась спасать Австрийскую империю от венгерской революции. В Галиции ее встречали восторженно. Многие русины впервые увидели солдат и офицеров, которые говорили на сравнительно близком языке, куда ближе венгерского или немецкого. Славяне, но не ненавистные поляки, а совсем другие. Дисциплинированные и доброжелательные к братьям-русинам, так похожим на малороссиян: «по-нашему говорят» и «по-нашему молятся»[257], — восхищались они. Солдаты (видимо, малороссийского происхождения) пели тогда «Ехал козак за Дунай»[258]. Жители подхватывали за ними украинскую песню.

Во Львове русских тогда приветствовали цветами. Участниками этого похода были, между прочим, Яков Головня и Владимир Быков, будущие мужья сестер Н. В. Гоголя, Ольги и Елизаветы.

В Закарпатской Руси, что почти девятьсот лет жила под властью венгров, русских встречали еще сердечнее: «Я не могу описать чувство восторга, которое возникло при виде первого казака на улице Прешова. Я плясал и плакал от радости»[259], — вспоминал карпаторусский москвофил, историк и писатель Александр Духнович.

Поход 1849-го напомнил десяткам тысяч русинов-украинцев, что есть у них могучий сосед, богатый и сильный родич, который защитит и от помещика-поляка, и от ростовщика-еврея, и даже от австрийского чиновника. Так возникло в Галиции русофильское движение, ставшее надолго заметной силой и в политике, и в культурной жизни Галиции.

С 1848-го по 1851 год во Львове работала Головна руська рада (Верховный русский совет), настроенная весьма русофильски. Вплоть до 1880-х русофилы преобладали и в русинской фракции сейма Галиции.

Галицкие русофилы считали, будто русины, как и малороссияне с Большой Украины, составляют всего лишь часть единого русского народа. Есть великороссы, есть малороссы, белорусы, а есть червонорусы — галичане. Тем более в Галиции даже к началу XX века народ все еще нередко называл себя не украинцами, а именно русинами.

Русский язык галицкие русофилы называли «общерусским» и старались его пропагандировать. Однако именно в вопросе о языке москвофилы совершили фатальную ошибку, которая и предопределила их поражение.

Русофилы категорически отказались развивать литературу на народном (украинском) языке, сочтя его неподходящим для задач высокой культуры. Замечательный львовский историк и член-корреспондент Петербургской Академии наук Денис Иванович Зубрицкий называл украинскую мову «языком пастухов», «местечковым наречием галицкой черни», на котором культурные люди не станут писать сочинения по истории: «Историю пишут для просвещенного класса. Простолюдинам хватит молитвенника, катехизиса и Псалтыри»[260].

Одно время русофилы пытались создать собственный литературный язык на основе церковнославянского, дополнив его русскими и «народными» (украинскими) словами. «Язычье», как вскоре окрестили противники это галицийское эсперанто, не могло прижиться в народе.

Правда, на «язычье» писали пьесы и даже стихи, искусственные и неуклюжие. Москвофилы клялись в любви к языку Пушкина и Гоголя, но их сочинения напоминают вирши, что слагали в России еще до Ломоносова, а быть может, и до Тредиаковского.

Для того чтобы читатель мог представить, что такое «язычье», процитирую отрывок из самого знаменитого стихотворения на этом языке. Его автор — уже известный нам Александр Духнович. Эти стихи считались гимном русинов-москвофилов.

Я Русинъ былъ, есмь, и буду,

Я родился Русиномъ,

Честный мой родъ не забуду,

Останусь его сыномъ;

Русинъ былъ мой отецъ, мати,

Русская вся родина,

Русины сестры, и браты

И широка дружина;

Великій мой родъ, и главный,

Міру есть современнiй,

Духомъ и силою славный,

Всѣмъ народамъ пріемный.

Я свѣтъ узрѣлъ подъ Бескидомъ,

Первый воздухъ русскій ссалъ,

И кормился русскимъ хлѣбомъ,

Русинъ мене колысалъ.

Это написано в 1850 году, когда русские и украинцы уже прочитали «Евгения Онегина», «Руслана и Людмилу», «Героя нашего времени», «Мертвые души», «Кобзаря» и «Гайдамаков». Немудрено, что в соревновании с народным языком, живым, легким, певучим, «галицко-русский» очень быстро проиграл.

Неудачной оказалась и попытка перейти на литературный русский. Москвофилы старались пропагандировать русский язык, обучать ему галицийских селян. Издавали книги (в том числе и учебники) на русском, даже открывали сельские библиотеки, читальни. Но селянам некогда и незачем было учить чужой язык. Простые галичане в большинстве своем не собирались переселяться в Москву или Петербург, а говорить у себя в селе на чужом языке не имело смысла. Селянину гораздо легче было выучить свою родную украинскую грамоту и читать книжки на родном языке, усвоенном еще с колыбельных песен матери, с рассказов отца и деда.

Еще на заре галицкого русофильства, в 1861 году, дальновидный и трезвомыслящий Николай Чернышевский недоумевал, читая львовскую газету «Слово»: «Это язык, которым говорят в Москве и Нижнем Новгороде, а не в Киеве или Львове. <…> Зачем же говорить о племенном единстве ломаным языком, каким никто не пишет нигде, кроме Львова? Наши малороссы уже выработали себе литературный язык несравненно лучший: зачем отделяться от них?»[261]

Поражение москвофилов было предопределено. Перед войной у русофильского общества имени Михаила Качковского было всего 300 читален — украинская «Просвита» имела почти в десять раз больше (2944)[262].

В семидесятые годы XIX века русофилы почти безраздельно господствовали в Русском клубе. В сейме Галиции и Лодомерии у них было 35 депутатов против трех у народовцев (украинских национал-демократов). А вот в 1908–1913 годах у русофилов было только шесть депутатов против девятнадцати украинцев. Последние выборы в сейм стали для москвофилов полным разгромом. Национал-демократы провели в сейм 27 депутатов, украинские радикалы — еще шесть, а москвофилы — только одного. Так что соотношение украинцев и москвофилов (русофилов) было в сейме 33:1.

Выборы в рейхсрат прошли немного раньше (в июне 1911-го) и были чуть-чуть успешнее: у русофилов было два мандата против двадцати четырех украинских[263].

Российские историки и публицисты винят в этом упадке поляков: будто бы поляки хотели ослабить русофильское движение и навредить России, а потому и поддерживали украинцев против русофилов. На самом деле польские националисты иногда поддерживали украинцев, иногда — русофилов, а в общем-то терпеть не могли и тех и других.

Вот характерный пример, который позволяет узнать, как образованные поляки относились к России, русским и украинцам. В мае 1909 года в Кракове проходило заседание польской общественной организации «Правица народова». Стенограмму этого многодневного заседания сумело получить русское консульство. Участники — польские интеллектуалы: профессора университета, ксёндзы, депутаты сейма Галиции. Большинство ругали и русских, и украинцев. Те и другие «ведут борьбу с поляками», но русские «более приличны», поэтому их «следует поддерживать, но осторожно и лишь в целях привлечения их в союз против украинцев»[264].

Припоминали старую и уже давно отвергнутую наукой идею Франтишека Духинского о неславянском происхождении русских. Профессор Станислав Смолка заявил: «Мало-Бело-Великороссы — это не славяне, а смесь разных пришельцев на теперешнюю русскую землю, где были азиатско-турецкие народы: козары, половцы, печенеги, финны, кумане и проч., а на это указывают черный волос гуцула и дикий нрав всех русских»[265].

Историк Алексей Миллер считает, что упадку русофильства в Галиции невольно способствовал и Петербург. Россия охотно принимала у себя русофилов, готовых сменить подданство. Виднейший галицкий русофил, поэт, филолог, этнограф, историк, профессор Львовского университета и священник-униат Яков Головацкий в конце концов переехал в Россию. В молодости он записывал украинские народные песни и разработал одну из первых систем украинского правописания, вместе с Иваном Вагилевичем и Маркианом Шашкевичем подготовил сборник «Русалка Днистрова» — первую в Галиции книгу на народном украинском языке. Но со временем Головацкий стал убежденным сторонником единства русского народа «от Карпат до Камчатки». Он принял православие, стал во главе Виленской археографической комиссии, получил чин статского советника. Императорское географическое общество наградило его золотой медалью, Новороссийский университет присвоил докторскую степень, а государь наградил орденами Св. Станислава 1-й степени и Св. Анны 1-й степени. Однако для дела галицких русофилов он был потерян. Также был потерян и Иван Наумо́вич, один из самых энергичных русофильских деятелей. После того как папа римский отлучил его от церкви, а власти обвинили в государственной измене, он принял православие и вскоре тоже покинул Австрию. Один за другим москвофилы постепенно покидали Галицию, перебираясь туда, где им было лучше, — в Россию. Только с 1866-го по 1870-й в одну лишь Холмщину переселились «136 галицких духовных лиц, из них 42 семинариста»[266].

Так движение постепенно лишилось многих своих руководителей и активных деятелей — и начало проигрывать украинофилам, которые, напротив, постоянно получали пополнение с Большой Украины.

Москвофилы старые и новые

Лет за шесть до начала Первой мировой произошло событие, ускорившее упадок и гибель русофильского движения в Галиции. Старая русофильская партия раскололась на старорусинов и москвофилов (или неомосквофилов)[267]. Старорусины по-прежнему считали русинов-украинцев частью русского культурного мира, но подчеркивали свою верность австрийскому императору и государству. 24 октября 1908 года один из шести оставшихся тогда русофильских депутатов сейма Михайло Король заявил в парламенте, что считает себя малороссом, но никогда не был и не будет «россиянином». Он любит украинскую мову, «дорожит ею и знает, что только родной мовой можно вести просветительскую работу в народе»[268].

В противоположность ему москвофил Владимир Дудыкевич заявил, будто никакого «украинского языка нет и не будет, есть только русский язык, созданный гением русского народа»[269].

Старорусины постепенно сближались с украинскими партиями, один за другим переходили к украинцам. Чаще всего — к влиятельным и консервативным украинским национал-демократам. Так, в декабре 1910 года униатский священник отец Андрий Стець вернул в Русский народный совет свою членскую карточку с такой надписью: «Прошу больше не считать меня членом [Вашего] Общества, потому что я к Вашей партии не принадлежу и никогда не принадлежал. Моя идея — самостийность украинского народа, а не единство с русским»[270]. В 1913-м к национал-демократам перешел и Михайло Король.

Москвофилы тем временем превращались в партию не только русофильскую, но и откровенно пророссийскую. Прежде это было бы полбеды, однако накануне мировой войны отношения между двумя империями стремительно ухудшались. Все чаще в каждом москвофиле видели шпиона или, говоря языком наших дней, «иностранного агента». На Буковине москвофильские организации были закрыты еще в 1910 году, их руководство обвинили в шпионаже и государственной измене. Накануне войны в венгерском городке Сиготе и во Львове прошли судебные процессы над москвофилами. Причем обвиняемых в Сиготе приговорили к тюремному заключению от шести месяцев до 4,5 лет, а все четверо обвиняемых львовского процесса были оправданы. Братья Алексей и Георгий Геровские, арестованные по обвинению в государственной измене, бежали из-под стражи. Горячность молодых москвофилов просто пугала русских дипломатов: как бы войну не спровоцировали!

И поляки, и русские чиновники называли москвофилов «русскими». Так ли это? Мало кто из них даже знал русский язык. Среди москвофилов были и крестьяне. Многие сёла вокруг города Броды (недалеко от границы с Россией) оставались москвофильскими. Их жители часто отправлялись паломниками в Почаевскую лавру. Но если даже волынские крестьяне, как мы помним, редко знали русский язык, то чего ожидать от галичан? Москвофильство было традиционно сильно у горцев-лемков, но они жили очень далеко от России, в Карпатах, и русского языка тем более не знали.

Москвофилы открывали читальни с русскими книгами, но откуда было взять учителей? А учить русский язык самостоятельно — дело трудное. Встречались, конечно, энергичные и способные к языкам люди, которые находили время и силы выучить литературный русский. Михаил Пришвин познакомился во Львове с семнадцатилетним юношей-москвофилом, тот гулял с Пришвиным по Львову и «разговаривал на чистом русском языке». «Он мне рассказывал о преследовании русского языка: им не позволяли даже иметь карту России, перед войной он принужден был сжечь Пушкина, Лермонтова, Толстого и Достоевского. Преследовались даже слова; к завтраму он приготовил мне список слов, запрещенных для употребления гимназистами слов русских.

— Как же вы научились русскому языку?

— Меня потихоньку учил дедушка — дедушку взяли в плен. А я учил других, и так шло»[271].

Во Львове у москвофилов было три бурсы для мальчиков и одно училище для девочек, которое носило пафосное название Пансион русских дам. Эти заведения считались «кацапскими цитаделями», хотя даже русский язык в них преподавали не всегда. Один из воспитанников бурсы для мальчиков оставил воспоминания. По его словам, уроки русского там вел известный москвофил Семен Бендасюк. Но эти уроки прекратились, когда в бурсе сменился директор[272].

Среди сотрудников главной москвофильской газеты «Прикарпатская Русь» только главный редактор свободно владел русским языком[273]. А когда русские заняли Галицию и начали брать на службу москвофилов, то оказалось, что не хватает даже писарей, знающих русский язык.

Что требовать от простых людей, когда для самого Дудыкевича русский язык был не родным, а только «политическим»? Вот свидетельство Владимира Короленко, которому довелось видеть и слышать лидера галицких москвофилов: «Говорит он медленно, как человек, думающий не по-русски и лишь переводящий свои мысли на русский. <…> Перед каждой фразой многозначительная пауза, во время которой оратор, очевидно, подыскивает русские слова»[274].

Представления рядовых москвофилов о России были довольно туманными. Они охотно пели «Смело, товарищи, в ногу!» и «Вы жертвою пали в борьбе роковой», но не знали, что это революционные песни[275]. Лидеры москвофилов, тесно связанные с русскими националистами и крайне правыми, были, конечно же, противниками революции и революционных песен. Однажды на собрании в честь юбилея москвофильского студенческого клуба «Друг» молодой москвофил М. Ф. Глушкевич сделал доклад, где говорил о борьбе русского гения «за священную идею свободы», при этом хвалил Рылеева, Чернышевского, Глеба Успенского и Максима Горького. Русский консул и несколько видных москвофилов демонстративно покинули аудиторию. Только перед самой мировой войной среди галицких москвофилов появились свои социалисты, но их можно было пересчитать по пальцам.

Воспитанные в австрийской Галиции, москвофилы мало что знали о русской жизни. С этнографической точки зрения их никак нельзя причислить к русскому народу. Русофильство стало их политическим выбором. Они хотели стать частью великого русского мира, связать свою судьбу с русской культурой, а если получится, то и с Российской империей. Подавляющее большинство их действовало вполне бескорыстно. «В Галиции есть мечта о великой чистой прекрасной России»[276], — замечал Пришвин.

Русские деньги для русской партии

Враги называли москвофилов «рублефилами», намекая, что их политические убеждения будто бы связаны с русскими деньгами: «…люди, которые за российские рубли стоят на службе чужому государству»[277], — сказал о них Михайло Король. Украинская и польская пресса не раз обвиняла москвофилов в том, что они якобы получают «миллионы русских рублей»[278]. Справедливо ли это обвинение?

В эпоху своего расцвета галицкие русофилы почти не получали денег из России. В лучшем случае им кое-что перепадало от средств, собранных частными лицами и благотворительными славянскими комитетами. Но этих денег было мало, и поступали они нерегулярно. Впрочем, Иван Наумович, депутат Галицкого сейма и рейхсрата, священник-униат, издатель, писатель и драматург, впервые обратился за деньгами в Петербург еще в 1873 году. Он пожаловался, что «злобные люди» (поляки) погубили пасеку, на доход от которой он рассчитывал. Просьбу о помощи Наумович просил передать Владимиру Черкасскому, известному русскому славянофилу и панслависту, бывшему московскому городскому голове. Деньги Наумович получил и Черкасского поблагодарил[279]. Это, видимо, были деньги не государственные.

Только в 1876 году было принято решение выплачивать регулярную субсидию москвофильской газете «Слово», но и эти деньги (1000 рублей) не всегда доходили до Галиции. Издатель газеты Венедикт Площанский жаловался российскому министру внутренних дел, что в 1867–1879 годах не получал субсидии. Пропавшие деньги найти так и не удалось[280].

Одно время на газету возлагали большие надежды. Считалось, что она поможет бороться с украинофилами, мазепинцами (то есть украинскими националистами) и в самой России. Однако в России львовское «Слово» интереса не вызвало. В Киеве выписывалось от пяти до восьми экземпляров, а на всю Волынскую губернию у «Слова» был вообще лишь один подписчик. В 1880 году назначенный министром внутренних дел М. Т. Лорис-Меликов велел прекратить субсидирование газеты[281], чтобы не тратить государственные средства на столь сомнительное дело. К тому же отношения с Австро-Венгрией тогда были союзническими, а потому поддержка потенциальных сепаратистов в планы Петербурга не входила.

Но при Александре III и Николае II небольшой ручеек государственных денег все-таки начал поступать галицким и закарпатским русофилам. В 1883 году Адольф Добрянский, известный общественный деятель, один из лидеров русофилов, получил 15 000 гульденов. Деньги были выделены и Наумовичу[282]. Последнему удавалось получить из Петербурга и суммы куда более значительные. Так, в 1884 году обанкротился один австрийский банк. Его капитал состоял из епархиальных денег, а среди вкладчиков было много галицийских крестьян. Наумович приехал в Петербург и представил дело следующим образом: «Для болгар вы потратили один миллиард рублей, и 200 000 ваших воинов пало в борьбе за свободу южных славян[283]. Какая бы ни была причина несчастного приключения с банком — невежество или легкомыслие, — вы благое сделаете дело, если спасете наших священнических вдов, сирот и несчастных крестьян»[284]. И «благодаря великодушию императора Александра III» на спасение банка в чужой стране ассигновали сначала 600 000 марок, а затем еще 650 000 рублей[285]. Пожалуй, в России вдовы и сироты тоже были бы рады такому великодушию. Они имели на него куда больше прав.

Государственное финансирование русофилов (теперь уже москвофилов) продолжалось и в последний предвоенный год. В записке обер-прокурора Синода Саблера министру иностранных дел Сазонову, помеченной грифом «Весьма секретно», предлагалось тратить на поддержку православия в Галиции 60 000 рублей в год. Саблер рекомендовал выплатить по 2000 рублей униатским священникам, готовым перейти в православие. Нескольким действующим православным священникам было назначено небольшое жалованье (от 750 до 1200 рублей в год). В их числе были Игнатий Гудыма и Максим Сандович[286]. Оба в это время находились под следствием по обвинению в государственной измене. Львовский судебный процесс гремел на всю Европу. Русские газеты обвиняли австрийские власти в произволе. Прокурор не смог доказать, что Сандович и Гудыма получали из России деньги или ценные подарки, а потому присяжные (сплошь евреи и поляки) обоих оправдали. К счастью, в руках обвинения этих документов не было.

750 рублей в год — много ли это?

Курс рубля к австрийской кроне был перед войной 1:2,5. Значит, за год Сандович и Гудыма получили 1875 крон, или чуть больше 156 крон в месяц. Заработок квалифицированного рабочего составлял 45 крон в месяц. Младший клерк в банке «Славия» получал от 60 крон. Килограмм свинины стоил 1,3 кроны. Литр молока 20 галержей (0,2 кроны), пол-литра пива — 26 галержей.[287] Пани Мюллерова из бессмертного романа Ярослава Гашека брала с постояльцев только за жилье (с правом водить «барышень из кафе») по две кроны в день. Так что месяц аренды очень скромной квартиры в Праге обходился в 60–62 кроны[288] — треть «русского» жалованья священника-москвофила. Средний класс жил уже совершенно иначе. Поручик Лукаш в мирное время получал 250 крон в месяц, 3000 крон в год. Когда к Лукашу приехала любовница, он дал бравому солдату Швейку сто крон: заказать даме обед и ужин, купить три бутылки вина и коробку сигарет «Мемфис»[289]. Так что дневное содержание дамы с претензиями (жены оптового торговца хмелем), но отнюдь не из высшего света, обходилось довольно дорого. По свидетельству Йозефа Рота, бывшего офицера Императорской и королевской армии, сто крон были обычной ставкой в карточной игре. Именно сто крон поставил тот же Лукаш, когда выиграл у фельдкурата Отто Каца бравого солдата Швейка. Герой Йозефа Рота лейтенант Тротта покупает за семьсот крон ожерелье (нитку жемчуга) для своей подруги, фрау фон Тауссиг. О столь красивой жизни москвофилы на русском содержании и мечтать не могли. Скромная русская субсидия была не формой подкупа, а лишь небольшим пособием, позволявшим жить прилично, но небогато.

Русское финансирование получала и газета «Прикарпатская Русь» (14 000 рублей)[290]. Министр иностранных дел Сазонов считал вполне оправданным «довести ассигнование денежной поддержки русской народности до 200 000 р., с исходатайствованием кредита на этот предмет через законодательные учреждения по Министерству Иностранных Дел»[291]. Прежде денег выделялось гораздо меньше — 20 000–40 000 рублей[292]. На что были предназначены эти деньги? На распространение русского языка, русской культуры и, конечно, русского влияния[293]. Но эти небольшие субсидии не могли изменить ход истории.

За год до войны российское консульство во Львове сообщало в МИД России о безотрадном положении «русского дела в крае»[294]. Под угрозой репрессий многие москвофилы еще перед войной эмигрировали в Россию, где их покровителями были русские националисты во главе с графом Владимиром Бобринским. А сразу после начала войны москвофилов в Австрии начали арестовывать и отправлять в концентрационные лагеря, даже если все их «преступление» заключалось в подозрительных связях. Почти по Ярославу Гашеку: «Старушку судил военный суд и, ввиду того что ничего не было доказано, ее отвезли в концентрационный лагерь…»[295]

В спешке арестовали и много вполне благонадежных людей. Австрийский юрист, этнический украинец и активист «Просвиты» Василь Маковский встретил начало войны в Одессе. Возвращался домой через Румынию. На родине его сочли человеком подозрительным, арестовали и отправили в концлагерь. Оттуда его сумел вызволить только сам митрополит Андрей Шептицкий. Ареста едва избежал и Михаил Грушевский. Он опубликовал в Киеве статью, где ругал покойного эрцгерцога Франца Фердинанда. Недвижимое имущество профессора конфисковали, а сам он едва успел уехать за границу. В конце концов Грушевский доберется до России (он оставался российским подданным), где его вскоре и арестуют.

Впрочем, тем, кого австрийцы отправляли в лагеря, еще повезло. Особо подозрительных в прифронтовой полосе просто расстреливали или вешали. Так, 6 сентября 1914 года в польском местечке Горлице расстреляли православного священника Максима Сандовича. Расстреляли на глазах у беременной жены. Отец Максим умер со словами «Да живет святое православие! Да живет святая Русь!»[296] Жену отправили в концлагерь, где она, однако, выжила и родила ребенка.

Некоторых москвофилов отправляли в концлагерь Терезин, где доживал свои дни Гаврила Принцип. Но большинство из них попали в концлагерь Талергоф, что был создан в предгорьях Альп неподалеку от Граца. Концлагеря тех времен, конечно, еще не лагеря смерти. Считалось, что правительство только изолирует на время войны опасных или просто подозрительных граждан. Но многим эта изоляция стоила жизни. В Талергофе к моменту учреждения не было даже бараков. Люди первое время спали под открытым небом и посещали отхожие места, общие для мужчин и женщин. Охранники, разумеется, потешались над несчастными. Очень скоро Талергоф, как и другие лагеря, поразила эпидемия сыпного тифа. От миллионов вшей не спасали даже специальная одежда и резиновые сапоги, которые надевали лагерные врачи, стараясь уберечься от заразы. В Талергоф попал отец Игнатий Гудыма, товарищ Максима Сандовича по Львовскому процессу над москвофилами. В Талергофе он сойдет с ума.

Сколько людей прошло Талергоф? Точных цифр мы не знаем. После войны выжившие узники начали издавать «Талергофский альманах». По их данным, за годы войны через лагерь прошло более 30 000 человек. Впрочем, есть и другие данные: 12 000 и даже 7000. Неизвестно и количество погибших. Через восемнадцать лет после войны снесли бараки, все еще стоявшие на месте давно закрытого лагеря. Тогда же эксгумировали и перезахоронили в братской могиле 1767 трупов. Масштабы, конечно, несопоставимы с нацистскими или сталинскими. Люди расчеловечивались в годы Первой мировой не так быстро. Кроме того, вероятно, это далеко не все погибшие.

Но даже если бы война не ускорила расправу над москвофилами, их дело казалось уже безнадежно проигранным. Москвофил Семен Бендасюк позднее признавал: «Наше положение в последние годы стало таким нестерпимым, что если б матушка Россия не поднялась на нашу защиту грозовой тучей, то нас всех тут бы задушили, всем нам был бы аминь»[297].

Дело Ивана Калиты

Генералитет, главнокомандующий и сам государь император смотрели на Галицию как на русскую землю, которая наконец-то после многовековой вражеской оккупации возвращается под русскую власть. Галичане, как часть русского народа, воссоединялись со своими единоплеменниками.

В начале августа 1914-го, когда русские войска еще вели ожесточенные встречные бои с Императорской и королевской армией, главнокомандующий, великий князь Николай Николаевич, выпустил воззвание «К русскому народу». Речь шла о «русском народе» Галиции и Буковины.

«Братья! Творится суд Божий! Терпеливо, с христианским смирением в течение веков томился русский народ под чужеземным игом, но ни лестью, ни гонением нельзя было сломить в нем чаяний свободы. Как бурный поток рвет камни, чтобы слиться с морем, так нет силы, которая остановила бы русский народ в его порыве к объединению. Да не будет больше Подъяремной Руси! Достояние Владимира Святого, земля Ярослава Осмомысла и князей Даниила и Романа, сбросив иго, да водрузит стяг единой, великой и нераздельной России. Да свершится Промысел Божий, благословивший дело великих собирателей земли Русской. Да поможет Господь Царственному Своему Помазаннику, Императору Николаю Александровичу всея России, завершить дело великого князя Ивана Калиты. А ты, многострадальная братская Русь, встань на сретение русской рати. Освобождаемые русские братья! Всем вам найдется место на лоне матери-России. Не обижая мирных людей, какой бы они ни были народности, не полагая своего счастья на притеснении иноземцев, как это делали швабы, обратите меч свой на врага, а сердца к Богу, с молитвой за Россию и за Русского Царя»[298].

В свою очередь, Алексей Брусилов в приказе по 8-й армии напоминал солдатам и офицерам, что Галиция — «исконная русская земля, населенная главным образом русским же народом…»[299], а потому и относиться к местному населению надо как к соотечественникам.

Русские власти вели себя в Галиции так, будто война уже выиграна, заключен мирный договор, а вся завоеванная (освобожденная?) провинция стала неотъемлемой частью Российской империи. Австрийские земли, только-только занятые русскими войсками, поделили на губернии: Львовскую, Тарнопольскую, Черновицкую, Перемышльскую. Губернии вошли в состав нового генерал-губернаторства.

Москвофилы поначалу торжествовали. Они были уверены, что теперь станут главными людьми в Галиции. Владимир Дудыкевич важно прогуливался по главным улицам Львова и принимал от львовян низкие поклоны[300]. Одно время его считали чуть ли не вторым лицом в провинции после генерал-губернатора. Но вскоре выяснилось, что надежды москвофилов были почти напрасны. В администрацию их брали на унизительно низкие должности переводчиков или делопроизводителей. Вершиной карьеры была должность чиновника для особых поручений. Русские власти не доверяли бывшим австрийским подданным, а возможно, их отталкивали фанатизм и доктринерство москвофильских вождей.

Чиновников для русской администрации старались присылать из губерний Юго-Западного края, то есть из Поднепровья и российской Западной Украины. Это было разумно, но в России и без того недоставало грамотных чиновников. Обеспечить ими еще и Галицию с Буковиной было невозможно.

Генерал-губернатора окружали люди «порядочные, безусловно честные, просвещенные»[301], только вот на администрацию новых четырех губерний таких не хватило. Большинство приехавших чиновников имели лишь начальное образование[302]. Хуже того, они не знали местных обычаев и традиций, вообще не были знакомы с Галицией. Уездами должны были руководить «в лучших случаях исправники и их помощники и нередко полицейские приставы»[303]. Не враг России, не украинец, не австриец, а русский военный губернатор впоследствии признавал, что эти чиновники «…ни по образованию своему, ни по общему развитию не годились для той роли проводников русских государственных начал, которая им была назначена»[304]. С ним вполне соглашался архиепископ Евлогий, назначенный руководить всеми церковными делами в завоеванной провинции: «В Галицию посылали не лучших чиновников, а сплавляли худших. В результате — пьянство, растраты, мордобой…»[305]

Российские чиновники, приехав на эту «русскую землю», вскоре узнавали, что русского языка местные «русские люди» в большинстве своем отродясь не слыхали. Общаться с местным населением могли только знавшие польский или малороссийский.

Приставы и городовые, которых и сами русские терпеть не могли, управляли австрийскими подданными по-своему. В Станиславове некий околоточный Карпенко «вымогал у населения взятки под угрозой ареста и ссылки в Сибирь»[306]. Однажды он арестовал евреев, молившихся в синагоге, но тут же отменил свое решение, получив от них взятку. В конце концов мерзавца арестовали и сослали на каторгу в Сибирь[307], но авторитет русской администрации был испорчен. Вскоре даже русофильски настроенные галичане начали жаловаться на произвол и рукоприкладство, они уже жалели о прежней власти: «Австрийцы нас угнетали, но никогда не били»[308].

Возглавил генерал-губернаторство граф Георгий Алесеевич Бобринский, троюродный брат депутата-националиста. Владимир Бобринский, хотя и считался большим специалистом по делам Галиции, имел слишком низкий чин (поручик лейб-гвардии гусарского полка), чтобы претендовать на высокую должность. Поэтому император назначил на столь высокий пост его родственника-генерала.

Бобринские — знаменитый род аристократов-бастардов. Первый из графов Бобринских Алексей был незаконнорожденным сыном императрицы Екатерины и графа Григория Орлова. Георгий Бобринский — праправнук императрицы, лощеный аристократ, баловень судьбы. Именно о таких людях герой Бомарше говорил: «Только и дал себе труд родиться». Георгий Александрович всю жизнь «состоял» при ком-то из больших начальников «для особых поручений», ни за что конкретно не отвечая, но исправно получал чины и награды. Путь от поручика до штаб-ротмистра он прошел за год, от полковника до генерал-майора — за несколько месяцев. С 1910 года Георгий Бобринский «был переведен в распоряжение военного министра». «Это был великосветский генерал, состоявший при Военном Министре, из тех „паркетных“ генералов, которые официально представляли свое ведомство, когда это требовал церемониал празднества или приема»[309], — писал о нем архиепископ Евлогий. После блистательной победы русских войск император наконец-то нашел для него ответственный пост.

По словам генерала Брусилова, Георгий Бобринский с Галицией «безусловно, знаком не был, и нужно полагать, что большинство ошибок, которые были им впоследствии совершены во Львове, происходили от неопытности и незнания края»[310].

С другой стороны, украинский политик и ученый Дмитрий Дорошенко, которому тоже довелось управлять некоторое время Галицией и Буковиной, отзывался о Бобринском с уважением. Человек образованный, культурный и честный, Георгий Бобринский всего лишь проводил политику, которой требовало начальство. Его советниками были москвофилы и русские националисты. Других специалистов по Галиции можно было найти только среди украинцев, но кто же возьмет в советники убежденных мазепинцев?!

Городским властям Львова генерал-губернатор заявил: Галиция «искони коренная часть единой Руси великой. В этих землях коренное население всегда было русское, и устройство их должно быть основано на русских началах. Я буду здесь вводить русский язык, закон и строй»[311].

Слова с делом не расходились. Уже 23 сентября 1914 года постановлением генерал-губернатора была запрещена продажа книг «на малороссийском наречии», «изданных не в пределах Российской империи»[312]. А большая часть украинских книг в то время издавалась как раз за пределами Российской империи, во Львове и в Черновицах. Бобринский запретил и газеты, выходившие на украинском, который граф счел языком «казенным», «австрийским», изобретенным мазепинцами[313].

23 октября 1914 года газета «Прикарпатская Русь», ставшая из оппозиционного москвофильского издания чем-то вроде официального вестника генерал-губернаторства, опубликовала просто чудовищное распоряжение генерал-губернатора. В нем говорилось, что военная цензура будет рассматривать частные письма и телеграммы «на русском, польском, чешском, румынском, французском, английском и немецком языках. Письма и телеграммы на „прочих языках и наречиях“ подлежали уничтожению»[314]. Это означало запрет на украинский язык в частной переписке. Таким образом, запретив читать по-украински, запретили и писать.

Владимир Бобринский хотя и не занимал высоких постов, но оказывал влияние на политику, став чем-то вроде советника и эксперта. Он подготовил записку «О языке в Галиции и Буковине», где изложил свои взгляды на будущую реформу образования в новом генерал-губернаторстве.

«Теперь, когда Червонная Русь стала частью российской державы, искусственные успехи „украинской мовы“ и фонетики должны рухнуть <…>. В начальных школах должен преподаваться наш русский литературный язык, но при обучении следует пользоваться и местными поднаречиями. В гимназиях же и высших учебных заведениях, конечно, может иметь место только наш литературный язык»[315].

Реформу начали без промедления. Русский язык стал обязательным предметом, а истории и географии должны были обучать только по российским учебникам. Занятия в университете, гимназиях и школах были остановлены на несколько месяцев: учебная программа подлежала русификации, а кадров для нее не было. Учителей русского не хватало; не хватало и педагогов, знакомых с русским языком. Поэтому во Львове, Тарнополе, Станиславове, Самборе были открыты языковые курсы для учителей — пока их там учат и переучивают, профессура, студенты и гимназисты могут и подождать. Перевести преподавание сразу на русский язык было невозможно, но в программу университета и гимназий были введены обязательные уроки русского языка. Со временем русский язык должен был стать единственным языком преподавания и делопроизводства. Даже польский оставили в употреблении лишь «временно», а украинскому («искусственному», «мазепинскому», «придуманному австрийцами») языку и вовсе не было места на свете.

Уже осенью 1914 года начались аресты украинофилов, или мазепинцев, то есть активистов украинского национального движения. Людей задерживали прямо на улицах и выселяли за пределы нового генерал-губернаторства, как неблагонадежных. В одном только Львовском уезде было арестовано «50 интеллигентов, 37 священников и даже 300 крестьян»[316]. Владимир Иванович Вернадский так писал о политике российского государства в «освобожденной» Галиции: «Успехи России на австрийском фронте в первые месяцы войны дали возможность правительству при содействии националистов предпринять уничтожение ненавистного „очага мазепианства“. Осуществлялся этот план с чисто германскою последовательностью и жестокостью — путем полного разрушения украинской общественности и культуры в Галиции и насильственного из-гнания из нее интеллигентных сил»[317].

В «отсталой» России не было своих Талергофов. Подозрительных личностей брали под стражу и высылали «во внутренние губернии». Хорошо, если в Поволжье, хуже — если куда-нибудь в Томскую или Енисейскую губернию. Только немногие, вроде профессора Грушевского или митрополита Андрея Шептицкого, могли надеяться на поддержку друзей и соратников. Правда, уже в 1915–1916 годах украинские активисты начали разыскивать высланных соплеменников, оказывать им посильную помощь. Дмитрий Дорошенко рассказывает о судьбе старенького (семьдесят два года) униатского священника, которого долго переводили из одной пересыльной тюрьмы в другую. Однажды вечером его наконец-то отпустили на все четыре стороны. Бедный старик оказался где-то в Азии, в незнакомых краях. Без денег. Очевидно, не зная толком русского языка. Он «утратил разум и одичал». Жил «в какой-то конуре», куда его из милости пустила одна бедная женщина. Его разыскала и выручила украинская активистка, писательница Людмила Старицкая-Черняховская (дочь драматурга Михаила Старицкого, подруга Леси Украинки)[318].

Если бы враг России мечтал устроить против нее диверсию и навредить российскому государству и русской армии, он вряд ли бы преуспел больше, чем преуспели русские военные власти Галиции.

В Европе были возмущены арестом и ссылкой униатского митрополита Андрея Шептицкого, которого русские власти считали своим злейшим врагом. Сазонову пришлось едва ли не оправдываться в разговоре с французским послом Морисом Палеологом. Кадет Николай Василенко на партийном съезде заметил, что для Галиции освободительная война «выразилась в освобождении от украинской культуры», а лидер фракции трудовиков Дзюбинский призывал с трибуны Государственной думы «прекратить тяжелую борьбу с украинской народностью»[319]. И уж совсем не стеснялся в выражениях Ленин, используя в политической борьбе любой просчет правительства: «Россия воюет за Галицию, владеть которой ей надо в особенности для удушения украинского народа»[320], — писал он в своей статье «О сепаратном мире».

Любая война — величайшее несчастье для мирных жителей, даже если они с нетерпением ждут армию освободителей. Тем более если не ждут. Современный российский читатель даже если и знает о войне в Галиции, то из источников российских: из хорошо известных и популярных мемуаров Брусилова, из дневников Пришвина, из воспоминаний архиепископа Евлогия. Но кто, кроме специалистов, читает источники австрийские или австро-украинские?

В 1917 году известный украинский писатель Василь Стефаник опубликовал в Вене на страницах одного украинского альманаха свой рассказ «Мария». Сюжет такой. В хату украинской крестьянки пришли русские казаки. Они не обижают хозяйку, только просят дать погреться и продать им хлеба. Крестьянка не берет денег, но пускает в дом: «Ступайте, грейтесь в холодной хате. <…> Вон на полке есть хлеб, а денег ваших мне не надо, вы одни даете, а другие отбираете, да еще бьете. Царь-то ваш велик да богат, а посылает вас без хлеба воевать? Станьте на лавку да берите с полки каравай.

С хлебом стащили с полки и портрет Шевченко <…>.

— Хлеб бери, а портрет отдай мне, это моих сыновей добро. Такие же, как вы, сбросили его из красного угла на землю и заставили меня топтать его. Я его спрятала за пазуху, а они секли тело нагайками, так что и не помню, как из хаты вышли.

Она выхватила портрет Шевченко из казачьих рук.

— Хоть режьте, не дам»[321].

«Мы все черносотенцы»

Заведовать церковными делами в Галиции поручили архиепископу Волынскому Евлогию (Георгиевскому). По своему происхождению и самосознанию он был настоящим русским человеком, великороссом. Родился в селе Сомово Одоевского уезда Тульской губернии, отец — сельский священник. Знакомство Евлогия с украинскими землями началось в 1897-м, когда он был назначен ректором Холмской духовной семинарии. Он сам признавался, что прежде и не знал, где этот Холм находится. Но в те времена была такая традиция: ставить украинцев на великорусские кафедры, а великороссов — на украинские[322]. Евлогий был деятельнейшим участником русской национальной фракции, входил в Главный совет Всероссийского национального союза — партии, которую с полным основанием можно считать русской националистической. Борьба с украинским сепаратизмом, с мазепинством была одной из важнейших задач этой партии.

Предшественник Евлогия на Волынской кафедре архиепископ Антоний (Храповицкий) был личностью не менее примечательной. Это один из самых ярких людей в истории русской церкви XX века. Владыка Антоний свободно говорил на латыни, знал несколько иностранных языков, писал богословские труды столь оригинальные, что его критики не считали их вполне православными. Консерватор, но не конформист, он вызвал ярость обер-прокурора Победоносцева, когда заявил себя сторонником восстановления патриаршества. Антоний был деятельнейшим организатором Союза русского народа на Украине. При нем организационным и духовным центром Союза на Правобережной Украине стала Почаевская лавра, славный по всему православному миру монастырь.

Из книги Евлогия Георгиевского «Путь моей жизни»: «Почаевская Успенская Лавра — бывшее униатское гнездо — досталась России по второму разделу Польши в царствование Екатерины II. Она красиво расположена на высокой горе, а собор ее построен над крутым обрывом, на самом его краю. Император Николай I определил его положение метким словом: „Дерзкая постройка“. <…> В Лавре на скале есть выемка в форме ступни левой ноги, в ней всегда скапливается вода, и население считает ее целебной. Местная легенда гласит, что Почаев посетила Богородица: выемка — след ее ноги.

Пасли пастыри овцы на гори,

Где стояла Божья Мати;

Там воду берут?

Всем людям дают…

Так, в своем безыскусственном творчестве, поет народ, прославляя свою великую народную святыню — святую гору Почаевскую»[323].

В лавре была своя типография, которую обслуживали тридцать или сорок монахов. Они ставили себя выше других монахов, «считали себя миссионерами, аристократами». На праздники, когда многие тысячи богомольцев приходили в лавру, эти «миссионеры» «своими речами <…> накаливали народ против „жидов“, интеллигенции и т. д.», — писал Евлогий Георгиевский. Когда он, только что назначенный архиепископом Житомирским и Волынским, впервые прибыл в лавру, кафедральный протоиерей гордо заявил ему: «Мы все черносотенцы»[324].

Здесь два года жил и проповедовал знаменитый на всю Россию иеромонах Илиодор (в миру Сергей Труфанов)[325], хороший знакомый, а затем злейший враг Григория Распутина. Одно время, пока редактор газет «Почаевские известия», «Почаевский листок» и «Почаевские епархиальные ведомости» архимандрит Виталий (Максименко) был в отъезде, Илиодор исполнял обязанности редактора. Номер «Почаевских известий» от 23 января 1907 года вышел под общим заголовком «Люди, освобождайтесь от жидов». Содержание вполне соответствовало заголовку: «Все гнусные пороки, которыми страдает русский человек, как то: пьянство, воровство и прочая безнравственность, — все это плод жидовской деятельности. По природе своей — жид лентяй и враг телесных работ»[326], — писала газета. Один простодушный сельский батюшка принял антисемитские сочинения Илиодора за… царский манифест и прочитал с амвона[327].

Палку явно перегнули. Митрополит Антоний сделал выговор Илиодору, а Синод вскоре перевел беспокойного иеромонаха в Саратовскую епархию. Там этот «Ленин в рясе» достигнет невиданных успехов: будет изгонять бесов, провоцировать погромы, строить в Царицыне Свято-Духов монастырь. Впрочем, к 1914 году Илиодор уже отречется от Бога и православной веры и бежит за границу[328].

Между тем русские ультраправые, как известно, вовсе не были толпой фанатиков или сборищем малограмотных, темных, не вполне нормальных дикарей, способных только громить витрины в еврейских магазинах да избивать безоружных людей. Черносотенными взглядами были известны блестящий Василий Розанов и выдающийся филолог академик Алексей Соболевский, о. Иоанн Кронштадтский, популярнейший проповедник, ныне причисленный к лику святых. Да и Евлогий Георгиевский был, бесспорно, незаурядным деятелем церкви.

Еще до войны и отец Евлогий, и отец Антоний благополучно управляли своими епархиями. Антоний Храповицкий был столь гибок, что умел, когда надо, польстить и малороссиянам, поставив их даже выше великороссов: «Малороссы, преимущественно перед великороссами, взирают на Церковь Христову как на церковь не только русскую, но именно вселенскую и лучше великороссов уживаются на космополитическом Афоне, да и самую религиозную жизнь усваивают прежде всего как жизнь духовную, нравственную и этим именно началом одушевляют и внешний строй христианского быта»[329].

Но теперь перед русским духовенством стояла особая задача, в большей степени государственная, имперская, чем духовная.

Штык и крест

1

В январе 1915 года архиепископ Евлогий писал министру внутренних дел Маклакову: «…государственное объединение Галичины с Россией тогда только будет прочно, когда она объединится и в нашей родной православной вере. Если же… она останется в унии, то она будет таким опасным гнездом украинско-мазепинского сепаратизма, который доставит нашему Правительству много забот, мы приобретем вторую Финляндию»[330].

Браво, отец Евлогий! Эта фраза стоит всех исследований русской церковной политики в Галиции. Смысл, цели и задачи этой политики изложены в нескольких строчках. Даже враги архиепископа Евлогия не сомневались в его искренности и благочестии: «…как человек он в моральном отношении стоял безмерно выше Антония (Храповицкого. — С. Б.), но отличался каким-то диким фанатизмом, что доходил до жестокости по отношению к другим верующим, в данном случае — к униатам»[331], — писал Дмитрий Дорошенко.

Отец Евлогий не отрекался от своих убеждений, но, отвечая на критику, замечал: «Присоединение к православию мне представлялось постепенным сознательным процессом»[332]. И он, и русские чиновники и военные, знавшие об унии по книгам Николая Костомарова, были уверены, что несут народу Галиции свободу от ненавистного, навязанного поляками «папизма».

Да, были времена, когда поляки и русины-ренегаты навязывали унию православному населению Украины, а православные козаки раз за разом поднимали против них народные восстания. Униатских священников топили в проруби, бросали на корм днепровским осетрам. Но эти времена давно прошли. На Большой Украине уния была изведена при Николае I[333]. Греко-католическая (униатская) церковь сохранялась лишь под покровительством империи Габсбургов. И там начался новый, неожиданный этап ее истории, которого и представить не могли ни русские, ни поляки. За минувшие полтора века греко-католическая церковь в Галиции стала национальной, украинской. Находились приходы, стремившиеся вернуться в православие (в Австро-Венгрии была свобода вероисповедания), но основная масса галичан, даже москвофилов, исповедовала греко-католичество.

Правда, среди украинских интеллектуалов, особенно на Большой Украине, встречалось уже много безбожников. «Капитал» Маркса стал настольной книгой будущих вождей петлюровщины. Но верующие националисты всё больше симпатизировали именно униатству: «Среди украинской интеллигенции был вообще вкус к унии совсем не по религиозным мотивам, а из желания и здесь как-нибудь обособиться от России», — замечал Василий Зеньковский[334]. Это сказано про жителей Большой Украины. В Галиции же греко-католичество было важнейшей частью национальной жизни.

Подготовке униатского духовенства уделялось исключительное внимание. Чтобы получить сан священника, претендент должен был окончить теологический факультет Львовского университета. Но и после этого ему не давали прихода. Нужно было несколько лет отслужить в приходском храме, познакомиться с прихожанами, узнать их жизнь, их нужды, интересы. Митрополит Андрей Шептицкий так наставлял униатское духовенство Галиции: «Мы, всечестные отцы, должны во всём сблизиться с народом <…>. Сближаясь с народом, мы должны, как граждане, а тем более как пастыри, поддержать всякое культурно-экономическое стремление, к которому наши люди рвутся»[335].

Образованный, грамотный униатский священник был для крестьян-русинов духовным авторитетом. И он был свой — в отличие от священников-румын с Буковины.

Мужики несли своим батюшкам все самое лучшее: прекрасно вышитые рушники, превосходную рыбу, если была дичь — то и дичь, поросят, гусей, уток, яйца в плетеных корзинках, сметану, черешню, яблоки, бочки душистого меда, покрытые свежими липовыми листьями. Добровольно несли, без понуканий. Зато и батюшка был их представителем и защитником, просветителем и наставником. Украинские селяне в Галиции говорили тогда: «…батюшка у нас решительно везде голова: и в церкви, и вне церкви»[336].

Греко-католичество было для украинских крестьян Галиции верой и отцов, и дедов. 12 апреля 1915 года протопресвитер русской армии Георгий Шавельский посетил униатское богослужение в Бродах: «…пели по-униатски; большинство песнопений пелись всей церковью, — вспоминал отец Георгий. — Меня особенно удивили песнопения „Ангел вопияше“ и „Отче наш“, исполненные всей церковью особым вычурным напевом чрезвычайно красиво и стройно. Многие из молящихся, особенно женщины, стояли с молитвенниками, по которым следили за богослужением. Церковь была полна народу. Порядок был образцовый. Вся обстановка службы создавала торжественное молитвенное настроение.

— И наши хотят еще учить их, когда нам надо от них учиться? — обратился ко мне доктор[337], когда мы выходили из церкви»[338].

Униатское богослужение заинтересовало и Михаила Пришвина. Священник «в малиновой шапочке, бритый, как папа», вел службу, а дьякон «тонко, умно, изящно» проповедовал о мире. Более всего удивили Пришвина проповедь и молитвы на украинском: «Первый раз услыхал законный существующий украинский язык. Чудесное „Примите, ядите“ — утешение, сложение рук священника, певчие и продолжение пения народом…»[339]

2

Идея перекрестить народ Галиции в православие была придумана русскими церковными (епископ Дионисий, архиепископ Евлогий, митрополит Антоний) и светскими (граф Владимир Бобринский, Сергей Сазонов) интеллектуалами, а также радикально настроенными неомосквофилами. Народ же большей частью различий между двумя религиями не видел.

Русские солдаты, к несказанному ужасу архиепископа Евлогия, молились и причащались в униатских храмах, вместе с униатами восклицали: «Святой Священномучениче Иосафате, моли Бога о нас»[340]. Святой священномученик Иосафат — это Иосафат Кунцевич, которого православная церковь считала гонителем истинной веры. Он жил в начале XVII века, боролся за унию чересчур активно, и в конце концов православные жители города Витебска разорвали его на части. Но откуда это было знать простому русскому солдату?

Читатель может составить представление о религиозности жителей Западной Украины хотя бы по забавному рассказу Куприна «Запечатанные младенцы». Куприн описывает село в украинском Полесье. Там находились православная церковь и костел. Но церковь стояла заколоченной, потому что у нее не было своего священника. Народ, оставшись без пастырского окормления, потянулся в костел. Селянам понравились «музыка, благоговейная тишина, торжественность богослужения, великолепный ритуал». А догматические различия католицизма и православия были этим полещукам[341] совершенно неизвестны. Обеспокоенная епархия наконец-то отправила в село священника, отца Анатолия. И православный поп, стараясь вернуть прихожан, ввел у себя в храме «католический обиход». «Возглас к Евангелию он читал на мотив Secula Seculorum и говорил проповеди на малороссийском языке»[342]. Так что особенного религиозного антагонизма на Западной Украине не было.

В свою очередь, украинские греко-католики не возражали, если им присылали православного священника на место бежавшего в Вену униата, лишь бы священник служил так, как им было привычно, то есть по-униатски. Тогда конфликтов не возникало. Отец Георгий спрашивал прихожан в Бродах:

«— Что ж, вы привыкли к новому священнику?

— А чего не привыкнуть?

— Да он же не похож на вашего прежнего: он с длинными волосами, бородой и в рясе.

— Так что ж? Наш як папа, а этот як Христос…»[343]

В Галиции, особенно на востоке, невдалеке от русской границы, находились сёла, где жители в самом деле хотели перейти в православие и просили прислать им православных священников. Но большинство галицких униатов искренне не понимали: зачем им менять веру? Они и без того считали себя православными, ведь греко-католический обряд мало отличается от православного. И предложение, а тем более требование сменить веру возмущало их. Еще хуже было там, где русские церковные власти или местные москвофилы решали выгнать священника и перекрестить жителей. Епископ Дионисий будто бы ездил по приходам и спрашивал священников, паписты они или нет. Если священник был папистом (греко-католиком), то следовало указание: «Тогда вот тебе два дня на размышление: если не откажешься от папы, отрешу тебя от места»[344]. Отец Георгий узнал об этом факте из вторых рук, но вот свидетельство самого архиепископа Евлогия, который стал главным идеологом и организатором перехода униатов в православие.

Из воспоминаний о. Евлогия (Георгиевского): «…епископ Дионисий объяснил мне, что это уж второй приход, присоединившийся к православию. „А кто же священники?“ — спросил я. „Приходы возглавили братья Борецкие, родом из крестьян воссоединившегося прихода…“ „А где же униатские священники?“ — осведомился я. Сведений о них мне дать не могли. Эти священники-униаты были русофилы, лелеявшие мысль о соединении с Россией, а впоследствии, быть может, и с православием. В первом приходе был прекрасный престарелый священник. Братья Борецкие, грубые, неприятные люди, по-видимому, воспользовались моментом, чтобы, отстранив прежних батюшек, занять их место. „Первый блин-то наш комом…“ — подумал я. Епископ Дионисий предложил мне посетить сейчас же эти приходы, „…но только надо жандармов с собою взять, потому что священники ключей от храма не дают, надо будет их отобрать…“. Смотрю, молоденький жандарм тут же неподалеку вертится. Меня все это очень покоробило. Присоединение к православию мне представлялось постепенным сознательным процессом — не такими скоропалительными переходами, да еще с участием жандармов»[345].

В селе новый священник встретил архиепископа хлебом-солью. А старый священник-униат, кстати, русофил, плакал: «Я бы и сам хотел в православие, — сказал он, — но нельзя же так… сразу, надо же подумать»[346].

Плохо пришлось и самим православным священникам, приехавшим из России. Они оказались в чужой стране, не знали местных обычаев, традиций. Ни государство, ни церковь не выделили новым священникам достаточно средств, они, по словам отца Георгия, «вынуждены были питаться почти подаянием»[347].

Иеромонахи-черносотенцы, привезенные из Почаевской лавры, «полуграмотные, невоспитанные, невежественные»[348], весьма проигрывали местным униатам, образованным и хорошо подготовленным. Как они могли поднять духовный авторитет России и русской власти? Даже генерал-губернатор Бобринский считал такую церковную политику «вредной для русского дела» и с раздражением говорил о ней. «Воссоединения» по большей части озлобляли местное население, «особенно в тех случаях, когда униатские церкви отбирались у униатов и отдавались православным, т. е. воссоединившимся»[349].

Едва ли не самым веским доводом в пользу перехода из старой веры в новую была мощь русской армии. Если Галиция станет частью православной России, то переход в православие станет делом времени. И действительно, количество приходов, перешедших в православие, увеличилось после взятия русскими войсками Перемышля, первоклассной австрийской крепости.

И всё же итоги девятимесячной деятельности Евлогия и его соратников оказались скромными. Перед войной в Галиции было 1873 греко-католических прихода и более 4000 греко-католических священников. Паства насчитывала более 3 500 000 миллионов прихожан. За время русского правления галицийские приходы получили 86 православных священников[350]. По меркам Галиции — ничтожно мало. Не случилось ни массовой «русификации» украинцев-мазепинцев, ни массового перехода униатов в православие[351].

Самый главный украинец

Три года спустя, уже после Февральской революции, во Львов вернулся незаурядный человек. Он был примечателен даже внешне: рост — два метра десять сантиметров, густая борода. Это был знаменитый Андрей Шептицкий, униатский митрополит Галиции и архиепископ Львова. Он вернулся из России, где провел три года. Сидел то в пересыльной тюрьме, то в тюрьме монастырской — в Спасо-Ефимьевской обители (Суздаль). «Не только несколько лет тюрьмы, а всю свою жизнь я бы рад провести в заточении, только бы увидеть тебя, мой народ, вольным и свободным», — говорил митрополит Андрей. Еще до революции он стал подлинным национальным вождем для украинцев Галиции. Митрополита Андрея назовут «украинским Моисеем», пророком украинской нации.

Его род был очень древним. Пращур Шептицких служил еще знаменитому галицкому князю Даниилу Романовичу. Шептицкие роднились с самыми знатными родами Восточной Европы — с потомками Рюрика и Гедимина. Матерью будущего митрополита была польская графиня София Фредро, дочь польского писателя и драматурга графа Александра Фредро — в России его больше всего знают по водевилю «Дамы и гусары». Отца, Яна Шептицкого, возвели в графское достоинство в 1872 году. Будущему «украинскому Моисею» было тогда семь лет, и звали его не Андреем, а Романом Марией Александром. Семья была давным-давно полонизирована, причем многие из Шептицких принадлежали к католическому духовенству.

Роман уже в детстве знал несколько языков, чему способствовали как его природные способности, так и принятый в семье Шептицких метод обучения: неделю в доме говорили по-польски, другую неделю по-французски, следующую — по-немецки и так далее. И позднее, обучаясь в университете и в иезуитской коллегии, он продолжал совершенствовать знание иностранных языков. Так или иначе, Роман выучил их не менее десяти, включая латынь, греческий и древнееврейский (говорил и читал свободно). Знал он и украинский язык, что было не так трудно — слуги Шептицких были украинцами, графский дворец стоял в старинном украинском селе Прилбичи, барские дети не гнушались играть со сверстниками-простолюдинами, говорили на их языке, слушали украинские народные песни, вольно или невольно перенимая их обычаи, привычки. Это украинское влияние, видимо, и скажется на судьбе Романа. В то же время он усвоил и высокую культуру своих предков — польских аристократов. В графском дворце была библиотека в 6000 томов, там же размещался архив с древними рукописями, среди которых были пергаменты XVI века.

В семье было семеро сыновей. Роман Мария Александр был третьим. С детства был он необычайно набожен и в то же время умел подчинять себе других. Он часто молился, перебирая молитвенные чётки, и вскоре братья вслед за Романом стали носить чётки, молиться и не расставаться с ними даже во сне.

Редчайший для XIX века случай: мальчик с юных лет мечтал о монашестве, но отец направил его учиться. Роман получил светское (юридическое) образование в университете Бреслау, а теологическое — в иезуитской коллегии Кракова. Стал доктором права и доктором богословия. Путешествовал по Европе, бывал и в России, где познакомился с философом Владимиром Соловьевым. Человек такого высокого происхождения и выдающихся способностей мог сделать хорошую карьеру и в миру, и в католической церкви, однако граф Роман сделал неожиданный выбор. В 1888 году он был удостоен аудиенции у папы римского Льва XIII и попросил благословения пойти в монастырь василиан. Это монашеский орден, но не римско-католический, а греко-католический. В то время монастыри ордена василиан святого Иосафата остались только в Галиции. У василиан в Добромильском монастыре он и получил свое монашеское имя — Андрей. Граф Роман стал отцом Андреем.

В монастыре Андрей был известен аскезой, от которой духовенство уже начало отвыкать. В великий пост ел только раз в день, а утром и вечером выпивал стакан чаю. И много позже, уже сделав блестящую карьеру, поселившись в настоящем дворце, отец Андрей был довольно скромен в быту. Один из самых богатых людей Галиции любил есть вареную картошку, поджаренный лук и кислое молоко.

Но не аскеза, конечно, превратила отца Андрея в одну из центральных фигур украинской истории XX века. Он был очень известным и популярным проповедником, но и не проповеди прославили его имя. Андрей Шептицкий был прежде всего организатором: умным, деятельным, талантливым. Он хотел и сумел стать для паствы своим. В 1899 году отец Андрей стал епископом Станиславова. В его епархию входили и земли карпатских горцев-гуцулов. Первым из епископов он писал им пастырские послания на гуцульском диалекте. Он поехал в горы и навестил своих прихожан, что прежде никогда не видели настоящего епископа, да еще говорившего с ними на одном языке.

Даже атеист Иван Франко писал об отце Андрее с уважением, несколько удивляясь такому необычному пастырю: «Епископ, а теперь митрополит Андрей Шептицкий с самого начала своего епископства стал приучать нас к другому тону, другим формам, другому характеру, что господствует в его посланиях. Начнем с того, что вместо заплесневелой псевдоцерковщины, которой говорили его предшественники, то есть удивительной мешанины церковнославянской лексики с современной морфологией, он пишет свои послания чистой галицко-русской народной мовой <…>. Он не обращается так, как его предшественники: свысока, авторитетно, напыщенным <…> тоном <…>, а говорит попросту, как равный с равными, как человек с другими людьми, советует <…>, иногда ругает, не стесняясь использовать и энергичное слово, если дело того требует. Он любит иллюстрировать свою речь примерами из жизни, фактами из собственных наблюдений, и все это придает его посланиям „живое дыхание“, без которого какая-либо морализация всегда остается мертвой»[352].

Отец Андрей так быстро выдвинулся на первый план, настолько превосходил других епископов и священников, что уже в декабре 1900 года получил главную греко-католическую кафедру. Андрей Шептицкий стал фактическим главой греко-католиков с титулом митрополита Галицкого (позднее Галицко-Киевского), архиепископа Львовского и епископа Каменца-Подольского.

Митрополит стремился прежде всего улучшить жизнь своей паствы, боролся с бедностью и пьянством. Андрей убедил собственного отца закрыть в Прилбичах приносившую доход корчму и построить на ее месте детский дом. В селах он открывал общества трезвости и читальни, поддерживал украинское культурно-просветительское общество «Просвита», тратил немалые деньги на открытие его новых отделений.

Деятельный и удачливый предприниматель, отец Андрей строил в своей митрополии заводы и даже проложил 120 километров железной дороги. Селянам он помогал создавать кооперативы, что специализировались на сбыте масла и других продуктов. Митрополит Андрей добился, чтобы в семинариях будущим священникам преподавали и светские дисциплины (от садоводства до юриспруденции), которые могут им пригодиться во время служения в сельском приходе.

В 1905 году митрополит Андрей создал Церковный музей. Через несколько лет он нашел для него во Львове и здание — роскошную виллу Эмиля Дуниковского на улице Мохнацкого, дворец в стиле необарокко. Дуниковский, успешный ученый-геолог (он открыл богатые месторождения нефти в Мексике), очень богатый человек и притом страстный картежник, настоящий игроман, проигравший в карты огромное состояние, не хотел продавать виллу украинцам-униатам. Пришлось оформлять покупку через подставных лиц — евреев. В 1911-м сделка состоялась, а в 1913-м митрополит передал и здание музея, и собранную им огромную коллекцию иконописи, древних рукописей и старопечатных книг (в том числе пражские издания Франциска Скорины, московские и львовские издания Ивана Федорова) в дар украинскому народу. Церковный музей стал Национальным музеем.

Сам поляк, сын и внук поляков, Андрей Шептицкий боролся против излишней вестернизации в греко-католической церкви. Результаты его реформы уже в 1919 году увидел архиепископ Евлогий: «Потом митрополит показал нам свой монастырь. „Базилианские“ униатские монастыри, принявшие устав св. Василия Великого, озападнились, и теперь с целью восстановления восточного монашества в неискаженном виде в монастыре митрополита был введен древний устав Феодора Студита. <…> Мы осмотрели этот монастырь. Ревностное стремление подражать восточному монашеству чувствовалось среди братии очень сильно. Они производили впечатление фанатиков этой идеи, с воодушевлением относились к своему служению, с восхищением — к поставленному перед ними идеалу. По внешнему виду они были как будто наши: с бородами, в клобуках…»[353] Большинство же униатских священников тогда брили бороды и напоминали скорее католических патеров.

Отец Андрей вообще симпатизировал больше восточному обряду, чем западному: «Обстановка митрополичьих покоев была выдержана в восточном стиле, — замечал Евлогий Георгиевский. — Изумляло количество картин, икон, всевозможных художественных старинных вещей. Это был подлинный музей древнерусской и византийской старины.

— Я люблю иконопись и восточное церковное искусство, — сказал нам митрополит, — оно чище воплощает христианскую идею, чем западное»[354].

Но восточное не значит русское (московское). Андрей Шептицкий усвоил украинский взгляд на историю. Он считал именно Украину и украинцев наследниками Древней Руси. Православие, Древняя Русь, Украина — «все это было его „святая святых“; он считал их подлинной, ничем не замутненной русской стихией, которую нельзя этнографически отождествлять и политически сочетать с Великороссией. Исторические судьбы и пути Украины и Великороссии различны…»[355]. При этом митрополит Андрей оказался прирожденным политиком. Он был депутатом и в рейхсрате, и в Галицком сейме. Там он отстаивал именно украинские, а не польские права, да так, что заслужил себе твердую репутацию «врага польского народа»[356]. На упреки в ренегатстве он возражал: «Шептицкие — род русский, но в XVII веке окатоличился и ополячился. Предки наши изменили русскому имени. Я исправляю ошибку предков…»[357] В данном контексте «русское» означает «украинское», ведь именно себя украинцы считали и считают подлинными русскими (руськими), а нас, восточных русских, называют москалями. «Я украинец», — заверял Шептицкий окружающих[358].

Андрей Шептицкий впервые взялся распространять униатство и за пределами Галиции, прежде всего в России (не только на украинских землях, но также в Москве и Петербурге), которую он нелегально посетил в 1908 году. Уже это давало основание российским властям видеть в отце Андрее врага. В сентябре 1914-го Шептицкого арестовали по приказу генерал-губернатора Бобринского.

Митрополит Андрей будет в своей жизни досаждать очень многим, но за решетку его отправили только однажды. Полякам времен Пилсудского он был как кость в горле, однако его не арестовали. В 1939–1940-м не арестовали даже сотрудники НКВД, хотя брат отца Андрея Лев был расстрелян, а племянник убит под Катынью. В 1941–1944-м его не тронут нацисты, а осенью 1944-го — Смерш и НГКБ: слишком уж был влиятелен, авторитетен, любим народом. Решились только русские имперские власти. Арест Андрея Шептицкого вызвал в Европе большой скандал.

За митрополита Андрея и униатов Галиции заступился французский посол Морис Палеолог. Он обратился к С. Д. Сазонову, что возглавлял тогда Министерство иностранных дел. Сергей Дмитриевич был выпускником Александровского (того самого, Царскосельского) лицея, начинал дипломатическую карьеру в Лондоне, долго служил в русской миссии при Ватикане, почти два года был русским послом в США. Но самый либеральный из российских министров не прислушался к словам Палеолога: «Я готов признать, — заявил Сазонов, — что политика Бобринского часто оказывается неудачной и что наши чиновники действуют неуклюже. Но не ожидайте от меня, что я выступлю в защиту униатов; я уважаю римских католиков, хотя и сожалею, что они впали в ошибку. Но я ненавижу и презираю униатов, потому что они ренегаты»[359].

На самом же деле митрополита Андрея арестовали не как еретика или ренегата, а как вождя мазепинцев, самого главного украинца, которого следовало изолировать от общества. С течением времени российские власти только укрепились в своих подозрениях относительно Шептицкого. Уже в 1916 году в их руки попал проект создания украинского государства, который отец Андрей подготовил еще летом 1914-го. Если Германия и Австро-Венгрия победят, то Украина станет новым государством, созданным «в духе козацких традиций», но «под протекторатом Вены». Во главе этой новой державы станет один из представителей рода Габсбургов. В Украине будет и своя Украинская православная церковь, независимая от Святейшего синода и очищенная от «московских влияний». С епископских кафедр изгонят всех русофилов, на их место поставят украинцев: «Таким образом, единство Украинской церкви будет сохранено или возобновлено, но будет решительно и фундаментально проведено размежевание с Российской церковью»[360].

Император Николай II, ознакомившись с «меморандумом» Шептицкого, написал: «Какой мерзавец!»[361]

Конец русского Львова

1

После взятия Перемышля Восточная Галиция, казалось, уже прочно была закреплена за Россией. Население или радовалось, или не показывало вида, смирившись со своей участью. На улицах Львова, Тарнополя, Самбора следили за порядком русские городовые. Мальчишки на улицах продавали «Новое время» и «Биржевые ведомости». Вместо исчезнувших украинских вывесок появились русские: «Петроградский базар», «Киевская кофейня»[362].

Уже не только один Владимир Бобринский, но и другие не имевшие военных чинов депутаты Государственной думы зачастили в новое генерал-губернаторство. Приехал председатель Государственной думы Михаил Родзянко. Побывал в Галиции и его коллега по Думе и партии октябристов Александр Гучков. Александр Иванович был человеком отчаянной смелости (добровольцем воевал на Англо-бурской войне, не раз дрался на дуэлях) и считался в Думе экспертом по военным делам. Ему положение дел в Галиции и на Юго-Западном фронте представлялось очень прочным: «Я должен заметить, что наше военное положение, которое мы сейчас занимаем на Карпатах, вполне удовлетворительно и не вызывает никаких опасений»[363].

Обер-прокурор Синода Саблер даже присмотрел себе во Львове недвижимость. Он обратился к протопресвитеру русской армии отцу Георгию с просьбой: «Нам бы хоть бы два-три домика дали… реквизировали. Я буду просить об этом Верховного, а вы мне помогите»[364]. А эти «домики» располагались в весьма престижном районе города, недалеко от храма Святого Юра — архикафедрального собора греко-католиков. «Налетели на закордонную Украину за славными русскими героями-орлами русские вороны и давай всё там по-вороньему устраивать»[365], — писал епископ Никон (Бессонов), прежде долго служивший в епархиях Юго-Западного края.

В апреле 1915-го в Галицию приехал император Николай II. Посетил Перемышль, Самбор и Львов. Львов ему понравился. И не удивительно. Бравые русские солдаты выстроились по сторонам широких (по тем временам) проспектов и площадей — Соборной, Галицкой, Рынка. С фасада дворца Корнякта на новых хозяев города смотрели каменные рыцари. Лев святого Марка над входным порталом Венецианской камяницы будто удивленно повернул голову. Фигуры Мадонны, Марии Магдалины, святого Мартина и святого Станислава светлели над высоким первым этажом Черной камяницы. Даже здание пожарной части в богатстве декора соревновалось с дворцами польских аристократов — Любомирских и Потоцких — и с древними львовскими камяницами[366], построенными еще в эпоху ренессанса.

Большой купол доминиканского костёла невольно заставлял прохожих поднять глаза, чтобы рассмотреть пышный декор массивного, величественного и в то же время изящного здания. Нарядный храм Святого Юра (Георгия) больше напоминал дворец богатого и легкомысленного аристократа XVIII века, чем греко-католический кафедральный собор. Построенный почти перед самой войной неоготический костёл Святой Эльжбеты разреза́л облачное львовское небо сразу тремя шпилями. Над ратушей реял трехцветный русский флаг. Толпы благодарных жителей приветствовали государя: «Город производит очень хорошее впечатление, напоминает в небольшом виде Варшаву, но с русским населением на улицах»[367]. Власти постарались придать столице Восточной Галиции новый облик: «Русифицированный Львов распластывается с холопской угодливостью. Городовые, газетные киоски, гостиничные лакеи плещут избытком патриотической ретивости. Улицы переполнены полицейскими, матерной бранью <…>. Много погон, аксельбантов и звякающих шпор. Много автомобилей и шелка. Всюду искательные слова и зазывающие улыбки»[368], — вспоминал военный врач Лев Войтоловский.

Воодушевленный император прочел с балкона генерал-губернаторской резиденции декларацию о воссоединении бывшей «подъяремной Руси» с Россией: «Да будет единая, могучая и нераздельная Русь. Ура!» — так император завершил свою речь. Ему кричали в ответ «ура». Православные епископы служили обедню в униатских храмах. Словом, все шло замечательно.

В Перемышле императору показали укрепления, разбитые русской артиллерией. Казалось, они больше никогда не понадобятся. Николай II осматривал трофейные австрийские пушки: «…сотни громадных крепостных австрийских орудий, снятых с мест и уложенных, как покойники, рядами на земле — все это производило огромное впечатление»[369].

Император побывал в штабе 8-й армии (он располагался тогда в городе Самборе), где наградил солдат георгиевскими крестами, а Брусилова — погонами и золотым аксельбантом генерал-адъютанта. Позднее, уже на пути в Россию, он наградит и главнокомандующего. Великий князь Николай Николаевич получит Георгиевскую саблю с бриллиантами и надписью «За освобождение Червонной Руси»[370].

Довольный Николай II вернулся во Львов на автомобиле. Там он пересел на свой личный поезд и навсегда покинул пределы Галиции. Пройдет немногим больше месяца, и почти всю Галицию снова займут австрийские войска.

2

Зимой 1915-го немцы разбили русскую армию в Августовском лесу (между городом Августовом и Гродно), целый корпус генерала от артиллерии П. И. Булгакова попал в плен. Северо-Западный фронт перешел к обороне. Но Ставка вовсе не хотела полностью отказаться от наступательных действий и запланировала новый удар по Австро-Венгрии — через Карпаты. Его сторонниками были и начальник Генерального штаба Николай Николаевич Янушкевич, и командующий Юго-Западным фронтом Николай Иудович Иванов. Иванова тогда поддержал честолюбивый Брусилов: в случае успеха лавры доставались его армии. Если бы русские войска преодолели горы и вышли на Венгерскую равнину, само существование Австро-Венгрии могло оказаться под угрозой.

Но вот беда, русские войска не были подготовлены для войны в горах. Многие солдаты в жизни не видели гор и не были обучены воевать в таких условиях. Одно время они просто замерзали, потому что им вовремя не подвезли зимнее обмундирование: считалось, что оно нужнее войскам Северо-Западного фронта, хотя зима в южной Прибалтике теплее, чем в Карпатах. И чему только обучались в академии русские интенданты?

Отбив неудачное и плохо организованное контрнаступление австрийцев, русские войска перешли в наступление. Одно из самых кровопролитных за всю историю Восточного фронта сражений развернулось в Карпатах. Русским противостояли не только австрийцы, но и немцы из Южной армии Александра фон Линзингена. Жестокие бои шли в заснеженных хвойных лесах, среди громадных вековых елей, на обледенелых склонах горных вершин: «…у подножий гор ревели пушки, пылали леса, а черный дым растягивался змеем по синему небу, ища щелей в лазури, чтобы где-то там смыть с себя сажу и кровь»[371].

Русские упорно штурмовали занятые австрийцами высоты и перевалы. Николай Иванов и Владимир Драгомиров, сменивший Алексеева на посту начальника штаба фронта, нарушили давний закон войны. Вместо того чтобы сконцентрировать силы в направлении главного удара, они растянули наступающие русские войска тонкой линией на громадном пространстве. Артиллерии не хватало снарядов, пехоте — патронов. У русских артиллеристов порой оставалось по десять снарядов в день на орудие. Десять выстрелов против сотен немецких и австрийских. На Унгварском (Ужгородском) направлении действовала оперативная группа генерал-лейтенанта Каледина. Австрийцы остановили ее интенсивным огнем с господствующих высот. Тогда Брусилов бросил в бой свой резерв — 4-ю «железную» бригаду генерал-майора Деникина. «Весь путь, пройденный моими стрелками, обозначался торчащими из снега неподвижными человеческими фигурами с зажатыми в руках ружьями, — вспоминал Деникин. — Они — мертвые, застыли в тех позах, в которых их застала вражеская пуля во время перебежки. А между ними, утопая в снегу, смешиваясь с мертвыми, прикрываясь их телами, пробирались живые навстречу смерти»[372]. Русские ценой больших потерь сбили австрийцев с позиций и продвинулись вперед. Деникин получил орден Св. Георгия 3-й степени.

Многодневные кровопролитные сражения развернулись за прежде никому не известные селение Козювка (Козево) и гору Маковка (укр. Макiвка). При обороне Маковки особенно отличился легион украинских сечевых стрельцов. Причем потери стрельцов в этом сражении были относительно невелики (немногим более 50 человек), а урон наступающим русским войскам они нанесли большой. В конце концов в лунную ночь на 21 апреля (4 мая) солдаты Самарского и Каспийского пехотных полков атаковали Маковку и после трех часов боя, «с нашей стороны исключительно штыкового»[373], всё же выбили противника с ее вершины, а затем зачистили окрестности.

Героизм русских войск изумляет. При наступлении нужно иметь трехкратный численный перевес, а на Маковке австрийцев было больше, чем наступавших русских. Но удивляет и другое. «Отличительной чертой действий русской пехоты была работа одним лишь холодным оружием»[374], — пишет современный русский историк В. Б. Каширин. Но это же не суворовские походы! Не восемнадцатый век! Вдумаемся: в штыки — на австрийские пулеметы, минометы и бомбометы, на окопавшуюся пехоту, вооруженную скорострельными винтовками Манлихера. И патронов австрийцы и немцы не жалели. На Маковке австрийцы использовали даже запрещенные в то время разрывные пули[375]. Русским войскам бои за Маковку стоили 3172 убитых и раненых. Австрийцы потеряли около 3006, преимущественно пленными[376]. Но жертвы оказались напрасны. Через несколько дней после победы Маковку пришлось оставить.

Генерал Брусилов в своих мемуарах будет славить героизм русских солдат. Они сражались «в горах зимой, по горло в снегу, при сильных морозах, ожесточенно дрались беспрерывно день за днем, да еще при условии, что приходилось беречь всемерно и ружейные патроны, и, в особенности, артиллерийские снаряды. Отбиваться приходилось штыками, контратаки производились почти исключительно по ночам, без артиллерийской подготовки и с наименьшею затратою ружейных патронов, дабы возможно более беречь наши огнестрельные припасы»[377]. Солдатам слава, а вот генералов, которые наступают без артиллерийской подготовки, заставляют солдат беречь патроны и отправляют их в штыковые атаки на укрепленные позиции противника, следовало бы судить военным трибуналом.

Но что требовать от Брусилова или даже Иванова, когда сам главнокомандующий великий князь Николай Николаевич только разводил руками и бессильно возмущался: «Я жду эшелоны с боеприпасами. Они же присылают мне эшелоны со священниками!» Едва ли не самый решительный из русских полководцев того времени, он не нашел ничего лучшего, чем жаловаться французскому посланнику Морису Палеологу[378].

Тем не менее русское наступление продолжалось до конца апреля (начала мая по новому стилю) 1915 года. Отдельные части уже перешли на западные (относительно пологие) склоны Карпат, где вместо елей росли буковые леса и ореховые рощи. Венгры, немцы, поляки, украинцы еще дрались крепко, но чехи и словаки не хотели погибать за императора Франца, предпочитая русский плен героической смерти на русских штыках. Сдавались целыми ротами и даже полками. 28-й Пражский пехотный и 36-й Младоболеславский полки капитулировали почти в полном составе, 21-й Чаславский и 13-й Оломоуцкий — большей частью[379].

Казалось, еще немного, и четыре русские армии выйдут на оперативный простор. Нужны были только резервы, чтобы нанести последний, решающий удар, которого Императорская и королевская армия уже не выдержит. А резервов не было. Пополнения в армию поступали, однако новобранцы были совсем не обучены, и вооружить их было нечем, потому что боеприпасов не хватало и боевым частям. Новобранцев отправляли в ближний тыл, где они отъедались жирными щами и солдатской кашей. На фронте от них толку все равно не было.

3

Начальник австрийского генштаба фельдмаршал Конрад фон Гётцендорф разработал план контрнаступления в Западной Галиции, но осуществить его смог только при помощи немцев. Собственных сил не хватало. Немцы весной 1915 года осознали, что их главный союзник стоит на грани катастрофы. В распоряжение фон Гётцендорфа передали целую новую армию, укомплектованную элитными немецкими частями и хорошо оснащенную артиллерией. Ее возглавил один из лучших немецких генералов Август фон Макензен, а начальником штаба стал полковник Ганс фон Сект. Артиллерией командовал подполковник Брухмюллер, который впервые на Восточном фронте решил применить тактику огневого вала. 1 мая 1915 года немцы начали наступление между городом Тарнув и местечком Горлице. Удар пришелся на 3-ю армию Радко-Дмитриева, болгарского генерала на русской службе. Немцы сконцентрировали такую огневую мощь, какой еще не видели ни в Галиции, ни в Восточной Пруссии: 610 орудий, в том числе тяжелых крупповских гаубиц и сверхтяжелых мортир «Шкода». Часть снарядов была наполнена хлорином, после разрыва кроме осколков и ударной волны возникало облако ядовитого газа. У русских войск снарядов для тяжелой артиллерии не хватало[380], отвечать было нечем: «Жалкой детской хлопушкой кажется наша артиллерийская пальба рядом со зловещим грохотом этих потрясающих взрывов. Снаряды летят по воздуху с таким страшным гудением и рвутся с такой ужасной силой, что об их направлении можно судить по звуку. Временами треск разорвавшегося снаряда напоминает грохот падающих домов»[381].

Русские не отступили, отбили первые атаки германской пехоты. Немцы понесли тяжелые потери. Но германская тяжелая артиллерия снова и снова накрывала русские войска, сметала с лица земли блиндажи, превращала в месиво неглубокие русские окопы. Немецкая пехота шла за этим огневым валом, добивая оставшихся в живых, не засыпанных землей, не отравленных газами.

Из воспоминаний Антона Ивановича Деникина: «Одиннадцать дней страшного гула немецкой тяжелой артиллерии, буквально срывавшей целые ряды окопов вместе с защитниками их… И молчание моих батарей… Мы не могли отвечать, нечем было. Даже патронов на ружья было выдано самое ограниченное количество. Полки, измотанные до последней степени, отбивали одну атаку за другой… штыками или, в крайнем случае, стрельбой в упор. Я видел, как редели ряды моих стрелков, и испытывал отчаяние и сознание нелепой беспомощности. Два полка были почти уничтожены — одним огнем…»[382]

Фронт был прорван на протяжении 300 километров. Командование вовремя не осознало трагизм положения. Когда же масштаб германского наступления стал очевиден, спасать положение было поздно. Важный и солидный Николай Иудович Иванов «превратился в мокрую курицу», Драгомиров вел себя так, что товарищи сомневались в его психическом здоровье.

Над русскими армиями в Карпатах нависла угроза стратегического окружения и гибели. Единственным выходом было спешное отступление: оставить обильно политые русской кровью высоты Карпатских гор, бросить позиции, занятые после многих месяцев тяжелейших боев. И, самое главное, приходилось оставить большую часть Галиции[383]. Черно-желтые знамена австрийских Габсбургов снова подняли над Перемышлем и Львовом, над Самбором и Черновицами, и только над ратушей маленького Галича развевался желто-голубой флаг: город взяли сечевые стрельцы. Сотник Дмитро Витовский, водрузивший украинское знамя над Галичем, должен был угодить под трибунал, но либеральные австрийцы его простили.

Смертельно больной Иван Франко провожал русскую армию своими антироссийскими стихами. Он печатал их в украинских газетах, что снова открылись после возвращения австрийцев. Пожалуй, самое яркое из этих стихотворений — «Інвазiя» («Вторжение»). Это диалог некоего русского с украинцем-галичанином. Русский хвастается и обещает галичанина «от ига римского спасать», расправиться с мазепинством и привезти много-много новеньких бумажных рублей. Украинец отвечает иронично и коротко. Пророчит русским гибель.

…везем

Рублів до вас несосвітенну силу —

Бумажкі новия. А що за них знайдем?

«Хiба могилу»[384].

Еще недавно казалось, будто Галиция навеки останется за Россией. А теперь русские военные власти всерьез задумались об отступлении за Днепр. Из Киева уже началась эвакуация.

Из воспоминаний княгини Екатерины Николаевны Сайн-Витгенштейн: «В Киеве паника. Все укладываются, собираются, бегут. На улицах и в трамваях все озабочены, только и слышны разговоры — куда бежать и как достать билеты. А эта последняя вещь трудная: у городской станции чуть ли не трое суток ждут очереди. С другой стороны, весь вокзал завален беженцами, начиная с перронов и всех залов и коридоров и кончая ступеньками подъездов. Завален в полном смысле этого слова, т. е. вся бесчисленная толпа этих стариков, детей и женщин лежит вповалку на своих узлах и просто на полу. <…> В день нашего приезда их прибыло 10 000 человек! Это беженцы из района действующей армии: из Ровно, Владимира-Волынского, Каменца, Проскурова…»[385]

Впрочем, фронт скоро стабилизировался невдалеке от старой русско-австрийской границы. За русскими даже остался Тарнополь, правда, австрийцам пришлось отдать Почаев.

Еще недавно во львовском храме Святого Юра служили православную обедню. Теперь католическая служба шла в главном соборе Почаевской лавры. В другом храме устроили синематограф для австрийского гарнизона, а маленькую церковь при архиерейском доме превратили в кантину, то есть в ресторанчик для офицеров. Иконостас австрийцы догадались вынести, но стены изрисовали порнографическими картинками[386].

Конец москвофилов

Военное поражение обернулось катастрофой и для москвофилов. За австрийскими войсками вернулись военно-полевые суды. Новый комендант Львова генерал-майор Римль в своем рапорте австрийскому главнокомандующему писал, что русофилы — сплошь государственные изменники, которых следует уничтожить[387]. Сторонники России спасались от австрийских репрессий. Они уходили в чужую страну, которую считали родной и близкой. Появился слух, будто бы в России всем беженцам выплатят по рублю суточных, дадут новые дома и землю.

Между тем в обстановке «великого отступления» 1915 года русским военным и гражданским властям было не до галицких москвофилов. Брусилов просто отмахнулся: «…пусть эвакуируются, а у нас в пограничных губерниях они рассосутся»[388].

Бегство бегству рознь. Обеспеченный адвокат-москвофил вроде Дудыкевича мог собрать чемоданы, сесть в вагон первого класса и поехать в Киев, а затем в Ростов — к новому месту работы. Другое дело крестьянин, у которого ни крон, ни рублей после года войны не осталось, на руках же семья, домашнее хозяйство. Несколько десятков тысяч человек забрали с собой коров, овец, свиней, погрузили на телеги все, что могли, и отправились сначала на Волынь, а потом — до самого Киева. По дороге умирали старики и старухи, беременные женщины рожали детей, которые вскоре погибали от болезней, от невыносимых для слабого организма условий жизни. Скот падал от бескормицы — крестьяне на Волыни и Киевщине вовсе не собирались страдать из-за чужаков, а потому не допускали скотину беженцев на свои луга. Не хватало даже колодезной воды, и люди начали пить болотную воду. Вскоре табор галицких москвофилов поразила эпидемия холеры. Путь на восток превращался в дорогу смерти.

Наконец оставшиеся в живых достигли Киева, тогда еще русского города. Но галичан в России многие невзлюбили и своими не признали. Один из гласных Киевской городской думы был недоволен беженцами: «…было бы справедливо вместо галичан, которым решительно всё равно, в каком городе России жить, лишь бы кормили, составить то же число беженцев из русских… Если задержавшиеся здесь беженцы-галичане только случайность, надлежит эвакуировать их вглубь России»[389].

«Россия не знает галичан, и галичане не знают России», — признавал архиепископ Евлогий. Он сам пытался облегчить жизнь беженцев, но их положение оставалось отчаянным. Табор галичан некоторое время размещался в Киеве, на Подоле. Состоятельные киевляне приходили туда как на невольничий рынок. Рассматривали стройных, загорелых прикарпатских дивчин. Выбирали себе кухарок и горничных.

Министерство внутренних дел нашло для беженцев 300 000 рублей, еще 160 000 дал благотворительный комитет великой княжны Татьяны Николаевны. Беженцам и в самом деле начали платить суточные — правда, не по рублю, а от 20 до 30 копеек[390]. Распределением помощи занимался созданный москвофилами Русский народный совет Прикарпатской Руси. О том, как именно он занимался распределением помощи, скоро узнали читатели российских газет. Журналистка газеты «Приазовский край» Мария Анчарова опросила сто беженцев[391]. Оказалось, что суточные они получали крайне нерегулярно. Больше двадцати копеек в день никто, конечно, и не видел. Возникает вопрос, кто же «более аккуратно» получал остальное? — спрашивал Владимир Короленко.

Для сирот открыли (точнее, перевели из Львова) детский приют. Но приюты эти с давних времен были кормушками для воров и мерзавцев — легче всего обворовывать беззащитных и безответных. Дети жили впроголодь, страдали от чесотки (на мыле экономили). Некая мещанка Елизавета Стригалова, которую поставили заведовать приютом, избивала сирот до крови. Четырехлетнему мальчику Егорке порвали ушную раковину. Воспитанницу Христину начальница «беспрестанно» порола ремнем и бечевкой. Дети имели «крайне изнуренный вид» и глядели «запуганными глазками» на жестоких и непонятных взрослых[392].

Большая часть галичан поселилась в Ростове, на окраине города. Жили в «общежитиях» (бараках), спали на нарах. Беженцам полагались пайки, но пайков они подолгу не получали: кто месяц, кто три месяца. Одного гимназиста поймали за попыткой продать казенную простыню. Он объяснил свой поступок просто: «Хотел получить хоть полтинник на хлеб»[393].

Из статьи Марии Анчаровой в газете «Русские ведомости», 8 сентября 1916 года: «…женщина, плача, показывает миску какого-то темного хлебова.

— Вот, посмотрите: фунт муки и фунт капусты. Это всей семье на целый день…

И женщина навзрыд плачет… С нар раздается надрывной кашель. Это ребенок. Дети сплошь больны. Много больных и среди взрослых. Мечутся по нарам, стонут. <…>

— Почему не требуете пайков? Из казны на вас отпускаются деньги.

— Ходим, просим. Не дают. Сам (!) Дудыкевич народу не показывается. Из конторы, если кто пристает, гонят в шею… Раз полицию позвали»[394].

Корреспондент либеральной газеты «Речь», вестника партии кадетов, нашел галицких девушек-курсисток, которых «Дудыкевич поселил в доме без освещения, без кроватей и буквально без столов и стульев. Питались они лишь хлебом да кипятком, который брали из ближайшей чайной»[395]. В конце концов над девушками сжалился один русский чиновник[396]. На собственные деньги он купил им кровати и тюфяки[397].

В 1915–1916-м судьба галичан еще волновала русское общество. В 1917-м стало не до них. Нам хорошо известны только судьбы лидеров движения, политиков и общественных деятелей.

Владимир Дудыкевич погибнет в Ташкенте в большевистской тюрьме. Семен Бендасюк проживет долгую жизнь и умрет на восемьдесят девятом году жизни в советском Львове, пережив большинство своих соратников. Дмитрий Марков, один из последних москвофилов-депутатов рейхсрата, будет приговорен к смерти за государственную измену. Император заменит приговор на пожизненное заключение. Но Австро-Венгрия умерла раньше Маркова. Он покинул камеру в Терезине и переехал в Прагу, где и провел последние двадцать лет жизни. Большинство же известных москвофилов вернутся в польскую Галицию. Будут издавать «Талергофский альманах», однако без поддержки России их движение совсем заглохнет. И тогда бывшие москвофилы начнут… говорить и писать по-украински. Кирилл Вальницкий и Кузьма Пелехатый еще в 1914 году называли себя русскими, за что угодили в Талергоф, где перенесли (по крайней мере Вальницкий) пытки[398]. А в межвоенные годы оба стали «справжнiми» советскими украинцами, отрекшись от москвофильства. Вальницкий погибнет в ГУЛАГе, Пелехатый же сделает хорошую карьеру и умрет на посту заместителя председателя Президиума Верховного Совета УССР.

А что же рядовые москвофилы? Крестьяне, что поддались агитации и решили связать судьбу со страной, которой толком не знали? А их дети? Архиепископ Евлогий упоминает о встрече с одним галичанином, воспитанником его приюта[399]. Мальчик вырос и стал… сечевым стрельцом.

P. S.

В Галиции несколько десятилетий развивалось русофильское (москвофильское) движение, пропагандировался русский язык. Но почему-то Галиция стала не новой русской землей, а цитаделью самого воинственного украинского национализма. Сергей Дмитриевич Сазонов всерьез считал, будто «в Галиции на присылаемые из Берлина деньги искусственно поддерживалось так называемое украинское движение с целью внести раскол в самое сердце русского народа»[400]. С министром иностранных дел соглашался и министр внутренних дел Н. А. Маклаков. Не удивительно, что эти люди довели Россию до роковой войны и не сумели предотвратить революцию. Неужели немцы обучили «русских» галичан украинским народным песням? Пошили для них вышиванки и плахты? Специально придумали для них украинский язык? Может быть, и самих украинцев сумрачный германский гений вывел в реторте, как гомункула? Где министры черпали свои сведения об украинцах?

Не многим лучше и версия русских националистов, которые обвиняли во всем австрийцев и поляков. Они-де «испортили» народ Галиции, погубили русофилов, а малограмотному народу внушили «украинскую идею», созданную зловещей (на самом деле слабой и бессильной) австрийской разведкой.

Но все было иначе. Украинство было сильно не поддержкой польских наместников или австрийских генералов. Нет. Истинной основой украинства была живая и сильная украинская народная культура, которую народ сохранил на протяжении столетий. Украинский язык, в отличие от придуманного москвофилами «язычья», был языком простого народа. Львовская профессура только несколько обработала его, стараясь приспособить народные слова к нуждам науки, публицистики, современной литературы. И не галичане принесли в Надднепрянскую (Большую) Украину украинскую культуру, а напротив, поэты (Леся Украинка), прозаики (Иван Нечуй-Левицкий), драматурги (Михайло Старицкий) и ученые (Михайло Грушевский) способствовали развитию украинской культуры и в Киеве, и во Львове. Москвофильство было чуждым для большинства украинцев Галиции, что стало очевидным после «освобождения» в 1914 году и трагического отступления русской армии в 1915-м.

В мае 1916 года Юго-Западный фронт генерала А. А. Брусилова начал в Галиции новое наступление, которое застало австрийцев врасплох. Во Львове опять готовились к смене власти. Но теперь это был уже другой Львов, уже другая Галиция. Сторонники России или умерли от тифа в Талергофе и от холеры на Волыни, или разочаровались в стране, на которую слишком полагались.

Львов так больше и не увидел русских войск. Брусилов избрал другое направление для главного удара. Русская армия двинулись на северо-запад, в Полесье, наступая через долину болотистой реки Стоход на Ковель. Под власть России вернулась только часть Галиции да еще Буковина, где успешно наступала армия генерала Лечицкого. Теперь главным городом генерал-губернаторства стали Черновицы. Новый генерал-губернатор Трепов старался не повторять ошибок Бобринского, русские военные власти вели себя корректно. Однако не всякую ошибку можно исправить. Поляки, украинцы и евреи враждебно смотрели на русских: «От прежнего раболепства и как будто бы симпатий, никакого следа, скорее проглядывает нечто близкое к озлоблению и сочувствию австрийцам»[401].

Часть III. Ледоход. Украинская революция 1917 года

Не пора, не пора, не пора

Москалевi й ляховi служить:

Довершилась[402] України кривда стара,

Нам пора для України жить.

Иван Франко

Спящий великан

1

Кроме русских националистов, и в самом деле оказавшихся прозорливыми, подъем украинского национализма мало кто замечал. «Хохлов» привыкли считать своими, близкими родственниками, надежными людьми. Национальные стереотипы живут долго. Историческая реальность уже изменилась, а многие русские продолжали видеть в «хохлах» ленивых и добродушных соседей. В конце XIX — начале XX века эти стереотипы еще господствовали.

«Вижу хохлов и биков» (так в тексте. — С. Б.)[403], — сообщал из Славянска своей сестре А. П. Чехов. Бабушка Антона Павловича (с отцовской стороны) была малороссиянкой, а сам он порой называл себя «ленивым хохлом». Это была, конечно, шутка. И все-таки Чехов смотрел на «хохлов» как на элемент пейзажа. Они были частью донецкой степи.

Из письма А. П. Чехова родным в Таганрог, 7 апреля 1887 года: «Погода чертовски, возмутительно хороша. Хохлы, волы, коршуны, белые хаты, южные речки, ветви Донецкой дороги с одной телеграфной проволокой, дочки помещиков и арендаторов, рыжие собаки, зелень — всё это мелькает, как сон…»[404] Год спустя Чехов писал Якову Полонскому: «Я нанял себе дачу около города Сумы на реке Псле. Место поэтическое, изобилующее теплом, лесами, хохлами, рыбой и раками»[405]. Так что гордый украинский народ занял у писателя почетное место рядом с рыбой и раками. «Мне слышно, как мимо нашей двери проезжают к реке хохлята верхом на лошадях и как ржут жеребята»[406], — напишет Антон Павлович Ивану Леонтьевичу Леонтьеву (Щеглову).

Несколько месяцев жизни в украинском окружении начали менять взгляд писателя.

Из письма Николаю Лейкину, 11 мая 1888 года: «Вокруг в белых хатах живут хохлы. Народ всё сытый, веселый, разговорчивый, остроумный. Мужики здесь не продают ни масла, ни молока, ни яиц, а едят всё сами — признак хороший. Нищих нет. Пьяных я еще не видел, а матерщина слышится очень редко, да и то в форме более или менее художественной. Помещики-хозяева, у которых я обитаю, люди хорошие и веселые»[407].

Из элемента ландшафта «хохлы» (именно так! «Малороссы», «украинцы» — никогда) стали превращаться для Чехова в приятных и безобидных соседей. Он ловил с «хохлами» рыбу, учился у них этой «премудрости», однажды принимал больных на местном фельдшерском пункте. Теперь каждая баба напоминала ему Марию Заньковецкую, знаменитую актрису, настоящую звезду украинского театра, очень популярную и у русских зрителей. Соответственно, мужики напоминали «Панаса Садовского». Неясно, кого, собственно, Чехов так назвал. Скорее всего, в его сознании совместились два знаменитых театральных актера, два родных брата — Микола Садовский и Панас Саксаганский[408]. В молодости оба были красавцами.

2

Вообще русская публика оценила и полюбила украинский театр. Даже консервативное «Новое время» с восторгом писало о «несравненном таланте г-жи Заньковецкой»[409]. Русские провинциальные газеты просто рассыпались в похвалах: «Труппа г. Старицкого пользуется в Воронеже небывалым успехом — все 16 спектаклей дали почти полные сборы. Такие овации, какими наградила публика г. Заньковецкую, Кропивницкаго, Садовскаго, Старицкаго и всю труппу, редко выпадают на долю артистов — вызывали каждого артиста отдельно и всю труппу вместе, с г. Старицким во главе, более 100 раз»[410].

«Как играла „Наймичку“ Заньковецкая! Четыре акта театр заливался слезами! Как смешил Саксаганский в роли парикмахера, авантюриста и жулика Голохвостого…»[411] — вспоминал Александр Вертинский.

Имена Заньковецкой, Садовского, Кропивницкого были почти так же известны, как имена Комиссаржевской и Сумбатова-Южина или, по крайней мере, Вишневского и Леонидова. И уж тем более любили свой театр и своих артистов украинцы: «Спектакли труппы сразу захватили общественность, а более всего молодежь. Только и разговора было, что об украинской труппе, только и мысли было, чтоб где-нибудь достать билет на украинский спектакль»[412].

Если украинский театр был популярен у русской публики, то об украинской литературе этого не скажешь. Шевченко был еще хорошо известен русскому читателю. Михаила Коцюбинского популяризировал Максим Горький, который охотно печатал переведенную с украинского прозу. Василя Стефаника, кажется, не читали в России. Старицкого ценили благодаря театру, Нечуй-Левицкий и Панас Мирный оставались писателями для своих, для украинцев. Ивана Франко знали гораздо лучше его враги поляки, чем русские читатели. Впрочем, это и неудивительно: ввоз украинских книг из Австро-Венгрии, напомним, был запрещен до 1906 года. И если украинцы переписывали в тетрадки стихи Ивана Франко, как в свое время переписывали «Кобзаря» Шевченко, то русских этот поэт, прозаик, ученый из Галиции не особенно интересовал. Сергей Ефремов издал в Киеве «Историю украинской литературы», которую тут же раскупали украинцы (в 1911-м успели выпустить сразу два издания, третье выйдет в 1917-м), однако для русских людей само понятие «украинская литература» оставалось загадочным.

В 1904 году в Киеве впервые издали сборник стихотворений Леси Украинки. Это было событие. Прежде все ее сборники выходили в Австро-Венгрии: «На крыльях песен» (1893) и «Думы и мечты» (1899) во Львове, «Отзвуки» (1902) в Черновицах. Украинские критики и местный украинский интеллигентный читатель ее хорошо знали, о ней много писали, спорили, хвалили и ругали. Авторитетнейший Иван Франко назвал «эту хрупкую, болезненную девушку» самой мужественной в украинской литературе и поставил ее выше всех современников-украинцев. Галичане «не молчали[413] ни на одно мое издание, и, собственно, в том краю, могу я сказать, nennt man die besten Namen, so wird auch der meine genannt (вспоминая лучшие имена, назовут и мое)»[414], — писала она матери. А в России киевское издание «На крыльях песен» не заметили. Леся писала, что это ее даже не удивило. Единственный отзыв, «глупо составленный, но с добрыми намерениями», вышел в «Одесских новостях»[415]. В 1911-м в Киеве выпустят том сочинений Леси Украинки, и это опять-таки будет чтение для своих, для украинской интеллигенции.

3

Летом 1888 года А. П. Чехову довелось познакомиться с настоящими украинскими активистами. Он снимал дачу у семьи Линтваревых. Их младшая дочь Наталья, выпускница Бестужевских курсов, была «страстной хохломанкой» и ездила «на могилу Шевченко, как турок в Мекку». Девушка открыла в усадьбе школу для деревенских детей и учила «хохлят басням Крылова в малороссийском переводе»[416].

Ироничный, насмешливый тон вообще характерен для многих писем Чехова. Иногда он, явно дурачась, подписывал свои письма фамилией Карпенко-Карый. Творческий псевдоним украинского драматурга казался ему смешным, забавным.

В этой насмешливости нет ксенофобии или презрения к украинцам. Два года спустя Чехов даже напишет, будто «хохлы куда чистоплотнее кацапов»[417]. Но Антон Павлович, видимо, не относился к украинцам всерьез. Украинский национализм был для него просто «хохломанией». Ну, хохломаны, и что же? Много есть всяких чудаков. Он точно так же несерьезно отнесется и к Русско-японской войне. Будет уверен, что наши непременно побьют бедных японцев.

«Хохлы мне очень понравились с первого взгляда», — писал Иван Бунин. Он стал настоящим украинофилом — не в политическом, а в бытовом смысле. Ему нравилась и чистота, и убранство малороссийских хат, нравился малороссийский город, «весь в густых садах, с гетманским собором на обрыве горы», нравились даже «чисто малорусский» звук «грудного голоса»[418] и «ласковая скороговорка хохлушек, продающих бублики»[419]. Но этого мало. Украинские националисты уже в те времена противопоставляли свой народ, европейский, истинно славянский, азиатам-«москалям». Грушевский и его последователи именно украинский народ объявили подлинными наследниками Киевской Руси. Поразительно, но, читая «Жизнь Арсеньева», мы встречаем ту же украинскую идею: «В современности был великий и богатый край, красота его нив и степей, хуторов и сел, Днепра и Киева, народа сильного и нежного, в каждой мелочи быта своего красивого и опрятного, — наследника славянства подлинного, дунайского, карпатского»[420]. Вот так. Подлинное славянство для Бунина — «дунайское», «карпатское» и, видимо, «днепровское». Но не северное, не московское. Исторической справедливости в этих словах не найти. Но любовь иррациональна. Чем-то близка оказалась Малороссия русскому дворянину с Орловщины: «Не могу спокойно слышать слов: Чигирин, Черкассы, Хорол, Лубны, Чертомлык, Дикое Поле, не могу без волнения видеть очеретяных крыш, стриженых мужицких голов, баб в желтых и красных сапогах, даже лыковых кошелок, в которых они носят на коромыслах вишни и сливы»[421].

В самом деле интересный случай, когда культура пусть близкого, но все же другого народа едва ли не ближе собственной. Однако дочитаем до конца этот абзац из «Жизни Арсеньева»: «Прекраснее Малороссии нет страны в мире. И главное то, что у нее теперь уже нет истории — ее историческая жизнь давно и навсегда кончена. Есть только прошлое, песни, легенды…»

Итак, любовь к Украине — это любовь к прекрасному прошлому, к мирному и спокойному настоящему[422]. Это взгляд русского человека еще XIX века. Он устаревал на глазах, но русские этого не замечали, подменяя реальность привычным мифом. Впрочем, только ли мифом? В 1906 году группа украинских селян обратилась с письмом в газету «Почаевские известия». Они уверяли, будто среди селян нет и не может быть революционеров: «…ни еден мужик не ишев и не пиде в революцию. Туды идуть: жиды, ляхи, студенты и то не вси»[423]. Украинский эсер Микита Шаповал вспоминал, что еще незадолго до революции «темные» украинские мужики «за царя и попов горой стояли», при случае выдавали полиции «студентов» и «сицилистов» (социалистов)[424]. «Накануне революции господствовал русский дух и не было заметно какого-нибудь широкого, массового национального движения»[425], — вспоминал Исаак Мазепа. Однако в этом премьер-министр Украинской Народной Республики неправ. Он забыл о тех сотнях тысяч украинцев, что еще недавно поддерживали Союз русского народа и Союз имени Михаила Архангела. Они пока не мечтали о независимой Украине и не понимали, что означает словосочетание «национальная автономия». Знаменитого однофамильца Исаака Мазепы, гетмана Ивана Мазепу, считали не национальным героем, а «зрадником» (предателем). Но они были «справжніми» (настоящими) украинцами, отделяли себя не только от «ляхов», но и от «москалей», «кацапов». «Це не все одно, малорос і кацап. Кацап собі особенно, а я собі особенно, — говорил простой и, видимо, неграмотный украинец. — <…> Мова в їх не наша, та й віра не така[426]. <…> Води не дасть напитись з теї кварти, з якої сам п’е… Кацапи не люблять „хахлів“»[427].

Пройдет немного времени, и эти неграмотные и малограмотные селяне очень удивят и Исаака Мазепу, и Петлюру, и Винниченко, и даже Михновского. Недаром в Полтавском женском епархиальном училище рядом с портретами императора и императрицы висели портреты Гоголя, Шевченко, Котляревского, украшенные украинскими вышитыми рушниками[428]. А на концерте в Подольской духовной семинарии (город Каменец-Подольский) перед государственным гимном «Боже, царя храни!» несколько раз на бис исполняли «Ще не вмерла Україна».

4

В майские дни 1916 года, когда русские войска готовились к новому наступлению, во Львове умирал Иван Франко. Последние месяцы жизни он провел в госпитале для сечевых стрельцов и в своем прекрасном доме, кредит за который так и не успел выплатить. Он умирал от такой болезни, что львовяне брезговали заходить к нему. Служанка протирала дверную ручку карболкой. Жена была в клинике для душевнобольных. Писателя и самого мучили галлюцинации. Ему являлся дух Тараса Шевченко, грозил «наистрашнейшими муками на самом дне ада»[429]. Несколько лет посещал Франко дух Михаила Драгоманова. Он беседовал с Франко, ругал, стыдил, запрещал писать друзьям и советовал повеситься[430]. От болезни у Ивана Франко отказали обе руки. Дух Драгоманова сказал, что это его, духа, работа: пусть Франко больше не пишет. Перо не держалось в руках, писатель не мог уже перелистывать страницы, не мог есть без посторонней помощи. Но в петлю не полез, а новые тексты надиктовывал.

Незадолго до начала болезни, в 1905 году, Франко написал свою последнюю поэму — «Моисей». Его Моисей устал от своей миссии и разочаровался в своем народе.

Народе мій, замучений, розбитий,

Мов паралітик той на роздорожжу,

Людським презирством, ніби струпом, вкритий!

Твоїм будущим душу я тривожу,

Від сорому, який нащадків пізних

Палитиме, заснути я не можу.

Невже тобі на таблицях залізних

Записано в сусідів бути гноєм,

Тяглом у поїздах їх бистроїздних?

Невже повік уділом буде твоїм

Укрита злість, облудлива покірність

Усякому, хто зрадою й розбоєм

Тебе скував і заприсяг на вірність?

Мировая война не принесла народу ничего, кроме разорения. Соборная Украина, объединившая Киев со Львовом, Черновицы с Харьковом, оставалась мечтой. Украинцы в мундирах Русской императорской армии продолжали воевать с украинцами в мундирах Императорской и королевской армии. Немцы зашли в тупик позиционной войны, будущая победа Антанты еще не была очевидна, хотя ресурсы ее противников уже были на исходе. Украинцы-интеллектуалы в России надеялись не на милость императора и не на победу Австрии, а на вмешательство президента США Вудро Вильсона. Америка пока не вступила в войну, и Вильсон, глава самого богатого и могущественного нейтрального государства, предлагал воюющим державам свое посредничество в мирных переговорах. В своем послании Конгрессу 22 января 1917 года «Мирное соглашение и американские принципы» Вильсон говорил и о народах, которые живут под властью «враждебных им и руководимых злой волей правительств» и которые в послевоенной Европе должны получить свободу «жизни, религии», общественного и экономического развития[431].

Украинцы восприняли слова Вильсона как поддержку права наций на самоопределение. Украинский литературный критик Сергей Ефремов писал от имени Товарищества украинских прогрессистов президенту США: «Русские считают украинцев частью русского, поляки — частью польского народа. <…> Украинский народ хочет быть самим собою и упорно борется за самобытное существование. <…> В Ваших призывах к согласию и обновлению человечества эти массы узнают свои лучшие стремления. <…> И уж благословением прозвучали Ваши слова для негосударственных наций, которые за неисчислимые жертвы свои в пользу государств-левиафанов имеют расплату своим национальным угнетением»[432]. Но американскому президенту в те времена не было дела до Украины и украинцев.

Украинским интеллектуалам казалось, будто их соотечественникам нет дела и до самих себя. Последняя поэма Леси Украинки, написанная за полтора года до мировой войны, называлась «Про велета» («Про великана»). Великан, наказанный Богом за какую-то провинность, спит, скованный железными путами. Когда-нибудь он проснется и встанет, но когда — неизвестно. Может быть, через сто лет, а может, через минуту.

Та не бояться вороги,

гадають: «Ет, примара!»

Але ущухне божий гнів,

минеться й божа кара.

І встане велетень з землі,

розправить руки грізні

і вмить розірве на собі

усі дроти залізні[433].

Образ спящего великана Лесю Украинку интересовал давно. В январе 1903 года она написала об этом Ивану Франко: «Вы, конечно, знаете легенды о богатырях в темницах. Вот сидит такой узник в темнице не год, не два, и кажется ему, что он ослеп, но это слепа та ночь вокруг него; и кажется ему, что он стар, но то стара темница, что его скрывает; и думает он, что всё еще крепки его кандалы, но кандалы давно сглодала их собственная ржа; только узник не верит своим рукам и не пробует их силы. И только для того нужен ему избавитель из-за Черноморья, чтобы крикнуть: „Встань!“, чтоб от крика содрогнулся узник и чтоб рассыпались кандалы на его руках, и тогда уже свободными руками узник сам сокрушит двери старой темницы и увидит, есть еще солнечный свет и для него. <…> Если б у меня был такой голос, <…> я бы крикнула, как теперь море ревет (на море как раз буря теперь), и далеко пронеслось бы через горы: „Встань!“»[434]

У поэтов есть дар предвидения. Старые «кандалы» и в самом деле были уже никуда не годны, они рассыпались как будто сами по себе, к величайшему удивлению и русских социалистов, и украинских националистов. Великан проснулся. И началась украинская весна, да началась не с первой капели, не с луж и весенней слякоти, а сразу с ледохода.

Пробуждение

1

«Время было такое, что если гимназист пятого класса умирал, например, от скарлатины, то вся гимназия шла за его гробом и пела: „Вы жертвою пали в борьбе роковой!“»[435], — вспоминал Александр Вертинский. Революцию ждали много лет, мечтали о ней, а случилась она внезапно. Это уже потом историки обратят внимание на оппозицию в Государственной думе, где ругали правительство уже не только левые (социал-демократы, трудовики) и либералы (кадеты, прогрессисты), но и националисты, и даже крайне правые. Припомнят невиданную со времен Смуты непопулярность царя, всеобщую (от черносотенцев до большевиков) ненависть к Распутину, чья фигура выросла в народной мифологии до размеров необычайных.

Словом, тревожных симптомов было много, но ни один как будто не сигнализировал о смертельной болезни. И вдруг — революция, падение монархии, новая власть и новая, совершенно небывалая жизнь. Потрясенный Василий Розанов напишет: «Русь слиняла в два дня. Самое большее в три. <…> Не осталось Царства, не осталось Церкви, не осталось войска, и не осталось рабочего класса. Что же осталось-то? Странным образом — буквально ничего»[436].

«Слиняла» Российская империя, рассыпалось великое государство, созданное потомками Ивана Калиты, русскими великими князьями и царями, дворянами, казаками, купцами, торговыми мужиками, землепашцами, «боярами честными», «вельможами многими».

Люди не могли перемениться за несколько дней Февральской революции. Они и не переменились. Но исчезли старые связи между ними. Великие князья и банкиры надели красные банты, заводчики и домовладельцы вывесили красные знамена. В Петрограде швейцары собирались на митинг — «говорить о политическом моменте и о тяжком положении швейцаров»[437]. В Киеве официанты объединились в профсоюз и потребовали «реквизировать все паштетные и рестораны, передав их городскому самоуправлению»[438]. Владельцев паштетных и ресторанов теперь ни во что не ставили. Им даже запретили принимать на службу новых работников без согласия профсоюза. Особый профсоюз образовали и киевские дворники, объединившись со швейцарами. Там же, в Киеве, на Подоле, рабочие пивоваренного завода приняли решение «ввести контроль над производством»[439].

Профсоюз домашней прислуги потребовал ввести восьмичасовой рабочий день «с допущением сверхурочных работ не более 3-х часов в день за полуторную плату». От хозяев прислуга потребовала «вежливого обращения», а слово «пан» и вовсе запретить[440]. Проститутки в публичном доме отказались от врачебных осмотров, которые-де нарушают права личности.

Бастовали прачки, ломовые извозчики, горничные. И, конечно же, бастовали фабричные рабочие. Требования, сначала справедливые, выстраданные долгими годами тяжкого труда, становились всё более наглыми. Получили рабочие долгожданный восьмичасовой рабочий день — потребовали отмены сверхурочных. И не надо сдельной работы, пусть будет твердый оклад. Работал или не работал — иди в кассу получать деньги. И вот уже требуют семичасовой день, а на знаменитой фабрике «Треугольник» — шестичасовой! Впрочем, и у пролетариата раскол. Чернорабочие потребовали уравнения в зарплате с квалифицированными рабочими[441]. Зарплату повышали где на 20 %, где на 40 %, а где и в четыре раза. На предприятиях юга России средний рост зарплат составил 200–300 %. В мае 1917-го на 18 предприятиях Донбасса «с валовой прибылью 75 млн рублей в год рабочие потребовали повышения зарплаты на 240 млн рублей»[442].

На заводах решили избирать… инженеров. Решение понятно, ведь инженер в те времена был человеком обеспеченным, получал очень большой оклад. С Ижорского завода рабочие выгнали 38 инженеров и мастеров, видимо, особенно досаждавших им при «старом режиме»[443].

Уже летом 1917-го сахарозаводчики констатировали настоящую «разруху в сахарной промышленности»[444]. Даже сырья теперь не хватало. Крестьяне захватывали латифундии, делили землю по наделам и распахивали плантации сахарной свеклы под пшеницу. Добыча угля в Донбассе с января по декабрь 1917-го сократилась почти в два раза[445]. Производительность труда падала, зато росла зарплата. Рабочие навязали свою волю хозяевам, но хозяева начали разбегаться. Шахты и заводы останавливались, многие пролетарии, пожив вольготно несколько месяцев, оказались без работы. Еще весной 1917-го на Донбассе не хватало рабочих рук, а уже в сентябре 1917-го 100 000 шахтеров и 50 000 металлургов остались без работы[446].

2

Первыми жертвами нового строя стали офицеры и полиция. Зато дезертиры гордо ходили по улицам, полицейские прятались от них. В Петрограде и Москве городовых убивали. Из Киева они просто куда-то исчезли в первые же дни. Место городовых заняли студенты, тут же вооружившиеся револьверами. Из «прогрессивной» молодежи стали набирать народную милицию вместо упраздненной полиции. Но молодые люди не владели навыками сыскной работы, не умели следить за порядком. Улицы в несколько дней были загажены и заплеваны.

В первые дни революции глупые гимназистки и курсистки нацепили красные банты и вместо классов и аудиторий отправились митинговать. Но как-то в Москве у памятника Гоголю на Пречистенском бульваре один оратор так обратился к «товарищам-солдатам»: «Не слушайте буржуев, они только заворачивают вам мозги. Присоединяйтесь к нам, и все эти девки <…> будут ваши!»[447] — с этими словами он показал на гимназисток. Толпа солдат взревела. Гимназистки позабыли о красных бантиках и перестали вечерами появляться на улицах.

От города не отставала и деревня. Солдаты, возвращаясь с фронта, «принесли новый дух, новые этические понятия; они открыто крали не только у панов и евреев, но и у своих же селян»[448]. Если селяне их мягко укоряли, следовал грубый ответ: «Я на фронте кровь проливал, а вы тут богатства копили!»[449]

Уже летом-осенью обыватель взвыл от новых революционных порядков. Революция началась из-за очередей в хлебных лавках. Хлеб-то был, склады забиты мешками с мукой, но по бесхозяйственности и бестолковости не организовали даже их разгрузку. После революции хлебную норму сократили, а очереди стали привычным явлением. Цены росли стремительно, но скоро уже и за деньги трудно будет достать муку, хлеб, масло или сахар. В июле 1917-го в Киеве женщины, «разозленные задержкой пособий»[450], ворвались в зал заседаний городской думы и взяли «в плен» градоначальника[451].

Весной-летом еще можно было жить, а осенью 1917-го в Петрограде, Москве и даже в провинциальном Симбирске лавки стояли закрытые, заколоченные досками. Нечем стало торговать, да и опасно: придут какие-нибудь «товарищи» и все реквизируют.

Из письма мещанки Анны Павловны Тюрьковой старшему сыну, Науму Ивановичу Тюрькову, Симбирск: «Город у нас с шести часов вечера на военном положении, и вот сейчас одиннадцать часов, и везде ходят патрули и стреляют. Ребят всех уложила одетыми и обутыми, и шубенки наготове. <…> Господи, вот опять стреляют, как страшно, у меня просто руки и ноги дрожат, ужасно боюсь. Дожили до житья, нечего сказать, ну и свобода, в тарары бы ее…»[452]

Интеллигенция начинала понимать, какой ужас она вызвала из мрака. Громили и поджигали усадьбы. В Молодовом, усадьбе Тепловых на Орловщине, сгорели бесценные картины Левицкого. Дмитрий Арцыбашев, русский инженер и агроном, рассказывал академику Вернадскому: «…разорение Тульск[ой] губернии полное; уничтожена вся культурная сельскохозяйственная работа — плодовые сады, племенные питомники, семенные хозяйства. Восстановить — годы. Все деревни переполнены обломками от грабежа усадеб. В грабеже участвуют подростки…»[453]

Вот газетные заголовки 25 октября 1917 года: «На погромах»; «Бой в Казани»; «Захват фабрик и заводов»; «Уничтожение лесов»; «Грабежи»; «Самосуды»; «Осквернение мощей»; «Убийство генерала Зебарова»; «Убийство князя Сангушко и разгром его замка»; «Продовольственные беспорядки»; «Голод»[454].

Мусульмане в Средней Азии утверждали, что при царе им жилось лучше. В плодородной и многоэтничной Ферганской долине тогда говорили, будто Аллах создал в наказание людям четыре бедствия: войну, безводие, голод и свободу[455].

Поздней осенью 1917-го Михаил Булгаков побывал в Москве (лечился в клинике от наркомании) и в Саратове (навещал родственников жены). Под новый 1918 год он написал своей сестре Надежде об этой поездке. Писал уже из Вязьмы, где работал в местной больнице, заведовал инфекционным и венерическим отделениями.

Из письма Михаила Булгакова (Вязьма — Царское Село, 31 декабря 1917 года): «Я спал сейчас, и мне приснилось: Киев, знакомые и милые лица, приснилось, что играют на пианино… Придет ли старое время? Настоящее таково, что я стараюсь жить, не замечая его… не видеть, не слышать! Недавно, в поездке в Москву и Саратов, мне пришлось всё видеть воочию, и больше я не хотел бы видеть. Я видел, как серые толпы с гиканьем и гнусной руганью бьют стёкла в поездах, видел, как бьют людей. Видел разрушенные и обгоревшие дома в Москве… тупые и зверские лица… Видел толпы, которые осаждали подъезды захваченных, запертых банков, голодные хвосты у лавок, затравленных и жалких офицеров…»[456]

Англичане и французы в первые недели радовались: теперь их союзником будет не консервативный русский царь, не «восточный деспот», а обновленная Россия, самая молодая демократия Европы. Надеялись, что армия революционной России будет решительнее сражаться с германцами. Да и в России образованные, но наивные люди всерьез считали, будто армия теперь будет столь же храброй и победоносной, как и французская армия времен Великой революции. Но случилось иначе.

Из воспоминаний Николая Полетики: «…первой и главной реакцией солдатских масс на известие о революции был многомиллионный вздох облегчения на фронте и в тылу: „Слава богу, мир! Больше не нужно идти в атаку, прорываться через проволочные заграждения, чтобы быть искалеченными, остаться без рук, без ног, без глаз! Слава богу, все это окончилось! Сейчас мы будем жить, и жить по-своему! Начальство ушло!“»[457]

Не Временное правительство и даже не Петроградский cовет, а всего лишь его солдатская секция приняла знаменитый приказ № 1. Но приказ этот успели выпустить многомиллионным тиражом, разослать по всем частям действующей армии, по всем военным гарнизонам. Император только-только подписал отречение, новый военный министр Гучков еще не вступил в должность, а судьба армии, судьба войны на Восточном фронте уже была решена.

Воинские части теперь подчинялись не офицерам, а выборным солдатским комитетам. Оружие переходило в руки этих же комитетов. Отменялось «вставание во фронт» (перед офицерами. — С. Б.) и обязательное отдание чести вне службы.

Много лет спустя советские историки будут сетовать на половинчатость приказа № 1. Мол, не решились ввести выборы командиров. В приказе такой нормы в самом деле нет, зато на практике ее не раз применяли. Матросы-балтийцы выбрали на митинге себе нового командующего флотом — и хорошо еще, что адмирала Максимова, а не матроса Дыбенко. А настоящего командующего флотом, вице-адмирала Непенина, матросы убили выстрелом в спину. Офицеров топили в Финском заливе, расстреливали, поднимали на штыки. Прошли времена, когда офицер мог задержать солдата, отправить его на гауптвахту. Теперь солдаты сами арестовывали офицеров[458], и даже комиссар Временного правительства (наместник, заменивший прежнего генерал-губернатора) ничего не мог с этим поделать.

Уже в апреле-мае стало ясно, что такая армия воевать не способна. Генерал Корнилов, что возглавил Юго-Западный фронт, а затем и всю армию, создавал «батальоны смерти» из патриотически настроенных бойцов и командиров. Решение оказалось неудачным. «Батальоны смерти» ценой больших потерь прорывали немецкую оборону, но остальные части их не поддерживали. Вопрос о том, сто́ит ли идти в атаку, решали голосованием. «Кто готов пойти на смерть за нужные одним буржуям Босфор и Дарданеллы? За? Против? Воздержались?» Командир 22-го гренадерского полка Рыков уговаривал солдат отправиться на позиции — солдаты просто убили назойливого командира[459].

Даже гвардейский корпус отказался идти в бой, чтобы не «умирать за буржуев». В Финляндском полку офицеры уже не приказывали, а призывали, убеждали, упрашивали солдат пойти в атаку. За это солдаты на два дня оставили офицеров без пищи, отобрали у них лошадей и личные вещи[460].

Корнилов погубил в атаках на германские позиции лучших русских солдат, а худшие бежали после первого же немецкого контрудара. Начатое в июне-июле наступление провалилось, окончилось отступлением, даже бегством.

В разгар наступления в Петросовет явилась солдатская делегация: подали ходатайство — отпустить хотя бы сорокалетних солдат из армии на время полевых работ. Разумеется, им отказали. Тогда солдаты решили, что «в исполкоме Петроградского Совета заседают евреи, которых надо бить»[461].

Если бы немцы захотели нанести главный удар не на Западном фронте, а на Восточном, то уже в 1917-м они овладели бы и Киевом, и Петроградом, и, возможно, Москвой.

Солдат не понуждали ехать на фронт — уговаривали! Эшелоны с дезертирами шли с запада на восток. Евген Чикаленко вспоминал, как он решил поехать из своего имения на Херсонщине в Киев. На станции Мардаровка Чикаленко увидел поезд, «весь разгромленный, без окон, без дверей, как будто он перенес обстрел картечью». Вагоны были набиты возвращавшимися с фронта, «как бочка сельдями». Они заполонили не только вагоны, они, «как рои пчел», висели на буферах и подножках. Станционные служащие боялись выйти к поезду, потому что солдаты при малейшей задержке начинали их бить. Кондукторы от всей души проклинали «свободу, от которой им жизни нет, и восклицали, что для такого народа нужны нагайки и кандалы»[462]. Никаких правил, никакого порядка не было. Академик Вернадский купил билет в купе первого класса, но вскоре вагон оккупировали солдаты. Кондукторы попрятались. В купе Вернадского набилось человек восемь. Так и ехали, нужду справляли в окошко[463].

Как ни удивительно, дольше всех сохраняла дисциплину Дикая дивизия. Джигиты не очень хорошо владели русским языком и в политической жизни урусов не ориентировались. Однако осенью 1917-го и до них дошли большевистские агитаторы во главе с Евгенией Бош. Ее выступление горцам понравилось. Посыпались вопросы, ответы на которые в других русских частях давно хорошо знали: «Идти ли на фронт или отказываться?», «Можно ли убивать офицеров?», «Если встретишь буржуев на улице, убивать их или нет?»[464] Горцы собирали оружие и готовились вернуться на родину с добычей, винтовками и пулеметами. Прежде они служили «белому царю», но белый царь давно отрекся от престола. Временное правительство и даже будущее Учредительное собрание царя заменить не могли. Теперь горцы хотели служить своим соплеменникам, своим народам.

Весна народов

На развалинах государства и общества сохранились только самые прочные, самые фундаментальные связи: семейные и национальные. Но не классовые и не профессиональные. Большинство профсоюзов, что появились весной 1917-го, скоро исчезнут. Люди сменят профессию, разорвут с прежним окружением. Лавочники и часовщики станут чекистами, токари и слесари — бродячими торговцами-мешочниками, разнорабочие (многие из них — крестьяне, подавшиеся на заработки в города) вернутся в свои деревни делить землю. Швейцарам несколько лет, вплоть до самого нэпа, будет не перед кем открывать двери, не от кого получать чаевые.

Но семья и нация — дело другое. Да, скоро брат пойдет на брата, русский на русского, украинец на украинца. Но и в революцию, и в Гражданскую войну нации не исчезнут, не распадутся. С первых же дней революции национальная идентичность станет много важнее чинов и званий.

Русский философ Владимир Соловьев утверждал, что национального вопроса в России будто бы нет и быть не может. Он слишком мало знал жизнь, и его книжные представления были бесконечно далеки от реальности. Революция 1917 года стала не в последнюю очередь революцией народов.

Поляки стремились воссоздать свое государство, уничтоженное в XVIII веке.

Финны считали, что после отречения Николая II и ликвидации монархии их связь с Россией должна быть расторгнута, а сама Финляндия — обрести независимость. Сенатор Оскари Токой, глава финского правительства, заявил, что Россия теперь является только «уважаемым соседом» и «высокочтимым союзником». После его речи торговцы в Гельсингфорсе и Выборге перестали принимать русские деньги[465].

Сенат Финляндии ввел продовольственные карточки, которые полагались только местным жителям. После этого «русские войска оказались на положении иностранцев». Но это были уже не те русские войска, дисциплинированные, послушные своим офицерам. Русские солдаты «вели себя вызывающе», не признавали местные власти, в грош их не ставили: «Если финские полицейские арестовывали пьяного, как его тут же отбивали русские солдаты»[466]. Матросы на военной базе в Гельсингфорсе, те самые, что убили адмирала Непенина и много достойных русских офицеров, распоясались настолько, что сенат Финляндии попросил Временное правительство вывести из страны русские войска[467].

В Петрограде собрался Литовский сейм, где была принята резолюция о созыве Литовского учредительного собрания и создании независимого литовского государства (в июне 1917-го).

Народы Поволжья, прежде как будто не подававшие признаков политической активности, тоже собирали свои съезды и требовали автономии.

О национально-культурной автономии заговорили и евреи. Революция покончила с позорной чертой оседлости, но положение еврейского народа стало, пожалуй, еще хуже. Евреи по-прежнему жили в страхе. Распространялись слухи, будто дома евреев помечают крестами и скоро будет новый погром. В хлебных очередях ругали евреев, обвиняли их во всех бедах. Евреи, чтобы избежать угроз и оскорблений, перестали показываться в очередях. Тогда появилась новая идея: а почему же евреи в очередях не стоят? Значит, у них и без того все есть? Поползли слухи о «еврейском засилье», о евреях-торговцах, что-де взвинчивают цены[468]. На фоне таких слухов бурное развитие еврейской национальной жизни и активное участие евреев в революции создали идеальные условия для развития антисемитизма. Послереволюционная Россия узнает такие погромы, перед которыми поблекнут и Кишинев 1903-го, и Одесса 1905-го.

Горцы из Дикой дивизии не случайно спешили вернуться (и вернуться с оружием!) к себе домой. Пришла пора взять реванш за поражение в Кавказской войне. В то время на плодородных землях равнин и предгорий процветали богатые русские сёла и казачьи станицы. В одном только Хасав-Юртовском округе жили 100 000 человек, четверть из них — русские поселенцы. Благодаря именно этим поселенцам округ «считался очень богатым»[469]. Чеченцы Грозненского и Веденского округов начали совершать набеги на эти русские села. Полицию разогнали как «контрреволюционную», защищать русских стало некому. Русские крестьяне послали в Петроград свою делегацию — просить прислать войска для обороны от чеченцев[470]. Но скоро мужики поймут, что глупо полагаться на бессильное правительство, и начнут вооружаться сами, вступать в перестрелки с абреками.

Это советская историография утверждала, будто Гражданская война началась с мятежа Чехословацкого корпуса в мае 1918-го. Сейчас историки всё чаще пишут, будто война началась сразу же за большевистским переворотом 25–26 октября 1917 года. Но разве не началом Гражданской войны были эти перестрелки в русских селах, казачьих станицах, горских аулах? И не на одном лишь Кавказе. В Туркестане было не лучше.

Еще в 1916 году мусульмане подняли против русских восстание. Жестоко расправлялись с чиновниками, с крестьянами-поселенцами, захватывали в плен и уводили в рабство их семьи. Восстание подавили. Оседлые сарты (узбеки) покорились, многие кочевые киргизы (казахи) и кара-киргизы (собственно киргизы) бежали в Китай. В 1917 году эти киргизы возвращались на родину. Но русские поселенцы уже заняли их землю. Они помнили зверства повстанцев, ничего доброго от «азиатцев» не ждали, а потому встретили их с берданками и трехлинейками в руках.

Солдаты теперь были не на стороне власти, а на стороне своего народа. Крик «Наших бьют!» был важнее приказа командира. На базаре города Перовска (Сыр-Дарьинская область Туркестана) поссорились русские и киргизы-торговцы. Дошло до солдат. «В казарме раздался крик: „Киргизы бунтуют!“ Медлить не стали, отряд прибыл на базар — бить киргизов. Одного киргиза застрелили, еще одного закололи штыком, двоих ранили»[471]. При этом «особое озлобление» было характерно для тех солдат, что были набраны в здешних краях и с детства общались с киргизами.

6 мая 1917 года в деловой газете «Утро России» сообщалось о беспорядках в Туркестане: «европейские переселенцы» устраивают нападения на караваны киргизов, бывших повстанцев, возвращающихся из Китая: «Убивают их тысячами»[472]. Больше всего русских колонистов было в богатой водой Семиреченской области, там русские крестьяне не раз избивали и убивали киргизов. 6 мая убили 231 человека, 13 мая — более 300[473]. 23 мая в Пржевальске, русском городке, расположенном в живописной Каракольской долине неподалеку от Иссык-Куля, состоялось собрание русских общественных организаций. На повестке дня был самый актуальный для тамошних мест вопрос: возвращение киргизов из Китая. Многие не хотели их пускать назад, а некоторые вообще предлагали «вырезать всех киргиз, окружив их в горах и устроив продовольственную блокаду». Один крестьянин заявил, что, мол, все киргизы «подохнут от голода, после чего останется только сжечь их трупы»[474].

Жестокие люди, что уж тут говорить. Но русские поселенцы сами оказались в положении отчаянном. В чужой, еще не вполне освоенной стране, окруженные многочисленными «туземцами», брошенные ослабевшей российской властью на произвол судьбы, они могли рассчитывать только на собственные силы.

В Прибалтике и Грузии русским тоже пришлось столкнуться с враждебностью местного населения. Уже 26 апреля 1917 года Общество русских граждан Лифляндской губернии пожаловалось Временному правительству на притеснение русских чиновников[475]. Латыши стали выживать их с работы, увольнять, заменять на чиновников-латышей. В Кутаисской губернии грузины начали «национализацию» школьного образования: русским учителям предложили уволиться[476].

Словом, национализм в считанные месяцы овладел умами миллионов людей. И не случайно, что самый многочисленный (после русских-великороссов) украинский этнос создал, пожалуй, наиболее мощное и многочисленное национальное движение.

Украинская весна

В начале марта 1917-го поручик Юрий Тютюнник возвращался из служебной командировки в Симферопольский гарнизон. О событиях в Петрограде он еще не знал. Тютюнника встретили два солдата и, отдав честь, обратились к нему на чистом украинском:

— Пане поручнику! Царя вже нема… революція…

«Их усатые лица сияли от радости», — вспоминал Тютюнник, будущий петлюровский генерал. Солдаты — это были украинцы из-под Кременчуга — рассказали ему о событиях последних дней. Но едва ли не больше известия о революции Тютюнника удивило другое: «Еще несколько дней тому назад эти самые „дядьки в шинелях“ старались говорить только по-русски, называли меня „ваше благородие“, еще вчера пели „Боже, царя храни“, а теперь они и между собой говорили, и ко мне обращались на родном языке (на рідній мові) и не скрывали от меня своих чувств»[477].

Даже на съезде кооператоров делегаты очень быстро перешли от деловых вопросов к национальным. Некто Васильчук закончил свою речь словами: «За свободную Украину, за самостийность, за родной язык и школу»[478]. На заседание пригласили хор студентов-украинцев. Когда они запели «Ще не вмерла Украина», «то всех охватил невиданный мною в жизни энтузиазм: все целовались, некоторые плакали от радости, — вспоминал Евген Чикаленко. — Я так разволновался, что не смог сдержать слёз, и благословлял судьбу, что довелось мне дожить до такого счастливого дня; я рад был в душе, что со своих младых лет взял верное направление и, хорошо или плохо, шел верной дорогой»[479].

В марте 1917-го в Киеве и в Петрограде состоялись грандиозные (в Киеве — будто бы до ста тысяч) украинские демонстрации, которые произвели колоссальное впечатление как своей многочисленностью, так и живописностью. Некоторые участники надевали старинные народные наряды, изображая козаков, сотников, полковников. Желто-голубые знамена вскоре стали такими же привычными и необходимыми на уличных манифестациях, как революционные красные.

В преимущественно русский Екатеринослав «украинская весна» придет позднее, только на 1 мая. Первомайская демонстрация 1917 года неожиданно для самих украинцев перейдет в украинскую манифестацию. Публика будет с воодушевлением приветствовать украинские делегации[480]. Многонациональную Одессу окружали украинские села, их жители собрались 7 апреля на свой областной крестьянский съезд. Обсуждали не только земельный вопрос, но и национальный. Селяне решили, что помимо общероссийского Учредительного собрания надо созвать и свое украинское учредительное собрание и украинский сейм, которые и землю переделят как надо, и определят судьбу Украины. «Приглядываясь ближе к украинской интеллигенции, я чувствовал, как хмель революции все более кружит их головы»[481], — писал Василий Зеньковский.

Появился интерес ко всему украинскому. Еще перед войной даже главной украинской газете «Рада» не хватало подписчиков, а теперь публика расхватывала украинские издания. 30 марта 1917-го Винниченко с товарищами по партии начал издавать «Рабочую газету» («Робітнича газета»), вестник украинских социал-демократов. Через несколько недель ее тираж достиг 30 000[482] — до революции о таком только мечтали. По всей России украинцы как будто проснулись ото сна. На фронте появились украинские фронтовые комитеты — в гарнизонах, полках, дивизиях. Одна за другой возникали украинские «громады» (общества, общины, кружки) — не только на Украине и Кубани, но и повсюду, где жили украинцы. Свои громады появились даже на Дальнем Востоке, где было много переселенцев с Украины: в Благовещенске, в Чите, в Хабаровске, во Владивостоке[483], в Спасске и, что кажется невероятным, в Петропавловске-Камчатском и в заграничном Харбине. Хабаровская украинская громада требовала создавать украинские народные школы на Дальнем Востоке (с преподаванием на украинском), издавать газеты на украинском, перевести православное богослужение на украинский язык. Громада Владивостока призывала «вырваться из-под власти московского[484] правительства» и возродить «цивилизованную свободную, богатую и народную Украину, что вместе с Россией, Белорусью и другими вольными народами достигнет всемирного согласия, просвещения и богатства»[485]. Появятся на Дальнем Востоке и отделения «Просвиты», и украинские школы (в Хабаровске и Владивостоке). Что уж говорить о собственно украинских землях, о тех губерниях, где малороссияне/украинцы составляли большинство.

Из автобиографии Александра Довженко: «Я выкрикивал на митингах общие выкрики, радовался, как сорвавшаяся с цепи собака, искренне веря, что уже все люди — братья, что уже всё совершенно ясно, что земля у крестьян, фабрики у рабочих, школы у учителей, больницы у врачей, Украина у украинцев, Россия у русских, что завтра об этом узнает весь мир и, поразившись осенившему нас уму, сделает у себя то же самое…»[486]

Весной в Киеве появился свой украинский парламент, своя, украинская, власть. Уже 3 (16) марта в Киеве состоялось собрание политиков и украинских общественных деятелей, главным образом «поступовцев» (либералов-прогрессистов) и социал-демократов — в основном представителей интеллигенции и студенчества. Сформировали общественный комитет. А на следующий день, 4 (17) марта было объявлено о создании Украинской Центральной рады, то есть Центрального совета. Через несколько дней во главе Рады стал профессор М. С. Грушевский, который в марте как раз вернулся в Киев из Москвы.

Михаил Грушевский далеко превосходил большинство своих соратников образованностью, интеллектом и опытом. Он был старше своих коллег по Раде, богат, свободные деньги вкладывал в недвижимость. Вернувшись в Киев, Грушевский собрался купить большой участок земли. Но его отговорил благоразумный Чикаленко: селяне скоро все равно потребуют передела земли, цены упадут.

Барин-рантье и человек довольно умеренных взглядов, Грушевский тем не менее примкнул к украинским эсерам, которые передела земли и требовали. Выбор понятен. Эсеры в 1917-м были самой многочисленной и самой популярной партией. За ними стояли миллионы мужиков, которые только и ждали, когда можно будет отнять поместья у помещиков, поделить их богатые хозяйства.

Руководство эсеров состояло из очень молодых людей, вчерашних студентов. На их фоне Грушевский еще больше выделялся и еще больше выигрывал. В своем председательском кресле в Раде он выглядел сказочным «„дедом Черномором“: небольшого роста, с большой бородой, юркий, в очках, с острым взглядом из-под седых бровей»[487]. Весной 1917-го Грушевский был необыкновенно популярен, многие украинцы считали его «гением», отцом нации[488]. Имя профессора вскоре узнали даже солдаты провинциальных гарнизонов. Грушевский никогда не оставлял своих ученых занятий и даже во время политических дебатов в Центральной раде вычитывал гранки своих научных статей.

Из воспоминаний киевского юриста и общественного деятеля Алексея Гольденвейзера: «Помню седую голову проф. М. С. Грушевского, занимавшего центральное место за столом президиума. Помню его волшебную власть над всей этой неотесанной аудиторией. Достаточно было ему поднять руку с цветком белой гвоздики, которой был украшен стол, и зал затихал…»[489]

Заместителями профессора Грушевского стали писатель Владимир Винниченко и литературный критик Сергей Ефремов, так что в руководстве украинской революции с первых же дней преобладали гуманитарии. Рада была только общественной организацией, но уже в апреле 1917-го состоялся Всеукраинский национальный конгресс, который собрал более 800 делегатов от партий и общественных организаций уже не одного Киева, а и других украинских городов и сёл. Организация численностью до 50 украинцев имела право послать на съезд одного делегата, до 100 украинцев — двух делегатов и т. д. Прибыли делегаты не только от собственно украинских губерний (где украинцы составляли большинство населения), но и из Москвы, Петрограда, Саратова. Эйфория национальной революции продолжалась. Русские и евреи с удивлением (но еще без всякой враждебности) смотрели на неожиданное, диковинное возрождение украинского национализма. «Помню этот зал, переполненный молодой, чужой мне по настроениям и говору толпой»[490], — напишет Алексей Гольденвейзер. Но либеральная «Киевская мысль» в те апрельские дни 1917-го приветствовала украинское национальное возрождение: «Надо было видеть эту общую радость при встречах вольных граждан свободной страны <…>, повсюду звонкая, свежая, колоритная чисто-украинская речь»[491].

Конгресс высказался за создание украинской национально-территориальной автономии и выбрал новый состав Центральной рады, которая стала теперь украинским общенародным представительным собранием, прообразом парламента.

Стремительно менялась даже консервативная церковная жизнь. В апреле 1917-го на губернский епархиальный съезд Киевской губернии собрались толпы верующих: «…приходы послали неисчислимое количество представителей. Вместо 300–400 человек в зале было 800–900». Делегаты объявили себя «Украинским епархиальным собранием», явно превысив свои полномочия. Сельские батюшки и миряне заявили, что необходимо собрать Украинский поместный собор: «Я увидал, что церковное украинство сильно в деревне, что в нем очень напряженно живут стремления к выражению в церковной жизни своего национального лица[492], — писал философ и богослов Василий Зеньковский. — Мы (русские) были крайне огорчены, так как по ходу политических событий ясно было, что потребность национального выявления церковности в украинстве очень сильна, а духовенство на Украине всегда было главным хранителем украинского сознания»[493].

Даже телеграфисты выступали за украинизацию. В Киеве украинцы-телеграфисты потребовали, чтобы их объединили в особую смену. Однако на киевском телеграфе украинцы не составляли большинства, поэтому требование отвергли их же коллеги[494].

Русские убеждали украинцев не раскалывать «единый революционный фронт» и воевать против Германии «до победного конца», только украинцы всё меньше понимали, чего ради им теперь воевать с немцами. Защищать Россию? Но Россию уже переставали считать общим Отечеством.

«Ненависть к России господствовала над всем»

Р еволюция на Украине уже с марта 1917-го была прежде всего революцией национальной: «…украинский пролетариат и главным образом украинская деревня были охвачены шовинистическим угаром, — вспоминал большевик Виталий Примаков. — Классовые противоречия затушевывались националистическими стремлениями…»[495]

Ксенофобия — мать национализма. Не идеология, не идея, не лозунг, а древнейший инстинкт, характерный, кажется, для всего живого. Способность отделить «своего» от «чужого» так же необходима для выживания, как способность питаться, размножаться и воспитывать потомство. Клетка убивает чужеродную клетку, муравьи и термиты не пустят чужих к себе в жилище, стая птиц заклюет чужака.

Чужое нередко кажется опасным, мерзким, отвратительным: «Какие у них все рожи, у этих швейцарцев, такие глупые, просто страх смотреть, дети у них какие-то косоглазые, грязные, со старыми лицами, просто какие-то старики, а не дети»[496], — писала Анна Григорьевна Достоевская в своем дневнике. Боже мой! Неужели дети петербургских трущоб, «униженные и оскорбленные», эти давнишние герои ее знаменитого мужа, выглядели лучше швейцарских детей? Как видно, грамотность, образование, просвещение не спасут от ксенофобии. Недаром самую страшную политическую систему, основанную на ксенофобии, создал немецкий народ, тогда едва ли не самый просвещенный в Европе.

Человек не знает ничего о себе и собственной внешности, пока не увидит и не услышит других людей. Так и национальное самосознание не возникает до встречи с чужаком, с человеком другой нации. Ненависть к чужому пробуждает любовь к своему, они друг от друга неотделимы. Национализм невозможен без ксенофобии. Австрийский ученый Отто Бауэр писал, что немец, видевший в своей жизни только немцев, еще не может осознавать своего отличия от других народов. Русский крестьянин где-нибудь на Вологодчине, который не видел других стран, других земель, других народов, не имеет особых причин любить свой народ. Но в чужом окружении, на чужбине, среди чужих и уже поэтому непонятных, неприятных ему людей он станет настоящим патриотом своего Отечества, поймет и оценит, как прекрасна его Родина.

Конечно, украинские интеллигенты по мере сил пытались агитировать и просвещать, рассказывать солдатам, селянам, мещанам об Украине, ее истории, о сегодняшних интересах, о «международном положении» и даже о слове «украинец», потому что украинские селяне еще точно не знали, как правильно себя назвать. Юрий Тютюнник так рассказывал об агитации среди украинцев Симферопольского гарнизона. Для начала собрали вместе солдат — уроженцев Волынской, Подольской, Киевской, Холмской, Херсонской, Екатеринославской, Полтавской, Черниговской и Харьковской губерний. Собралось тысяч семь. Тютюнник крикнул:

«— Кто из вас украинцы, поднимите руки повыше!

Поднялось не больше трехсот рук.

— Малороссы! Поднимите руки!

Около половины присутствовавших подняли руки.

— Хохлы! Поднимите руки!

Тогда подняла руки добрая треть.

— Украинцы, малороссы и хохлы! Все сейчас подняли руки!

Над головами многотысячной толпы поднялся лес рук. Единицы, не поднявшие рук (очевидно, поляки, евреи, русские. — С. Б.), не были видны за большинством»[497].

Русские напрасно считали Центральную раду источником смуты, гнездом национализма и украинского сепаратизма. На самом деле украинские политики в 1917 году просто не успевали за собственным народом. Рада уже на второй день своей деятельности послала приветствие председателю Временного правительства князю Львову и министру юстиции Керенскому, скромно выразив надежду, что «в свободной России будут удовлетворены законные права украинского народа»[498].

Весной-летом 1917-го Рада не призывала к отделению от России, к восстанию против Москвы, не поощряла дезертирство с фронта. Напротив, она призывала украинский народ поддерживать новую власть, сохранять мир и порядок, сражаться против немцев до победы, пусть только развивается украинская общественная жизнь, пусть украинцы избирают «своих украинских людей на все места»[499]. На грандиозной украинской манифестации 1 апреля (19 марта) 1917 года Грушевский призвал собравшихся присягнуть перед портретом Шевченко: не опускать рук, не прекращать борьбы, пока Украина не получит права автономии[500].

Автономная Украина в составе свободной федеративной Российской республики — это казалось высшей, главной целью всего украинского движения. О самостийной Украине еще недавно говорили только немногие радикальные националисты вроде Михновского. Теперь же все переменилось.

«Романтическая влюбленность в свой край, в свои песни, искусство соединились с раздражением, отталкиванием от всего „российского“, с ненавистью <…> к „москалям“ вообще»[501], — писал русский философ Василий Зеньковский.

«Как-то я спустился в кухню епархиального женского училища на Липках[502], где помещался собор, — вспоминал епископ Вениамин (Федченков). — Слышу горячий разговор. Один священник с красным упитанным лицом кричит что-то. Я подошел.

— Нехай я пип, — говорит он. — …Перший взяв бы ниж и начав резати кацапив! — выпалил он, бесстыдно глядя мне в глаза. („Пусть и священник, но я первый взял бы нож и стал резать великороссов!“). Он был из Подольской епархии…»[503]

Появилась новая категория людей — «мартовские украинцы». Эти люди до революции не интересовались ни украинским вопросом, ни политикой вообще, внешне были вполне лояльными подданными российского императора. Еще недавно многие из них сражались за Россию на фронте, вместе с русскими поднимались в штыки, пережидали газовые атаки и страшные германские артобстрелы. Получали русские ордена и чины и надеялись или сделать карьеру в армии, или просто выжить и после войны вернуться к семье, в родную хату. Вместе с русскими проводили короткие часы отдыха, веселились вместе со всеми.

Из «Юношеского романа» Валентина Катаева: «…вот выходит в круг здоровенный, плотный, даже толстый, что редко бывает среди солдат, хохол по прозвищу Тарас Бульба, старший фейерверкер, кавалер двух георгиевских крестов, и начинает гопак. <…> Глядя на его огромную фигуру и круглое обширное лицо, более всего похожее на смеющееся солнце, все зрители помирают со смеху»[504].

Отношения «свой — чужой» между русскими и украинцами были и прежде, однако армейская дисциплина, лояльность к власти и привычная, давно утвердившаяся система отношений между людьми сдерживали ксенофобию, загоняли ее в бессознательное. Но прежней власти не стало, новая не вызывала ни доверия, ни уважения, ни страха. Дисциплина была объявлена пережитком прошлого. Храбрые солдаты и лояльные подданные превратились в убежденных, искренних, фанатичных украинских националистов.

Современный ученый решит, что все дело в успехе «национальной агитации», которой занимались украинские националисты. Но в распоряжении этих националистов были не месяцы и не годы, как у агитаторов из Союза освобождения Украины, а всего лишь дни или недели. Не могли они за это время перековать «малороссов» в «украинцев», изменить самосознание миллионов людей. Максимум, что могли, — провести некоторую «политинформацию» и научить украинцев называть себя украинцами, а не малороссами или хохлами. Для этого хватало и одного митинга. Украинский национал-коммунист Антоненко-Давидович (Богдан Верный, В. Антонович) сам видел и слышал этих агитаторов.

Из повести Бориса Антоненко-Давидовича «Печать»:

«Мы украинцы! <…> А кто такие украинцы, я вас спрашиваю! — И опять сам себе ответил: — Это те, которых угнетали царица Екатерина и царь Петр еще двести лет назад! А кто такая была царица Екатерина, я вас спрашиваю! Да это не вам говоря, была такая шлюха, что…

Тут Осадчий, понизил свой голос и по-домашнему начал рассказывать срамные подробности из любовных приключений царицы. Его чрезвычайная фантазия помогала ему надлежащим способом нарисовать распутный образ легкомысленной царицы, гнобительницы славных запорожцев. Он рассказывал о ней такие истории, такие приключения, что, я уверен, даже самый педантичный, самый добросовестный историк, посвятивший всю свою жизнь екатерининской эпохе, не знал и сотой части того всего, что тут так образно и щедро преподнес Осадчий дядькам в своей речи. <…> Слушая его, я невольно подумал: ему б еще немного образования, и точно, из него бы вышел неплохой порнографический беллетрист. Окончив свои филиппики, Осадчий вздохнул и подвел итоги:

— Вот эти полюбовники Екатерины, вот эти блюдолизы проклятые (дядькам почему-то понравилось слово „блюдолизы“, и они снова захохотали) и забрали запорожские земли, а нас обратили в московскую крепостную неволю!..»[505]

Антоненко-Давидович написал свою повесть в двадцатые годы в советской Украине, где вовсю шла украинизация, но о Центральной раде и ее агитаторах можно было писать в лучшем случае с насмешкой. Отсюда и «порнографический» рассказ о жизни императрицы. Однако писатель не переврал, описывая успех украинского пропагандиста у селян. В документах той эпохи, в газетах, в свидетельствах мемуаристов мы находим множество доказательств этого успеха. А человек легче всего поддается агитации, если ему сообщают сведения, которым он хочет верить, если озвучивают его собственные мысли, желания, догадки.

Обостренная любовь украинцев к своему Отечеству, к своему народу обернется ненавистью к России. Двадцать два года спустя Александр Довженко с удивлением и, кажется, вполне искренним раскаянием вспомнит о своем стихийном национализме тех дней, иррациональной любви к своим (украинцам) и столь же иррациональной ненависти к русским людям: «Особенно радовало меня то, что царь Николай II был не украинец, а русский, что весь его род был тоже не украинским. В этом мое воображение усматривало как бы полную непричастность украинцев к нашему презренному строю. Это уже и был национализм. Все украинцы того времени <…> казались какими-то особенно приятными людьми. Шутка сказать, сколько лет вместе страдали от проклятых русаков…»[506]

Украинцы свою любовь «отдали Украине. Для России осталась одна ненависть. <…> Ненависть к России господствовала над всем»[507], — вспоминал Юрий Тютюнник.

Украинцы против русских

1

В апреле прошел и первый Украинский войсковой съезд, на который приехали 700 солдат и матросов, настроенных весьма радикально. В зале кричали «Хотим председателем Михновского! Хотим независимой Украины! Долой соглашателей из Центральной рады!»[508] Но умеренные сторонники Центральной рады еще крепко держали власть в своих руках, хотя им уже приходилось отбивать атаки самостийников, используя нетривиальные и не вполне парламентские методы. Профессор Грушевский, опытный в парламентских баталиях, легко и просто оттолкнул от трибуны Михновского и начал читать собственную речь. Михновский опешил, но не решился возражать: Грушевский был тогда настоящим вождем украинской нации.

На этом же съезде взошла звезда Симона Петлюры. Его предложили избрать председателем съезда. Грушевский и Винниченко были на его стороне, но солдаты сначала смутились. Да кто это такой? Михновский хоть и в тылу сидел, все же носил погоны поручика. Петлюру знали только делегаты Западного фронта, где он был организатором украинских солдатских комитетов. Но остальные удивлялись. Петлюра не фронтовик, не профессиональный военный. Он служил в Земгоре[509], то есть был земгусаром, а земгусаров фронтовики презирали. Короче говоря, Петлюра стал кандидатом в председатели от умеренных, Михновский — от радикального большинства съезда. В конце концов согласились на компромисс[510]: в президиум съезда избрали обоих, а почетным председателем стал Грушевский.

Петлюра предложил принять резолюцию «О национализации армии». Для «повышения боевого духа» создать украинское войско. Солдат и офицеров-украинцев соединять в особые украинские полки. Первый такой полк — 1-й казацкий имени гетмана Богдана Хмельницкого — уже был создан, на съезд торжественно внесли его полковое знамя. Осторожный Петлюра, разумеется, собирался проводить украинизацию армии «не иначе как по соглашению с генералитетом»[511].

Временное правительство и генералитет сначала категорически возражали против создания украинских частей, но постепенно сдавали позиции. Генерал А. А. Брусилов то готовился подавить возможное выступление украинцев, то заигрывал с ними. Однажды даже сказал на митинге: «Да здравствует чудесная, хлебородная и славная своим бывшим Запорожьем Украина!» — в надежде, что украинцы будут охотнее сражаться за свой народ и за свою Украину, чем только лишь за Россию. Но и Лавр Корнилов, который сменил Брусилова на посту главкома, украинизацию одобрил. Он, по словам Павла Скоропадского, даже «требовал настойчиво украинизации»[512].

«Если на фронте и на Украине будет проведено формирование армии по национально-территориальному принципу, то дело революции в России может опереться на украинскую армию как на каменную гору»[513], — уверял Петлюра. Скорее всего, он обманывал даже самого себя.

Еще старая царская Россия заложила бомбу под собственные вооруженные силы, начав формировать этнические воинские части. Сначала появилась знаменитая Туземная кавказская конная дивизия, позднее — полки латышских стрелков. Опыт сочли удачным. Шло формирование чехословацкого корпуса. В составе Русской императорской армии появилась польская бригада, развернутая позже в дивизию. Так что желание украинцев создать свои полки (а потом и дивизии, корпуса), назвать их в честь украинских национальных героев (Хмельницкого, Сагайдачного, Дорошенко и др.) было вполне естественным.

В Симферополе украинский комитет самочинно сформировал украинский полк имени Петра Дорошенко. Начальник гарнизона Кондратьев был против, но помешать украинцам не мог. Однако, увидев парад украинизированных войск, русский офицер остался доволен их бравым видом: мол, вот что значит национализация армии!

В Таганроге 500 солдат местного гарнизона потребовали создать украинские маршевые роты, «заявив, что они отправятся на фронт только для пополнения особых украинских полков»[514].

В Киеве сформировали 1-й украинский казацкий полк имени гетмана Богдана Хмельницкого, который для Центральной рады стал чем-то вроде преторианской гвардии.

В Петроградском гарнизоне, сыгравшем исключительную, решающую роль в революции 1917 года, тоже было немало украинцев. И эти украинцы не забывали о своем происхождении, они охотно вступали в «украинизированные» части: «Работой по формированию украинских частей руководила в Петрограде Украинская войсковая рада, состоявшая из украинских шовинистов, — вспоминал большевик Антонов-Овсеенко. — Признающие себя украинцами сводились в особые части с выборными командирами»[515].

В большинстве случаев желаемых результатов украинизация не дала. Лишь немногим офицерам-украинцам удалось создать вполне боеспособные части, но эти войска хотели воевать за Украину, а не за Россию. Начальник штаба 7-й Туркестанской дивизии Всеволод Петров[516] еще до революции приобрел репутацию мазепинца. В сентябре 1917-го он получил чин полковника, а в октябре неожиданно отказался стать командиром дивизии. Петров объяснил, что он украинец, а потому не может командовать российской частью, и демонстративно согласился служить рядовым. Однако вскоре он приступил к организации украинского полка имени Костя Гордиенко, кошевого атамана запорожцев, злейшего врага Петра Великого и принципиального противника «москалей». Этот полк не участвовал в боях против немцев, а оставил свое место дислокации (в резерве Западного фронта) и отправился в Киев, чтобы поступить в распоряжение Центральной рады.

Второй украинский войсковой съезд, гораздо более представительный (2500 делегатов), запланировали собрать через месяц с небольшим после первого, и он состоялся, несмотря на запрет бессильного Временного правительства. Делегатами были в основном простые солдаты, унтер-офицеры, прапорщики, поручики. Они добирались в Киев со всех фронтов, от Северного до Румынского. Немало было и матросов с Балтийского и Черноморского флотов. Своих делегатов прислало и «вольное казачество» — так назывались отряды самообороны, которые начали стихийно появляться на Украине уже весной 1917-го. Вольное казачество должно было поддерживать порядок в стране, где не стало полиции. Даже большевики признавали, что в отряды вольного казачества «шла не только кулацкая молодежь, но и деревенская беднота, обманутая лозунгом защиты возрождающейся нации от „насильников“, увлекаемая романтикой войны и песнями бандуристов»[517].

Делегаты добирались до Киева, как правило, в вагонах третьего класса, где даже сидячих мест не хватало. Дорогой обсуждали текущие дела: Раду, «москалей», войну, независимость Украины, создание самостийной державы. Русский еще Киев заполнили тысячи настроенных очень воинственно украинцев в гимнастерках и френчах. Многие с боевыми наградами — солдаты и унтер-офицеры с георгиевскими крестами, прапорщики и поручики с аннинскими и владимирскими крестами. Прохожие невольно любовались могучими военными моряками — на флот традиционно брали самых здоровых и крепких новобранцев. Сами же киевляне — русские, поляки, евреи — старались вести себя осторожно: город окружало настоящее украинское море.

В июне пройдет и первый Всеукраинский селянский (крестьянский) съезд. Говорили прежде всего об автономии Украины и федеративной перестройке России. Правда, далеко не все делегаты (солдаты и крестьяне) могли правильно произнести слово «федерация» (говорили «хведерация»).

Петроград отказался давать Украине автономию, отложив этот вопрос до созыва Всероссийского учредительного собрания. Эта позиция Временного правительства вызвала на Украине ярость. «Им съезд стал бельмом на глазу. <…> Почему это нам нельзя?» — возмущался какой-то «высокий украинский солдат». «Нас Московщина раньше душила. Триста лет душила! И теперь ваше правительство не позволяет нам собраться, чтобы наладить свою жизнь…» — возмущался другой[518].

Солдаты присягнули у памятника Богдану Хмельницкому не возвращаться в свои части до тех пор, пока не добудут автономии для Украины. Нестор Махно вспоминал, как один агитатор, украинский эсер, призывал изгнать русских с Украины: «Геть кацапiв з нашої землi! Смерть цiм гнобителям нашої рiдної мови!»[519] Правда, в родном Махно Гуляй-Поле такая агитация успеха не имела.

Страсти кипели и на заседаниях Второго украинского войскового съезда, и на Всеукраинском селянском съезде. Делегатам, которые пытались робко, осторожно поддержать Временное правительство, просто не давали говорить, освистывали.

Керенский, осознав, что запретить съезд не удалось, прислал приветственную телеграмму, признав съезд и созданный еще раньше Украинский войсковой комитет. Украинцы встретили телеграмму Керенского хохотом[520].

Делегат Одинец прямо заявил: «…не нужно было ездить в эту вонючую лужу, которая называется Петроградом».

Делегат Осадчий (с Черниговщины): «Если заставят народ ждать долго, он может не дождаться и сам возьмет то, что ему принадлежит и что ему необходимо».

Делегат Белый (солдат): надо «…следовать примеру славных предков, умевших бороться за волю и право с оружием в руках. Если не помогают слова, помогут сабли! Просить и кланяться мы не будем, возьмем свое!»[521]

Некий дед Шаповал, представлявший на войсковом съезде вольное казачество Звенигородки, откровенно издевался над Керенским. Тряхнув своим чубом (Шаповал подражал старинным запорожцам и одеждой, и прической), дед заявил: «Керенского никто не послушает, потому что для нас его запрет — все равно что запрет правительства Турции или Германии»[522].

Грушевский, Винниченко, Петлюра еще не были готовы порвать с Москвой, а солдаты и селяне уже смотрели на «Московщину» как на «Туретчину» или «Неметчину». Руководители Центральной рады просили автономии, а простые люди говорили о самостийности, автономию же понимали по-своему: «Украина должна иметь автономию, — говорил один из делегатов войскового съезда. — Такую автономию, чтобы к нам никто не лез. <…> Москве — дулю, а не подати; свою казну заведем, потому что нужны будут деньги на всё: и на школы, и на дороги, и на армию свою да на флот. Без своего войска народу никуда — надо защищаться. Прежде всего чтобы носа своего к нам никто не казал, тогда бы и все соседи были друзьями. <…> Если каждый народ будет иметь свое государство, тогда уж и будет автономия…»[523]

Центральная рада оказалась зажата между Временным правительством и буйным украинским народом. И наконец-то решилась издать свой I универсал.

Значение слова «универсал» близко к русскому «манифест» (царский манифест): особо важный закон или указ и одновременно публичное послание. Изначально это польское слово, прижившиеся в украинском языке еще во времена Речи Посполитой. Универсалы издавали польские короли, сеймы, гетманы. И обращение Центральной рады к этой архаичной форме было наполнено глубоким смыслом. Вот его первые строки в переводе на русский:

«Универсал Украинской Центральной Рады к народу украинскому на Украине и за ее пределами

Народ украинский! Народ селян, рабочих, трудящегося люду. Волею своей ты поставил нас, Украинскую Центральную Раду, на страже прав и вольностей украинской земли. <…> Твои, народ, выборные люди так выразили твою волю:

Да будет Украина свободной. Не отделяясь от России, не разрывая с государством российским, да будет украинский народ иметь право сам управлять на своей земле. Мир и порядок на Украине установит Всенародное Украинское Собрание (Сейм), избранное всенародным, равным, прямым и тайным голосованием. Только наше Украинское Собрание имеет право издавать законы, которые должны установить порядок у нас, на Украине. Те же законы, что должны установить порядок по всему Российскому государству, должны приниматься во Всероссийском парламенте. Никто лучше нас не может знать, что нам нужно и какие законы для нас наилучшие»[524].

Винниченко прочитал текст универсала 10 июня по старому стилю (23 июня по новому стилю) 1917 года на заседании Украинского войскового съезда.

Для самого Владимира Винниченко, известного украинского писателя и драматурга (его пьесы ставили даже в Петрограде), это был звездный час. Он вспоминал позднее, как не только все делегаты, но даже корреспонденты газет в едином порыве «могучим, потрясающим душу хором запели великий „Заповит“» — «Завещание» Тараса Шевченко, стихи, что для «свидомых» (сознательных) украинцев стали настоящим украинским национальным Символом веры:

Поховайте та вставайте,

Кайдани порвіте

I вражою злою кров’ю

Волю окропіте.

«Некоторые рыдали в голос, припав головами к спинкам кресел; многие вытирали слёзы кулаками или рукавами гимнастерок…»[525] В президиуме один человек упал на руки товарищам, у него начался нервный припадок.

2

В универсале находили даже больше, чем там было написано. Украинский народ впервые со времен Хмельницкого выразил свою волю и впервые в истории объявил себя хозяином своей собственной земли.

11 (24) июня универсал был оглашен еще раз — уже перед народом, собравшимся на Софийской площади в Киеве. Затем прошел парад украинизированных войск: четыре батальона 1-го казацкого полка имени гетмана Богдана Хмельницкого прошли торжественным маршем. А Михаила Грушевского подняли и на руках под колокольный звон понесли к зданию Педагогического музея, где размещалась Центральная рада[526].

После этого в Раду и Генеральный секретариат стали прибывать делегации со всей Украины. Выражали поддержку, приносили деньги на строительство новой Украины: «Где только билось украинское сердце, где только была жива украинская душа, повсюду готовились помогать Центральной Раде в строительстве новой жизни»[527], — вспоминал Юрий Тютюнник.

Украинские юристы собрались в Киеве на свой съезд и постановили вести на Украине судопроизводство только на украинском языке, на работу принимать только знающих украинский язык[528].

Народ, со времен гетмана Мазепы не интересовавшийся политикой, теперь ради нее забросил даже полевые работы. Уже к 16 июня около 70 сельских сходов прислали в Раду свои решения: они поддерживают универсал и будут исполнять все решения Центральной рады[529].

В Киеве, в украинских городах — Полтаве, Виннице, Умани — и даже в Москве и Петербурге служили благодарственные молебны, выходили на демонстрации в украинских нарядах, несли впереди иконы, хоругви и, конечно, портреты Шевченко. Украинцы-фронтовики присылали Раде телеграммы о своей поддержке и верности Украине, украинскому делу.

Жители села Броварцы, что в Гадяцком повете (уезде), собрали по 10 копеек с десятины и отправили собранные деньги для Центральной рады; так же поступили и жители села Бузирки (под Бердичевом) и еще многие. Крестьяне обычно скупы, их трудовая копейка обильно полита по́том, — тем ценнее были эти пожертвования. Однажды с какого-то далекого хутора пришла «старенька-старенька бабуся», которая принесла в котомке серебряные рубли, что она и ее соседи долгие годы копили и хранили[530].

Еще поразительнее другой пример. Солдат-украинец пожертвовал на нужды Рады свои боевые ордена и медали: «Эти медали и кресты, доставшиеся кровью, пролитой за Россию… теперь они принесены в жертву для борьбы против России». И при одном упоминании о России глаза этого солдата «светились от ненависти»[531].

Русофобия на Украине станет привычной и распространится так широко, как Михновский с Тютюнником и тем более Петлюра с Грушевским не могли и представить. А вот такой массовой поддержки, как весной-летом 1917-го, у Центральной рады уже не будет никогда.

Русские против украинцев

1

Спустя несколько дней после универсала Рада сформировала первое украинское правительство — Генеральный секретариат. Многопартийное, но очень левое, потому что левые — «за народ» и против буржуазии. Даже совсем не левые социалисты-самостийники и социалисты-федералисты вынуждены были маскироваться, подражать левым хотя бы в названии своих партий.

В Раде преобладали украинские эсеры, но ключевые посты в правительстве заняли украинские социал-демократы. Они были образованнее и старше украинских эсеров. Возглавил правительство Винниченко, военным министром («генеральным секретарем») стал Петлюра, важнейшим в то время земельным вопросом занимался социал-демократ Борис Мартос, юстицией — Валентин Садовский. Только два министерских (генерально-секретарских) портфеля получили эсеры, один — социалисты-федералисты.

Русские были возмущены самоуправством украинцев. Анатолий Савенко обвинял Раду в «украинском империализме». Даже либералы негодовали. «Киевская мысль» назвала статью о Генеральном секретариате «Узурпаторы власти»: «Итак, мы имеем перед собой два правительства; одно — вышедшее из огненных недр всенародной революции, другое — тайно рожденное Центральной радой. <…> Рада узурпировала права народов Украины, стала на путь открытого разрыва с русской революцией»[532].

В Петрограде сначала решили, будто Украина уже объявила об отделении от России. Академик Шахматов много лет защищал украинцев, убеждал и ученых, и чиновников, что украинцы — особый народ с особым языком и культурой, но этот народ вовсе не собирается отделяться от России. Украинцы лишь требуют, вполне законно, право читать и писать на родном языке, так разве можно им в этом отказывать? Первым ударом для академика стало известие, что австрийские украинцы создали добровольческий легион и этот легион уже воюет против России. Но это были чужие, австрийские украинцы, подданные австрийского императора. А теперь и свои, те самые украинцы, в которых он так верил, оказались предателями. Именно как предательство, как удар в спину воспринят был русскими универсал Центральной рады. Даже аполитичные прежде люди возмущались. Художник Иван Билибин, будучи не вполне трезвым, в знак протеста пел «Боже, царя храни!». Александр Бенуа выслушал от него по телефону «целый поток брани по адресу универсала Рады о независимости Украины»[533].

В борьбе против украинских сепаратистов, мазепинцев, объединялись русские националисты, кадеты, эсеры, меньшевики. Противниками украинских националистов окажутся и русские либералы, и социалисты, и даже большевики. Национальная вражда переходит границы классов, сословий, профессий.

Русские либералы только первое время приветствовали стремительное возрождение прежде «угнетенной» национальной культуры. Русские социалисты тоже недолго говорили о праве наций на самоопределение. Но очень скоро «украинский вопрос» заставил тех и других пересмотреть свои взгляды. Кадеты разделились по нациям. Русские и украинские эсеры составляли особые партии. Украинские выступали за автономию и поддерживали право наций на самоопределение. Зато III съезд российских эсеров (25 мая — 4 июня 1917-го) стоял за единство империи. Правый эсер М. В. Вишняк высказался откровенно против самоопределения наций: «Никакого отделения быть не может при сохранении единства государственных границ»[534].

Борьба, еще не вооруженная, шла не между партиями, а между людьми, между народами. И фронт возникал повсюду, где обнаруживались русско-украинские противоречия. Настроения в Киеве весны-лета 1917-го были далеки от межнационального мира.

Из воспоминаний Владимира Винниченко: «Весь Киев в те дни был полон национальными дебатами. На улицах, в трамваях, на плацах — повсюду собирались группки и целые митинги, на которых население Киева разделилось на две половины: украинскую и неукраинскую. (К последней принадлежали не только русские, но и евреи, и поляки, и чехи, словом, все национальности, которые жили на Украине и которые считали, будто они выше украинцев.)»[535]

Украинцы отпускали чубы, переодевались в козацкие свитки, надевали вышиванки. Киевские жители, русские и поляки, считали такое поведение украинцев вызывающим. «Хохлы» так открыто подчеркивали свое отличие, свою нерусскость, что русские смотрели на них как на врагов. Идеи автономной или самостийной Украины пугали большинство городских жителей. Появился слух, будто украинцы решили «явочным порядком» объявить о своей автономии и начать выборы в Украинское учредительное собрание. Это возмутило не только русскую интеллигенцию. Либеральная газета «Киевская мысль» писала о недовольстве и даже о «возросшей агрессивности русских рабочих»[536].

В Одессе представитель Рады на соединенном совещании всех общественных солдатских и рабочих организаций зачитал резолюцию по-украински, что вызвало возмущение всего зала. Требовали, чтобы резолюцию читали по-русски[537].

Украинцы хотели скорейшей украинизации школы, создания украинского университета с лекциями и семинарами на украинском языке. Но протестовали и русские учителя, и родители, и университетская профессура. Само слово «Украина» отказывались употреблять, говорили и писали о «Южной Руси», о «Южной России». Во имя «сохранения культурного и политического единства Южной Руси с остальной Россией» создали даже Союз малороссов имени Гоголя[538].

В одном только Киеве, по свидетельству Шульгина, на которое опирается современный историк Антон Чемакин, появилось 19 русских общественных и политических организаций, которые накануне выборов в городскую думу Киева создадут Внепартийный блок русских избирателей. Программа этого блока, по справедливому замечанию Чемакина, сводилась к лозунгам: «Киев — русский город» и «Мы — русские, а не украинцы».

26 июля 1917 года совет профессоров Киевского университета Св. Владимира выразил 36 голосами против 3-х протест против «вредной для русской государственности» «насильственной украинизации русской культуры»[539]. 9 августа уже совет профессоров политехнического института подал записку Временному правительству, протестуя против деятельности Центральной рады, «не имеющей опоры в народных массах»[540].

2

Украинцы решили открыть сразу три театра: драматический, где давали бы «Гамлета» и «Ревизора», «Кукольный дом» и «Разбойников» в украинских переводах, народный театр, где играли бы пьесы и оперетты из народной жизни, и оперный театр. Знаменитый Микола Садовский пригласил в Киев из Тарнополя новую звезду — Леся Курбаса, которого ждет слава «украинского Мейерхольда».

Прежде русская публика охотно посещала спектакли украинских театральных трупп. Но открывшийся в сентябре Украинский национальный театр оказался убыточным. Его первый театральный сезон просто провалился. Все «хохлацкое» теперь вызывало отвращение. Русская и польская публика принципиально не ходила на «хохлацкие» представления, а украинских театралов в Киеве оказалось не так много. Впрочем, осенью и особенно зимой 1917-го в Киеве будет не до спектаклей.

Национальная вражда расколола даже церковь. Украинские сельские батюшки выступали за украинскую автокефалию — церковную независимость. Они жили интересами своей паствы, да и сами происхождением и образом жизни мало отличались от малороссийских хлеборобов. А вот епископами в украинских землях часто служили великороссы[541]. Русские епископы и сделают всё, чтобы провалить инициативы украинцев. Протоиерей Василий Грифцов, главный священник Юго-Западного фронта, искренне считал, будто украинцы «не больше, как партия, и народ малороссийский ничего общего с ними не имеет». При этом украинцы «опаснее жидов, так как они наймиты врага нашего»[542], то есть, очевидно, германцев и австрийцев.

В гарнизонах, в полках и дивизиях тоже развернулась борьба между нациями. Так, в Симферопольском гарнизоне сначала возобладали украинцы. Они первыми успели сорганизоваться и заручились поддержкой или нейтралитетом других наций (кроме русских/«москалей»). Так им удалось начать украинизацию своей части. Но вскоре сменилось гарнизонное начальство, а русские и поляки заключили союз, который нанес «хохлам» чувствительное поражение на выборах в совет гарнизона[543]. И антиукраинский блок поляков с русскими не был чем-то экзотическим. Действовал старый принцип: враг моего врага — мой друг. «Польский съезд собирается, чтобы всадить нож в грудь немцам. А украинский съезд — чтобы вонзить нож в спину великой русской революции», — заявил корреспонденту «Киевской мысли» некий «маленький полный пан», говоривший «с сильным польским акцентом»[544]. Дело было накануне Второго украинского войскового съезда.

Зато крымские татары были на стороне украинцев: «…поручик Ибрагимов, глава татарской войсковой организации. <…> Как татарский патриот, он ненавидел москалей всей душой»[545], — пишет Тютюнник о национальных предпочтениях офицера-татарина как о чем-то общеизвестном, естественном и не вызывающем вопросов. Почти сразу после издания универсала 2000 крымских татар потребовали создать специальные татарские части[546].

Об украинском национализме хорошо знали и на фронте, и в Малороссии, Новороссии, в Юго-Западном крае. Однако национальная вражда могла вспыхнуть повсюду, где жили рядом русские и украинцы. В Саратовской губернии русские крестьяне захватывали «хлеб и сено у украинцев, предлагая им уходить на Украину»[547]. Сейчас сказали бы: «Торба, телега, Украина».

Русское контрнаступление

Первая реакция нормального правительства на сепаратизм — ввести войска, арестовать зачинщиков, навести порядок. Но в Петрограде порядка было еще меньше, чем в Киеве.

Есть такой штамп: жить как на вулкане. Жизнь Временного правительства в июне 1917-го такой и была. В Петрограде третью неделю заседал I Всероссийский съезд советов рабочих и солдатских депутатов, где Ленин заявил, что большевики готовы взять власть в свои руки и немедленно заключить мир с немцами. Большинство съезда, правда, поддержало правительство, но уже 18 июня полмиллиона демонстрантов выйдут на Марсово поле под большевистскими и анархистскими лозунгами «Пора кончать войну!», «Долой десять министров-капиталистов!», хотя в правительстве единственным капиталистом был министр иностранных дел Терещенко.

А тут еще новый удар — универсал Рады, украинский сепаратизм, на который надо как-то отвечать. А как? Надежных войск у Временного правительства почти не было, а украинские солдатские комитеты повсюду выражали поддержку Раде. Временное правительство всерьез боялось солдат-украинцев. Поэтому пришлось прибегнуть к испытанным паллиативным средствам: пропаганде, обещаниям, переговорам.

Рада сформировала украинское правительство 15 июня, а уже 16-го Временное правительство обратилось с воззванием «к украинскому народу». Оно было пафосным и торжественным. А смысл сводился вот к чему: новая революционная Россия — общее Отечество, она ведет войну. «Революция в опасности!» Мы все вместе должны защищать «достижения революции», это общее дело всех народов, населяющих Россию. А ваш «украинский вопрос» мы решим, надо только дождаться Учредительного собрания. Князь Львов, подписавший это воззвание, искренне не понимал, что украинцы уже не считали Россию общим Отечеством, а многие не хотели дожидаться и Учредительного собрания. Мало ли что оно там решит? Почему сибиряки, москвичи, архангелогородцы, оренбургские и донские казаки могут решать судьбу Украины и украинцев?

Но лидеры Рады и сами не хотели вовсе разрывать отношения с Россией, тем более разрывать сейчас, в разгар мировой войны. После универсала они были несколько напуганы собственной смелостью. Поэтому Винниченко, Грушевский и Петлюра очень обрадовались, когда в Киев на переговоры прибыла делегация Временного правительства: Керенский, Церетели и Терещенко. Ираклий Церетели представлял не только правительство, но и Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов.

Переговоры окончились компромиссом. Временное правительство признало Раду и Генеральный секретариат. Как тогда говорили, «Рада стала владой» («Совет стал правительством, властью»). Бунтовщики и сепаратисты возвращались под сень общероссийской власти. Рада издала II универсал, где подтвердила, что украинские земли остаются в составе России. Вопрос об автономии Украины откладывался до Учредительного собрания.

Изначально Рада была чисто украинской, но под давлением Временного правительства в нее вошли представители от этнических меньшинств: русских, евреев, поляков, молдаван, белорусов, немцев, чехов, татар. Почти три четверти составляли украинцы (590 мест из 798), четверть — меньшинства. Решение было и разумным, и справедливым, что признавал сам Винниченко: «Мы хотели взаимопонимания с неукраинской демократией. Для создания нашей государственности прежде всего требовались мир и спокойствие. Кроме того, государственность охватывает не только украинскую нацию, а все национальности, населяющие территорию Украины. Без участия неукраинских элементов было бы чрезвычайно тяжело вести дело организации государства»[548]. Винниченко и Грушевский — националисты, но националисты разумные, не шовинисты; они понимали, что Украина — страна многонациональная. В правительстве учредили особую должность — генеральный секретарь по национальным делам, им стал Сергей Ефремов.

Из всех национальных меньшинств самыми лояльными Раде оказались евреи. Русские и поляки, по словам Винниченко, «не могли примириться с победою украинства». Евреи же рассудили, что за украинцами теперь сила, что украинцы, а не русские, будут теперь играть первую роль. Значит, надо с этим считаться: «Они уже приняли Центральную Раду как свою и выступали там как равные, с равными правами, политическими и национальными: представитель сионистов выступал на древнееврейском, выражая этим отношение сионистов к украинской государственности и равноправие евреев в этом государстве»[549]. До петлюровских погромов оставалось года полтора.

Но русско-украинский компромисс вызвал возмущение и в Петрограде, и в Киеве. Министры-кадеты в знак протеста подали в отставку, вызвав новый правительственный кризис, которым попытались воспользоваться большевики. В июле они едва не захватили власть, но правительство удержалось — власть в свои руки взял Керенский, великолепный оратор и демагог, находившийся на пике популярности.

В июле 1917-го в Киев вернулся из Петрограда Василий Шульгин, стойкий и бескомпромиссный борец с «украинствующими». В очередной номер «Киевлянина» он вложил листовку со своей статьей «Против насильственной украинизации Южной Руси». Шульгин обвинял в этой «насильственной украинизации» не Центральную раду, не Грушевского, Винниченко или Петлюру, а… Временное правительство: «Люди, которые еще вчера считали себя русскими, которые всеми силами боролись за существование Руси, которые проливали кровь за русскую землю, решением Временного правительства перечислены из русских в украинцы. <…> Временное правительство <…> взяло на себя смелость самому решить <…> вопрос самоопределения народа, населяющего Южную Россию»[550].

Шульгин повторял свои давние мысли: никаких украинцев нет, есть русские, которых некие темные силы хотят превратить в украинцев. В темные силы он, получается, записал Керенского и Терещенко с Церетели, не заметив ни многотысячных украинских митингов, ни украинских съездов и конгрессов, ни просто множества людей, которые открыто говорили на улицах по-украински: «Не подлежит также никакому сомнению, что значительная часть сознательного южнорусского населения определенно называет себя малороссами, т. е. русскими малой Руси[551], горячо привязана к этому русскому имени…»[552]

Только одну уступку, одну оговорку допустил Шульгин: «Что касается несознательного населения, крестьянских масс, то отношение их к вопросам национального самоопределения не выяснено. Последнее время среди крестьян как будто стал проявляться интерес к украинству, но насколько это движение серьезно, а не является следствием обещаний и запугиваний…»[553]

Кто запугивал бедных украинских крестьян и велел им петь украинские народные песни? Неужели они так профессора Грушевского испугались, что запели на вечорницах «Несе Галя воду» или «Ой, чий-то кiнь стоит» вместо «Не одна во поле дороженька пролегала» или «Как за речкою, да за Дарьею»? Вместо литературного русского заговорили на языке Шевченко и Котляревского?

Однако Василий Витальевич знал своего читателя — русского горожанина, которому все эти «хохлы» казались в лучшем случае комическими персонажами из инсценировок «Миргорода» или «Вечеров на хуторе близ Диканьки». Шульгин предложил всем, кто разделяет его мнение, присоединиться к протесту против украинизации Южной Руси. Внизу листовки стояло слово «Присоединяемся» и было оставлено место для подписей. Можно было отправить лист с подписями в редакцию «Киевлянина», как и поступили около 15 000 подписчиков этой газеты.

«В качестве старого идейного борца за национальное, культурное и политическое единство всех ветвей русского народа, спешу присоединиться к искреннему, горячему и вполне справедливому протесту В. В. Шульгина», — писал на страницах «Киевлянина» профессор университета Св. Владимира Тимофей Флоринский. «Обязанность каждого возвысить свой голос против нападения на целость и независимость родины!» — восклицал коллега Флоринского Петр Богаевский.

Разгром второго украинского полка

Как только Рада издала свой II универсал, самостийники в Киеве решили произвести переворот и объявить Украину независимой.

Еще в марте 1917-го поручик Михновский вместе со своими сторонниками создали Украинский войсковой клуб имени гетмана Павла Полуботка. Название выбрали со смыслом. Полуботок, конечно, не Мазепа, но все же национальный герой, пострадавший от «москалей» в далеком XVIII веке. Старши́на Гетманщины тогда хотела поставить его гетманом, но возразил царь Петр: мол, Полуботок очень хитрый, он может стать новым Мазепой. После смерти гетмана Скоропадского царь вообще выборы гетмана не разрешил. Тогда старшина выбрала Полуботка наказным (временным) гетманом, то есть исполняющим обязанности. Вскоре Полуботку пришлось отправиться в Петербург, где царь Петр посадил его в Петропавловскую крепость. Гетман умер, не выдержав заточения в сырой и холодной тюрьме. А вскоре не стало и царя Петра. В украинской исторической памяти этот гетман остался героем-мучеником, что отдал жизнь за свой народ. И, конечно, стал символом сопротивления «москалям».

Еще в середине мая 1917-го в Чернигов приехали несколько агитаторов из клуба имени Полуботка и довольно быстро распропагандировали около 700 украинских новобранцев, которых не успели распределить по запасным полкам. Новобранцы самочинно сформировали воинскую часть, которую назвали 2-м казацким полком имени гетмана Полуботка. Командиром полка выбрали прапорщика Романенко, хотя реальной властью он не обладал. В двадцатых числах мая несколько эшелонов с полуботковцами прибыли под Киев и разместились в поселке Грушки, где был распределительный пункт для новобранцев. Численность полуботковцев выросла до 5000 (по другим источникам — до 4600) человек. На фронт полуботковцы идти отказались, заявив, что их фронт в Киеве, они будут тут «защищать свободу Украины». С этой задачей, впрочем, вполне успешно справлялся 1-й казацкий полк имени Богдана Хмельницкого. Богдановцев тоже никак не могли отправить на фронт. «Защищать» Украину в Киеве было, конечно, легче и приятнее, чем гнить в окопах под обстрелами германской артиллерии.

Но богдановский полк все-таки был вооружен и обучен, а полуботковцы не имели ни оружия, ни боеприпасов, ни возможности и желания заниматься военной подготовкой. Не только русские, но даже многие украинцы, сторонники Рады, считали их просто дезертирами, что нашли легкий и удобный способ уклониться от фронта. Поэтому и снабжали полуботковцев так, что те едва с голоду не умирали.

Появились слухи, будто среди них много бывших каторжников и жандармов. В сознании человека той эпохи жандармы и городовые были хуже грабителей и бандитов. Им приписывали всё — от пулеметной стрельбы по революционерам в феврале 1917-го до организации еврейских погромов. Между тем с этими делами прекрасно справлялись сами рабочие и крестьяне.

К полуботковцам приезжали агитировать Петлюра и Винниченко, но успеха не имели. Полуботковцев и самих вызывали на переговоры в Раду и Украинский генеральный военный комитет. Солдаты самопровозглашенного полка отвечали, что они-де настоящие патриоты-украинцы, от фронта не отказываются, но хотят для начала украинизировать сам Киев, а потом уже воевать с немцами. Вскоре им пришлось смягчить свои требования. Теперь они хотели, чтобы Рада и военные власти признали и полк, и выборных командиров. И пусть хорошенько снабжают оружием, одеждой, едой и украинской литературой.

Переговоры зашли в тупик, и тогда украинские власти Киева решили взять полуботковцев измором: их вообще перестали кормить. Решение было рискованным и только обозлило солдат.

3 июля Рада подписала II универсал, который украинцы-самостийники восприняли если не предательством, то шагом назад, недопустимой уступкой москалям из Временного правительства.

О подготовке украинскими самостийниками военного переворота до сих пор спорят ученые. Идейным вдохновителем считали Миколу Михновского. Позднее его даже арестовали, но настоящих улик против него не нашли. Михновский в самом деле хотел захватить власть и объявить о независимости Украины. Но он рассчитывал больше не на полуботковцев, а на более дисциплинированных и хорошо вооруженных богдановцев. Полк имени Хмельницкого собирались привезти на могилу Шевченко и там в торжественной обстановке побудить присягнуть на верность независимой Украине. Будто бы командир богдановцев, подполковник Юрий Капкан уже присягнул перед Михновским на верность самостийной Украине. Мятеж полуботковцев, очевидно, был спонтанным, самостийники его и сами, видимо, не ожидали.

Накануне мятежа полуботковцы установили связь с богдановцами и поначалу видели в них союзников. Цели и задачи повстанцев нам известны по документу, который еще в начале 1920-х был опубликован в книге П. Н. Милюкова «История второй русской революции». В сущности, это был манифест повстанцев.

Вот перевод этого документа, сделанный Милюковым: «…украинский народ не имеет тех прав, которых домогается каждая особая нация и которые должны принадлежать каждому особому народу. Выставленный российской революцией лозунг самоопределения народов остается только на бумаге. Мы, украинцы-козаки, которые собрались в Киеве, не хотим иметь свободы только на бумаге или полусвободы. После провозглашения первого универсала (второго мы не признаём) мы приступаем к заведению порядка на Украине. Для этого всех россиян и ренегатов, которые мешают („гольмуют“) работе украинцев, мы смещаем с их постов силою, не считаясь с российским правительством. Признавая украинскую Центральную раду за свое высшее правительство, мы пока что выгоняем изменников Украины без ее ведома. Когда мы всё займем силой, тогда целиком подчинимся украинской Центральной раде. Тогда она должна будет распоряжаться как в Киеве, так и на всей Украине, как в своей хате»[554].

Известны имена вождей этого восстания: командир полка прапорщик Романенко, прапорщик Майстренко, прапорщик Стриленко, а также некие Осадчий, Сподаренко и Квашенко. Явная спешка, наивность восставших, отсутствие профессиональных военных в подготовке мятежа предопредели его ход.

В ночь с 4 на 5 июля полуботковцы пришли в расположение полка Богдана Хмельницкого — «побалакать о наших украинских делах». Там они взяли оружие и патроны. Вооружившись, двинулись на Киев. Либеральная газета «Киевская мысль» писала, будто бы полуботковцы ворвались в город с криком «Хліба дайте, ми голодні!».

Националист Тютюнник описывал мятеж совсем иначе: «Огромная колонна, которой не было конца, двигалась по улице. Волнами колыхались штыки над головами серых людей[555]. Над штыками колыхались желто-синие знамена. Движение молчаливой колонны производило грозное впечатление.

— Куда и зачем идут эти люди? Какая сила погнала их на улицу в такую раннюю пору? — промелькнуло в моей голове.

Как ошпаренный, я выскочил на улицу, едва успев накинуть на себя одежду. Пошел рядом с колонной, спрашивая, куда идут козаки. На мои вопросы или совсем не отвечали, или отвечали коротко и решительно:

— Идем бить кацапов… Идем помогать Центральной Раде строить нашу жизнь»[556].

Полуботковцы захватили комендатуру и штаб киевской милиции, арестовали ее начальника. Пытались арестовать командующего Киевским военным округом Константина Оберучева, но не застали его на месте. Зачем-то пришли и в дом Грушевского, но и «батька» украинской революции на месте не оказалось.

Мятежники захватили небольшой оружейный склад, сказав охранявшим его русским юнкерам, будто уже произведен переворот, власть переменилась, комендант и начальник милиции арестованы, на их места назначены украинцы, и скоро будет опубликован новый универсал Центральной рады. Юнкера оставили склад без боя, а полуботковцы получили еще 1200 винтовок и 10 пулеметов. Так же без сопротивления заняли и Печерскую крепость.

Этим успехи повстанцев и закончились. Полуботковцы пришли к Педагогическому музею, где размещалась Центральная рада. В Раду пригласили прапорщика Романенко и взяли с него обещание, что тот вернется со своими солдатами в казармы. Повстанцев распропагандировали: заверили их, что Рада и так возьмет власть. А защищать ее не надо, потому что по первому зову Рады с фронта на ее защиту придет полтора миллиона украинских солдат. Солдаты кричали: «Вiримо!»

Еще в первые часы восстания командир полка богдановцев полковник Капкан, один из немногих профессиональных военных, поддержавших Раду, объявил, что берет власть в городе в свои руки. Вскоре караулы полуботковцев, выставленные ими у захваченных зданий, повсюду были заменены верными Раде богдановцами. Полуботковцы вернулись в Грушки, где заняли оборону. Но теперь инициатива была уже на стороне Рады и российских военных властей. Богдановцы начали обстрел, русские войска подвезли артиллерию. Эскадрон гвардейского кирасирского полка спешился и пошел в атаку. К этому времени боевой дух полуботковцев вовсе испарился. Одного русского офицера отправили в стан самостийников парламентером. Он увидел в Грушках такую картину: «Застал я совершенно деморализованную массу сброда, не солдат, а оборванцев, вокруг батареи из 14 пулеметов. Войдя в барак, я потребовал их начальника. Чувствовалось, что полуботковцы сами не рады своей затее. Они заверили, что стрелять не будут»[557].

Полуботковцы согласились сдаться на таком условии: они, так и быть, отправятся воевать, но только как особый украинский полк. Петлюра, который вел переговоры от имени Рады, такое обещание дал. Вскоре почти всех полуботковцев послали на фронт, а несколько человек были арестованы и просидели в тюрьме до самой Октябрьской революции.

Разгром первого украинского полка

Вслед за полуботковцами отправили на фронт и полк имени Богдана Хмельницкого. Богдановцев провожали торжественно, как будущих героев. Ехали весело — с цветами и женщинами, с оружием и денатуратом[558], который во времена сухого закона заменял солдатам нормальный алкоголь. Хотели скрасить расставание с Киевом, с привольной и сравнительно легкой жизнью в тылу, где только и дел было, что охранять Раду и маршировать под желто-голубыми знаменами.

Многие отправлялись нетрезвыми и решили отметить исторический день салютом — начали пальбу вверх. Эшелон с салютовавшими солдатами проехал станцию Киев. Впечатление было не из приятных: «До 16 ч. все проходило спокойно, — вспоминал П. А. фон Вик, поручик 3-го эскадрона гвардейского кирасирского полка. — В этот час послышалась все приближающаяся ружейная стрельба. Мимо пассажирской станции пронесся эшелон, обстреливавший здание вокзала. Поднялась страшная паника. Публика кинулась бежать кто куда, бросая свой багаж. Многое было сразу расхищено»[559]. Это был первый эшелон богдановцев. Когда же к станции подъехал второй эшелон, тоже «салютовавший», их встретили во всеоружии: гвардейский полуэскадрон дал три залпа прямо по вагонам.

Однако злоключения богдановцев только начинались. Первый украинский полк ждал первый бой с русской гвардией.

Киевский железнодорожный узел с апреля 1917 года охранял гвардейский кирасирский полк. Василий Шульгин писал, будто полк состоял из малороссов, верных России. Так ли это? Мне известен списочный состав только офицерского корпуса. Но именно офицерский корпус определяет боевой дух полка, еще не ослабевшего под влиянием солдатских комитетов и большевистских агитаторов.

На первый взгляд, перед нами российский имперский интернационал. Командир полка — кабардинский князь Бекович-Черкасский, его помощники — полковник Абамелик (армянский князь) и полковник Леонид Сахновский, представитель давно обрусевшего малороссийского дворянского рода. Среди офицеров встречались и поляки (Страженецкий, Доленго-Ковалевский), и крымские татары (Девлет-Кильдеев), и, конечно же, немцы (фон Вик, фон Менар). Но большая часть офицерского состава — люди с явно великорусскими фамилиями: Кобылин, Максимов, Сафонов, Ломакин, Толмачев, Рябинин, Кучин, Каменский и еще многие[560]. В сочетании с еще не утраченными традициями русской императорской армии, с влиянием русской культуры господство русских было бесспорным. Гвардейский кирасирский был настоящим русским полком, что откажется от украинизации даже поздней осенью 1917-го, когда придется выбирать между украинцами и большевиками.

Дальнейшие события 22 июля 1917 года известны нам из русских и украинских источников, которые совершенно противоречат друг другу. Украинцы (Винниченко, Тютюнник) пишут, что славный 1-й казацкий полк отправился на фронт, чтобы защищать Россию. Но по дороге его подло атаковали «темные донские казаки» и «дикие кирасиры». Богдановцы оказались не готовы к этой «провокации» и под перекрестным пулеметным огнем вынуждены были сложить оружие.

Русские описывают эти события гораздо подробнее. Генерал Цытович, начальник киевского гарнизона, узнав о стрельбе на вокзале, распорядился задержать оба эшелона с богдановцами. Первый эшелон был остановлен эскадроном кирасир, которым командовал ротмистр Толмачев: «…при виде окружившей их воинской части, находящейся в порядке и наведшей винтовки, богдановцы выбросили белый флаг и сдали оружие…»[561] Но этого мало. Русские кирасиры били разоруженных богдановцев прикладами, приговаривая: «Мы вам покажем Украину!»[562]

Второй эшелон богдановцев, задержанный совсем недалеко от Киева, на станции Пост-Волынский (сейчас эта территория входит в городскую черту), оказал некоторое сопротивление. Штаб-ротмистр Н. В. Молоствов распорядился отправить состав на запасной путь, где подготовил засаду: замаскировал два пулемета и несколько спешенных кирасир с карабинами. Всего в засаде было 17 гвардейцев против половины богдановского полка (не менее 1600 человек): «Взяв одного унт. офицера, я прошел вдоль эшелона. Мы громко выкрикивали против каждого вагона: „Выходи строиться! Оружия не брать! Даем 15 минут времени. Вся местность оцеплена, пулеметы на позиции. Сопротивление бесполезно. Кто выйдет, не будет наказан“. В ответ последовали ругательства и пьяные выкрики. Все же человек 60–70 исполнили приказание и вышли из вагонов безоружными»[563], — вспоминал русский офицер. Однако большинство украинцев остались в вагонах и открыли по кирасирам огонь. Тогда заговорили русские пулеметы: «Началась невообразимая паника… Люди выскакивали из вагонов, бросались в разные стороны… Здесь подоспел № 2 эскадрон, а затем подошел отряд юнкеров, присланный спешно из Киева»[564]. На этом бой завершился. Первое настоящее русско-украинское столкновение окончилось полнейшей победой русских. Причем в операции участвовал не весь кирасирский полк, а только два с половиной эскадрона и пулеметная команда, на долю которой, очевидно, и достался главный успех.

Интересно, что и русские, и украинские газеты упоминали о донских казаках, которые будто бы тоже разоружали богдановцев. Но участники этого конфликта о казаках ничего не говорят. Есть только сведения о юнкерах, которые, правда, не принимали участие в перестрелках, а лишь конвоировали арестованных украинцев в Киев.

Русские офицеры в своих воспоминаниях вдвое завышают потери украинцев: 30–40 убитых и «довольно много» раненых[565], хотя на самом деле украинцы потеряли 16 человек убитыми и 30 ранеными[566]. Так обычно поступают, когда сообщают о победах над врагом. Впрочем, потери понесли и гвардейцы: четверо убитых и 10–15 раненых[567].

Рада была возмущена этими событиями. Один из молодых украинских эсеров потребовал убрать «русские войска» с Украины![568] Петлюра незамедлительно хотел допросить фон Вика, но гвардейский офицер с презрением отказался даже говорить с ним[569]. Украинские власти были совершенно бессильны. Расследование, конечно же, ничего не дало. Напротив, под следствием оказался командир богдановцев Юрий Капкан. Разоруженный полк все же отправили на фронт, назначив другого командира — полковника Василевского. Главнокомандующий Лавр Корнилов, прежде одобрявший украинизацию армии, теперь грозился ее прекратить и все украинские части расформировать[570].

Таким образом, около трехсот русских гвардейцев совер-шенно разбили полк имени Богдана Хмельницкого (не менее 3200 бойцов), который был, как показали события недавнего мятежа, значительно боеспособнее полуботковцев.

Это был первый звоночек для Центральной рады. Украинские националисты еще были в эйфории от украинизации армии. Они не замечали, что украинизированные части деградируют и разваливаются так же быстро, как и все остальные. Не хотели видеть, что одного революционного энтузиазма и пламенных речей о славном козацком прошлом недостаточно для создания регулярного и боеспособного украинского войска.

Рада без влады

После подавления мятежа полуботковцев российские власти, и военные, и гражданские, стали заметно смелее. В Петрограде как раз разгромили большевистское восстание. Троцкого посадили в тюрьму. Ленин и Зиновьев скрылись в шалаше под Сестрорецком. Временное правительство ненадолго обрело силу. Теперь уже не Керенский поехал в Киев, а представителей Рады вызвали в Петроград.

Договор, подписанный Керенским, Терещенко и Церетели с Центральной радой, украинские самостийники считали недопустимой, трусливой, позорной уступкой. Кадеты в Петрограде были возмущены еще больше. Они считали договор началом расчленения России.

Известный юрист, профессор права барон Александр Нольде писал в кадетской газете «Речь»: «Ни Украины, ни ея рады в русском праве до поездки трех министров не существовало. Говорят, что и фактическое бытие их представлялось весьма сомнительным»[571]. Поразительные слова, которые впору не кадету, а крайне правому или националисту. Однако истинные убеждения барона Нольде были еще более интересны. Александр Эмильевич сам был уроженцем Екатеринослава, в реальности Украины и украинцев он не раз имел случай убедиться. Однако на украинцев и украинский вопрос он смотрел глазами социал-дарвиниста: «В России национальный вопрос решится тем, что или инородцы нам перережут горло, или мы им. Федерация — утопия. Когда революционная волна спадет, Россия снова станет единым государством, если не распадется на составные части и не перестанет быть Россией. Всё, на что могут рассчитывать национальности, — это на достойное положение их в будущей России: уважение их языка, религии, исторических воспоминаний и пр. Политической автономией внутри России по примеру Финляндии эти национальности пользоваться не могут, потому что это приведет к расчленению России. <…> Или Украина съест Великую Россию, или мы должны вырвать с корнем украинскую самостийность»[572].

И такому человеку правительство поручило разработку «Временной инструкции Генеральному секретариату Временного правительства на Украине» (фактически и Раде) — документа, по которому должна была жить Украина до самого Учредительного собрания. Вместе с Нольде работал над «Инструкцией» известный правовед Федор Федорович Кокошкин. В отличие от Нольде, который стал кадетом только в 1917-м, Кокошкин был одним из основоположников Партии народной свободы. Он выступал за федерацию, но федерацию не национальную, а территориальную, наподобие Швейцарии или Северо-Американских Соединенных Штатов.

В годы революции каждая сторона, отстаивая собственную свободу, вольно или невольно ущемляла свободу других. Нольде верно писал в своей программной статье «Договор с Радой»: «Неопределенному множеству русских граждан, живущих на неопределенной территории, предписано подчиняться государственной организации, которую они не выбирали и во власть которой их теперь отдали, без всяких, сколько-нибудь серьезных оговорок. <…> Над этими миллионами русских граждан и над этими богатейшими областями русской государственной территории <…> поставлена власть, которой внутреннее устройство и компетенция внушают полное недоумение»[573]. В самом деле, даже украинцы избирали Раду не всеобщим голосованием, а только делегировали в нее представителей от своих громад. Русских, поляков, евреев лишь недавно включили в состав Рады, да и то под давлением Петрограда.

Еще больше возмущал русских вопрос о границах Украины. Рада претендовала на власть над всем Юго-Западным краем, Холмщиной (в то время оккупированной немцами), Малороссией, Новороссией, Слобожанщиной и даже над Кубанью, где жили потомки запорожцев — черноморские казаки.

В Петроград из Киева приехали украинцы Винниченко, Туган-Барановский и еврей Рафес, представлявший Бунд — самую левую из еврейских партий, близкую к русским меньшевикам. Привезли проект своего Статута — так они по старой памяти хотели назвать свою новую Конституцию. Но кадеты их Статут только что в мусорную корзину не выкинули.

Русские согласились признать власть Рады лишь над губерниями Киевской, Волынской, Подольской, Полтавской и частью Черниговской (без четырех уездов, населенных русскими). Обширные и богатые земли Слобожанщины и Новороссии украинцам не отдали. Для России безумием было бы добровольно отказаться от заводов и шахт Донбасса, от военной верфи Николаева, от богатого одесского порта.

Ограничили и компетенцию новых украинских властей. Раду и Генеральный секретариат низвели на уровень местного самоуправления. Разумеется, запретили украинцам иметь Военное министерство (так Петлюра лишился своей должности); секретариаты (министерства) продовольствия, путей сообщения, почт и телеграфов были также ликвидированы.

После долгих переговоров русские все-таки заставили представителей Рады принять «Временную инструкцию Генеральному секретариату». В Киеве с «Инструкцией» не согласились, собирались даже объявить бойкот Временному правительству и начать кампанию гражданского неповиновения: не поставлять на фронт ни солдат, ни продовольствия, не исполнять решений Петрограда и т. д. Но и здесь украинцам, поразмыслив, пришлось уступить. В конце концов, еще год назад они и думать не смели о Раде и универсалах, о настоящих переговорах с правительством и о создании собственного войска. Разумнее было сохранить хотя бы часть своих достижений.

В довершение ко всем неудачам украинские партии потерпели поражение на первых всеобщих, равных, прямых и тайных выборах в Киевскую городскую думу. Украинские социал-демократы и эсеры получили только 21 мандат, еще один мандат взяли украинские социалисты-федералисты. Зато блок меньшевиков, русских эсеров и еврейского Бунда получил 41 мандат, 18 мест завоевал созданный Екатериной Шульгиной, Василием Шульгиным и Анатолием Савенко Внепартийный блок русских избирателей, 10 получили кадеты. Правые Шульгина и кадеты вместе получили больше голосов, чем все украинские партии[574].

Выборы в городские думы других «южнорусских» (украинских) городов тоже были для украинских партий неудачными. В Харьковской думе украинские партии получили 4 места из 116. Даже кадеты их далеко обошли (16 мест), а русские эсеры получили 54 места, уверенно выиграв выборы. В Екатеринославе первое и второе места поделили русские эсеры (24 места) и большевики (22 места), еврейские партии получили 19 мест, русские меньшевики — 14, кадеты и украинские партии — по 9 мест. Всего в думе Екатеринослава было 113 мест, так что девять украинских депутатов просто затерялись среди русских и евреев. В Полтаве украинцы заняли лишь третье место, уступив большевикам и кадетам[575].

Винниченко и несколько лет спустя не мог скрыть своей досады: «Город давно перешел на сторону „старшего брата“. Это место пребывания в первую очередь гулящих людей, это резиденция господствующих, паразитических классов. Господствующие украинские классы давно русифицировались, приняли русский язык, русскую культуру, русскую нагайку и русскую награду за предательство своей нации…»[576]

За несколько месяцев существования Центральная рада приобрела международную известность, авторитет в глазах украинского народа и заставила считаться с собой Временное правительство, но так и не обрела реальной власти. Ей не хватало ни полномочий, ни опыта. Украинские министры — писатели, литературоведы, преподаватели, профессора — никогда не руководили министерствами или департаментами.

Чрезмерно разросшаяся Центральная рада превратилась в дискуссионный клуб, где активное меньшинство (а его составляли русские и еврейские партийные функционеры) вполне могло «„заговорить“ косное большинство»[577]. Пожертвования многих тысяч украинцев не могли заменить нормальную налоговую систему, вертикаль власти отсутствовала. Показательно скромное, даже убогое материальное положение украинской власти. Рада занимала всего несколько комнат Педагогического музея. Кроме нее, в том же здании размещалась так называемая школа летчиков: «Небольшая группа русских офицеров, которые ничего не делали в этой школе, однако упорно, намеренно занимали под личные помещения все залы, чтобы только не отдать их украинцам»[578]. Генеральный секретариат, первое правительство обновленной Украины, размещался в двух закутках, где, судя по каменному полу и раковинам в стенах, еще недавно находились туалеты. Министры сами перепечатывали на машинках собственные же приказы, потому что в их распоряжении не было «ни чиновников, ни делопроизводителей, ни даже сторожа»[579].

Осенью 1917-го отношения Киева и Петрограда снова расстроились. Генеральный секретариат и Рада настаивали на украинизации армии. На пост командира 1-го украинского корпуса предложили генерала Павла Скоропадского, но Временное правительство его не утвердило: слишком правый и слишком украинец. В Киеве очень хотели восстановить военный секретариат, что было для Временного правительства просто недопустимым. Последней каплей стала декларация Генерального секретариата о выборах в Украинское учредительное собрание. В этом шаге Петроград справедливо увидел новую угрозу украинского сепаратизма. Винниченко и еще несколько генеральных секретарей вызвали в столицу, и они покорно поехали. Позднее Винниченко писал, будто сразу по приезде в Петроград получил сведения, что «в петроградской тюрьме уже были готовы камеры для генеральных секретарей»[580].

Путешествия из Киева в Петроград для пассажиров вагона первого класса были еще сравнительно безопасны. Однако поезд тащился по железным дорогам больной революцией страны очень медленно. Винниченко с товарищами прибыли в Петроград только утром 25 октября 1917 года. На перроне их не встречали ни правительственная делегация, ни тюремный конвой. Идти было некуда. Вокзал уже патрулировали красногвардейцы. Временному правительству оставалось лишь несколько часов, а сам Керенский выезжал из Петрограда на автомобиле американского посольства: «…„грозная“ власть разлетелась на все стороны, как стайка вороватых воробьев»[581].

Часть IV. Половодье. Война русских и украинских революционеров

Вона горить! Та Троя — Україна

Палає, гине, з серця точить кров.

Здається, вже остання їй година,

Здається, хитрий ворог поборов

Усе! Здається, вся лягла дружина…

Иван Франко

Мнимый союзник

В 1917 году из русских политических сил только большевики поддерживали Раду и все украинское национальное движение. Ленин однозначно одобрял и I универсал, и созыв Второго войскового съезда (в пику Керенскому), и автономию Украины. «Уступите украинцам — это говорит разум, ибо иначе будет хуже, силой украинцев не удержишь, а только озлобишь. Уступите украинцам — вы откроете тогда дорогу к доверию между обеими нациями, к братскому союзу их как равных!»[582] — призывал Ленин со свойственной ему настойчивостью и какой-то яростью, что чувствуется даже спустя сто лет. Право наций на самоопределение было важнейшим лозунгом большевиков, краеугольным камнем их программы решения национального вопроса. И Ленин не упускал случая напомнить, что к украинскому народу этот лозунг относится в первую очередь: «Ни один демократ, не говоря уже о социалисте, не решится отрицать полнейшей законности украинских требований. Ни один демократ не может также отрицать права Украины на свободное отделение от России: именно безоговорочное признание этого права одно лишь и дает возможность агитировать за вольный союз украинцев и великороссов, за добровольное соединение в одно государство двух народов»[583].

В преимущественно русском Екатеринославе все партии были против I универсала Рады, обвиняли украинцев в шовинизме и сепаратизме. И только большевистская газета «Звезда» писала, будто большевики «по-братски протягивают руку украинскому народу»[584]. В Киеве на первомайской демонстрации 1917-го большевики обменялись приветствиями с огромной колонной сторонников Центральной рады, красные и «жовто-блакитные» казались стороннему наблюдателю верными союзниками[585]. Но союз был временным, а трогательное единство — мнимым.

Вопреки воле Ленина и Сталина, который уже считался в партии признанным специалистом по национальному вопросу, русские большевики на Украине относились к украинскому движению осторожно, даже враждебно.

В 1917-м большевики на Украине были представлены двумя группировками — киевской и юго-восточной. Вторая потенциально была сильнее, их социальной базой были русские рабочие Екатеринослава, Луганска, Юзовки, Макеевки и Харькова: металлурги, паровозостроители, шахтеры.

Правда, еще летом 1917-го эти рабочие поддерживали русских меньшевиков и эсеров, покупали их газеты, ходили на эсеровские и меньшевистские митинги. На платные (!) лекции меньшевистских ораторов Феликса Кона, Якова Рубинштейна, Сеита Сана (Сеита Девдариани) собирались многие сотни, если не тысячи слушателей (если собиралось человек 300–400, то считалось, что народа немного). Слушатели платили меньшевикам от 50 копеек до 5 рублей. Большевики брали за свои лекции меньше — от 10 до 25 копеек[586].

Только осенью 1917-го большевики в Харькове, Донбассе и Екатеринославе перехватили инициативу. Этому помогли как общероссийские успехи партии Ленина и Троцкого, так и энергия и талант вождя местных большевиков товарища Артёма. Те заводы, что с «американской», по словам Исаака Мазепы, скоростью выросли за предвоенные десятилетия, стали бастионами русского, но не украинского большевизма. Лидеры большевиков Донбасса и Екатеринославщины: Федор Андреевич Сергеев (товарищ Артём), Климент Ефремович Ворошилов, Эммануил Ионович Квиринг, Валерий Иванович Межлаук, Серафима Ильинична Гопнер — к этническим украинцам явно не относились и украинскому движению не симпатизировали. Их сторонники нередко смотрели на украинцев как на врагов. Уже в марте 1918-го нарком внутренних дел Луганского совнаркома Александр Червяков арестует делегатов II Всеукраинского съезда советов, «разговаривавших на украинском языке»[587].

Киев был не столько промышленным, сколько торговым, финансовым, культурным центром, поэтому и потенциальных сторонников у большевиков там было меньше. Советские историки будут много писать о пролетарской революции в Киеве, но сами же признают: промышленные рабочие составляли только 6 % населения Киева[588]. Даже знаменитый киевский завод «Арсенал» насчитывал лишь 700–800 рабочих, и далеко не все они поддерживали большевиков. Успех киевских большевиков был не в массовой поддержке, а в хорошей организации тех немногих сил, что были в их распоряжении. Поэтому две-три тысячи вооруженных красногвардейцев сыграют выдающуюся роль в борьбе за власть в полумиллионном городе.

Рабочие военного завода «Арсенал», обмундировочных мастерских и киевские железнодорожники дали большевикам немало сторонников, а со временем и бойцов. Большевики здесь, как и на юго-востоке, были русскими, евреями, немцами. Немногочисленные украинцы затерялись в их среде. Владимир Затонский, как раз один из этих немногих украинских большевиков, вспоминал: «…ночью, возвращаясь с какого-то собрания, надумал зайти в комитет (партии большевиков. — С. Б.) узнать, нет ли каких новостей. По дороге встретил комитетчиков с Пятаковым во главе. Вот, говорят, кстати, ты по-украински говоришь. Пошли!

Спрашиваю:

— В чем дело?..

Говорят:

— Пойдем в Центральную раду. От имени украинских с[оциал]-д[емократов] приходили в комитет Касьяненко Евгений и Немирович и предлагали согласиться с Центральной радой»[589]. В 1917-м знание украинского среди киевских большевиков — сравнительно редкое свойство.

В то время, когда «Правда» публиковала одну за другой «проукраинские» статьи Ленина, лидер киевских большевиков Георгий Пятаков на заседании местного комитета РСДРП(б) говорил прямо противоположное: «Вообще поддерживать украинцев нам не приходится, так как пролетариату это движение не выгодно. <…> В этом движении можно усмотреть и борьбу национальной буржуазии против элементов социальной революции; она старается национальными узами связать революционное движение и повернуть вспять колесо истории. Это — движение против социальной революции»[590].

Сахарный большевик

Будущий лидер киевских большевиков родился в местечке Городище, где украинские купцы Кондрат Яхненко и Платон Симиренко[591] построили большой сахарный завод. Этим предприятием восхищался еще Тарас Шевченко. В его время богатый, успешный бизнесмен-украинец был редкостью. Отец Георгия (Юрия) Пятакова Леонид Тимофеевич Пятаков был преуспевающим инженером, затем — директором Мариинского свеклосахарного и рафинадного завода и совладельцем фирмы «Мусатов, Пятаков, Сиротин и К».

«Сахарозаводчик» до революции звучало примерно так же, как «нефтепромышленник» в наши дни. Еще в XVIII веке немцы открыли способ получать сахар из свекловицы. А в XIX-м в России появились первые сахарорафинадные заводы. К началу века XX-го это был быстро развивавшийся и чрезвычайно доходный бизнес, и землевладельцы всё расширяли посевы сахарной свеклы, которая давала прибыль больше, чем товарная пшеница.

«Я впервые в моей жизни живу так близко, бок о бок с людьми, тратящими на себя в год десятки, может быть, даже сотни тысяч, с людьми, почти не знающими, что значит „не мочь“ чего-нибудь»[592], — говорит герой Куприна. «Черт возьми, я еще никогда не ездил с таким шиком! Четверня цугом породистых, прекрасных лошадей, резиновые шины, коляска, серебряные бляшки на сбруе, а на козлах — здоровенный детина, одетый не то казачком, не то грумом… <…> Навстречу нам то и дело попадались длинные вереницы возов, нагруженных доверху холщовыми мешками с сахаром. <…> С Ольховатского завода вывозится ежегодно около ста тысяч пудов сахара»[593]. Между прочим, Мариинский завод производил сахара в четыре раза больше.

Киевская губерния по количеству сахарных заводов была первой в России. Второй — Харьковская, третьей — Подольская[594]. В Киеве самые роскошные наряды носили не аристократки, а жены, дочери и содержанки сахарозаводчиков: «Они тысячи бросали на последние моды, они и их жены… Моя семипудовая кузина, ожидая примерки нового платья в приемной у знаменитого портного Швейцера, целовала образок Николая-угодника: „Сделай так, чтобы хорошо сидело“»[595], — рассказывала Анна Ахматова Лидии Чуковской.

Именно на сахаре разбогатела знаменитая семья Терещенко. Михаил Иванович Терещенко, известный банкир, землевладелец, политик и меценат, деловой партнер Эдуарда Ротшильда, оставался одним из крупнейших сахарозаводчиков. Михаил Иванович купил индийский голубой алмаз, названный в его честь алмазом Терещенко (Tereshchenko diamond). Это был второй по величине голубой алмаз в мире (сейчас он четвертый).

Киевский дворец Терещенко располагался на Терещенковской улице, его украшали картины Врубеля, Репина, Верещагина. На рейде Саутгемптона стояла его 127-метровая паровая яхта «Iolanda», тогда крупнейшая частная паровая яхта в мире.

Пятаковы не были так богаты, как Терещенко, но и «простым» сахарозаводчикам денег хватало на очень сладкую жизнь. Однако братья Пятаковы нашли для отцовского капитала совсем другое применение. Двое из пятерых сыновей сахарозаводчика Пятакова стали революционерами.

Брат Леонид был инженером и до поры до времени работал по специальности. Георгий, хотя и поступил на экономическое отделение юридического факультета Петербургского университета, вскоре стал профессиональным революционером. С третьего курса его отчислили. Сначала Георгий пристал к анархистам, а позднее перешел к большевикам. На его идейную эволюцию повлияла личная жизнь. Вернувшись в Киев, он познакомился с революционеркой Евгенией Бош. Евгения, дочь богатого немца-колониста Готлиба Майша (Бош она по первому мужу, тоже богатому немцу), была на одиннадцать лет старше Георгия. Время, свободное от воспитания двух уже почти взрослых дочерей, она посвящала революции. Друзья восторженно называли Евгению «типичной большевичкой», в которой «сконцентрировано было все лучшее, что дал большевизм нашей партии, — прямолинейность, чистосердечная преданность революции, непреклонная вера в окончательную победу пролетариата и идейная „твердокаменность“»[596]. Словом, это была безжалостная фанатичка, о ее жестокости в годы Гражданской войны будут ходить легенды. Когда Евгению направят контролировать продразверстку в Пензенской губернии, она лично застрелит из пистолета крестьянина, отказавшегося сдавать зерно.

Фанатизм, «твердокаменность», идейная бескомпромиссность сочетались у Евгении со свободными взглядами на семейные отношения. Академик Солдатенко, биограф Георгия Пятакова, пишет, будто между Георгием и дочерьми Евгении Бош — Ольгой и Марией — «сложились особенные, теплые, больше чем товарищеские отношения»[597]. Целомудренный Солдатенко, историк еще советской школы, обходит пикантные подробности, но похожими словами он описывал и отношения Пятакова с еще одной женщиной, Лилией Карклин, что родила сына от Георгия и даже приезжала к возлюбленному в ссылку — в Иркутскую губернию: «…у молодых людей постепенно возникло желание не ограничиваться деловыми контактами, проявились взаимные душевные порывы»[598]. Ольга и Мария тоже приезжали в ссылку к революционерам (Бош и Пятаков отбывали ее вместе), где навестили не только мать, но и Георгия.

Впрочем, именно в ссылке Евгения и Георгий стали то ли любовниками, то ли супругами. Верным будет и то, и другое. Их брак был «гражданским», оба не признавали венчания в церкви. Кажется, в этой отдельно взятой семье сексуальная революция победила значительно раньше, чем социальная.

Их сослали в Сибирь пожизненно, но родные едва ли не радовались этому: знали, что революционеры все равно убегут. Так и случилось. Евгения и Георгий всего через полтора года бежали из ссылки, через Владивосток, Японию и Америку добрались до Швейцарии. Очевидно, на семейные деньги — капитал сахарозаводчика Пятакова служил надежным финансовым фундаментом для революционеров. Ленин тоже рассчитывал на деньги Пятаковых, когда собрался издавать в Швейцарии новую социал-демократическую газету. Но вскоре он разругался с этой парой радикалов, в том числе и по национальному вопросу. Пятаков и Бош полагали, что после пролетарской революции национальный вопрос исчезнет сам собой, уделять ему внимание — значит идти на поводу у «буржуазных шовинистов». Надо, мол, объединять пролетариат разных наций, а не сплачивать буржуазию и пролетариат одной нации. «Социальную революцию мы мыслим как объединенное действие пролетариев всех стран, которые разрушают границы буржуазного государства, сносят пограничные столбы, взрывают в воздух национальную общность и устанавливают общность классовую»[599], — писал Георгий Пятаков еще в 1916 году. Ленин с ним ожесточенно спорил.

Весной 1917-го Пятаков впервые столкнулся в публичной дискуссии с И. В. Сталиным. Дело было на апрельской партийной конференции.

Сталин был докладчиком по национальному вопросу. Он кратко изложил основные тезисы: 1. Партия признаёт право наций на самоопределение. 2. Тем нациям, что не захотят отделяться, предоставляется областная автономия. 3. Гарантируется защита прав национальных меньшинств, меньшинствам будет обеспечена возможность свободного развития. 4. Однако партия должна быть едина, ее нельзя дробить по национальным фракциям: «единый нераздельный пролетарский коллектив, единая партия»[600].

Пятаков выступил с «контрдокладом» от своего имени и имени специальной партийной «секции» (комиссии). Это был обычный для него национальный нигилизм. Пятаков утверждал, что национальное государство безнадежно устарело, как устарели и сами нации. Революция возможна только всемирная. После нее появится и всемирное социалистическое хозяйство. Борьба за национальное государство «является в настоящее время реакционной борьбой, ибо под этим флагом будет вестись борьба против социализма»[601].

Большинство проголосовало за куда более разумный проект резолюции, предложенный Сталиным. Однако сила и влияние Пятакова в Киеве только возросли. Георгий и его гражданская жена фактически руководили всей киевской организацией большевиков: «Перед нами две задачи: протестовать против мер правительства и, в частности, Керенского, с одной стороны, и бороться с шовинистическими стремлениями украинцев — с другой»[602], — убеждал Георгий киевских товарищей по партии.

Пятаков вынужден был согласиться с Лениным, что судьбу Украины может решить референдум, но был уверен: на этом референдуме население просто не может проголосовать за самостийность[603]. Массовость украинского национального движения оказалась для Пятакова явно неожиданной[604]: киевские большевики летом 1917-го старались обходить даже программный для партии лозунг — право наций на самоопределение.

Интересно, что в анкетах Пятаков называл себя украинцем, но родным языком указывал русский. Украинцы же Пятакова своим никогда не считали. Винниченко не раз с возмущением писал о «русском национализме таких „социалистов“, как Пятаков», о «пятаковщине» и «пятаковском национализме»[605].

Мужчина двадцати семи лет с копной «нечесаных волос, слитых с бородой в один лохматый комок», «безумные, немигающие глаза»[606], очки в металлической круглой оправе. Так выглядел Георгий Пятаков. Он не раз ссорился со своей любовницей-женой. Причиной были не дурной характер, не пьянство или неверность — нет. Не семейные, а политические, партийные, фракционные разногласия разделяли Евгению и Георгия. Но вот именно в национальном вопросе они не расходились. Сын русского сахарозаводчика и дочь немецкого колониста были крайними интернационалистами, а может быть, и не совсем интернационалистами: «В эпоху финансового капитала национальное движение перестает быть революционным. Оно перестает быть народным. На Украине оно не есть народное»[607], — заявила Евгения Бош на областном съезде РСДРП(б). Пожалуй, под последней фразой подписались бы и Василий Шульгин с Анатолием Савенко, Владимиром Бобринским и Антоном Деникиным[608].

Украинская Народная Республика

В Петрограде большевики легко захватили власть. В Москве им дали отпор офицеры и юнкера. Бои затянулись до 2 ноября, причем большую роль в победе большевиков сыграл 7-й Украинский тяжелый артиллерийский дивизион[609]. Красногвардейцы разагитировали артиллеристов дивизиона, те развернули свои тяжелые орудия на Воробьевых горах и без колебаний открыли огонь по историческому центру Москвы, где юнкера держали оборону. Не пощадили и Кремль.

В Киеве события развивались сначала по московскому сценарию. Командование Киевского военного округа не признало новую власть. Казачий съезд, проходивший в Киеве как раз в эти дни, тоже поддержал Временное правительство против большевиков. Правда, верных частей у генерал-лейтенанта Квецинского и комиссара Временного правительства Кириенко было немного: киевские юнкера и донские казаки. Большевики подняли против них разагитированные воинские части. Начались бои, проходившие весьма драматично. Юнкера и казаки захватили в плен часть ревкома (в том числе братьев Пятаковых) и использовали их как заложников. Тогда тринадцать пленных большевиков приняли решение пожертвовать собой. Пусть товарищи бьют по контрреволюционерам из пушек. А что пострадает Мариинский дворец (бывшая царская резиденция, построенная по проекту Бартоломео Растрелли), где содержали арестованных большевиков, что сами арестанты вряд ли выживут — так не беда, судьба революции не должна зависеть от чертовой дюжины пленных. Одновременно решение обстрелять Мариинский дворец приняли и те большевики, что находились снаружи: пускай погибнут наши товарищи, но восторжествует пролетарская революция!

Пока большевики и юнкера убивали друг друга, Центральная рада вызвала с фронта верные украинские части: известные нам полки богдановцев, полуботковцев, а также батальон имени Шевченко. Распоряжался всем энергичный Симон Петлюра, которого спешно вернули в правительство. Ему помогал Юрий Капкан. Постепенно украинские войска начали занимать город. Когда сила оказалась на стороне украинцев, Рада объявила себя единственной законной властью в Киеве и на территории девяти украинских губерний. Большевикам и командованию Киевского округа был выдвинут ультиматум: враждующие стороны должны прекратить огонь и обменяться военнопленными. Казакам и юнкерам предписали покинуть город, что многие из них и сделали с удовольствием — отправились на Дон, где уже собирал антибольшевистские силы генерал Каледин. А большевики сложили оружие.

Сговорчивость тех и других объясняется нехваткой информации. Офицеры знали, что Ленин утвердился в Петрограде, что в Москве его сторонники явно берут верх. Но более всего боялись расквартированного на Волыни 2-го гвардейского корпуса, который был совершенно разагитирован большевиками. Со своей стороны, киевские большевики тревожились не меньше. То рабочие «Арсенала» пустили слух, будто в Киев уже входят верные Керенскому батальоны смерти[610], то поступили сведения, что на Киев идет дисциплинированный и чуждый большевизму Чехословацкий корпус[611]. Киевские большевики вообще переоценивали силу «контрреволюции». Георгий Пятаков пафосно обещал, что его сторонники придут на помощь Центральной раде в трудное время: «…когда вы будете погибать под ударами российского империализма, мы будем с вами с оружием в руках[612]».

Не пройдет и трех месяцев, и сторонники Рады будут погибать именно под ударами большевиков. Но тогда, на рубеже октября — ноября 1917-го, украинцы вышли из сражения победителями. Как и летом, воинственный и экспансивный украинский народ не только поддерживал Раду, но и толкал вперед.

В октябре в Киеве проходил уже третий Украинский войсковой съезд. Однажды ночью около сотни казаков и матросов, делегатов этого съезда, направились к зданию Рады. Время было горячее, а потому Рада создала Верховный краевой комитет, который работал круглосуточно. В здании каждую ночь дежурили несколько человек. В ту ночь среди них были Симон Петлюра и один из лидеров украинских эсеров Микита Шаповал. По его словам, делегаты заявили, что съезд требует от Рады, как высшей украинской власти, незамедлительно провозгласить Украину республикой.

Из воспоминаний Микиты Шаповала: «Петлюра начал сладенько уговаривать делегатов, что Ц. рада сделает это тогда, когда прояснятся обстоятельства, ибо теперь, мол, неизвестно, как будет с российским правительством, упадет оно или нет, а если не упадет, то оно пойдет на нас войной, у нас же силы невелики, еще не организованы, на Украине в тылу стоит почти пять миллионов русского войска, и т. д., и т. п. Делегаты перебивали его речь <…> и начали кричать, что если Ц. рада не провозгласит вскоре Украину республикой, то они ее подымут на штыки! <…> Радостно трепетало у нас внутри, тепло переполняло сердце: наш народ <…> требует полного самоопределения, требует Украинской Республики! Слезы радостно наплывали на глаза, голова клонилась к радостному плачу…»[613]

1 ноября Рада объявила, что берет всю власть в свои руки, а 7 ноября 1917 года выпустила свой III универсал — о создании Украинской Народной Республики (УНР).

Формально УНР оставалась в составе России, но при условии, что Россия превратится в федерацию «равных и свободных народов»[614]. Рада же действует во имя «порядка в нашей стране, во имя спасения России».

Всеобщего возмущения русских, с каким они встретили I универсал, в ноябре 1917-го уже не было. Многие были подавлены несчастьями осени 1917-го: революцией, развалом фронта, насилиями и погромами в городах, сожжением барских усадеб, ненавистью «революционных масс» к сколько-нибудь интеллигентным людям: «…унитарная Россия кончилась. Россия будет федерацией. Слишком пала воля и уважение к великороссам. Юг получит гегемонию. <…> Я даже мечтаю о присоединении к этой федерации и австрийских земель. Столица не Москва?»[615]

В декабре 1917-го украинский полк имени кошевого Костя Гордиенко совершал марш-бросок через Полесье. На дороге им встретился верстовой столб, по одну сторону которого была надпись «Минская губерния», по другую — «Волынская губерния». Солдаты-украинцы сняли таблички с этими надписями и прикрепили к столбу новые: с одной стороны написали «Білорусь», с другой — «Україна»[616].

География Винниченко

Но легко сказать — Украина. А что такое Украина и где ее границы?

Наше время знает всего три идеи, которые эти границы могут обосновать: 1. Легитимизм (принцип нерушимости границ); 2. Историческое право; 3. Этническое право или право нации на самоопределение.

Легитимизм объявляет существующие границы незыблемыми и неприкосновенными. Великие державы, победив в большой войне, стараются навечно закрепить ее итоги. Они не подлежат пересмотру. Всякий, кто покусится на священные границы, нарушает международное право. Легитимизм царил в Европе после наполеоновских войн, его провозглашали на конгрессах Священного союза. Лига Наций стояла на страже границ после Первой мировой, Организация Объединенных Наций — после Второй мировой. Хельсинкское совещание объявило границы Европы окончательными, официально провозгласив принцип их нерушимости. И в наши дни украинское государство апеллирует именно к этому принципу, отстаивая свое право на Крым.

Чего стоит этот принцип, может узнать всякий любознательный человек, если вооружится историческим атласом. Пусть посмотрит на границы Европы в 1815-м, в 1914-м, 1919-м, 1941-м, 1975-м и, наконец, в 2018-м. Много ли общего он найдет? Да если бы легитимизм чего-то стоил, то никакого украинского государства не удалось бы создать, ведь до 7 ноября 1917 года не было никакой Украинской республики, не было украинских границ.

Но если легитимисты стремятся избежать новых войн и конфликтов, то сторонники исторического права эти войны и конфликты чаще всего и затевают. Принцип этот тоже хорошо известен: «Наши далекие предки владели этой землей тысячу лет назад (или сто лет назад, или три тысячи лет назад — варианты бесконечны), значит, и мы должны ею владеть». Вернуть себе и своим потомкам достояние далеких предков, даже если предки мифические.

Но и этот принцип был в 1917 году украинцам неудобен. Украинские земли много веков были под властью русских, поляков, австрийцев, венгров, литовцев. В далеком 1649 году гетман Богдан Хмельницкий заключил с польским королем Яном Казимиром Зборовский мир. По этому договору король отдавал под власть козацкому гетману три воеводства: Киевское, Черниговское и Брацлавское. Но то была всего лишь автономия, а не самостийная держава. Да и границы страны по Зборовскому миру были слишком узкими, в начале XX века для любого «свидомого» украинца они показались бы просто унизительными.

В 1917 году украинцам подходило только этническое право. Его точно и кратко изложил профессор Грушевский: Украина там, где живут украинцы. Точнее, там, где они составляют большинство населения. В этом случае украинцы могли претендовать даже на часть Кубани, где жили потомки запорожских казаков. В октябре 1917-го в Киеве уже расклеивали плакаты с изображением карты громадной Украины — от Карпат до Кавказа. Украинцев призывали созвать украинское Учредительное собрание раньше общероссийского, иначе «москали заберут себе нашу черную плодородную землю»[617].

Но Рада благоразумно не посягала на Кубань. В ноябре 1917 года она объявила о своей власти над девятью губерниями. Точнее, над восемью с половиной. Это губернии Юго-Западного края (Киевская, Волынская, Подольская), Малороссии (Черниговская, Полтавская), Слободской Украины (Харьковская) и Новороссии (Николаевская, Екатеринославская и северная часть Таврической). Юг Таврической губернии — это Крым. Там украинцы составляли только 11,7 %, значительно уступая и крымским татарам (35,1 %, и русским (32,8 %)[618]. Поэтому на Крым украинская власть тогда не претендовала: «Крымский полуостров остается крымчанам»[619], — заявил генеральный секретарь по военным делам Симон Петлюра, обращаясь к «народам Украины».

Решение Рады о границах Украины было правильным и единственно возможным. Недаром даже Ленин призна́ет эту «географию Винниченко», то есть границы, определенные Радой и правительством Владимира Винниченко. Когда в 1922 году большевики будут устанавливать границы Украинской Советской Социалистической Республики, то обратятся именно к идеям Грушевского и Винниченко: Украина там, где украинцы составляют большинство населения. Только вот не вписывались в «географию Винниченко» ни большие города (Киев, Одесса, Екатеринослав, Харьков), ни промышленные центры Донбасса — Юзовка, Макеевка, Луганск.

«В самом Киеве, столице нового государства, отношение к правительству у большинства граждан было самое отрицательное, — вспоминал генерал-майор Владимир Мустафин. — Если интеллигенция насильно подчинялась украинскому ярму, подавленная впечатлениями пережитой революции, то рабочие, городские мещане, мелкие торговцы, особенно базарные торговки, весьма ярко проявляли свою враждебность и открыто готовились к выступлениям против ненавистной им власти»[620].

Экономический кризис тоже обернулся против новой украинской власти. Пришло время расплачиваться за эйфорию революционной весны. Продукты всё дорожали и дорожали, рубль обесценивался. Дамы и господа, что еще год назад пили в ресторанах французское шампанское, теперь отдавали за бесценок ковры, мебель, свою «буржуйскую» одежду, французское белье.

Останавливалось производство, закрывались заводы. Тысячи безработных пополняли бандитские шайки: «…бандиты обыскивали и грабили, убивали практически даже на больших, людных улицах. Милиция, набранная из разных сомнительных элементов населения, очень часто им помогала»[621]. Обыватели старались не выходить на улицу после девяти вечера. На улицах Киева появились сечевые стрельцы — бойцы Галицко-Буковинского куреня, созданного из австрийских военнопленных. Русские, впрочем, путали их с гайдамаками, с украинизированными солдатами и просто с вооруженными «щирыми» украинцами: «Пьяные, наглые, они зачастую приставали с оскорбительными замечаниями к русским офицерам, были случаи даже убийств ими последних, проходившие безнаказанно»[622]. Русские киевляне смотрели с недоумением, с презрением, со страхом на их сытые, «лоснящиеся от жира лица», на чубы и усы «a la Тарас Бульба». Киев «жил под знаком межнациональной розни», — вспоминал Алексей Гольденвейзер[623].

Красные против жовто-блакитных

Осенью 1917-го большевики контролировали бо́льшую часть советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, а потому вернулись к своему лозунгу (отставленному на время, пока большевики большинства в советах не имели) «Вся власть Советам!».

Рада по-украински тоже означает «совет». В ней заседали украинские эсеры и социал-демократы. Они не так уж сильно отличались от большевиков. Большевики издали декрет о земле, отменив частную собственность и конфисковав помещичью землю, обещают передать ее без выкупа крестьянам. И Центральная рада в III универсале объявляет всю землю собственностью украинского народа и тоже обещает передать ее крестьянам без выкупа. Большевики против буржуазии, и Рада против буржуазии. Большевики признают право наций на самоопределение, что Раде очень приятно. И отделяться от России она пока не собирается.

Так что Рада вполне могла бы стать союзником большевиков. Однако она не признала переворот в Петрограде, потому что не поверила в победу большевиков. Их положение было непрочным, и никто не знал, как долго Ленин, Троцкий и другие товарищи удержатся у власти: неделю? месяц? «На севере, в столицах идет междоусобная и кровавая борьба. Центрального правительства нет, и по государству распространяются безвластие, беспорядок и разруха»[624], — так Рада обрисовала положение дел в России.

Рада еще не собиралась провозглашать незалежность, но и власть большевистско-эсеровского совнаркома над всей Россией не признавала. Ответная телеграмма Центральной рады от 5 декабря 1917 года была адресована не Совнаркому России, а «Совету народных комиссаров Великороссии»[625].

«Центральная Рада вонзила нож в спину революционного Петрограда»[626], — негодовал Георгий Пятаков. «Пролетарская мысль», газета киевских большевиков, назвала III универсал Рады всего лишь «обычной буржуазной демократической мелодекламацией»[627].

В Раде и правительстве все больше росло влияние Петлюры. Он фактически держал в своих руках все снабжение Румынского и Юго-Западного фронтов и решил превратить их в единый Украинский фронт. Фронт был создан, командовал им русский генерал от инфантерии Дмитрий Щербачев, что еще в 1914-м брал Львов, а в 1915-м — Перемышль. Щербачев, как и Рада, не признавал большевистско-эсеровское правительство; приказы прапорщика Крыленко, большевистского главкома, русский генерал исполнять отказался.

На всех фронтах ускорилась украинизация. Украинизированные части садились в эшелоны и отправлялись на юг — будто бы воевать на Украинском фронте, хотя на самом деле до фронта мало кто доехал. Попытались украинизировать и Черноморский флот. Эта задача в 1917-м году, как ни странно, была куда более реальна, чем в 1991-м. Все дело в особенностях комплектования. Хотя офицерами на флоте служили преимущественно российские немцы и русские, почти 80 % матросов были украинцами. Несколько кораблей уже подняли желто-голубые знамена[628], но до украинизации всего флота не дошло.

Конечно же, в Киеве знали, какие события разыгрались в Могилеве, в ставке Верховного главнокомандующего русской армией. Главкома генерала Духонина убили революционные матросы, а новый главком, тот самый Крыленко, или не смог, или не захотел его спасти. Оставшиеся в живых офицеры духонинского штаба прибыли в Киев, где Петлюра их охотно принял. Это тоже не осталось без внимания большевистского Петрограда. Наконец, Петлюра отдал приказ солдатам украинизированных частей не исполнять приказы главкома Крыленко, а от имени Генерального секретариата приказал «всем украинским войсковым частям» подчиняться только «украинским войсковым радам». Украинская Народная Республика, формально еще не отделившаяся, фактически вела себя как независимое государство.

К этому времени начал меняться и большевистский взгляд на Украину. Пока шла борьба с Временным правительством, Рада была союзником, и Ленин вполне искренне писал о праве наций на самоопределение. Он это право признавал и теперь, после 25 октября 1917-го. Формально. А признать его фактически — значит отказаться от хлеба Полтавщины, от сахарных заводов Правобережья, от угля Донбасса, от огромной богатой страны. На это даже Ленину и наркому по делам национальностей Сталину было нелегко пойти. 17 (30) ноября 1917 года Сталин говорил по прямому проводу с представителем украинских социал-демократов Поршем. Он поставил под сомнение и границы Украинской республики, и право Рады их определять: «Центральная рада сверху присоединяет к себе всё новые и новые губернии, не спрашивая жителей <…>, хотят ли они войти в состав Украины. В таких случаях вопрос должен и может быть решен лишь самим населением путем опросов, референдума и проч. Центральная рада этого не делает, а совершенно произвольно и сверху аннексирует новые губернии…»[629]

Ленин перевел противостояние с Радой в форму привычной классовой борьбы: «Мы скажем украинцам: как украинцы вы можете устраивать у себя жизнь, как вы хотите. Но мы протянем руку украинским рабочим и скажем им: вместе с вами мы будем бороться против вашей и нашей буржуазии»[630], — говорил вождь большевиков на Всероссийском съезде военного флота.

Ни в Генеральном секретариате, ни в Центральной раде буржуев давно не было, что было отлично известно Ленину. Даже такие состоятельные люди, как Грушевский и Дорошенко, не были ни капиталистами, ни помещиками. Однако в политике правдой жертвуют в первую очередь. Уже с декабря 1917-го — января 1918-го Раду клеймили «буржуазной» или «буржуазно-помещичьей». А Рада к тому же дала большевикам подходящий повод для таких обвинений. Донские казаки и офицеры шли на Дон, где собирал антибольшевистские силы генерал Каледин. Большевики требовали, чтобы Рада перекрыла им путь. Рада отказалась: донцы не стали воевать против украинцев[631], а если казакам нравится Каледин, так это их дело, не украинское и не московское. Это стало для большевиков «последней каплей».

Первую попытку сменить власть в Киеве предприняли местные большевики во главе с Леонидом Пятаковым[632]. Видимо, это была инициатива самих «киевских товарищей», потому что даже на заседании спешно собранного военно-революционного комитета решение о вооруженном восстании многие не поддержали. Пока они там спорили, о подготовке большевиков узнал Петлюра. Он призвал «войско Украинское» защитить «свободу молодой республики». Собрав около 12 000 верных Раде солдат, Петлюра захватил казармы воинских частей, которые считались большевистскими. Части эти были расформированы. Украинских солдат демобилизовали и распустили по домам, русских посадили в эшелоны и отправили в Россию. Одновременно 1-й Украинский корпус генерала Скоропадского разоружил несколько эшелонов 2-го гвардейского корпуса, которые могли прийти на помощь киевским заговорщикам. На фронте генерал Щербачев распорядился разогнать большевистские ревкомы, а самих большевиков арестовать.

Арестовали и членов киевского ревкома, а на следующий день… выпустили. Приказ отдал Владимир Винниченко, который был то ли слишком недальновидным, то ли, наоборот, чересчур дальновидным[633].

Этот бой украинцы выиграли. Выиграли и следующий.

4 декабря 1917 года в Киеве в здании Купеческого собрания открылся I Всеукраинский съезд советов. Большевики рассчитывали получить на съезде большинство, однако и тут украинцы преуспели. На съезд прибыли 670 делегатов от «селянских спилок» (крестьянских союзов) и 905 делегатов от украинизированных полков. В здание Купеческого собрания они заходили группами человек по 20–30, пьяные и вооруженные[634]. Эти украинские мужики, не мудрствуя лукаво, захватили помещение мандатной комиссии и сами себе выписали мандаты. Теперь украинцы оказались в большинстве.

Съезд открывал большевик Затонский.

Из воспоминаний Владимира Затонского: «…лидеры украинских эсеров бросились к столу. Подбежали они именно в ту минуту, когда я высказал слово „товарищи“… Аркадий Степаненко, обойдя меня слева, уперся мне локтем в грудь, а Стасюк в ту же минуту схватил меня сзади обеими руками за шею, стянул таким путем с кафедры. В ту же минуту толпа (делегатов), возбужденная и явно выпившая, бросилась избивать большевиков»[635].

После того как большевиков оттеснили и побили, украинские товарищи открыли съезд под возгласы «Слава Центральной раде!» и пение «Ще не вмерла Украина»[636]. Места в президиуме заняли все знакомые лица: Грушевский, Петлюра, Порш, Винниченко. Последний откровенно заявил: борьба большевиков с Центральной радой — это «борьба национальная, великороссов против украинцев»[637]. После речи Винниченко возмущенные большевики и русские левые эсеры покинули съезд. Разумеется, оставшиеся делегаты полностью одобрили работу Рады. Украинский эсер Ковалевский заявил, что большевики «на Московщине» уже уничтожили все завоевания революции, в то время как на Украине «постепенно и организованно все блага переходят в народные руки»[638].

Между тем Петлюра снова стягивал в Киев украинские части. Так, еще в конце ноября из Новогеоргиевска прибыли казацкий украинский конный полк и пехотный полк. Последний был составлен из бывшей гвардейской пехоты: в его состав вошли украинцы из Семеновского, Измайловского, Павловского и Волынского полков[639].

Тем временем большевики собрались вместе со своими союзниками и сочувствующими (всего 125 человек) и приняли решение о беспощадной борьбе с Центральной радой. Они уехали в Харьков[640], где под защитой броневиков и прибывших из Петрограда вооруженных матросов открыли свой собственный Всеукраинский съезд советов. Харьковские большевики приняли киевских товарищей кисло. Сначала даже не хотели подыскивать им помещения: «…устраивайтесь как хотите. Мы не обязаны предоставлять вам квартиры»[641]. Затем все же разместили киевских товарищей… в камерах городской тюрьмы.

Из воспоминаний Евгении Бош: «Камера была только что отремонтированная и совершенно сырая — за ночь все белье становилось мокрым и спать приходилось не раздеваясь. Испарения свежей штукатурки, грязь в коридоре, отсутствие отливов в уборных отравляли воздух настолько, что к утру все угорали до полусознательного состояния»[642].

Местным большевикам не хотелось делить власть с киевлянами. В Харькове как раз в эти дни проходил съезд советов Донецко-Криворожской области. Уже появилась идея создания своей особой автономии в составе советской федеративной России. Но в Харьков приехал представитель большевистского ЦК Серго Орджоникидзе, который навел порядок и заставил харьковских большевиков подчиниться воле Петрограда и объединиться с киевлянами, а Донбасс соединить с будущей советской Украиной.

Так на Украине появилось две столицы, два съезда, а вскоре и два правительства, которые объявили друг друга вне закона[643]. Даже название провозглашенной в Харькове республики почти повторяло название УНР — Украинская Народная Республика Советов[644].

Совет народных комиссаров направил Центральной раде свой ультиматум. Он был составлен, по всей видимости, Сталиным, а подписан председателем Совнаркома Лениным и наркомом по иностранным (!) делам Троцким. Совнарком требовал, чтобы Рада в сорок восемь часов обязалась не пропускать через Украину никакие воинские части на Дон или Урал, помогать красной гвардии в борьбе с «контрреволюционным кадетско-калединским восстанием», вернуть оружие разоруженным советским полкам и красной гвардии и не отзывать с фронта украинские части, так как это-де может дезорганизовать фронт. Если Рада откажется принять ультиматум, то Совнарком будет считать ее «в состоянии открытой войны против советской власти в России и на Украине»[645].

Отпущенные Совнаркомом сорок восемь часов давно миновали, и тогда с письмом «К украинцам тыла и фронта» обратился нарком по делам национальностей И. В. Сталин.

В письме Сталин проявил свойственное ему лукавство. Первым делом он безусловно признал право украинского народа на самоопределение. Украинцы могут даже создать собственное независимое государство. Более того, нет и не может быть никакого конфликта «братских» народов — украинцев и русских. Есть только конфликт Совнаркома и Генерального секретариата, в котором виноват, конечно, последний. Особая же вина лежит на Петлюре, с его указов и начался конфликт. Так что, можно было понять из письма, не будет Петлюры — исчезнет и один из поводов для конфликта. В остальном Сталин повторял ультиматум Совнаркома.

Удар был рассчитан точно. Уходило в прошлое время дискуссий и митингов, когда первым человеком был хороший оратор вроде Грушевского или Порша. Наступало время винтовок и пулеметов. А из всех украинских вождей лишь Петлюра проявил себя энергичным организатором, способным не только говорить, но и применять силу.

Националист № 1

1

Настало время рассказать о человеке, который надолго станет символом украинского национализма, националистом № 1. Наверное, читатель знает Петлюру прежде всего по роману Михаила Булгакова «Белая гвардия». Но там его образ намеренно затуманен. Он не человек, он символ того ужаса, что надвигается на русский город Киев поздней осенью — зимой 1918-го.

«Прошлое Симона было погружено в глубочайший мрак. Говорили, что он будто бы бухгалтер.

— Нет, счетовод.

— Нет, студент.

Был на углу Крещатика и Николаевской улицы большой и изящный магазин табачных изделий. На продолговатой вывеске был очень хорошо изображен кофейный турок в феске, курящий кальян. Ноги у турка были в мягких желтых туфлях с задранными носами.

Так вот нашлись и такие, что клятвенно уверяли, будто видели совсем недавно, как Симон продавал в этом самом магазине, изящно стоя за прилавком, табачные изделия фабрики Соломона Когена. Но тут же находились и такие, которые говорили:

— Ничего подобного. Он был уполномоченным союза городов.

— Не союза городов, а земского союза, — отвечали третьи, — типичный земгусар.

Четвертые (приезжие), закрывая глаза, чтобы лучше припомнить, бормотали:

— Позвольте… позвольте-ка…

И рассказывали, что будто бы десять лет назад… виноват… одиннадцать, они видели, как вечером он шел по Малой Бронной улице в Москве, причем под мышкой у него была гитара, завернутая в черный коленкор»[646].

Так кто же он?

Семен Васильевич Петлюра был сыном ломового извозчика из Полтавы. Родился в 1879 году, значит, ровесник Сталина. Хотя Петлюра во всех отношениях уступал ему, но в биографиях двух вождей много схожего.

Петлюра тоже поступил в семинарию, ведь она давала приличное и бесплатное образование. Как и Сталина, Петлюру из семинарии выгнали, после чего он вскоре стал профессиональным революционером.

Средние учебные заведения на Большой Украине должны были воспитывать из украинских хлопцев русских патриотов и лояльных подданных государя императора. Но иногда получалось наоборот. Приходил в духовную (как Семен Петлюра) или учительскую (как Александр Довженко) семинарию подросток. Там он первым делом узнавал, что его родной язык, на котором он еще в младенчестве слушал колыбельные песни, — это грубый простонародный диалект. Образованному человеку его лучше забыть, если он не хочет прослыть неучем или, хуже того, сепаратистом-мазепинцем. Уже одно это пробуждало в юноше национальную гордость, и он, хотя бы из чувства противоречия, начинал предпочитать шевченковского «Кобзаря» пушкинской «Полтаве», а гетмана Мазепу — Петру Великому.

По рукам семинаристов ходила запрещенная литература: привезенный контрабандой бесцензурный «Кобзарь» львовского издания, брошюры Драгоманова, «Лiтературно-науковий вiстник» из того же Львова. Это был случай, по всей видимости, типичный. Скажем, Довженко в Глухове точно так же читал из-под полы изданные во Львове украинские книги[647].

Но из семинарии Петлюру исключили не за чтение запрещенных книжек. Его подвела любовь к музыке. В семинарии Петлюра руководил музыкальным кружком и даже играл на скрипке[648]. И вот однажды в Полтаву приехал украинский композитор Николай (Микола) Лысенко. Его гастроли были очень успешными и несколько скандальными. На концерте музыканты (Лысенко дирижировал) после успеха кантаты «Бьют пороги» исполнили запрещенную тогда «Ще не вмерла Украина», чем вызвали овацию зала. Семинарист Петлюра от имени своих товарищей пригласил композитора посетить семинарию, но и не подумал согласовать этот визит с ректором. В разгар торжественной встречи явился ректор — протоиерей Иоанн Христофорович Пичета (по происхождению серб из Мостара, отец будущего известного слависта Владимира Пичеты). Он накричал на Лысенко, за гостя вступился Петлюра. Для семинариста дело кончилось, разумеется, отчислением.

Некоторое время Петлюра будет перебиваться репетиторством, но очень скоро начнет карьеру профессионального революционера, а на жизнь будет зарабатывать журналистикой. Он подписывался разными псевдонимами, но чаще всего просто несколько менял свое имя. Так из прозаического Семена он станет Симоном — это звучало почти по-французски и в то же время по-церковнославянски.

Внешности Петлюра был непримечательной. Как и Сталин, он был небольшого роста — 168 сантиметров (Сталин — 169 сантиметров). В Полтавской семинарии была роскошная библиотека, там Семен пристрастился к чтению и довольно быстро испортил себе зрение. Однако очков старался не носить — они делали его внешность совсем не мужественной. Поэтому Петлюра всю жизнь щурился, был подслеповат.

Любовных приключений сторонился. Кажется, у Петлюры за всю жизнь была только одна женщина — его жена Ольга Бельская. Дочь сельского учителя, «свидомая» украинка, она была самоотверженной женщиной, безусловно преданной мужу, разделяла его интересы. Ольга родила ему дочь Лесю.

Даже небольшая семья требовала денег, поэтому Петлюра, перебравшись в Москву, устроился работать бухгалтером в страховое общество «Россия», которое размещалось в известном всем здании на Лубянской площади. Одновременно редактировал ежемесячный литературно-научный и общественно-политический журнал «Украинская жизнь», выходивший в Москве на русском языке. Соредактором Петлюры был опытный журналист Александр Фомич Саликовский, который, впрочем, вскоре уехал на Дон.

Петлюра сам много писал, пробовал силы в политической публицистике и театральной (реже — литературной) критике. На мой взгляд, автором он был средним. К золотым перьям его явно не отнесешь. Резкий и остроумный в полемике, он был отчаянно скучен, когда брался писать хвалебные статьи об Иване Франко, Михаиле Коцюбинском, Марии Заньковецкой. А вот свои организаторские способности он показал очень скоро. «Украинская жизнь» объединила все лучшие силы украинской интеллигенции от Москвы до Львова. Авторами журнала были братья Грушевские (Михаил и Сергей, тоже известный историк), крайний националист и будущий теоретик «интегрального национализма» (идеологии бандеровцев) Дмитро Донцов, социал-демократ Винниченко, в то время находившийся на вершине своей писательской славы, монархист Вячеслав (Вацлав) Липинский, один из самых блестящих интеллектуалов в украинском национальном движении. Для «Украинской жизни» писали и неукраинские авторы, среди них — Анатолий Луначарский, Владимир Жаботинский, Максим Горький.

Журнал существовал на пожертвования украинских громад (общин), но украинские громады были бедны. Русифицированные богачи вроде Терещенко денег не давали, поэтому и жизнь редакции была очень скромной.

Из воспоминаний украинского писателя Василя Королива-Старого: «Мы карабкались очень высоко по лестнице и позвонили около темных дверей. Войдя в квартиру, прошли через темную, убого обставленную комнату, в которой я увидел маленькую кроватку или коляску, в которой пищал ребенок. Пройдя эту комнату, мы вошли в другую, слабо освещенную, где я увидел Петлюру и несколько ближайших сотрудников „Украинской жизни“. Они сидели вокруг небольшого, подпертого стеной столика, на котором стоял самовар, тарелка с нарезанной чайной колбасой и белый хлеб. Хозяин был очень бедно одетый, какой-то чересчур замученный, очень нуждающийся, с желтым, высохшим лицом»[649].

2

Среди авторов «Украинской жизни» был академик Евгений Федорович Корш. Человек необычайно широких научных интересов, выдающийся филолог-классик, востоковед и славист, он был и одним из первых русских ученых-украинистов. С Петлюрой они стали если не друзьями, то хорошими знакомыми. Коршу приписывается необычайно лестная характеристика, которую он будто бы дал Петлюре: «Украинцы сами не знают, кто перед ними. Они думают, что Петлюра — замечательный редактор, патриот, общественный деятель и тому подобное. Это все правда, но не вся правда. Он — из породы вождей, человек из того теста, что когда-то в старину основывали династии, а в наше демократическое время становятся национальными героями»[650]. Аутентичность этого высказывания под вопросом. Эти слова вдова академика пересказала Александру Саликовскому, а тот, в свою очередь, украинскому литературоведу Максиму Славинскому, который и включил их в свой очерк «Симон Петлюра». Очерк написан специально для сборника памяти Симона Петлюры, который издали только в 1930-м, в Праге.

Биограф Петлюры Виктор Савченко считает вполне достоверным, что его герой вступил в масонскую ложу, а Корша называет наставником Петлюры. Масонство Петлюры подтверждает и Нина Берберова[651], автор исследования о русских масонах «Люди и ложи». А вот масонство Корша как раз сомнительно. По крайней мере, в составленном Берберовой биографическом словаре русского масонства Корша нет.

Деятельность масонов столь мифологизирована, что давно стала предметом не исторической науки, а паранаучной конспирологии. Поэтому надолго останавливаться на этой теме не стоит. Еще при Александре I масонские ложи в России были запрещены. Если они и существовали подпольно, то их влияние сошло на нет. Масонство в России возрождается в начале XX века, после 1905 года, и быстро входит в моду. Но список российских масонов отличается пестротой: рабочий Гвоздев, миллионер Терещенко, октябрист Гучков, эсер Авксентьев, меньшевик Церетели, русский националист Владимир Бобринский, украинский националист Петлюра, кадеты Маклаков и Винавер, — много ли у них было общего? Национальные, классовые, партийные интересы были для них важнее и актуальнее умозрительных идеалов вольных каменщиков.

Однако между 1905-м и 1917 годом масоны еще помогали друг другу, продвигали по карьерной лестнице. Именно масонскими связями можно объяснить необычайный карьерный взлет Петлюры. В 1915 году его призвали в армию, он должен был служить санитаром на Западном фронте. Но Семен Васильевич оказался не в окопе и не в полевом госпитале, а на хлебной должности уполномоченного Земгора по 3-й армии. Вскоре в Земгоре он дослужился до помощника главного интенданта фронтовых поставок продовольствия по Западному фронту[652]. Это большая должность, большие полномочия и реальная власть. Жил Петлюра не во фронтовом блиндаже, а в тыловом Минске, откуда мог регулярно навещать оставшуюся в Москве семью. Именно в те времена Петлюра наденет полувоенный френч, который станет для него обычной одеждой. А когда в 1917-м на фронте появились солдатские комитеты, под рукой Петлюры объединились украинские солдатские комитеты всего Западного фронта, а власть этих комитетов была уже побольше, чем у офицеров и генералов.

Свою политическую жизнь Петлюра начинал в Революционной украинской партии, а после ее распада перешел в Украинскую социал-демократическую рабочую партию. Читал марксистскую литературу, пытался связать социальное освобождение рабочего класса с национальной автономией для Украины. Но уже в 1917 году из его речей как-то постепенно исчезают пролетариат и классовая борьба. В конце концов он выйдет из партии и станет выступать за единство нации, которое никто не имеет права раскалывать по сословным, классовым, партийным границам. Украинская нация оказалась для него высшей ценностью: «Каждый член нации — это часовой, который усердно и совестливо выполняет свой долг на высоком посту Чести народа»[653], — писал Петлюра.

В отличие от многих украинских революционеров, марксистов и атеистов вроде Винниченко, Петлюра, по-видимому, остался верующим человеком. Он посещал церковь (возможно, даже исповедовался и причащался), украинские торжества, организованные с его помощью, обязательно начинались с торжественного молебна. Однако в представлениях Петлюры сам Господь был лишь служителем нации.

Судите сами. Вот что Петлюра писал в своей статье о патриотизме: «Вдохновенный, величавый облик Христа, могучая личность Будды, светлое лицо Сократа — эти величественные образы предстают перед нашими глазами как символы неземной любви к своему народу, как исполины — защитники счастья, славы и расцвета родных наций»[654]. Это не оговорка, а важная для Петлюры мысль, которую он пытается обосновать. Христа, Будду и Сократа он призывает на подмогу идее национального единства: «Если бы Христос, Будда или Сократ боролись за счастье только части своей нации, тогда их учение не привлекало бы так много людей и слова их не были бы такими величественными»[655]. Христа Петлюра представил еврейским националистом, Сократа — то ли афинским, то ли общегреческим. И даже Будду чаша сия не миновала.

Читая статьи и речи Симона Петлюры, сравнивая его слова и поступки, понимаешь, насколько точную характеристику дал ему этнограф, политик и дипломат Николай Могилянский: «Симон Петлюра — трагический символ современной Украины <…>, это упертый хохол, в чем-то даже тупой, недоучка и самоучка, но человек настырный, с характером и с громадным честолюбием, отравленный ядом власти, которая случайно свалилась ему в руки. Он не теоретик и не мыслитель, но он один умел организовывать и действовать»[656].

Ученые спорят, был ли Петлюра антисемитом. К этому вопросу мы еще вернемся. Но, вне всякого сомнения, он был настоящим русофобом, причем с годами это чувство у него, кажется, только крепло. Московщина (Россия), белая или красная, царская или большевистская, была в его глазах непримиримым врагом украинской государственности, да и о москалях писал, случалось, такое, что я и цитировать не хочу. Противно. Правда, Петлюра допускал, что когда-нибудь появятся на свет и «благородные москали»[657], но только в будущем.

Между тем ради дела Петлюра готов был сотрудничать и с «москалями». На формирование украинской армии смотрел более прагматично, чем его коллеги по правительству и Раде. Читатели «Белой гвардии», зрители «Дней Турбиных» не поверят, но в 1917-м Петлюра предложил принять в новое украинское войско 25 000 русских офицеров, оставшихся без работы. В то время по улицам города бродили «угрюмые толпы офицеров бывшей русской армии, ища себе заработка и службы. Полуголодные, влача нищенское существование, без кокард, погон, шпор и других отличий, ходили доблестные участники великой войны, георгиевские кавалеры, часто израненные, искалеченные, ища какие-либо занятия, предлагая за гроши свой труд»[658].

Молодые украинские правители не хотели принимать на службу «москалей», не знавших мовы и не воспринимавших Украину всерьез. Но Петлюра был дальновиднее своих коллег по Раде и Генеральному секретариату. Начальником штаба Петлюра сделал русского генерал-майора Бориса Павловича Бобровского[659]. Петлюра предлагал остаться в Киеве даже корниловскому полку, собираясь с его помощью навести в городе порядок. Но командир, полковник Неженцев, увел корниловцев на Дон[660].

Петлюра смотрел на русских офицеров как на военспецов и в этом предвосхитил Ленина и Троцкого. Кроме того, он завел хорошие связи во французской миссии, с ним считались как с человеком, у которого есть реальная власть.

Все это напугало Грушевского и Винниченко. Своими первыми врагами они все еще видели «контрреволюционеров», монархистов и очень боялись появления нового Бонапарта — как бы этот худой и энергичный человек во френче не стал украинским диктатором. А Петлюра и в самом деле начал вести себя как диктатор. Он предложил Раде воинский устав для украинской армии. Командиров не выбирают, а назначают. За дисциплиной следят не солдатские комитеты, а офицеры. Устав был разумный, но украинские социалисты решили, будто устав угрожает достижениям революции. Рада отвергла устав, но Петлюра все равно разослал его по украинским частям — и тут же был снят с должности, как превысивший полномочия. На его место был назначен Микола Порш. Бывший адвокат, один из лучших партийных ораторов, настоящая звезда войсковых съездов, Порш, помимо всего прочего, был переводчиком Маркса на украинский язык. Вот только военного дела совершенно не знал.

Первые выстрелы

Война большевистского Петрограда с Киевом развертывалась постепенно. Войск у Рады было совсем немного, но их было мало и у большевиков, Октябрьский переворот окончательно подорвал и без того низкую боеспособность армии. В Петрограде еще с довоенных времен хранились огромные запасы спиртного, почти не востребованного из-за ограничений времен мировой войны. Теперь эти запасы искали и успешно находили. После штурма Зимнего дворца в распоряжении революционных солдат и матросов оказалось настоящее Эльдорадо — громадные винные погреба, заполненные бутылками и бочками. Коллекционные вина и коньяки лились рекой. Не клеветник, враг советской власти, а первый комендант Зимнего — большевик Антонов-Овсеенко признавал: «Преображенский полк, неся караул у этих погребов, спился окончательно. Павловский — наша революционная опора — также не устоял. Посылались караулы из смешанных частей — перепивались. <…> Посылались броневики разгонять толпу — команда их после некоторого променада также начинала подозрительно шататься. <…> Пробовали замуровывать входы — толпа проникала сквозь окна, высадив решетки, и грабила запасы. Пробовали заливать погреба водой — пожарные во время этой работы напивались сами»[661].

С винными погребами покончили, как ни странно, военные моряки и солдаты Финляндского полка (преимущественно анархисты). Их революционная сознательность оказалась сильнее любви к спиртному. Бутылки были разбиты, бочки изрублены, драгоценные вина вылили в Неву. Но победа досталась дорогой ценой: «Гарнизон почти целиком развалился. Красногвардейцы надорвались на караульной службе»[662].

Войска большевики собирали с бору по сосенке. В декабре 1917-го в Харьков прибыли отряды матроса-балтийца Николая Ховрина, матроса-черноморца Андрея Полупанова (он был родом из шахтерской Макеевки, сыном рабочего-горняка), командира петроградских красногвардейцев Рудольфа Сиверса, московские красногвардейцы капитана Павла Егорова. Командовал этими войсками Владимир Антонов-Овсеенко.

В Харькове до начала января сохранялось двоевластие. Там было «сильное украинское влияние»[663]. Наряду с большевиками в городе стояли войска, верные Центральной раде и киевскому правительству. Харьковские большевики во главе товарищем Артёмом (Сергеевым) не только были не в курсе планов командования, но и пытались предотвратить конфликт между украинцами и русскими большевиками. Когда Сиверс арестовал украинского коменданта Харькова Николая Чеботарева, Артём добился его освобождения[664]. Этот большевик, «ссылаясь на особое положение на Украине в связи с национальным вопросом», требовал вообще прекратить «всякие действия против радовцев»[665].

Только 10 января 1918-го большевики наконец-то разоружили верный Раде 2-й Украинский полк (бывший 28-й), пока его командир, атаман Емельян (Омелько, Омелян) Волох смотрел в городском театре комическую оперу «Запорожец за Дунаем». Волоху удалось бежать из Харькова вместе с небольшим отрядом и присоединиться к созданному Петлюрой Гайдамацкому кошу Слободской Украины. Эту будет одна из лучших, элитных частей будущей петлюровской армии.

Судьба разоруженных украинцев не менее интересна. Двадцатитрехлетний большевик Виталий Примаков предложил им поступить к большевикам на службу. Семьсот человек отказались. Их гуманный Примаков отпустил по домам. Триста пошли к большевикам добровольцами. Из них Примаков сформирует 1-й курень червонного казачества. Вскоре курень развернут в полк, а еще позднее — в бригаду. Так началась история червонного казачества, одной из прославленных частей будущей Красной армии. Изначально червонные казаки были в основном пехотинцами, но уже в январе 1918-го Примаков собрал конный полк из двух сотен (конной и конно-пулеметной)[666].

Забытый полководец

Войска Антонова-Овсеенко назывались Южным революционным фронтом. Он был развернут в первую очередь против генерала Каледина. Борьбой с ним и занялся Антонов-Овсеенко, а войну против Центральной рады поручил своему начальнику штаба подполковнику Михаилу Муравьеву.

На Украине имя Муравьева хорошо известно. Это один из главных антигероев украинской истории, такой исторический Саурон или Волан-де-Морт Украины, злейший ее враг. А в России Михаил Артемьевич Муравьев забыт. Даже сведения о внешности Муравьева скупы и фрагментарны. Антонов-Овсеенко упоминает его короткую стрижку. «Бледный, с неестественно горящими глазами на истасканном, но все еще красивом лице», — так описывает Муравьева царский и советский генерал Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич.

Роду наш Муравьев был не дворянского — сын крестьянина-бедняка из Костромской губернии. В детстве трудился пастухом, но пошел в сельскую школу, а окончив ее — в уездную, затем — в Новинскую учительскую семинарию, что в соседней Ярославской губернии. Эта семинария, между прочим, располагалась в бывшем имении писателя Александра Сухово-Кобылина.

Семинария готовила будущих сельских учителей, права на поступление в университет ее выпускники не имели. Для амбициозного молодого человека учительская семинария могла стать карьерным тупиком. Но в семинарии крестьянский сын Михаил не удержался, его выгнали из-за драки. Возвращаться в родное село, к овцам, коровам и свиньям, к тяжелому и честному труду, пятнадцатилетний мальчик не захотел. Он отправился в Санкт-Петербург. Без документов, без денег, без знакомств и рекомендательных писем. Поступок авантюриста, но фортуна вознаградит Муравьева за смелость. Там, в Петербурге, Михаил познакомится с полковником Александром Петровичем Михневичем, столоначальником Главного управления военно-учебных заведений.

Михневич был, по всей видимости, неординарным человеком. В свободное от службы время он писал, даже печатался в журналах. Среди сочинений Михневича — пьеса «Архангельский мужик» (о жизни Михаила Ломоносова), биографическая трилогия «Жизнь и смерть Пушкина», историческая хроника «Основание Петербурга» и, конечно же, стихи. Их он, правда, издавал под псевдонимом А. Тамбовский. Названия его поэтических сборников довольно однотипны: «Море любви», «Безграничное море любви», «Проклятие любви». «Его книги смущают меня в окнах книжных магазинов, а рецензий об них я не встречал вовсе»[667], — писал о Тамбовском-Михневиче Валерий Брюсов.

Интересно, что, сочинитель стихов о любви, полковник (позднее дослужится до генерал-лейтенанта) не был женат, а почти вся его служба прошла в закрытых военных учебных заведениях (офицер-воспитатель кадетского корпуса, инспектор классов и т. д.) или в системе управления ими. Где такой человек мог познакомиться с бывшим пастухом, сказать не берусь. За услугу в каком-то «весьма деликатном деле» Михневич пристроил Муравьева в Первый Санкт-Петербургский кадетский корпус. Тот самый кадетский корпус, что был основан еще при Анне Иоанновне, где учился Суворов, а позднее — многие герои 1812 года.

После корпуса Муравьев окончил юнкерское училище и считался весьма перспективным офицером. Однажды он участвовал в больших маневрах. Поручик Муравьев был в Южной армии великого князя Сергея Александровича. Ей противостояла Северная армия военного министра генерала от инфантерии Алексея Николаевича Куропаткина. Армия Куропаткина учебную войну проиграла, причем сам командующий попал в плен. И взял его в плен как раз Михаил Муравьев. Так его имя впервые сделалось известным в армии.

В молодости Муравьев был замечательным танцором, «дамским сердцеедом» и дуэлянтом[668]; последнее его едва не погубило. На дуэли он убил человека, но отделался всего лишь полутора месяцами гауптвахты. С началом Русско-японской войны молодой и честолюбивый офицер отправился в действующую армию. На войне получил свои первые награды (ордена Св. Анны и Св. Владимира) и был тяжело ранен в голову. Ранение это сказалось на его дальнейшей судьбе, на его характере. Очевидно, Муравьев и от природы был человеком жестоким, агрессивным, что в порядке вещей для военного. Но после ранения Муравьева годами мучили сильнейшие головные боли, по ночам снились кошмары. Все это так или иначе влияло на его психику, на его поведение. Тем не менее после Русско-японской войны служба у него шла своим чередом. Муравьев преподавал фехтование и гимнастику в Казанском пехотном училище, женился, орденами его не обходили.

С первых недель мировой войны Муравьев был на фронте, но опять получил тяжелое ранение. Его лечили в Царскосельском госпитале, где медсестрами были сама императрица и великие княжны. Там капитан Муравьев потребовал водки, ему отказали: сухой закон. И капитан устроил скандал: «За них кровь проливаешь, а им чарки водки налить жалко!»

С тех пор карьера Муравьева пошла под гору. На фронт его больше не посылали. Отправили служить во 2-ю Одесскую пехотную школу прапорщиков. Но учить юнкеров Муравьев не хотел и вскоре перессорился с начальством и с коллегами. Его переводили с места на место: то в столичный Петроград, то в уездный Кременчуг, — Муравьев же, честолюбивый, энергичный, несомненно пассионарный человек, мечтал о другой жизни.

Февральская революция дала шанс переменить судьбу, вернуть ускользнувшую удачу. Муравьев одним из первых предлагает организовать добровольческие ударные батальоны («батальоны смерти»), чтобы укрепить разлагавшуюся армию. К идее отнеслись с интересом и Брусилов, и сменивший его Корнилов. Батальоны формировались и погибали под германским огнем, Муравьев получил звание подполковника. Но он мечтал о большем, а большего не давали. Обиженный на Временное правительство и лично на Керенского, Муравьев предложил свои услуги большевикам.

Сам Муравьев большевиком не был, он называл себя эсером. Однако доподлинно не известно, был ли он на самом деле членом этой партии. Муравьев, по свидетельству Люсиль Цвангер, называл эсеров «просто „дрянью“»[669].

Наталья Лисовская, член политотдела 1-й Революционной армии, приехала в Москву, к знаменитой Марии Спиридоновой. Спиридонова дала Лисовской две справки («удостоверения»), что Муравьев не член ЦК партии левых эсеров и не числится в Петроградском отделении партии. Состоял ли Муравьев в каком-то другом отделении партии, так и не выяснено, да и саму справку у Натальи Лисовской украли в московском трамвае[670].

Атаман Григорий Семенов вспоминал, как летом 1917 года Муравьев говорил ему: «Подождем лучше, пока большевики повесят все Временное правительство, а мы с вами потом вешать будем большевиков»[671]. Так что большевики имели все основания Муравьеву не доверять. Но когда войска генерала Краснова возьмут Гатчину и будут угрожать Петрограду, Ленин назначит Муравьева командующим Петроградским гарнизоном и военным округом. Результат превзошел все ожидания. Муравьев привел в боевую готовность разложившийся и, казалось, уже ни на что полезное не способный гарнизон: «…ему удалось заставить офицеров работать, восстановить аппарат окружного штаба и пустить его в ход»[672], — вспоминал Антонов-Овсеенко.

Офицеры выполняли приказы командующего, солдаты начали исполнять приказы офицеров, чего уже давно не случалось. Петроград отстояли, но к Муравьеву большевики все равно относились с подозрением. Люди образованные, они помнили о Бонапарте. Вскоре Муравьева сняли с должности, но служба для него нашлась тотчас. Антонов-Овсеенко, назначенный командовать Южным фронтом, сказал Ленину, что хочет взять Муравьева начальником штаба. Ильич явно не был доволен: «Берете на Вашу ответственность»[673].

Наполеон, Нерон или Дон Кихот?

Лучшего полководца у большевиков в то время не было и быть не могло. Старые генералы и офицеры предпочитали сидеть по домам, самые обнищавшие уже торговали на базарах, выменивали штаны с лампасами на крупчатку и керосин. Выходить к солдатам они просто боялись. Никто не хотел оказаться на месте адмирала Непенина, убитого выстрелом в спину в самом начале революции, или генерала Духонина, которого совсем недавно всё те же революционные матросы закололи штыками.

Морально-психологическое состояние войск было хуже некуда. Приказы командиров не только обсуждали, но часто не выполняли или обжаловали через военные комитеты. Повальное пьянство стало явлением обыденным.

Минский отряд Рейнгольда Берзина вышел из Гомеля и начал наступать на Черниговщину. На станции Дочь им дали отпор украинский бронепоезд и две роты юнкеров. В авангарде у Берзина были матросы. Они еще не научились воевать на суше и к тому же были сильно пьяны, а потому шли на пулеметы в полный рост[674]. Разумеется, матросы понесли большие потери и были разбиты.

В армии Муравьева было немало анархистов. Длинноволосые (была у них такая мода), причудливо одетые в конфискованные у буржуев наряды, они наводили ужас не столько на врагов, сколько на мирных жителей. Анархисты Донбасса создали собственную боевую часть. Она называлась очень грозно: боевой отряд Донской федерации «Мертвая голова»[675]. Сам Муравьев признавал, что среди ее бойцов было человек пять идейных, «а все остальные — попросту уголовный элемент»[676]. Эта «Мертвая голова» обложила население украинского городка Яготин (на Черниговщине) особой контрибуцией в 6000 рублей, угрожая истребить «жителей мечом и огнем»[677]. Жители пожаловались Муравьеву, тот контрибуцию отменил. Этим он возмутил анархистов. «Какое право вы имели отменить наше распоряжение?» — искренне не понимали они.

Начальником контрразведки у Муравьева был анархист Зелинский[678], начальником одного из санитарных поездов революционной армии — анархист Розенкампф, «отличавшийся большой храбростью: бросал раненых и шел сражаться»[679]. Офицеров заменяли полевые командиры, атаманы, которые часто сами набирали себе солдат. Знаменитая Маруся Никифорова служила в армии Муравьева простым бойцом броневика[680], а к весне 1918-го в ее распоряжении будет уже отряд в 120 штыков.

В Харькове сводный петроградский отряд Ховрина «совершенно разложился на почве реквизиций, обысков и арестов»[681]. Железнодорожная станция была «забита солдатами, едущими с фронта самовольно»[682], то есть дезертирами.

Большевики объявили социалистическую Раду «буржуазно-помещичьей», но далеко не все солдаты верили этому откровенному вранью и в бой идти не хотели. Части одна за другой отказывались повиноваться и уходили с фронта. Нередко случалось и так: в нужный момент паровоз или броневик почему-то ломался, выходил из строя. Машинист или водитель только разводили руками.

В такой обстановке Муравьев показал себя выдающимся командиром. Он просто и эффективно использовал старый добрый принцип кнута и пряника. Когда очередной раз остановился паровоз, командующий приказал: «Если через 15 минут паровоз не будет отправлен — расстреляю»[683]. И паровоз починили. Когда у Муравьева испортился автомобиль, шоферу он тоже пригрозил расстрелом[684].

За неисполнение приказа — расстрел. Таково было правило Муравьева. Ответственность была индивидуальной и коллективной. Однажды 8-я рота 11-го Сибирского стрелкового полка отказалась идти в бой и перестала подчиняться приказам командующего. Солдаты заявили, что будут слушаться только командира полка или комиссара. Муравьев им ответил так: «Я сейчас же вышлю броневик с матросами и красногвардейцами и расстреляю вас до одного человека»[685]. И солдаты пошли в бой.

О субординации позабыли еще весной 1917-го. Рядовые не отдавали честь, курили в строю. Штатские тоже перестали относиться к начальству с почтением. Как-то на станции Гребенка некий железнодорожник похлопал Муравьева по плечу. Тот не стерпел фамильярности: «Скажите ему, что если он еще раз осмелится положить руку на плечо главнокомандующего, то будет убит»[686]. Муравьев вообще был щедр на приказы о расстрелах, а его действия отличались не только жестокостью, но даже какой-то истеричностью. Однажды он крикнул Виталию Примакову: «Как ты смеешь мне возражать?!» Примаков в царской армии не служил, что такое субординация — еще не усвоил, а потому ответил командиру спокойно и дерзко: «Потише, Муравйов». Тогда Михаил Артемьевич одной рукой схватил Примакова за горло, другой начал доставать браунинг. От верной гибели Примакова спас капитан Павел Егоров. Он просто оттащил Муравьева от Примакова. Командующий в ярости кричал: «Арестовать его, отвести в арестантский вагон». Примакова обезоружили и повели к вагону. Но тут Муравьев опомнился и велел Примакову вернуться. Извинился, отдал ему оружие и расцеловал. Примаков не без оснований решил, что имеет дело с человеком неуравновешенным, чрезвычайно нервным и попросту ненормальным[687]. Впрочем, именно Муравьев первым вольно или невольно ввел в армии манеру нарочито грубого, хамского, жестокого обращения с подчиненными, которую будут перенимать у него другие красные командиры. Так, Дмитрий Жлоба, уже став комдивом, мог выпороть плеткой даже командира полка[688].

«Вообще у Муравьева были планы Нерона»[689], — говорил на следствии большевик Сергей Моисеев. Не совсем понятно, что именно имел в виду товарищ Моисеев. Муравьев все же не поджигал Киева, не участвовал ни в состязаниях, ни в публичных оргиях. И все-таки нельзя не отметить: Муравьева, как и многих удачливых военачальников времен Гражданской войны, сравнивали с Наполеоном. Но вот сравнения с Нероном удостоился, кажется, он один[690].

Однажды Муравьев разозлился на нерасторопность своей секретарши и пригрозил отдать ее «на изнасилование солдатам»[691]. Таким же наказанием он пригрозил телеграфистке, что передала в Киев сообщение о приходе большевиков.

В смутное время революции жизнь военачальника часто зависела от личной охраны, и уж на своих телохранителей Муравьев не скупился. Его личную охрану составляли матросы и красногвардейцы, точнее, как выразился Ефим Исаакович Лапидус, «сливки красногвардейцев, которым место по-настоящему на виселице или по меньшей мере в тюрьме. Все его чины были настоящими разбойниками»[692].

Муравьев передвигался в специальном поезде из пятнадцати вагонов, где между прочими были вагон-салон и вагон-ресторан — роскошь, о которой уже забыли командующие. Зато в бою Муравьев подавал пример солдатам. Лично садился за пулемет, под артиллерийским огнем поднимал в атаку цепь бойцов, как это было при штурме Киева. «Его сухая фигура, с коротко остриженными седеющими волосами, с быстрым взглядом, — мне вспоминается всегда в движении, сопровождавшемся звяканьем шпор, — писал Антонов-Овсеенко. — Его горячий взволнованный голос звучал приподнятыми верхними тонами. Выражался он высоким штилем, и это не было в нем напускным. Муравьев жил всегда в чаду и действовал всегда самозабвенно. <…> Своим пафосом он напоминал Дон Кихота…»[693]

Вероятно, Михаил Муравьев не был выдающимся стратегом. Его действия часто были рассчитаны лишь на удачу, на эффект внезапности. Киев он будет штурмовать, не имея никаких разведданных — разведку в своей армии он так и не наладит. Но сила Муравьева была в другом. Бесстрашный, честолюбивый, энергичный и предприимчивый, он сумел превратить почти небоеспособную массу в армию. Для зимы 1917–1918 года это было настоящим подвигом, на какой оказались не способны прославленные русские генералы, герои мировой войны.

Муравьевская армия

Трудно сказать, как правильно называть войско Муравьева. Рабоче-крестьянской Красной армии еще не было даже на бумаге. Формально существовала старая Русская армия, хотя воинские звания уже были отменены. В документах Муравьева иногда называют «бывшим подполковником», иногда просто «подполковником», иногда, по ошибке, «полковником». Себя он гордо именовал «главнокомандующим» или просто «командующим армиями».

В ходе наступления на Киев Муравьев соединил свои войска в два отряда, которые получили пафосное название «революционных армий». Первую армию возглавлял капитан Павел Егоров, кадровый русский офицер. Он привел на Украину одну из самых боеспособных частей — московских красногвардейцев. Кроме них в рядах 1-й революционной сражались отряды красногвардейцев из Петрограда, Твери, Брянска, Харькова, с Донбасса. Отрядом красногвардейцев из Макеевки командовал большевик Дмитрий Жлоба[694], будущий герой Гражданской войны, командир Стальной дивизии, соратник Ворошилова и Буденного. Вот как выглядели красногвардейцы Донбасса в самом начале украинской кампании: «Их было 500–600 человек, большей частью пожилых рабочих. В шахтерской рваной одежде, в изорванных лаптях, совершенно черные от угольной пыли, с изнуренными лицами стояли на морозе пролетарии Донбасса. Сгорбившись от холода, засунув руки в рукава, они крепко прижимали к груди винтовки, готовясь к бою с врагом»[695].

Иначе выглядели московские и петроградские красногвардейцы. Их происхождение и возраст были хорошо изучены еще советскими историками. Состав «экспедиционных» отрядов красной гвардии заметно отличался от состава участников октябрьского переворота и октябрьских боев в Москве. На украинский и калединский фронты отправилась почти исключительно рабочая молодежь. Так, из 710 красногвардейцев Выборгского, Василеостровского и Петроградского районов Петрограда только три человека были старше сорока лет, подавляющее же большинство (62,4 %) — молодые рабочие до двадцати трех лет, пришедшие на заводы во время мировой войны[696]. Среди них 38–40 % были членами партии большевиков. Передо мной фотография: красногвардейцы Петрограда накануне отправки на фронт, середина декабря 1917 года. Небольшой отряд. Все вооружены винтовками, у некоторых есть и шашки, револьверы, многие перепоясаны пулеметными лентами. Одеты добротно: шинели, зимние шапки, папахи. Почти все лица очень молодые. Два усатых красногвардейца постарше (лет тридцати) позируют рядом с пулеметом: «Несмотря на молодость участников красногвардейских экспедиций, члены их отличались высокой классовой сознательностью и организованностью»[697], — писал советский историк Виталий Иванович Старцев.

Муравьев именно эту армию, три тысячи бойцов, считал своей главной ударной силой. Красногвардейцев он ставил гораздо выше солдат регулярной армии, хотя далеко не все они имели боевой опыт. Но зато это были стойкие, нередко идейные люди, которые искренне шли воевать «за власть Советов». Командующий заботился о них. Уже в конце января красногвардейцы будут одеты в новенькие шинели с военных складов. «Первая армия обута, одета и восхваляется Муравьовым, вторая наоборот», — утверждала секретарь ревкома 1-й армии Люсиль Цвангер[698].

2-й революционной армией командовал поручик Рейнгольд Берзин (из латышских стрелков). Она состояла из полков старой Русской армии — 60-го Сибирского, 11-го Сибирского, 12-го Туркестанского, 436-го Новоладожского, 268-го Пошехонского, отряда матросов-балтийцев мичмана Яковлева, Минского революционного отряда прапорщика Афанасия Ремнёва[699], который командовал авангардом этой армии.

Вторая армия была лучше вооружена, солдаты имели боевой опыт, но дисциплина там была куда хуже красногвардейской. «Я страшно измучился с тех пор, как ко мне присоединилась регулярная армия Берзина, — сообщал Муравьев Антонову-Овсеенко. — Начиная с командующего армией и кончая солдатом — полная распущенность»[700]. Командиры просто боялись своих солдат[701]. Всеми делами заправляли полковые комитеты. В армии командиров уже давно выбирали, но Муравьев решил и с этим покончить: «Вот вам начальник, слушайтесь его»[702], — велел он солдатам, опешившим от столь «старорежимного» приказа. «Диктатура пролетариата во мне»[703], — заявлял Муравьев, пытаясь поставить идею единоначалия на прочную большевистскую основу.

Муравьев обещал вовсе отменить выборное начало в армии, хотя такой возможности у него не было. Ликвидировать солдатские советы (комитеты) Муравьев не мог, но он старался, насколько возможно, игнорировать их, лишить авторитета и реальной власти. Для этого одних расстрелов было мало: жестокость следовало дополнить щедростью, кнут — пряником, иногда — в буквальном смысле. Бойцам помимо основного пайка начали выдавать лакомства: «Мёд, конфеты, пряники»[704]. Даже зажиточный крестьянин сластями не был избалован, а солдат о таком дополнении к пайку и не мечтал[705]. Муравьев ничего не жалел для своих бойцов. Говорил, что «разграбит всю Полтаву, а колбасы для солдат достанет»[706].

Хотя важнее, конечно, было денежное жалованье и регулярные раздачи наградных. Армия Муравьева была неплохо обеспечена деньгами. К тому же на каждый «освобожденный» город Муравьев накладывал контрибуцию. Ее должны были выплачивать буржуи, на свое несчастье не успевшие эмигрировать. С буржуазии одного только Киева взяли 10 000 000 рублей, 5 000 000 с Полтавы, 1 000 000 с Елизаветграда[707] и т. д. За сбор денег отвечал начальник тыла муравьевской армии Александр Беленкович. По свидетельству Примакова, Беленкович велел то одному, то другому буржую: «Изволь нести деньги завтра. Не принесешь, тогда я тебя…»[708] Правда, не ясно, входили эти поборы с отдельных буржуев в общую сумму контрибуции или начальник тыла выбивал еще какие-то дополнительные средства.

Деньги щедро раздавали красногвардейцам, солдатам, матросам. Причем Муравьев больше всего давал именно матросам, считая их самыми ценными, — по 500 рублей. Красногвардейцы и артиллеристы получали по 100 рублей, солдат Муравьев ценил меньше. Даже за взятие Киева им начислят только по 20 рублей, и лишь после всеобщего возмущения солдатам все же раздадут по сотне. За ранение давали 500 рублей, семьям погибших обещали выплатить по 1000 рублей[709].

Орденов и медалей у Муравьева не было, их тоже заменяли деньгами. За отличия в бою и за хорошую работу — премировали. Так, за починку броневика платили 1000 рублей. «Я всех дельных людей награжу деньгами и обеспечу их»[710], — говорил Муравьев.

Кроме пайка, лакомств, обмундирования, денег Муравьев использовал еще один древний вид материального поощрения — разрешил грабить. Грабили мирное население, обыскивали трупы убитых врагов.

Из свидетельских показаний заместителя председателя комитета 1-й революционной армии Сергея Коптелова: «Муравйовский порядок расстрела был такой. Ведут красногвардейцы 4 или 5 человек <…> на открытое место, расстреливают и тут же снимают [с убитых] сапоги, выворачивают карманы. Лежит человек 30 расстрелянных, и все разутые и раздетые. Расстрелы стали переходить в личные интересы: убьет, снимет часы или вроде того»[711].

Пожалуй, правильнее всего и будет называть это войско именно «муравьевской армией». Муравьев создал ее, Муравьев считал ее чем-то вроде своей собственности: «…если армия мне не будет доверять, то я ее распущу или же уйду и где-нибудь наберу новую»[712], — говорил он. Это слова кондотьера, а не революционного командарма. Но ведь и войско Муравьева напоминало большой отряд ландскнехтов. Уже в феврале 1918-го Муравьев начнет создавать отряды из пленных немцев и австрийцев. Он принимал в армию «людей, не имеющих ничего общего с социализмом»[713]. И в этом Муравьев предвосхитил (а скорее всего, и вдохновил) Троцкого на создание «интернациональных» частей из венгров, немцев, эстонцев, китайцев. Впрочем, даже идейные бойцы нередко понимали классовую борьбу именно как узаконенное насилие над буржуазией, как разрешение грабить «классовых врагов» и сводить с ними счеты.

Как бы там ни было, Михаил Артемьевич сумел создать из разношерстных и давно забывших о дисциплине головорезов боевую силу, самую эффективную на Украине того времени. Солдаты, матросы, красногвардейцы поверили в него как в боевого командира. «Все-таки он гремел — Муравйов, „муравйовская армия“»[714], — вспоминал старый большевик Прокопий Афоничев, командир 1-го Московского отряда красной гвардии[715].

Дорога на Киев

Уже в первых битвах Гражданской войны большевики использовали стратегию, которая позднее не раз принесет им успех. Начинали с интенсивной пропаганды на территории противника, устраивали народные волнения, провоцировали восстания и мятежи. Так они подрывали тыл противника, дезорганизовывали управление, деморализовали войска. Все это облегчало их наступление.

В первую половину января войска Муравьева и Антонова-Овсеенко шли от успеха к успеху. Заняли стратегически важную станцию Лозовая, несколько раз переходившую из рук в руки, вытеснили украинские войска с Донбасса. В Мариуполе и Екатеринославе вспыхнули подготовленные большевиками восстания, на помощь повстанцам успели прийти муравьевские войска. Двигались стремительно — на поездах. Прибывали на вокзал, выпрыгивали из вагонов и быстро захватывали город. Это была так называемая эшелонная война, изобретение все того же Муравьева. Правда, вскоре украинцы найдут против такой войны средство — станут просто разбирать железнодорожные пути перед наступающим противником. Но муравьевцы успеют захватить большую территорию с многочисленным населением.

Потери были ничтожными, потому что сопротивления почти не встречали. Небольшой отряд московских красногвардейцев захватил город Сумы: первым делом заняли железнодорожную станцию, городскую думу, государственный банк, типографию и редакцию местной газеты. Украинские части разоружили. Сопротивление попытался оказать только командир артиллерийского дивизиона поручик Бондаревский. Его тут же расстреляли, а его бойцов распустили по домам. Вот и вся война.

Полтаву должны были защищать военное училище и полк Богдана Хмельницкого. Этот полк еще недавно считался лучшей боевой частью украинских вооруженных сил, пока им командовал штабс-капитан Владимир Ластовченко (укр. Ластівченко), кадровый офицер русской армии и «свидомый» украинец: «…мужество, храбрость, любовь к Отечеству быстро сделали офицера чрезвычайно авторитетным командиром в глазах богдановцев, которые были полностью ему преданы»[716]. Но однажды Ластовченко ужинал в ресторане гостиницы «Европейская». В вестибюль пришел полтавский анархист Дунайский и попросил офицера выйти к нему. Ластовченко вышел, и тогда Дунайский без лишних разговоров его застрелил.

Между тем личность командира играла решающую роль в боеспособности полка. Скоро богдановцы утратили прежнюю дисциплину. Солдаты начали пить, гулять, громить магазины и склады.

Богдановцев отозвали назад в Киев. Но оставшиеся в Полтаве украинские части были еще хуже, они совершенно не были готовы ни к бою, ни к обороне города. Их захватили врасплох. 6 (19) января 1918 года на вокзал прибыл муравьевский бронепоезд — точнее, блиндированный поезд[717]. Его смастерили за два дня на станции Синельниково. Командовал бронепоездом матрос-черноморец Андрей Полупанов. Большевиков встречали… местные красногвардейцы, которые присоединились к муравьевцам и приняли участие в захвате города. Впрочем, десятка два юнкеров устроили засаду тут же, на вокзале, и обстреляли матросов. Бойцы товарища Полупанова забросали их гранатами.

Червонные казаки Примакова заняли телефонную станцию и здание губернского правления. Омелян Волох, стоявший в Полтаве со своим отрядом, бежал почти до самого Киева. Сопротивление оказали только юнкера, но и они вынуждены были сложить оружие под ураганным огнем большевиков и анархистов. Оборонявшиеся потеряли 98 человек, армия Муравьева — всего одного матроса и несколько раненых[718].

В Константинограде было еще проще. Егоров с тремя тысячами красногвардейцев окружил город. Батальону («куреню») богдановцев оставалось героически умереть или сдаться. Богдановцы предпочли второе. Так Полтавщина вслед за Харьковщиной и Донбассом перешла под власть Советов. Та же участь ожидала и Черниговщину. Казалось, дорога на Киев свободна.

Самоликвидация украинской армии

Что же произошло с украинскими войсками? Новый военный министр Порш уверял правительство, что большевиков бояться не стоит, потому что на защиту Украинской республики с фронта придет сто тысяч украинских солдат.

Однако в реальности ситуация была совсем другой. На фронте оставалось много украинизированных частей, но их боеспособность была очень сомнительна. Им хронически не хватало офицеров, многими полками командовали прапорщики и подпрапорщики. В других полках офицеров хватало, но это были русские офицеры, которые пошли служить в украинизированные войска от безысходности: уж лучше «хохлы», чем большевики. Воевать за Украину по-настоящему они не собирались. А солдаты просто не хотели воевать, ни за кого не хотели. Из всех же партий лишь одна, большевистская, агитировала за скорейшее прекращение войны. Только большевики откровенно призывали солдат воткнуть штык в землю и разойтись по родным деревням, делить помещичью землю. После Октябрьской революции на фронте ликовали. Крики радости заглушали грохот боя.

Из воспоминаний командира женского батальона смерти Марии Бочкаревой:

«— Мир! Мир! — гремело в воздухе.

— Бросай фронт! Все по домам! Ура Ленину! Ура Троцкому! Ура Коллонтай!

— Землю и свободу! Хлеба! Долой буржуазию!»[719]

Но солдаты услышали, что женский батальон продолжает бой, и пришли в бешенство.

«— Кончай ее! Пора кончать с ними! У нас теперь мир! — неистовствовали они и со всех ног бросились в нашу сторону. Почти одновременно позвонил по телефону командир корпуса.

— Бегите! — было его первым словом. — Мы все пропали. Я сам удираю. Бегите в Красное Село!»[720]

Женский батальон воевал на Западном фронте, а на фронте Юго-Западном творились еще более удивительные дела. 13-й пехотный козацкий украинский полк во главе со своим командиром подпоручиком (!) Гусаренко оставил фронт и просто «исчез в неизвестном направлении»[721]. Солдаты 23-го пехотного козацкого украинского полка приняли решение отправиться в двухмесячный отпуск. Полковое имущество передали общественным организациям Винницы, оружие сдали в городской цейхгауз[722]. Командиры полков, «спасая жизнь, поразбежались кто куда»[723]. Популярность большевиков росла от недели к неделе. Простые солдаты, конечно, не очень разбирались в партийных программах. Они просто слышали: «…есть такие большевики, что за народ держут»[724].

Молодой рабочий Н. С. Хрущев, избранный в рутченковский Совет рабочих депутатов[725] (сам еще не большевик, в партию он вступит в 1918 году), агитировал за большевиков, прибегая к простым и доходчивым словам: «Никита Сергеевич популярно объяснил им, что большевики — это значит долой войну, долой министров-капиталистов, а шахты, заводы — все это будет наше, рабочих»[726].

Просто, ясно, убедительно выступал в Киеве большевик Ян Гамарник, будущий начальник политуправления Красной армии: «Мы, большевики, за мир без аннексий и контрибуций! Мир хижинам — война дворцам! Да здравствует товарищ Ленин!» После выступления рабочие и солдаты окружали его плотным кольцом, шли с площади, сомкнув ряды, с пением «Смело, товарищи, в ногу!»[727]. Украинский социал-демократ Исаак Мазепа с грустью признавал: «…в народной массе говорилось: мы все большевики»[728].

Большевики пользовались темнотой и наивностью мужиков в шинелях. Появился слух, будто Генеральный секретариат так назван, потому что там генералы заседают. Так молва приписала социал-демократу Винниченко и его коллегам генеральские погоны.

Из повести Бориса Антоненко-Давидовича «Печать»: «Я прекращаю ети сказки буржуазные!.. Довольна мы натерпелись от всяких там радов и енеральских секретареві…»[729] — заявляет солдат в потертой фуражке без кокарды. Скорее всего, дезертир, разагитированный большевиками.

Большевистские агитаторы старались не напрасно. Уже зимой 1917–1918-го украинские солдаты откровенно издевались над Радой, над украинскими интеллектуалами, что пытались построить украинскую государственность. Мужики хотели только оставить поскорее фронт и вернуться в родное село. Вернуться как можно скорее, чтобы не пропустить передел земли.

Из книги Константина Паустовского «Повесть о жизни»: «Из Чернобыля надо было ехать сорок верст на лошадях через сосновые леса и сыпучие пески. Лошади брели шагом. Поскрипывали колеса, от старой сбруи пахло дегтем. Возница — маленький „дядько“ в худой коричневой свитке — все спрашивал:

— Там в Москве, безусловно перед вами извиняюсь, ще не слышно, когда произойдет вселенское разрешение?

— Какое разрешение?

— Чтобы хлеборобам самосильно пановать над землей. А панов и подпанков гнать дрючками под зад к бисовой матери»[730].

Народ ждал раздела панской земли. Селяне начинали делить огромные латифундии Потоцких, Браницких, Сангушек, Уваровых, Горчаковых. Большевики этот раздел одобряли, одобряла и Рада. Но Рада стремилась все сделать по закону, без погромов, без насилия и, по возможности, выкупив землю у собственника (за счет государства, конечно). Вопрос о земле должно было решить Украинское учредительное собрание. А народ ждать «учредилки» не собирался и панов не жалел. В Гуляй-Поле местный совет во главе с анархистом Махно легко и просто решил эту проблему. Уже в сентябре 1917-го «трудящиеся Гуляйпольского района в своем дерзании стать полными хозяевами свободы и счастья в жизни <…>, за аренду помещикам не платили денег, взяли землю в ведение земельных комитетов, а над живым и мертвым инвентарем до весны поставили своих сторожей в лице заведующих, чтобы помещики не распродали его. Да удержали за собой контроль над производством…» — вспоминал Нестор Махно[731]. Это еще Нестор Иванович умолчал о методах «работы» с помещиками.

Агитаторы Рады взывали к патриотизму, к гражданскому долгу, говорили о батькивщине, но недальновидные и уставшие от войны крестьяне охотнее слушали большевиков. «Настроение войск (и украинских) сильно большевистское, и большевистски настроена деревня»[732], — писал из Полтавы академик Вернадский.

Самым сильным, самым авторитетным и удачливым большевистским агитатором стал Леонид Пятаков, старший брат уехавшего в Петроград (служить в Госбанке) Георгия.

Леонид почти всю войну сражался на германском фронте, был награжден четырьмя солдатскими Георгиями. Высшее образование в те годы открывало путь в офицеры, но Леонида, как человека неблагонадежного, в звании не повышали. Сейчас, в 1917-м, это оказалось большим плюсом. В Киевском гарнизоне он был самым популярным и самым авторитетным человеком. От природы деятельный, настоящий пассионарий, он все силы положил на агитацию в казармах.

Мы почти не знаем, как выглядел Леонид Пятаков тогда, в последние и самые важные месяцы своей жизни. С фотографий на нас смотрит строгий юноша в круглых очках, еще студент Киевского политехнического института. В 1917-м Леониду было под тридцать, а после трех лет войны он должен был выглядеть старше своих лет. Но не было, видимо, времени у товарища Пятакова перед фотографами позировать.

С лета 1917-го авторитет и влияние Леонида Пятакова стремительно росли, он оставил далеко позади своего брата — профессионального революционера Георгия. За четыре месяца бывший инженер и бывший солдат стал одним из самых влиятельных политических лидеров Киева. С августа он входил в Киевский комитет РСДРП(б), 27 октября возглавил Киевский ревком, в декабре избран во Всеукраинский ЦИК Советов (в Харькове).

Украинцы наблюдали происходящее с беспокойством, затем — с тревогой, с ужасом. В конце концов решили действовать.

Почти накануне Рождества, в ночь с 24 на 25 декабря, к усадьбе Пятаковых на Кузнечной улице пришли несколько вооруженных людей. Леонид, который на равных говорил с простыми солдатами, обычными мужиками, на самом деле жил в двухэтажном флигеле господского дома. В ту ночь там же ночевали брат Леонида Михаил Пятаков с женой, их сестра Вера, а также некто прапорщик Золотарев. От громкого стука в дверь все всполошились: «Мы украинские солдаты, будем делать обыск»[733], — послышалось из-за дверей. Понимая, что открывать смертельно опасно, Пятаковы решили связаться с Генеральным секретариатом. Михаил уже звонил по телефону, но то ли к аппарату никто не подошел, то ли нападавшие оказались расторопнее. Дюжие украинцы высадили двери. В дом ворвалось полтора десятка солдат, вооруженных шашками, револьверами и карабинами. На шинелях солдат не было знаков различия, зато многие носили папахи с красным верхом — так одевались казаки из куреня красных гайдамаков, недавно созданного Петлюрой. Один из солдат, впрочем, назвал себя «вольным казаком». А командиром этого отряда был некий хорунжий в фуражке с желто-голубыми лентами, в брюках с желтыми лампасами.

В доме солдаты устроили не обыск, а погром. Что не могли и не хотели взять с собой, разбивали или рубили шашками. Перерубили и телефонный провод. Мужчин стали бить прикладами, столкнули с лестницы вниз. Пытались дознаться, кто из них Леонид. Когда тот назвался, солдаты, избив Золотарева и Михаила Пятакова, увезли Леонида в неизвестном направлении. Увезли полуголым. Он едва успел накинуть пальто, а вместо сапог или ботинок обуть сандалии.

Только три недели спустя, 16 января 1918 года, неподалеку от станции Пост-Волынский нашли тело Леонида Пятакова. На голове — след от удара саблей или шашкой, ладони изрезаны, фаланги пальцев разбиты, на левой стороне груди огромная глубокая рана. Врачи, проводившие экспертизу, решили, что у еще живого Пятакова пытались вырезать сердце, а он хватался руками за шашку, пытаясь защититься[734]. Леонид Пятаков стал первой жертвой петлюровцев.

Рада дистанцировалась от этого преступления, украинские власти уверяли в своей непричастности, но вряд ли им многие верили. Георгий, узнав о смерти брата, дал клятву бороться за двоих. До победы коммунизма во всем мире, конечно.

Гибель Леонида Пятакова не остановила большевизации войск. У Рады не нашлось своего Муравьева, чтобы навести порядок. Микола Порш на роль военного руководителя явно не годился. Полковник Всеволод Петров был удивлен «пацифистско-плаксивыми» словами этого военного министра, которые совсем не соответствовали обстановке Гражданской войны. Порш так поссорился с генералом Скоропадским, что последний подал в отставку. Между тем его 1-й Украинский корпус мог бы стать основой вооруженных сил республики. Но Скоропадского и его корпуса в Раде боялись не меньше, чем большевиков: а вдруг устроит государственный переворот, разгонит Центральную раду? Командующий Киевским военным округом штабс-капитан Николай Шинкарь прямо говорил о Скоропадском: «Боимся, что он хочет стать гетманом!»[735]

И тогда Порш и Винниченко задумали превратить разваливавшуюся, но все же настоящую кадровую армию в «милиционную», в территориальное ополчение. Худшего времени для такой реформы нельзя было и представить.

Понять их безумные, самоубийственные действия невозможно, если не представить обстановку осени — зимы 1917 года. Дисциплина, субординация считались наследием проклятого царизма, «демократизация» армии — величайшим достижением революции. И украинским солдатам эти «достижения» очень нравились.

А ведь в распоряжении Рады были и офицеры, и генералы, и даже созданный еще при Петлюре Генеральный штаб во главе с генералом Бобровским. Но это были генералы без армии. Реального влияния на положение дел на фронте они оказать не могли. К тому же неясно было, кто кому подчиняется, кто кем командует? Скажем, командующий Киевским военным округом штабс-капитан Шинкарь или командующий войсками Левобережной Украины подполковник Капкан? При обороне Киева путаницы добавится — в дело вмешается комендант города Ковенко, человек решительный и отважный, но вообще не военный (по профессии — инженер).

Муравьев наступал на Киев с 8500 или 9000 бойцов. У Рады только на Левобережье Днепра было больше 16 000, а сражаться оказалось некому. Те полки, что не разбежались и еще не были разоружены большевиками, объявили о своем «нейтралитете».

«Мудрыми» действиями Порша и его товарищей по Раде и правительству вооруженные силы Украины были совершенно развалены.

Гайдамаки красные и черные

1

В разгар этой неудачной для Украинской республики войны Рада приняла историческое, хотя и явно запоздалое решение. Она издала свой последний, IV универсал. Свидомые украинские интеллектуалы в Киеве наконец-то отбросили все сомнения и объявили независимой Украинскую Народную Республику. Если бы такое решение было принято еще осенью 1917-го, оно, может быть, и вызвало бы массовое воодушевление. Но зимой 1918-го настроения переменились. I универсал был событием национального значения, и даже самые малограмотные украинцы это хорошо понимали. IV универсала они как будто и не заметили.

Тщетно Рада призывала в своем универсале «всех граждан независимой (cамостiйної) Украинской народной республики» «непоколебимо стоять на страже добытой воли и прав нашего народа и всеми силами защищать свою судьбу от всех врагов селянско-рабочей независимой Республики»[736]. В январе — феврале 1918 года сражаться с большевиками были готовы лишь две — три тысячи добровольцев.

В числе немногих надежных украинских частей были отряды вольных казаков, которыми командовал киевский комендант Ковенко. Вольные казаки Киева были сформированы по принципу красной гвардии и отличались от нее только политическими убеждениями. В отряды вольных казаков вступали националистически настроенные рабочие, мещане, студенты, к ним присоединялись и солдаты, покинувшие большевизированные части по политическим убеждениям. Всего в Киеве было около 600 вольных казаков — не хватит не только для обороны, но и для поддержания порядка в таком большом городе.

В ноябре 1917 года в Киеве появилась еще одна боевая часть — Галицко-Буковинский курень сечевых стрельцов. Командовали им бывшие сечевые стрельцы Евген Коновалец (командир) и Андрий Мельник (начальник штаба). Оба стали профессиональными военными и убежденными националистами. Своим товарищам они привили лучшие боевые традиции Императорского и королевского Украинского легиона. Курень сечевых стрельцов отличался хорошей боевой подготовкой и железной дисциплиной, столь редкой тогда на Украине. Но сечевых стрельцов тоже было мало — около 500 бойцов. Примерно столько же человек служили еще в одной элитной части — Гайдамацком коше Слободской Украины.

Кош (военный лагерь или отряд) — слово, появившееся еще во времена Запорожской Сечи. Слободской Украиной называли Харьковщину, которая уже переходила под контроль большевиков. Формированием коша занялся Симон Петлюра, оставшийся после своей отставки без работы. Цель — воевать за Слободскую Украину, освободить ее от большевиков. Начальником штаба у Петлюры стал штабс-капитан Александр Удовиченко, кадровый офицер русской армии, выпускник Николаевской академии.

Принимали в кош добровольцев, в основном солдат-фронтовиков, вольных казаков, студентов. Поскольку подавляющее большинство солдат в то время спешили вернуться в родные села, в кош шли исключительно идейные, убежденные бойцы. Многие носили национальную прическу — выбривали голову и отращивали чуб.

Впрочем, гайдамаки получали и жалованье. Петлюра раздобыл денег и на денежное довольствие, и на хорошую экипировку. Гайдамаки носили кожух (полушубок), дорогие хромовые сапоги и смушковые папахи с красным шлыком, вооружены были кавалерийскими карабинами[737]. По всему Киеву были расклеены плакаты с призывом вступать в кош и защищать Украину, но набрали первоначально не больше 200 бойцов. В курене красных гайдамаков воевал молодой поэт Владимир Сосюра, уроженец Дебальцева, будущий классик советской литературы.

Позднее в курень красных гайдамаков включили отряд Волоха. Со своими войсками он отступал еще от Харькова. Волох родился на Кубани, в семье иногороднего крестьянина с Харьковщины, долго жил на Донбассе, работал батраком, грузчиком, шахтером. Природа наградила его огромной физической силой и… даром живописца. В свободное от тяжелой работы время он учился в харьковской школе живописи Раевской и, как говорят, подавал большие надежды. Но мировая война прервала карьеру художника. Несостоявшийся живописец стал солдатом. Воевал с августа 1914-го, «освобождал» Галицию, сражался в Карпатах, участвовал в Брусиловском прорыве. Получил несколько тяжелых ранений, зато и в службе продвинулся необычайно. Война оказалась его призванием. В 1914-м он начал ее рядовым, а революцию 1917-го встретил уже штабс-капитаном (во время войны окончил школу прапорщиков, которая открывала путь к офицерским званиям). Наградами не обходили, вся грудь была в орденах. Было у него и георгиевское оружие, и орден Св. Георгия 4-й степени (не путать с солдатским георгиевским крестом, который у Волоха тоже был). Однажды в ночь с 8 на 9 сентября 1916 года под деревней Шумляны (Восточная Галиция) Волох с тремя взводами своей роты атаковал неприятельские окопы, занятые двумя ротами австрийцев, переколол штыками почти половину, остальных обратив в бегство, взял в качестве трофея пулемет и двоих пленных[738]. Этот отважный человек и георгиевский кавалер станет правой рукой Петлюры. Тот поручит ему командовать куренем (батальоном) красных гайдамаков, названных так за красный цвет шлыков на папахах.

В составе коша Слободской Украины был еще курень черных гайдамаков, укомплектованный курсантами 2-го военного училища. Его Петлюра сформировал следующим образом.

2

14 (27) января в Киеве узнали о новых поражениях украинских войск. На стратегически важной станции Ба́хмач муравьевцы разгромили Дорошенковский полк, черниговских вольных казаков и «курень смерти», причем в бою погиб командир дорошенковцев К. Хмелевский. В руки Муравьева попал важнейший железнодорожный узел. В тот же день другой отряд муравьевцев взял станцию Гребенка.

Поздним вечером 14 января 1917 года Петлюра и Удовиченко отправились на Подол, где размещалось созданное в сентябре 1917-го 2-е украинское юнкерское училище. Ни своей, ни служебной машины Петлюра и Удовиченко не имели, поэтому доехали на трамвае. Велели собрать юнкеров. Петлюра был опытным оратором и знал, как надо выступать на митингах. К тому же он и сам был явно взволнован, так что выступление было и хорошо продуманным, и вполне искренним.

«Будущее свободной Украины, юнкера, именно сегодня, а не потом или через год, судьба вашей Родины в ваших руках! <…> Четыре дня назад большевистская тирания разрушила последнюю надежду всех честных жителей Российской республики — разогнала Учредительное собрание в Петрограде! <…> Если большевики вступят в Киев, они также не дадут собраться Украинскому Учредительному Сейму. <…> Большевики расстреляют ваших офицеров <…>, убьют ваших родных и близких, превратят вас в рабов и людей второго сорта. Вы будете бояться своей тени! <…> На фронте сейчас нет сил, чтобы остановить красную орду. Я верю, что только молодые львы с криком „Слава Украине!“ пойдут на пулеметы, смогут изменить ход всей истории. <…> Я не приказываю — я призываю вас, юнкера, стать добровольцами моей армии и записаться в курень черных гайдамаков Слободского Коша! Если вы верите мне, если вы чувствуете ответственность перед Украиной — вы встанете под мои знамена! Свобода или смерть! Родина или смерть!»[739]

Речь Петлюры произвела сильное впечатление. Сила была, очевидно, не в самих словах, а в той страсти, той ярости, той убежденности в собственной правоте, которую талантливый оратор может передать своим слушателям. Юнкера плакали, и даже некоторые офицеры не могли сдержать слез. «С криком „Слава Украине!“ юнкера подняли Петлюру и понесли на руках»[740].

Впрочем, влиянию Петлюры поддались не все. Из 200 юнкеров в курень Петлюры записалось 148. Но, по-видимому, в этот курень записывались и позднее.

В рядах черных гайдамаков воевал и будущий великий кинорежиссер Александр Довженко. В родительском доме Довженко будто бы еще долго хранилась фотография: молодой Александр в гайдамацкой форме — в кожухе, смушковой шапке со шлыком и с саблей на боку. Его сестра, Варвара Семеновна, подтверждает службу брата у гайдамаков. Трудно сказать, насколько ценным бойцом был Александр Семенович. В Русскую армию его не взяли из-за слабого здоровья. Осенью 1917-го Довженко жил в Киеве, учился в коммерческом институте и Академии художеств. Немногочисленное, но патриотически настроенное украинское студенчество поддерживало УНР. Тем, кто отказывался записаться в добровольцы, кто был аполитичен или настроен против УНР, объявляли бойкот. Но среди студентов университета Св. Владимира встречались и люди, прошедшие фронт или имевшие хотя бы начальную военную подготовку. Из украинских студентов и гимназистов в январе создали еще один батальон — Студенческий курень сечевых стрельцов[741], 120 или 160 человек (численностью — рота). Наконец, бороться за Украину будут и все четыре роты 1-го украинского юнкерского училища имени Богдана Хмельницкого. Готовы были сражаться за родину и самые сознательные, патриотично настроенные бойцы из украинских полков. Таких наберется еще несколько сотен.

3

Немногочисленное украинское войско в январе — феврале 1918-го выглядело довольно живописно. Гайдамаки в широких кожаных штанах, в шапках с красными или черными шлыками, с кривыми саблями или шашками, пистолетами и карабинами. Богдановцы в черных барашковых шапках, в шинелях, с пулеметными лентами через плечо. Вольные казаки атамана Ковенко — во всеоружии, многие с ручными пулеметами Льюиса или Кольта[742]. Сечевые стрельцы Коновальца и Мельника на фоне этих партизан-головорезов казались осколком регулярной армии: «Чисто одетое, хорошо вооруженное воинство, дисциплина, телефоны, связисты и все, что необходимо настоящей воинской части», — описывал их Михайло Еремиев[743]. Слово «петлюровцы» только появилось, распространение оно получит лишь поздней осенью 1918-го, во время знаменитого украинского восстания. Понятие «казаки» (козаки) было слишком широким, чаще ассоциировалось не с украинскими солдатами, а с казаками Дона, Кубани, Терека, Урала. Зимой 1917–1918-го распространилось слово «гайдамаки». Большевики стали называть гайдамаками вообще все войска Украинской Народной Республики, будь то сечевые стрельцы, вольные казаки или даже юнкера.

В конце января 1918 года Киев готовы были защищать приблизительно 2000–3000 человек. Но у этих войск не было единого командования, не хватало артиллерии, так как артиллерийские части были разагитированы большевиками. Артиллерию для своего коша сумел раздобыть опять-таки Петлюра.

Из воспоминаний юнкера Киричко: «Надо было достать пушки. Десять наших вернулись в Киев. Пришли в штаб Петлюры просить дать нам пушки. Петлюра спокойно выслушал молодых черных гайдамаков и сказал: „На Дарнице[744] есть два украинизированных артиллерийских дивизиона. Сейчас почти все они большевики. Идите, обезоружьте их, заберите пушки и коней и незамедлительно отправляйтесь на фронт“. Сила этого приказа была так велика, что ни у кого из нас не было ни крошки сомнения в его исполнимости, будто нас была сотня, а врагов десяток, а не наоборот. Мы пошли на Дарницу. По дороге повстречали одного артиллериста, остановили его и узнали, что он командир одного из дивизионов. Именем Петлюры предложили ему идти за нами»[745].

Десять (по другим источникам — двенадцать) гайдамаков пришли в часть, где якобы «большевизированные», а на самом деле просто потерявшие понятие о долге и дисциплине солдаты разворовывали дивизион, забирали себе имущество и лучших коней, чтобы отправиться со всем этим до дому, до хаты. Договорившись с командиром другого дивизиона, гайдамаки подцепили к паровозу вагоны с пушками, лошадьми и дивизионным имуществом и вывезли за пределы станции. Некоторые солдаты попытались сопротивляться вывозу пушек, но юнкера открыли огонь. Операция вполне удалась. Гайдамаки захватили 12 орудий, 53 лошади, много боеприпасов, имущества и овса для лошадей. Самое же главное — на сторону гайдамаков перешли три офицера, три унтер-офицера и 38 солдат. Они вступили в кош Слободской Украины, составив его двухбатарейный артиллерийский дивизион.

Пожалуй, Муравьеву, Берзину, Егорову очень повезло, что Петлюра командовал только одним кошем, а не всеми вооруженными силами УНР. Иначе война была бы намного тяжелее.

600 «спартанцев» в истории и в легенде

1

16 (по новому стилю — 29) января 1918 года черные гайдамаки и взвод («чота») сечевых стрельцов, всего около 200 человек, заняли оборону у станции Кононовка, перекрыв таким образом Полтавскую железную дорогу.

Петлюра с артиллерией, красными гайдамаками, сотней сечевых стрельцов, дорошенковцами (теми, что выжили после разгрома у Бахмача, около 200 бойцов) занял позицию у станции Бобрик, в ближнем тылу. Всего 700 человек.

Черниговскую железную дорогу обороняли юнкера 1-го украинского юнкерского училища имени Богдана Хмельницкого (400–450 человек), сотня студенческого куреня (116–130 человек) и 20 офицеров. Отряд занял оборону у никому тогда не известной станции Круты. Около 600 винтовок и 16 пулеметов должны были остановить наступление муравьевцев. Единственную пушку командир орудийного расчета штабс-капитан Лощенко установил на железнодорожную платформу, создав что-то вроде импровизированного бронепоезда.

Именно на этот отряд и пришелся удар основных сил армии Муравьева — 6000 или 7000 солдат и красноармейцев (хотя в бою принимали участие далеко не все).

Командовать боем должны были начальники юнкерского училища — штабс-капитаны Ф. Тимченко и П. Богаевский, — но они еще за два дня до боя отправились в Нежин, который находился в ближнем тылу украинских войск. В Нежине стоял большевизированный курень имени Тараса Шевченко, который угрожал ударить в тыл войскам Центральной рады. Тимченко и Богаевский попытались перетянуть его на свою сторону, но не преуспели. Так или иначе, руководил боем с украинской стороны капитан Аверкий Гончаренко, боевой офицер Русской армии, георгиевский кавалер.

Гончаренко утверждает, что за два дня перед боем он разговаривал по прямому проводу с Муравьевым. Командующий выдвинул требование, звучавшее как приказ. Гончаренко в своем тексте так воспроизводит «московскую» речь Муравьева: «Приготовиться к встрече победаносной красной армии, приготовить абед. Заблуждения юнкероф пращаю, а афицеров всё равно расстреляю». Гончаренко ответил: «К встрече все готово»[746].

Можно ли верить этой истории? С одной стороны, перед нами классический, с античных времен известный рассказ о хвастливом завоевателе и скромном, но мужественном защитнике родины. Однако есть в рассказе и противоречие. По словам Гончаренко, прибыли они на станцию Круты в четыре утра 27 января (то есть 14 января по еще действовавшему юлианскому календарю, другие источники говорят, что даже 28 (15) января). Сам бой был 29 (16) января. Куда же Муравьев прислал телеграмму, на какую станцию? Наконец, Муравьев называет свое войско «красной армией», но декрет о ее создании был подписан Лениным только 28 января 1918-го. Или Гончаренко просто спутал время? Стиль приказа действительно вполне муравьевский, в чем может убедиться всякий, кто прочитает хотя бы несколько его донесений января — февраля 1918-го. Но само по себе это еще не доказывает достоверность слов Гончаренко.

Как бы там ни было, Аверкий Гончаренко в самом деле неплохо подготовился к бою.

Стояло пасмурное и холодное январское утро 16 (29) января 1918 года, мороз доходил до двадцати градусов. Матросы и сибирские стрелки из 2-й революционной армии Берзина атаковали студенческий курень, а красногвардейцы 1-й революционной армии Егорова ударили по юнкерам. Матросы и московские, петроградские, тверские красногвардейцы шли колоннами, сомкнутым строем, в полный рост, как на параде[747]. Видимо, не рассчитывали встретить серьезного сопротивления, ведь за месяц боев на Украине они его почти не встречали. В первых рядах шел прапорщик Афанасий Ремнёв, один из самых отчаянных, хотя и самых недисциплинированных командиров муравьевской армии. Еще полгода назад, в июле 1917-го, он, активный участник большевистского мятежа, сидел в одной тюрьме с Каменевым и Троцким.

Однако наступающих остановил сильный ружейно-пулеметный огонь украинцев. Особенно не повезло войскам Егорова, которые имели дело с более опытными в военном искусстве юнкерами, да и позиции юнкеров, прикрытые высокой железнодорожной насыпью, были гораздо удобнее для обороны. Пушка Семена Лощенко вела огонь по наступающим. Красногвардейцы и русские солдаты наступали по ровной, лишенной естественных укрытий местности, окапываться они не могли — земля мерзлая, много не накопаешь, особенно под неприятельским огнем. Поэтому войска Муравьева несли большие потери. Муравьев писал в донесении Антонову-Овсеенко, что «петроградская красная гвардия, выборгская и московская гвардии вынесли почти весь бой на своих плечах»[748]. Рейнгольд Берзин в своих воспоминаниях отмечает «мужество красной гвардии, особенно в боях под ст. Круты»[749].

Четыре часа украинцы успешно обороняли свои позиции. Но чудес не бывает. У Лощенко кончились снаряды, пулеметы юнкеров и студентов стали заедать, не выдержав долгой работы на январском морозе. Патроны были на исходе. Впрочем, патроны экономили и муравьевцы. Наконец московские и тверские красногвардейцы возобновили свое наступление. С криком «Держи белогвардейскую сволочь!», «Бей буржуев!», «Ура-а!» они бросились в бой. На этот раз психическая атака вполне удалась.

«Как буря, мчались бойцы вперед — надвигалась неудержимая лавина, готовая смести на своем пути любое препятствие! — вспоминал московский большевик Сергей Моисеев, член военно-революционного комитета 1-й революционной армии. — Если бы у врага сохранилась решимость к борьбе, то в степи перед Крутами на месте красногвардейских отрядов осталось бы кровавое месиво. Но, к счастью для нас, юнкерский заслон, оставленный в окопах, был полностью деморализован нашим штурмом. Юнкера прекратили огонь и, высыпав серой массой из окопов, что было духу бросились к станции»[750]. Правда, Аверкий Гончаренко спустя много лет утверждал, что юнкера только выполняли его приказ об отступлении. Но так или иначе, они успели погрузиться в свой эшелон и отправились назад в Киев. Больше 1-я юнкерская школа в боях не участвовала.

Между тем студенты на левом фланге еще продолжали бой. Их командир сотник Омельченко принял решение (ошибочное) пойти в штыковую атаку, однако он погиб почти в самом ее начале, а его студенты были разбиты. Один студенческий взвод отступил к станции уже в то время, когда она была занята красногвардейцами, и сдался в плен.

К 17:00 бой был окончен. Большинство украинцев сумели не только добраться до эшелона, но даже доставить туда раненых и тела своих погибших товарищей. Состав отправился в сторону Киева, муравьевцы его не преследовали. Так окончился самый знаменитый бой этой войны.

Потери украинцев были огромными — 250 или даже 300 человек убитыми, ранеными, пленными и пропавшими без вести. То есть 50 % личного состава[751]. Но и наступающие потеряли не менее трехсот бойцов.

В тот же день другой отряд муравьевцев успешно атаковал позиции черных гайдамаков и сечевых стрельцов на станции Кононовка. Поле боя также осталось за войсками Совнаркома, украинцы отступили, разобрав за собой железнодорожные пути. Это ненадолго задержало войска Муравьева, которые еще не отказались от своей эшелонной тактики. Но масштаб сражения был меньше, воспоминаний о нем осталось немного, в отличие от боя под Крутами.

Петлюра со своими отборными, но малочисленными куренями не пришел на помощь стрельцам, потому что в тот же день 16 (29) января поступило сообщение о грандиозном большевистском восстании в Киеве. Петлюра принял решение немедленно возвращаться в Киев.

2

В марте 1918 года, когда большевики бежали далеко на восток, а Киев был занят немецкими и украинскими частями, настало время вспомнить о недавних сражениях, оценить их и понять причину поражения, найти виновных, воспеть героев, заклеймить предателей. Тела пятидесяти (из 250–300) погибших торжественно перезахоронили на Аскольдовой могиле, знаменитом киевском некрополе, что расположен в известном еще летописцу Нестору урочище. С торжественной речью на похоронах выступал сам Грушевский. Между тем украинские и даже русские газеты, украинские политики (из тех, что были в оппозиции) ругали Раду и ее деятелей. Политические противники Грушевского, Порша, Винниченко и других левых украинских социал-демократов и эсеров обвиняли их в бездарности, в неспособности защитить Украинскую республику. Организовать оборону города толком не сумели, а вместо этого послали на смерть несколько сотен юношей, отдали лучших сынов украинского народа на растерзание большевикам. «Дети шли на убой», — писала газета «Киевская мысль»[752]. Так возникла легенда про беззащитных, не умеющих стрелять юношей, которых вооружили ржавыми винтовками без патронов и отправили против вооруженных до зубов красногвардейцев и солдат регулярной армии. Бой под Крутами сравнивали с крестовым походом детей. Кажется, первой была Людмила Старицкая-Черняховская, которая произнесла на похоронах взволнованную речь: «Во времена крестовых походов шли отвоевывать Иерусалим толпы охваченных энтузиазмом детей, они и погибали толпами, с полной верой в царствие небесное и вечную жизнь»[753].

Дмитрий Дорошенко, который еще летом 1917-го сам претендовал на пост главы украинского правительства, в своих мемуарах не упустил возможности обвинить Грушевского, Винниченко, Порша. Лидеры Рады бросили в бой «на скорую руку сформированный студенческий курень: несколько сотен студенческой и гимназической молодежи, из которых прежде мало кто держал винтовку в руках»[754]. В бою эта молодежь была разгромлена численно превосходящим противником «и в большинстве своем зверски замучена»[755]. О юнкерах, составлявших основу украинской обороны под Крутами, Дорошенко почему-то забыл. И несколько десятилетий из одного сочинения в другое кочевала легенда про необученных студентов и гимназистов, которые в одиночку сражались с «ордами большевиков».

Но со временем восторжествовал героический вариант легенды о Крутах. Студенты — не просто кровавая жертва «на железном алтаре Отечества» (Старицкая-Черняховская), а воины, ни в чем не уступающие античным героям. Как триста спартанцев. А Круты — это украинские Фермопилы. Даже число бойцов сократилось до трехсот, чтобы связь с отважными спартанцами была уж совсем очевидной.

Частью легенды о Крутах стала и трагическая судьба студентов, попавших в большевистский плен. Семь или восемь были ранены, их отдали на попечение некому товарищу Богданову. Он оказался гуманистом — отправил раненых в госпиталь, откуда они, вылечившись, успешно бежали. А вот их здоровых товарищей расстреляли без суда и следствия. Этот расстрел осудили сами большевики. Когда Муравьев будет сидеть под следствием, среди многочисленных обвинений станет и обвинение в поспешном и бессудном расстреле «гайдамаков, среди которых было много гимназистов лет по 17»[756].

В плен их взял товарищ Бабенко, один из начальников московской красной гвардии, он же велел пленных расстрелять[757]. Впрочем, Ефим Лапидус писал, что приказ о расстреле пленных отдал лично Егоров: «…их расстреляли разрывными пулями. <…> Егоров, покуривая папиросу и улыбаясь», сказал, будто на расстреле пленных настаивали сами красногвардейцы[758].

Для украинского мифа о Крутах гибель пленных стала эмоциональной вершиной. Считается, что перед смертью студенты и гимназисты пели «Ще не вмерла Украина», в последний час они думали о Родине. На самом деле неизвестно, пели или нет. В живых никто из них не остался, а большевики (свидетели расстрела и собственно палачи) ничего о последней песне украинцев не написали. Зато известно, что один из пленных бежал в деревню за четыре версты, но красногвардейцы догнали его, отвели на прежнее место и расстреляли[759].

Культ героев Крут окончательно сложился в 1920–1930-е в польской тогда Галиции, а затем — в украинской эмиграции. В 1990-е он вернулся на украинскую землю, стал важным, основополагающим для национального самосознания.

Кто будет Родину защищать?

Публикация воспоминаний Аверкия Гончаренко и сочинения украинских историков вернули юнкерам училища имени Богдана Хмельницкого заслуженную славу. И про «триста студентов» в серьезных научных работах больше не пишут, как не пишут и о ржавых ружьях в руках не умеющих стрелять гимназистов. «Сечевики (студенты из куреня сечевых стрельцов. — С. Б.) показали себя прекрасной боевой силой, бесстрашно встречали опасность и спокойно шли в наступление под градом пуль»[760], — вспоминал Иван Шарый, участник боя под Крутами. «Особенно большое упорство проявили под Крутами добровольцы из числа реакционного студенчества»[761], — писали советские историки червонного казачества.

Муравьев даже решил, что его войска сражались с основными силами Петлюры. Он телеграфировал в Совнарком и в штаб Антонова-Овсеенко: «После двухдневного боя 1-я революционная армия Егорова при поддержке 2-й армии Берзина у ст. Круты разбила контрреволюционные войска Рады, предводимые самим Петлюрой. <…> Войска Рады состояли из батальонов офицеров, юнкеров и студентов…»[762]

Сам Антонов-Овсеенко пишет об этом бое как о единственном серьезном столкновении с противником при наступлении на Киев. И это признание дорогого стоит.

Юнкера Гончаренко, студенты и гимназисты Омельченко не были ни спартанцами, ни сказочными героями, но они как могли исполнили свой солдатский долг. А что сказать о бойцах украинизированных полков, которые разбежались, разъехались по домам, объявили нейтралитет или грозились ударить в тыл своим соотечественникам? Куда делись десятки, сотни тысяч сторонников незалежности? Носили на руках Грушевского, ругали «москалей», требовали создать Украинскую республику, а когда эту республику надо было защищать — исчезли. Оставили оборону Киева на горстку добровольцев-гайдамаков да юнкеров и студентов.

«Молодой цвет нашей армии — юнкеров — бросили в почти безнадежную борьбу, тогда как среди безумной анархии десятки тысяч вооруженного, испытанного в боях воинства беззаботно демобилизовались»[763], — возмущался Аверкий Гончаренко. Хуже того, украинские селяне и солдаты были настроены к юнкерам враждебно, «смотрели косо на „интеллигентов“-юнкеров»[764].

В Броварах петлюровцам преградил путь полк имени Наливайко, перешедший на сторону большевиков. Переговоры с наливайковцами взял на себя Волох. Офицерам удалось собрать полк на митинг. Волох обратился к солдатам с речью. Говорил он коротко, «доступным для военных языком с добавлением русского мата». Волох объяснил наливайковцам, «кто они такие и что собой представляют»[765]. После этой речи несколько десятков наливайковцев вместе с командиром присоединились к петлюровцам, а большая часть полка просто разошлась, бросив полковое имущество и оружие, которое перешло к петлюровцам.

Многие украинские части в январе — феврале 1918 года объявили себя нейтральными, вывесив у своих казарм белые флаги. В числе нейтральных был полк имени Шевченко, сформированный из украинцев — участников Февральской революции, бывших солдат гвардейских полков. Командир черных гайдамаков попытался их разубедить:

«— Что значит ваш нейтралитет? <…> И почему полк не выступает на защиту Украинской республики?

— Мы не хотим вмешиваться, пойдем за теми, кто победит»[766].

Прибывший на защиту Екатеринослава от большевиков полк имени Пилипа Орлика был настолько разагитирован большевиками, что образованные украинские националисты называли его «троянским конем»[767] и опасались не меньше, чем муравьевцев.

Трудно поверить, что еще недавно целые подразделения 1-го Украинского корпуса по собственной инициативе прибывали в Киев, чтобы обезоружить большевиков и защитить Украинскую республику. Трусость, равнодушие к общественным делам, к Отечеству, отсутствие патриотизма бросались в глаза. Владимир Винниченко был поражен, как вдруг возненавидели Центральную раду простые люди; эта ненависть больше всего распространена была среди солдат, «и особенно среди таких, кто не мог даже говорить по-русски, а только по-украински, которые, значит, были не латышами и не русскими, а своими, украинцами. С каким презрением <…>, с каким мстительным глумом говорили они про Центральную раду, про генеральных секретарей и их политику»[768].

Украинский национализм как будто испарился. Все это дало основания Антону Деникину написать: «…клич „Хай живе вильна Украина“ совершенно не будил ни разума, ни чувства в сколько-нибудь широких кругах населения, отзываясь неестественной бутафорией»[769]. Между тем Антону Ивановичу не мешало бы вспомнить недавние уличные бои в Москве и почти полное равнодушие русского офицерства к событиям, в которых решалась судьба России на долгие десятилетия вперед.

Белогвардеец Сергей Мамонтов рассказывал, как большевики вскоре после своей победы устроили в Москве обязательную регистрацию офицеров. И офицеры, опасаясь возможного ареста, послушно плелись в здание Алексеевского училища в Лефортове, где проходила регистрация: «На необъятном поле была громадная толпа. Очередь в восемь рядов тянулась на версту. Люди теснились к воротам училища, как бараны на заклание. Спорили из-за мест. Говорили, что здесь 56 000 офицеров, и, судя по тому, что я видел, это возможно. И надо сказать, что из этой громадной армии только 700 человек приняли участие в боях в октябре 1917 года. Если бы все явились, то всё бы разнесли и никакой революции не было. Досадно было смотреть на сборище этих трусов. Они-то и попали в ГУЛАГи и на Лубянку. Пусть не жалуются»[770].

Русские в Киеве вели себя не лучше. Аристократия и буржуазия спешили спустить свои капиталы на кутежи и оргии, только бы нажитое не досталось ни украинцам, ни большевикам. Фешенебельные отели заняла гвардейская молодежь. Флиртовали с дамами, пили, танцевали танго — танец, тогда считавшийся неприличным, почти порнографическим: «Наступающий новый 1918 г. мы легкомысленно весело встретили в зале гостиницы „Континенталь“. Зал, залитый электрическим светом, был битком набит предводителями киевского высшего „общества“, цветом адвокатуры, торгово-промышленного класса, банкирами, блестящими гвардейскими офицерами, крупными землевладельцами, журналистами, словом, сливками самого „буржуйского“ общества. Дамы в роскошных вечерних туалетах по последнему модному венскому (французский журнал не доходил) журналу, в бриллиантах, изумрудах, мужчины — в прекрасно сшитых фраках, военные — в мундирах с орденами. Душою вечера был талантливый рассказчик — поэт Сергей Сокольский, через две недели после этого расстрелянный большевиками»[771].

Так что русские и украинцы стоили друг друга. И в России, и на Украине идейные юнкера и добровольцы, из которых можно было на первое время набрать отряд, были исключением. В Ростове было немало военных, много богатых людей, но мало кто из офицеров присоединился к белогвардейцам Добровольческой армии, а русские буржуа в большинстве своем не хотели тратиться на спасение России. Предпочли, чтобы деньги у них отобрали большевики или анархисты. Самым щедрым оказался не русский, а еврей Борис Гордон, который пожертвовал для Добровольческой армии 200 000 рублей (а всего в Ростове собрали полмиллиона)[772]. Ростов и Новочеркасск заняли красные, генерал Каледин застрелился, Алексеев, Корнилов и Деникин вынуждены были отступить на Кубань, начав свой легендарный Ледяной поход.

Битва русских с украинцами?

1

«Ничего „народного“, „общественного“, „национального“ не было в столкновении советских и украинских банд — безыдейных, малочисленных и неорганизованных»[773], — писал Антон Иванович Деникин. И те, и другие были для белого генерала врагами, о врагах же трудно писать объективно. Однако, хотя армия Муравьева и воевала за деньги, считать ее безыдейной будет несправедливо. Неверно считать простыми бандитами и украинских националистов. Это были немногочисленные, но идейные бойцы, и на войну с большевиками они смотрели как на новое сражение с ненавистным «москалем». «Как черные вороны окружила[774] нашу Украину росийско-большевистская <…> грабительская орда…» — говорилось в опубликованном 11 (24) января воззвании «К украинскому студенчеству»[775]. Украинские националисты уже в 1918 году утверждали, что борются не только с большевизмом, но прежде всего с «москалями», с «кацапами». Слова «москаль» и «кацап» встречаются в украинских источниках того времени и в мемуарах едва ли не чаще, чем слово «большевик». Аверкий Гончаренко называет своих противников просто: «червоні москалі»[776].

Национальная вражда между русскими и украинцами с каждым днем ширилась. В ноябре 1917-го академик Вернадский возвращался из большевистского Петрограда на Полтавщину, где у него было небольшое имение. Ехал вместе с солдатами, слушал их разговоры «очень интересные, но в общем — безотрадные». Ему запомнились две темы разговоров, очевидно, самые актуальные для солдат, возвращавшихся по домам. Первая тема — нажива: где б дешево купить и дорого продать. Солдаты уже превращались в мелких торговцев-мешочников. «Другая тема — украинцы — русские, невозможность дружного сожительства»[777], — замечал Вернадский.

Ленин очень старался избежать борьбы русских с украинцами или хотя бы сделать вид, что такой борьбы нет. И речи не должно было идти о захвате, оккупации Украины русскими войсками. Большевики изображали поход Муравьева как восстановление советской власти на Украине, а Украину — как часть федеративной России. Есть, мол, законная советская украинская власть, и трудящиеся Украины ее защищают.

Даже названия новых органов власти в Харькове почти напоминали киевские. В Киеве была столица Украинской Народной Республики. В Харькове — Украинской Народной Республики Советов. Киевское правительство называлось Генеральным секретариатом, Харьковское — Народным секретариатом. Трудящиеся Украины борются с «буржуазно-помещичьей» Радой, а московские и петроградские красногвардейцы им только помогают. Делегацию от харьковского правительства привезли даже в Брест-Литовск, где шли переговоры между Германией, Австро-Венгрией, большевистской Россией и УНР. Однако хорошо информированные немцы харьковских товарищей всерьез не восприняли и переговоры вести с ними отказались.

Правда, собственно украинцев в харьковском правительстве и в ЦИКУке не хватало. Там преобладали русские, евреи, немцы. Из двенадцати «народных секретарей» (министров) только четверо говорили по-украински. А в армии дела обстояли намного хуже: «…отряды Муравьова считали себя великорусскими войсками»[778], — утверждал Владимир Затонский. Антонов-Овсеенко признавал, что в Харькове в распоряжении советской украинской власти вообще не было украинских войск[779]. Первым и единственным украинским подразделением этой армии станет полк червонного казачества, сформированный, как мы помним, из пленных украинцев. Но их было немного. Часть червонных казаков пришлось оставить нести гарнизонную службу в Полтаве. Под Киевом «украинских войск „червонного казачества“ было всего 300 чел. под началом Примакова и 150 чел. в Бахмаче»[780], — признавал сам Муравьев.

Командирами тоже были отнюдь не украинцы, хотя большевистское руководство всеми силами старалось продвигать на высокие должности именно «украинских товарищей». В Полтаве к муравьевцам присоединился украинский большевик Козюра, которого Егоров тут же сделал начальником штаба своей 1-й армии. А накануне штурма Киева Народный секретариат назначил нового командующего армией — прапорщика Юрия Коцюбинского. Молодому человеку исполнился только двадцать один год, войсками он никогда не командовал. В январе стал народным секретарем по военным делам (военным министром) харьковского правительства, а теперь должен был формально руководить штурмом Киева. Причину такого назначения объясняли откровенно: «…чтоб не оскорблять национальные чувства украинцев, которые, в противном случае, могли бы понять борьбу с Центральной радой и, главным образом, взятие Киева — украинской столицы — как завоевание Великороссией Украины». Коцюбинский же назначается потому, что он «украинец и сын известного народу украинского писателя Коцюбинского»[781].

Впрочем, Юрий Михайлович не тушевался перед вооруженными красногвардейцами. В отличие от своего отца, мягкого, интеллигентного человека, Юрий старался показать себя решительным, грубым и властным начальником. Принимая посетителей, он клал на стол заряженный револьвер. Бумаги подписывал на колене, сало не нарезал ножом, а просто откусывал или отрывал от шмата кусочки[782] и запихивал немытыми пальцами себе в рот. Пусть все знают, что он не интеллигент в пенсне, а казак.

Позднее на место Коцюбинского-младшего большевики назначат Антонова-Овсеенко. Ленин настаивал: нужна «решительная и безоговорочная перелицовка имеющихся на Украине наших частей на украинский лад». Даже предлагал «запретить Антонову называть себя Антоновым-Овсеенко — он должен называться просто Овсеенко»[783].

Эта политика первое время была успешной для большевиков. Еще недавно даже «рабочие массы <…> начали проявлять колебания и склонялись к поддержке Ц. рады, рассматривая ее как украинское национальное правительство». Но после создания советского украинского правительства «борьба с Великороссией отодвигается на второй план»[784]. Тем, кто не видел армии Муравьева, кто не был информирован о настоящем положении дел, казалось, будто в самом деле воюют два украинских правительства. И симпатии народа склонялись к поддержке наиболее радикального, большевистского.

2

Но Ленин, Орджоникидзе, Сталин и другие умные товарищи, проводившие национальную политику советской России, не могли ничего поделать с национальными чувствами самого Муравьева и его войска. После назначения Коцюбинского Муравьев был просто в ярости и не вполне успокоился, даже когда его заверили, что Коцюбинский будет лишь подписывать документы, а командующим останется он, Муравьев. Задето было не только честолюбие Муравьева, но и его национальные чувства: «К украинскому народу он относился с пренебрежением. Были в его словах централистические тенденции»[785], — утверждал Владимир Затонский. Да Муравьев и не скрывал даже перед следствием, что ему крайне не понравилась такая уступка украинским националистам. Русский человек, он не признавал «украинского вопроса» и вполне искренне боролся против украинского сепаратизма. «Централист по своим убеждениям, враждебный идее независимой Украины»[786], — писал о нем Антонов-Овсеенко. Муравьев «рассматривал себя начальником войск специально российских»[787], — констатировал украинский большевик Николай Скрипник.

Среди красногвардейцев Донбасса были люди явно украинского происхождения вроде того же Дмитрия Жлобы. Но этот сын украинского батрака родился и вырос уже в Киеве, жил в рабочих поселках Донбасса, трудился на шахтах. В городе среди промышленных рабочих преобладали русские люди. В русской этнокультурной среде украинские ребята довольно быстро ассимилировались, видимо, еще в детском возрасте. Так или иначе, но сами большевистские начальники не считали красногвардейцев Макеевки и Харькова украинцами.

Всего войска Муравьева накануне штурма Киева насчитывали до 8500–9000 человек, украинцев там было несколько сотен. Точно установить трудно, но помимо 200–300 червонных казаков из отряда Примакова были украинцы и в обеих революционных армиях. На Киев шли сибирские стрелки, балтийские матросы, московские, петроградские, тверские, брянские, харьковские, макеевские красногвардейцы. Вряд ли справедливо называть это войско русской армией, да и сражалось оно не за Россию, а за власть большевиков. Однако русский большевик, «как и всякий другой русский, также привык считать всё украинское своим, русским, также не раз кривился и говорил: „Э, какая там Украина! Всё это мелкобуржуазные выдумки. Хохлы — это те же русские“, только добавлял еще, что „хохлацкий национализм“ разъединяет единый русский пролетариат»[788].

3

Киевское направление было главным, но не единственным фронтом этой войны. Война расколола даже Черноморский флот. Крейсер «Память Меркурия» поднял жовто-блакитный флаг. Украинцы оказались там в большинстве. Тогда двести русских военных моряков (более трети экипажа) в знак протеста покинули корабль. Из офицеров на крейсере остался только мичман Дьяченко. С собой русские унесли корабельную святыню — Георгиевский Андреевский флаг, который был не нужен победившим украинцам. За историю Российского императорского флота только два корабля получили в награду за удивительный, невероятный героизм георгиевские флаги: «Азов» и «Меркурий». Их наследниками стали «Память Азова» (на Балтийском флоте) и «Память Меркурия» (на флоте Черноморском). Теперь русские офицеры и матросы со слезами на глазах развернули Георгиевское знамя и под звуки военного оркестра перевезли на берег. Но и флаг Украинской Народной Республики недолго развевался над крейсером. Уже в феврале 1918-го «Память Меркурия» захватят большевики.

Под Одессой, Херсоном, Николаевом против созданных украинцами гайдамацких куреней воевал Румчерод — Центральный исполнительный комитет Советов Румынского фронта, Черноморского флота и Одессы. Первые в истории этого города уличные бои развернулись именно между войсками Румчерода и гайдамаками. Черноморский флот поддержал большевиков огнем корабельных орудий. Победа осталась за большевиками, которые заняли не только Одессу, Николаев, Херсон, но и Елизаветград и дошли до самого Днепра.

Совсем иначе развивались военные действия на Западной Украине. Там шла война между украинизированными и большевизированными фронтовыми частями. Те и другие совершенно позабыли о немцах, тем более что с декабря на фронте действовало перемирие. Если бы немцы в самом деле намеревались захватить Украину и присоединить ее к Германии, лучшего времени нельзя было и найти. Однако они соблюдали перемирие, ожидая результатов переговоров в Брест-Литовске.

В этой войне трудно прочертить линию фронта. В отдельных городах отряды, верные Центральной раде, воевали с красногвардейцами, украинцы — с русскими или с евреями. Так, в Умани прямо на заседание местного совета ворвался комиссар киевского правительства Суровцев с солдатами из куреня смерти и тут же, на месте, расстрелял товарища Пионтковского (члена ЦИК Советов Украины) и товарища Урбайлиса (члена местного Совета), попутно «разгромив все, что возможно было»[789].

Но обычно фронтовые части не столько уничтожали, сколько разоружали друг друга. И долгое время перевес был на стороне украинцев. Они полностью разоружили некогда грозный Туркестанский корпус, но до поры до времени не могли справиться со 2-м гвардейским. Как считает украинский историк Ярослав Тинченко, борьба на этом фронте закончилась бы победой украинцев, если бы не киевская катастрофа УНР.

Герои «Арсенала»

1

Борьба за Киев в январе 1918-го как будто написана сценаристом приключенческого фильма. В Киеве начинается восстание рабочих, петлюровцы стараются его подавить. Рабочим надо продержаться несколько дней, им на помощь уже идут советские войска. Однако на исходе и силы, и патроны…

Недаром о январском восстании ставили пьесы и снимали фильмы. Самый знаменитый — «Арсенал» Александра Довженко. Там есть и такие кадры. На Киев наступают советские войска: солдаты и красногвардейцы шагают бесконечной вереницей вдоль железнодорожного пути. Встречают смертельно раненного красногвардейца, что бредет от самого Киева. Он говорит им: «Схороните меня дома за полчаса. <…> Поспешайте же, братья, „Арсенал“ погибает». Солдаты прибавляют шагу, уже спешат, немногочисленная кавалерия скачет галопом, даже повозки артиллеристов несутся будто на скачках. Но штурм «Арсенала» начинается раньше. Гайдамацкая пехота и конница врываются на завод. Человек, похожий на Петлюру, одного за другим расстреливает пленных. Из револьвера в упор. Петлюровцы расстреливают украинского рабочего Тимоша, но пули отскакивают от его груди, как от бронежилета: «Падай! Падай! Панцирь надел, что ли?» — кричат ему гайдамаки. Тот разрывает рубаху на груди. Железная воля большевиков сильнее петлюровских пуль…

Довженко еще не был реалистом, но передал дух эпохи. И неудивительно. Тогда, в январе 1918-го, молодой гайдамак Довженко вместе с другими петлюровцами штурмовал большевистскую твердыню.

Корпуса военного завода «Арсенал» тянулись вдоль Московской улицы. Это недалеко от Печерской крепости и Киево-Печерской лавры. «Арсенал» — завод государственный, он подчинялся Военному министерству в Петрограде, зарплату рабочим платили из государственной казны. Еще осенью 1917-го «Арсенал» стал оплотом большевиков, главной их базой. Из 800 рабочих партию Ленина, Троцкого, Пятакова поддерживала примерно половина[790]. Но эти триста или четыреста человек были самыми решительными, сознательными, готовыми идти за своими вождями даже на смерть.

Несколько раз во время этой войны большевики использовали один и тот же прием. Когда красногвардейцы начинали наступление на город, в самом городе большевистский ревком поднимал восстание. Так были взяты Екатеринослав, Николаев, Елизаветград. Конечно, восстание готовилось и в Киеве. Многочисленные и хорошо вооруженные рабочие «Арсенала» были чем-то вроде радиоуправляемой мины, которую большевики в любой момент могли привести в действие. Евгения Бош пишет, что большевики боялись только, чтобы восстание не началось слишком рано. Надо было дождаться армию Муравьева.

Украинцы знали о подготовке восстания, но долгое время не решались действовать. В Раде и правительстве заседали социалисты (эсеры и социал-демократы), которые боялись «диктаторских», «недемократических» шагов.

Между тем появились прямые доказательства измены, подготовки переворота в Киеве. В Брест-Литовске немцы прослушивали переговоры по прямому проводу между советской делегацией и Совнаркомом. Они обратили внимание на слова Сталина, адресованные секретарю советской делегации Карахану: «Рада еще не свергнута, но близка к этому. <…> Изнутри раду взрывают левые эсеры, действующие в контакте с петроградскими коллегами. У них уже две трети в головной раде, по имеющимся у нас данным, в ближайшем будущем Винниченко будет сменен левым эсером»[791].

Немцы тут же слили информацию украинцам в Бресте, а те передали ее в Киев. Там роль службы безопасности взяли на себя киевские вольные казаки. Их начальник, комендант Киева Михаил Ковенко, пришел на заседание Рады и арестовал несколько человек, которых подозревали в связях с большевиками. «Старик Грушевский даже бороду на себе рвал из-за такого нарушения конституционно-демократических правил»[792], — вспоминал Дмитрий Дорошенко. Грушевского, батька украинской революции, уважали, но уже не слушали.

По приказу Ковенко отряд вольных казаков провел неожиданный обыск на «Арсенале», обнаружив и конфисковав много оружия, которое вывезли и отдали под охрану солдат полка имени Шевченко. Это была роковая ошибка Ковенко.

Когда украинские полки начали прибывать в город, их снабжением толком не занимались. Случалось, солдаты оставались без казарм и без довольствия. Уставшие от войны, разагитированные большевиками, они мечтали разойтись по домам. Идейные, сознательные бойцы, готовые сражаться за Украину до последнего патрона, в Киеве, конечно, были — и среди богдановцев, и среди полуботковцев. Но вот у шевченковцев таких почти не нашлось. И когда за конфискованным оружием пришли члены большевистского ревкома и рабочие «Арсенала», солдаты им оружие отдали. Пусть воюют, только бы нас не трогали.

«В ночь с 14 на 15 января меня разбудил звонок телефона, — вспоминал Дмитрий Дорошенко. — Вскакиваю, подхожу, спрашиваю: кто такой? Ответ: комендант города Киева Ковенко. — Чем могу служить? — Такое дело, пан комиссар: нам нужен ваш автомобиль, реквизируем, но позднее, когда вы узнаете, для чего мы берем вашу машину, сами будете благодарить. — Мне не оставалось ничего другого, как согласиться с этой галантной реквизицией»[793].

Причина для реквизиции была важной: на «Арсенале» начиналось большевистское восстание. На машине Дорошенко Ковенко объехал сотни своих вольных казаков, собрав их под стенами «Арсенала»; если б он этого не сделал, «большевики захватили бы весь город».

Казаки попытались вывезти с «Арсенала» запасы угля. Это означало закрытие завода. Зимой без топлива долго не протянуть даже в благословенном Киеве. Вольные казаки понимали, как их могут встретить на заводе, поэтому не только отправились на дело вооруженными, но даже взяли броневик для огневой поддержки. Арсенальцы встретили их с винтовками в руках. Вольные казаки частично блокировали завод, начались уличные бои.

2

Украинские мемуаристы, участники январских сражений 1918 года, обычно называют киевских повстанцев не «кацапами» или «москалями», а просто «большевиками». Это уже само по себе говорит об интернациональном составе киевских красногвардейцев.

Решение о выступлении принял большевистский ревком, где первую роль играли русские и евреи: Андрей Иванов (сын крестьянина из Костромской губернии, то есть земляк Муравьева), Лебедев, Исаак Крейсберг, Ян (Яков) Гамарник, Александр Горвиц. Но были среди руководителей и украинцы — Костюк, Пивень. На сторону большевиков перешел батальон полка имени Сагайдачного, который украинцы еще недавно считали вполне надежным. Его привел Сила Мищенко (украинец с Волыни), которого срочно включили в ревком и назначили командующим. Политическое руководство, по-видимому, взял в свои руки двадцатилетний Александр (Азеф) Горвиц, недоучившийся студент и профессиональный революционер.

Кроме того, на помощь восставшим пришли 100 солдат Георгиевского полка имени Богуна, 40 солдат 3-го авиапарка, 60 человек из понтонного батальона, расквартированного как раз рядом с «Арсеналом»[794]. Отряд добровольцев богдановского полка привел прапорщик Калениченко. С Подола прибыла сотня красногвардейцев, небольшие отряды пришли с рабочих окраин. К началу восстания (ночь с 15 на 16 января) в «Арсенале» было 4 трехдюймовые пушки, 12 пулеметов и 700 вооруженных красногвардейцев и солдат[795]. Это по оценке участника восстания Владимира Сергеева. А по оценке современного историка Валерия Солдатенко — больше тысячи.

Большевистский ревком организовал выступление не только на одном, пусть и большом заводе. Восстание должно было начаться сразу в пяти районах. Однако не все получилось так, как планировали. Железнодорожники не сразу поддержали восстание. Они не хотели стрелять в своих товарищей — вольных казаков, среди которых было несколько десятков украинских железнодорожников. Поэтому 16-го они объявили только о забастовке: «Пролетариат отменил поезда». И лишь к 19 января, когда на улицах уже валялись сотни трупов, железнодорожники тоже подняли восстание и сразу начали наступление на центр города. Но слишком поздно, благоприятный момент был упущен.

Другим оплотом повстанцев стала Шулявка. В наши дни это район университетов, бизнес-центров, супермаркетов. В 1918-м Шулявка была одной из рабочих окраин Киева, и ее революционная слава превосходила даже «Арсенал». В разгар революции 1905 года здесь на несколько дней была ликвидирована российская власть. С 16 по 20 декабря 1905-го на Шулявке существовала своя республика, созданная рабочими местных заводов и студентами политехнического института.

Как и в 1905-м, ударной силой повстанцев Шулявки были рабочие с Киевского чугунолитейного и механического завода Гретера и Криванека. Но на этот раз Шулявка свою прежнюю славу не вернула. Восстание началось с некотором опозданием. Только к вечеру 16 января Всеволод Довнар-Запольский, восемнадцатилетний сын университетского профессора, собрал 350 вооруженных красногвардейцев, готовых к бою. В ночь на 17 января повстанцы атаковали казармы верного Раде полуботковского полка, но украинские солдаты «босые, лишь в подштанниках да сорочках (а это была лютая зима!) повыскакивали с оружием на улицу и отбили нападение незваных гостей»[796]. 17 января большевики попытались занять Галицкую площадь, но были остановлены войсками, верными Центральной раде. 18 января больше 200 полуботковцев и вольные казаки перешли в наступление. Красногвардейцы поняли, что войска Рады одолевают, а потому начали разбегаться: «Большевики тiкали», — вспоминал командир полуботковцев Швец. Оставшиеся, человек пятьдесят или меньше, забаррикадировались в здании политехнического института, но украинцы взяли его штурмом. В плен попал и Довнар-Запольский, и весь большевистский штаб Шулявки. Пленных не убили, а заперли на чердаке. Полуботковцы «позаботились» даже об их пропитании: оставили им бочку сельдей, а воды не дали[797]. Так за три дня (с 16 по 18 января) восстание на Шулявке было подавлено.

Еще раньше были разгромлены повстанцы другой рабочей окраины Киева — Демиевки. Это были в основном рабочие снарядного завода, обмундировочных мастерских и трамвайных мастерских (на Демиевке была собственная частная трамвайная линия, не входившая тогда в состав общегородской трамвайной сети).

Вождем повстанцев на Демиевке был Самуил Чудновский, сын сапожника из Бердичева. Это тот самый будущий чекист Чудновский, организатор расстрела адмирала Колчака и колчаковского премьера Виктора Пепеляева. Отрядом демиевской красной гвардии командовал Василий Боженко, будущий соратник Щорса, герой Гражданской войны.

Чудновский и Боженко столкнулись с нехваткой оружия. Один отряд красногвардейцев пришлось отправить в «Арсенал», где демиевцев хотя бы вооружили и оставили оборонять завод. Остальные (около двухсот бойцов) должны были наступать по Большой Васильковской улице, пробиваться в центр города.

Но прежде командир демиевских повстанцев решил захватить станцию Киев-II Товарный, где были сосредоточены большие запасы оружия и амуниции. К несчастью для красных, на станцию как раз прибыл верный Раде Гордиенковский полк[798] — 400 бойцов. Красногвардейцы окружили станцию и атаковали ее со всех сторон, но встретили сильный ответный огонь. Потеряв несколько человек убитыми и несколько десятков ранеными, красногвардейцы пали духом и отступили. Некоторые ушли к «Арсеналу» — продолжать бой, другие просто разошлись по домам.

Мужество и гибель красной гвардии

Пожалуй, лучшими бойцами показали себя красногвардейцы Подола. Само местоположение этого района было исключительно благоприятным для повстанцев. Подол — один из старейших районов Киева, это почти центр города, район торговцев, ремесленников, портовых грузчиков. Помимо многочисленных лавок, мелких заводиков, здесь была большая обувная фабрика Матиссона, судостроительная верфь, Днепровское пароходство. Подол был населен преимущественно евреями, которые тогда горой стояли за большевиков. Правда, точно не известен этнический состав подольских красногвардейцев. Среди немногих известных нам фамилий встречаем русские, украинские и еврейские. Еврей-большевик с Подола, скромный ремесленник, превратившийся в грозного комиссара, был одним из самых узнаваемых киевских типов. Вспомним роман Михаила Булгакова «Белая гвардия»: «Я таки приказываю посторонних вещей на печке не писать под угрозой расстрела всякого товарища с лишением прав. Комиссар Подольского райкома, дамский, мужской и женский портной Абрам Пружинер»[799].

Но штаб повстанцев Подола возглавлял вовсе не портной, а профессиональный революционер Георгий Ливер. Правда, в штаб входили некие товарищи М. Кугель и Цимберг, которых украинский историк Ярослав Тинченко называет бывшими портными[800]. В их распоряжении было всего две сотни красногвардейцев и 50 солдат полка имени Сагайдачного. Они блокировали здание киевской семинарии, которую обороняли сечевые стрельцы, но сразу не атаковали ее, а пытались переманить на свою сторону сечевиков. Однако сечевики-галичане не поддавались большевистской агитации.

16 января основные силы подольской красной гвардии по Андреевскому спуску прорвались на Большую Владимирскую улицу, заняли здания центрального телеграфа, городской милиции[801] и захватили гостиницу «Прага». Это был важный тактический успех. Шестиэтажная «Прага» была одним из самых высотных зданий в центре Киева. На ее крыше располагался летний ресторан со смотровой площадкой, откуда открывался прекрасный вид на город. Соответственно, позиция для обстрела была тоже прекрасной. Все окрестные улицы оказались теперь под прицелом. Большевики втащили на крышу пулемет и открыли огонь по зданию Центральной рады. Осколки от разбитых окон сыпались даже в зале заседаний[802]. На перекрестке Владимирской и Прорезной и в сквере около Золотых ворот также поставили пулеметы.

В здании милиции большевики освободили всех заключенных, не разбираясь, с кем имеют дело — с «политическими» или уголовниками, разгромили «антропометрический кабинет с фотографическими карточками преступников», уничтожили все документы[803].

Большевики были близки к победе. Раду можно было легко захватить. Секретарь Центральной рады Михайло Еремиев попытался кое-как подготовить здание к обороне. Вход забаррикадировали, делегатам раздали японские винтовки, которые нашли на складе. Вооружили даже каких-то «дивчат» (машинисток?). Эта импровизированная охрана вряд ли спасла бы украинское правительство, если б завод «Арсенал» двинул свои главные силы в атаку и пробился на помощь к товарищам с Подола. Но арсенальцы два дня отсиживались в пассивной обороне. Они были уверены, что имеют дело с группировкой в 3000 человек, а потому не решались атаковать. На самом же деле «Арсенал» блокировали три броневика и взвод вольных казаков поручика Борковского[804]. Хуже того, еще перед восстанием третью подольскую сотню отправили в «Арсенал», где она стояла без дела целых два дня. А в это самое время их товарищи из последних сил сражались с войсками Центральной рады.

Украинское контрнаступление возглавил Александр Жуковский, который с этого дня исполнял обязанности военного министра (вместо явно неспособного Порша). Жуковский — украинец с Подолья, полковник Русской армии, награжденный георгиевским оружием, собрал отряд из офицеров Военного министерства (полковников, капитанов, штабс-капитанов, поручиков еще Русской армии) и нескольких вольных казаков. Опытные в военном деле офицеры быстро разгромили красногвардейцев на подступах к «Праге», внезапной штыковой атакой выбили большевиков из сквера, пулеметчиков забросали гранатами. «Прага» была окружена, но не сдавалась. «Гарнизоном» этого отеля руководил какой-то юнкер-еврей из Константиновского военного училища. Тем временем на помощь офицерам и вольным казакам пришли сечевые стрельцы, которые с боем взяли здание милиции и начали вытеснять большевиков из центральных кварталов Киева. Прибыл броневик, вооруженный пушкой, но красногвардейцы его подбили.

План атаки составил полковник Алексей Астафьев[805]. Около 17:00, в январских сумерках, войска Рады приступили к общему штурму «Праги». Пулеметы офицерского отряда без передышки вели огонь по зданию. Жуковский бросил гранату в главный вход отеля, сечевые стрельцы ворвались в вестибюль, перебив оборонявших вход красногвардейцев. Четырнадцать красногвардейцев забаррикадировались в одном из номеров, но украинец Новицкий разрушил их импровизированное укрепление двумя гранатами. Наконец украинцы добрались до террасы ресторана: «…началась паника. Обслуга (пулеметов. — С. Б.) разбегалась, как мыши, во все стороны. Еще минута, и большевики полетели, как жабы, с десятого этажа (на самом деле с шестого. — С. Б.)», — вспоминал Михайло Еремиев[806].

На следующий день силы Рады прибыли — подошел полк имени Гордиенко, разгромивший демиевских красногвардейцев. Теперь перевес был на стороне украинцев, однако упорные бои продолжались весь день 17 января. Подольские красногвардейцы нанесли неожиданный удар: около сотни большевиков пробились через Александровскую улицу на Крещатик, спустились вниз до Прорезной и Фундуклеевской и таким образом попытались пробиться к зданию Рады с северо-востока. По Прорезной они дошли до Большой Владимирской. Николай Полетика утверждал, что сам видел, как на Бибиковском бульваре «повстанцы деловито расстреливали украинских сечевых стрельцов»[807].

Только введенный в бой Гордиенковский полк спас положение. Большая Владимирская от перекрестка с Прорезной и до самой Софийской площади покрылась трупами. Большевики снова оказались окружены и с трудом пробились на Подол. Силы подольских большевиков были уже на исходе, и тогда они попытались привлечь на свою сторону ту часть полка Сагайдачного, что еще не участвовала в уличных боях. Этот полк был расквартирован как раз на Подоле, один из его куреней сражался за «Арсенал», а несколько десятков солдат уже воевали на стороне подольской красной гвардии. Около 200 человек поддались агитации и присоединились к повстанцам, но три четверти вели себя так же, как известный нам шевченковский полк: сидели в своих казармах, ели реквизированное у мирного населения сало и ждали, чья возьмет.

Тем не менее 18 января подольские большевики штурмом взяли здание киевской семинарии (ее обороняли сечевые стрельцы), захватив в качестве трофея пулемет. Однако о наступлении на Раду уже и речи не было. Теперь большевики с трудом удерживали фронт против стрельцов, к которым еще подошло подкрепление — солдаты полка имени Полуботка, которые только что расправились с красногвардейцами Шулявки. На сторону Рады перешел и самокатный батальон[808], он готовился утром ударить на подольских большевиков. Но на стороне большевиков сражался отряд австрийских минометчиков. Это были настоящие наемники, которым платили «за работу» по 100 рублей золотом в день[809]. Дело свое австрийцы знали. Они ночью обстреляли позиции самокатчиков, да так удачно, что те решили вернуться в свои казармы. Проще говоря, бежали, дезертировали.

Однако судьбу Подола это не изменило. Утром 19 января сечевые стрельцы тремя колоннами — по Андреевскому спуску, по Вознесенскому спуску и по Александровской улице — прорвались на Подол и атаковали фабрику Матиссона, где находился штаб большевиков. Красные сражались упорно, но сечевики превосходили их более чем втрое. Минометы были захвачены, австрийцы разбежались. Ранние зимние сумерки спасли остатки большевистского отряда от полного уничтожения. К концу дня в строю осталось около пятидесяти красногвардейцев, которые отошли к старому Щекавицкому кладбищу. У них не было гранат, заканчивались патроны. Как пережили они январскую ночь? На что надеялись? О чем думали? На следующее утро их забросают гранатами, добьют штыками[810]. Галицкие сечевые стрельцы «блистательно разбили большевиков на Щекавице»[811], — писал про эту расправу над почти безоружными Дмитрий Дорошенко. Так закончилось восстание на Подоле.

Между тем подольские красногвардейцы проявили не только мужество, но и немалое воинское искусство. Именно они, а не железнодорожники и не арсенальцы едва не взяли штурмом здание Центральной рады, вызвали панику в центре Киева и нанесли большой урон сечевым стрельцам — одной из самых боеспособных и дисциплинированных украинских частей. Сечевые стрельцы были настолько «обескровлены, что не могли принять участие в новых боях»[812]. Из 350 штыков осталось в строю 180[813].

Из 250 подольских повстанцев почти все погибли. А вот многие командиры уцелели. Среди выживших — Георгий Ливер (он погибнет уже весной 1918-го, в боях с немцами), товарищ Цимберг, Алексей Сивцов (он переживет Гражданскую войну и даже оставит мемуары «Киевская красная гвардия в борьбе за власть Советов»).

Историческая память не всегда справедлива. Героическая борьба подольских повстанцев оказалась в тени сражения за «Арсенал». Тема эта вовсе не была запрещенной. Издавали же мемуары Алексея Сивцова, при случае подольских красногвардейцев упоминали. Но их именами не называли морские корабли, о них не снимали фильмы, даже памятник долго не могли поставить.

Только в 1987 году в память о повстанцах Подола установили мемориальную доску, но почему-то не на бывшем здании фабрики Матиссона (хотя оно сохранилось, в 1987-м там размещалось ПТУ), а на совсем другом доме. Правда, времена уже изменились, напоминание о «красных героях» вызывало усмешку. На доске были изображены шестеро членов революционного комитета (штаба) Подола, и киевляне прозвали мемориальную доску «Заседанием клуба знатоков» (из популярной игры «Что? Где? Когда?») и даже «Клубом анонимных алкоголиков». Несколько лет назад, в разгар борьбы за «декоммунизацию» Украины, мемориальную доску и вовсе демонтировали. На месте гибели последних красногвардейцев сейчас стоит крест, посвященный… сечевым стрельцам.

«Арсенал» сражается и капитулирует

1

Мищенко и другие члены ревкома с первого же дня сели в осаду, думая больше об обороне. Самая сильная группировка большевиков вела себя сравнительно пассивно до 18 января, хотя могла бы 16-го или 17-го начать наступление, которое войскам Центральной рады отразить было бы просто нечем. Арсенальцы лишь вели перестрелку с вольными казаками, которая всё больше усиливалась. С левого берега Днепра, со станции Дарница, вела по «Арсеналу» огонь тяжелая гаубица: «Красноватая вспышка далекого орудия (верст около 6 по звуку) — и через некоторое время яркая звезда разрыва снаряда, на расстоянии двух верст по звуку: жуткая, незабываемая картина!»[814] — писал Николай Могилянский. Правда, он ошибочно принял эту гаубицу за большевистскую.

18 января украинцы устроили на станции Киев-II Товарный батарею из трех тяжелых орудий и тоже открыли огонь по заводу. «Арсенал» отвечал огнем четырех своих трехдюймовых пушек. Арсенальцы сделали вылазку, но были отбиты ружейно-пулеметным огнем вольных казаков, богдановцев[815], богунцев[816], гордиенковцев. В свою очередь, красногвардейцы отбили атаку на «Арсенал».

Ночью небольшой отряд арсенальцев сделал еще одну вылазку, захватив водопровод и электростанцию. Большевики оставили город без воды и без электричества. Зачем они это сделали, до сих пор непонятно. Очевидно, хотели так наказать буржуазию. Пусть, мол, посидят еще живые купцы, промышленники, адвокаты, профессора без воды, без теплых клозетов, пусть помучаются в своих благоустроенных квартирах на Фундуклеевской, на Прорезной, на Владимирской, на Софийской.

Киев остался не только без воды и света, но и без газет, единственного доступного тогда источника информации, если не считать базарные сплетни. В Киеве продолжалась всеобщая стачка. Не ходили трамваи. Хлеб выпекался только для повстанцев под контролем стачечного комитета. «Буржуазия почувствовала в эти дни, что пролетариат — единственный творец и двигатель жизни»[817], — вспоминал большевик Г. Гунько.

«На улицу, поливаемую свинцовым дождем пуль и обсыпаемую осколками снарядов, кусками камней и кирпича, казалось, нельзя было показать носа, а между тем жизнь требовала сношений с другими, надо было выходить за провизией, водой, свечами: ни водопровод, ни электрическая станция не действовали»[818], — писал в своих мемуарах генерал Мустафин.

Бандиты грабили лавки и магазины. На улицах лежали трупы людей и лошадей, их некому было убирать. Однако и в разгар боев жизнь в городе брала свое. Некий еврей по фамилии Лазарев «даже в самые опасные моменты борьбы за Киев, когда всюду шла жестокая борьба и улицы обсыпали шрапнелями», «умел, ловко избегая опасности, проникнуть в городские склады и доставать муку, сахар». Этими товарами он торговал в своей лавке, получившей «заслуженную известность»[819].

Тем временем отряд матросов-украинцев с Черноморского флота выбил большевиков с водопроводной станции и электростанции, киевляне снова получили свет и воду. Украинцы начинали брать верх.

19 января на разных концах города сражались железнодорожные мастерские и «Арсенал». Железнодорожники сумели только разоружить часть нейтрального полка имени Грушевского (он просто разбежался) и две сотни кадетов — ночью напали на училище и вытряхнули из постелей детей четырнадцати-пятнадцати лет[820]. Сами железнодорожники хвастались, будто обезоружили 1500 юнкеров, хотя с юнкерами в бою еще не встречались. А вот на «Арсенале» весь день шел ожесточенный бой. Красногвардейцы снова и снова отбивали атаки украинских республиканских войск. Завод был полностью окружен, на чердаках соседних домов засели украинские стрелки, вели беспрерывный огонь по заводу. С Московской улицы украинские броневики поливали красных пулеметным огнем. Но «Арсенал» еще держался крепко.

Из воспоминаний красногвардейца Е. Чайковского: «Утром 19 января вражеская артиллерия вновь открыла огонь. Арсенальцы ответили залпом из пушек. За баррикадами залегли дружинники. Артиллерийский огонь продолжался. Взрывались снаряды, фонтаны мерзлой земли, обломки досок, бревен поднимались вверх. Безлюдная улица, идущая вдоль баррикад, вдруг ожила. Из-за заснеженных деревьев парка показались вражеские шеренги.

На баррикадах прозвучала команда:

— Огонь!

Грохнули залпы, застрочили пулеметы. Враг залег и начал отстреливаться. Несколько раз подымались петлюровцы и бросались вперед, но арсенальцы огнем прижимали их к земле. Наконец петлюровцы не выдержали и побежали назад. Десятки трупов остались на мостовой…»[821]

Чайковский ошибся, это были еще не петлюровцы. Петлюровцы только пробивались в Киев. Мосты контролировались большевиками, поэтому Петлюра со своими гайдамаками должен был сначала захватить хотя бы один мост. Он повел своих бойцов на Николаевский цепной, самый близкий к «Арсеналу». Мост обороняли 60 красногвардейцев и броневик, который выехал на середину моста и поливал гайдамаков пулеметным огнем. Петлюра велел выкатить против него пушку. Судя по описаниям, это было не трехдюймовое орудие, а 42-линейная (калибр 107 мм) полевая тяжелая пушка. Петлюровские артиллеристы расстреляли красногвардейский броневик прямой наводкой. Петлюра и Волох подняли гайдамаков и сечевых стрельцов в атаку и захватили мост.

Вечером 19 января петлюровцы уже входили в «заснеженный, темный и испуганный город»[822]. Петлюра привел в Киев около 900 штыков и 8 пушек, еще четыре орудия захватили в бою с большевиками. И эти войска решили исход сражения за «Арсенал». 20 января артиллерия усилила огонь, снаряды разбивали толстые стены «Арсенала». Петлюра, взявший на себя руководство войсками на этом участке борьбы, начал артподготовку. Штурм был назначен на 21 января.

2

Известие о прибытии гайдамаков вызвало на заводе панику. Большевизированный отряд богдановцев, что воевал на стороне красных с самого начала восстания, в полном составе дезертировал. Своего предводителя, прапорщика Калениченко, солдаты убили.

Закончились медикаменты, не хватало патронов, не было и воды. Вместо нее бойцы уже не первый день растапливали снег. Е. Чайковский, участник обороны «Арсенала», писал, будто бы уже 20 января ревком собрал красногвардейцев на митинг, на котором было принято решение прекратить огонь и покинуть завод. После этого-де многие бойцы и начали покидать завод, пробираться по водосточному коллектору за пределы «Арсенала». Только часть бойцов почему-то приняли решение остаться. Но сообщение Чайковского о митинге и о решении покинуть «Арсенал» противоречит ходу событий. Завод продолжал сопротивление. Логично предположить, что 20 января среди защитников произошел раскол. Одни красногвардейцы, среди них был и Чайковский, по водосточным коллекторам пробрались к берегу Днепра, а оттуда каким-то образом (по льду? на лодках? или по мосту, об охране которого украинцы не позаботились?) попали на левый берег, в Дарницу. Там они соединились с войсками Муравьева. Другие, очевидно, просто разбежались. Эту версию подтверждает и солдат Владимир Сергеев, оборонявший «Арсенал»: «…рабочих много удрало»[823], — рассказывал он.

Тогда же покинул «Арсенал» Александр Горвиц, один из вождей повстанцев. По одной версии, Сашка Горвиц, как запросто звали его товарищи, отправился на Подол, чтобы установить связь с красногвардейцами и привести их на помощь «Арсеналу». Однако подольские красногвардейцы к этому времени почти все погибли (о чем Горвиц мог, конечно, и не знать). Согласно другой версии, он покинул завод, чтобы добыть медикаментов для раненых. Странная задача для командира. И если в самом деле было принято решение покинуть завод, то раненых нужно было эвакуировать, а не оставлять в ожидании медикаментов, которые в тех условиях достать было почти невозможно. Может быть, товарищ Горвиц просто не захотел погибать (его, еврея и комиссара, ждал не плен, а верная гибель) и постарался спасти себя для будущих сражений? Так или иначе, план товарища Горвица не удался. Очевидно, его встретили гайдамаки. Тело двадцатилетнего вождя арсенальцев и члена ЦИК Советов Украины будет спустя несколько дней найдено на берегу Днепра.

К 21 января на заводе еще оставалось около двухсот красногвардейцев. Кроме того, их поддерживали солдаты понтонного батальона, расквартированного неподалеку от «Арсенала». Январский день короток, украинцам нужно было успеть захватить завод до наступления сумерек. И они хорошо подготовились к бою. Артиллерией в тот день командовал генерал-майор Василий Фадеевич Кирей, опытный русский артиллерист. Вряд ли он, будущий белый генерал, будущий начальник артиллерии легендарной Дроздовской дивизии, так уж сочувствовал петлюровцам. Очевидно, они просто были для него меньшим злом.

Украинцам очень не хватало квалифицированных артиллеристов, что не раз проявилось во время январских боев 1918-го. Поэтому помощь русского артиллерийского генерала была так важна. И Кирей был далеко не единственным русским офицером-артиллеристом, который в январе 1918-го перешел на службу Украине. Отдельной конно-артиллерийской батареей Гайдамацкого коша Слободской Украины командовал полковник Алексей Алмазов. Этот русский офицер, георгиевский кавалер будет служить Украинской республике все годы Гражданской войны, участвовать во многие кампаниях вплоть до 1921 года.

В сектор обстрела украинской артиллерии попал памятник полковнику Искре и Василию Кочубею. Оба были и остаются героями в русской истории (писали на Мазепу доносы, предупреждали царя Петра об измене гетмана), в глазах же украинского националиста они изменники. Петлюра велел артиллеристам стрелять так, чтобы не повредить памятник. Пусть, мол, украинцы будущих поколений «посмотрят на предателей Украины»[824].

Артиллеристы свое дело знали. Памятник не пострадал, зато в стенах «Арсенала» была пробита большая брешь. Казармы понтонного батальона обстреляли дымовыми снарядами, создав густую дымовую завесу для атаки. Петлюра крикнул командиру червонных гайдамаков: «Атаман Волох, начинайте! Ну, гайдамаки, с Богом! Вперед знамя!»[825] Гайдамаки быстро завладели казармами, все неприятельские солдаты сдались в плен. Их убивать не стали, только посадили в подвал.

Затем настал черед «Арсенала». Украинцы наступали тремя штурмовыми колоннами. Первую (400 штыков — червонные гайдамаки, наливайковцы, 2-й курень богдановцев) возглавил сам Петлюра, вторую (250 штыков — гордиенковцы) — отличившийся в уличных боях Всеволод Петров, третью (500 штыков — сечевые стрельцы, черные гайдамаки, дорошенковцы) — командир черных гайдамаков сотник Блаватный.

Красногвардейцы встретили атакующих огнем, значит, патроны у них еще оставались. Всеволод Петров, человек достаточно образованный, описывал происходящее даже поэтично: «Московская улица около Арсенала вся покрыта стеклом от разбитых окон, а на нем несколько трупов. Черная струя мазута, что вытекает из разбитого бака-резервуара, <…> течет и на улицу; один труп подплывает: знакомая уже картина правления сурового бога войны — Вотана»[826].

В первую очередь деблокировали 1-й курень полка имени Хмельницкого, что сражался в окружении с первого дня восстания. Этих богдановцев и командира куреня Александра Шаповала чествовали как героев. Накормили их борщом да отправили отдыхать.

3

Положение красногвардейцев было безнадежным. Наконец они решили сдаться и вывесили белый флаг. Революционный солдат Владимир Сергеев оставил интереснейшее описание этой капитуляции. По его словам, гайдамаки с белогвардейцами поставили около ворот «Арсенала» броневик и предложили выходить по двое. Но как только первые «три группы по 2 человека вышли из ворот на улицу, заиграла военная музыка, похоронный марш, и сейчас же эти рабочие были расстреляны из пулеметов»[827]. Оставшиеся, видя коварство гайдамаков, возобновили огонь по противнику и убили будто бы до тридцати врагов. Но гайдамаки все равно «ворвались в Арсенал и, не щадя рабочих, стали расстреливать и разрывать их на части. В то время расстреляли человек восемьдесят, трупы прикрыли брезентом, а остальных оставшихся в живых под усиленным конвоем повели на гауптвахту. По дороге расстреливали, некоторым распарывали даже животы. На улицах валялись руки и ноги убитых. Солдат, которых застали в то время в „Арсенале“, не расстреливали, а арестовывали и отправляли на гауптвахту. Там эти бедные сидели до освобождения, не евши и не пивши, туда же было посажено много раненых, участь которых была такой же»[828].

В этом описании много реалистических деталей, однако непонятно, откуда же у Петлюры взялась музыка? Кто играл похоронный марш? Специально приглашенный оркестр? Но сведений об участии оркестра в штурме «Арсенала» у нас нет. Или петлюровцы просто завели граммофон?

Еще ярче картина петлюровских зверств у известного нам Самуила Чудновского: «Весь город был залит кровью рабочих. В „Арсенале“ после сдачи [восставших] гайдамаки устроили бойню. Из 700 человек его защитников немногие уцелели, даже раненых не щадили и добивали их. Не удовлетворяясь расстрелами, гайдамаки издевались над трупами рабочих: резали носы, уши, языки»[829]. Правда, сам Чудновский «бойни в Арсенале» видеть не мог, его взяли в плен еще во время боев за Демиевку. Освободят Самуила Гдальевича несколько дней спустя войска Муравьева. Так что товарищу Чудновскому оставалось только пересказывать слухи.

Всеволод Петров в своих воспоминаниях, напротив, писал о великодушии Петлюры, который будто бы предотвратил расстрел пленных арсенальцев: «Если хотите расстрелять их <…>, то расстреляйте сначала меня! Это же рабочие, которые, может быть, по несознательности были спровоцированы на восстание против украинской власти рабочих и селян; между ними может быть немало и несознательных украинцев из тех трудящихся, за которых вы боретесь. И вы хотите их расстрелять? Я не позволю этого, первую пулю в меня!»[830]

Российский историк Владимир Булдаков нашел в фондах Государственного архива Российской Федерации интересный документ, который отчасти позволяет понять, что же все-таки происходило на заводе после капитуляции повстанцев. Автор — офицер, сражавшийся на стороне Центральной рады. После того как «Арсенал» поднял белый флаг, в плен будто бы сдалось около тысячи человек, включая женщин и детей. Было захвачено 3000 винтовок, 100 пулеметов и восемь орудий. Украинцы готовы были «тут же расправиться» с пленными: «…штабс-капитан Волох вместе с поручиком Ляховичем выкатили пулеметы для расстрела». Однако начальник штаба «капитан Удовиченко решительно воспротивился расстрелу, к нему присоединился прибывший сюда С. Петлюра. Пулеметы убрали, но тут налетели конные гайдамаки, отделили женщин и детей и расстреляли руководителей восстания под звуки украинского гимна»[831].

Автор преувеличивает количество трофеев в несколько раз, не называет число расстрелянных, но в остальном его рассказ, по всей видимости, достоверен. Другие источники тоже подтверждают, что в «Арсенале» было много женщин и детей. Рабочие привели за собой целые семьи. Неужели считали, будто на передовой, под артобстрелом, им будет лучше?

Обратим внимание: гайдамаки действуют по собственному усмотрению, творят короткую расправу, не обращая внимания на приказы командира. И даже Петлюра не может их остановить. Еcли армия не слушается приказов своего командующего, то это вообще не армия. Это даже и не банда, потому что сильная, боеспособная банда беспрекословно подчиняется своему командиру. При штурме «Арсенала» Петлюра и его начштаба Удовиченко проявили и предприимчивость, и отвагу, и военный талант, но их собственные войска вышли из подчинения. Грозный симптом смертельной болезни.

P. S.

Взятие «Арсенала» решило судьбу январского восстания, хотя бои продолжались и 22 января. Утром Петлюра и Волох перебросили своих гайдамаков на Галицкую площадь и к Ботаническому саду. Там находились позиции восставших железнодорожников, которые присоединились к восстанию слишком поздно. Гайдамаки довольно быстро сломили сопротивление большевиков, а к 14:00 взяли и вокзал (станцию Киев-I Пассажирский). Последние сорок красногвардейцев оборонялись до ночи в железнодорожных мастерских, но какой-то предатель провел гайдамаков им в тыл, что и решило исход боя. Большинство спаслись бегством, семнадцать человек попали в плен. Гайдамаки отвели их на Бибиковский бульвар и там расстреляли, причем не сделали исключения и для того самого большевика-предателя.

Drang nach Osten

Судьба Украины тогда решалась не в Киеве, а в Брест-Литовске, где шли переговоры между советской Россией, УНР, Германией, Австро-Венгрией, Османской империей и Болгарией.

Летом 1917-го, после I универсала Центральной рады, Плеханов связал всё украинское национальное движение с происками немцев. В 1918-м этот взгляд стал чрезвычайно распространенным. Известна и хвастливая фраза генерала Гофмана, брошенная им в одном из интервью: «В действительности Украина — это дело моих рук, а вовсе не творение сознательной воли русского народа. Никто другой, как я, создал Украину, чтобы иметь возможность заключить мир хотя бы с одной частью России…»[832]

Но чего не скажешь в интервью! В своих мемуарах Гофман был куда осторожнее, об украинцах писал с уважением. Что до германской политики в украинском вопросе, то ее долгое время, собственно говоря, и не было, хотя ориентироваться в русско-украинских противоречиях немцы умели.

В сентябре 1914 года лидер Пангерманского союза Генрих Класс направил рейхсканцлеру фон Бетман-Гольвегу меморандум, где предлагал создать между Россией и Германией дружественное немцам украинское государство[833]. Известный германский интеллектуал, историк и политолог, популярный в Германии публицист Пауль Рорбах тоже предлагал отделить от России Украину, Финляндию, Кавказ, а Прибалтику заселить немцами. Только этих бесспорных фактов хватает сторонникам «теории заговора», чтобы и весь «украинский вопрос» свести к проискам немцев, к пресловутому «натиску на Восток».

«Натиск на Восток» — не миф, но не вся германская элита поддерживала этот «натиск». Фельдмаршал Пауль фон Гинденбург, национальный герой, один из самых популярных людей в Германии, не был сторонником войны с Россией. Он считал, что русских надо, конечно, разбить, чтобы вывести их из войны и заключить мирный договор, а уж тогда бросить все силы на главных врагов — англичан и французов. Когда Гинденбург был уже начальником генерального штаба, Рорбах так и не сумел попасть к нему на прием. Он переговорил лишь с его заместителем генералом Эрихом Людендорфом. Выслушав план расчленения России, Людендорф заметил: «Это политика, в которую я как солдат не должен вмешиваться. Если бы мне приходилось определять нашу политику, то она свелась бы к простому тезису — я ненавижу Англию!»[834]

Вплоть до русской революции 1917 года и даже до Брестского мира 1918-го «натиск на Восток» не был руководством к действию. Пангерманский союз оставался всего лишь общественной организацией, Рорбах — популярным лектором. Покойный Бисмарк оставался высшим авторитетом в делах внешней политики, а Бисмарк был за мир с империей Романовых. Окончательная победа над Россией невозможна, считал канцлер. Даже после неудачной войны она обязательно восстановит свою мощь, а потому все планы разделить ее — химеры, опасные и вредные.

Еще осторожнее вели себя австрийцы. Австрийская разведка была великой и страшной только в воображении русских националистов. До войны она и не пытались пестовать украинский сепаратизм в России. Это было бы так же рискованно, как поджигать дом соседа в разгар жаркого и ветреного дня. Австрийцы недаром боялись распада своей лоскутной империи. И во время войны австрийцы и немцы действовали осторожно, лишних средств на украинцев старались не тратить. Союзу освобождения Украины денег выделяли очень мало, особенно в сравнении с миллионами, что тратились на подготовку революции в России. Австрийские части, укомплектованные украинцами, чаще всего воевали не на Восточном, а на Итальянском фронте.

Судьба Второй мировой войны решилась на Восточном фронте, Первой мировой — на фронте Западном. В течение всего 1917-го немцы перебрасывали дивизии из Прибалтики, Белоруссии, Галиции во Фландрию, Пикардию и Шампань. Там немцы пытались сокрушить мощь Франции, Англии и недавно вступившей в войну Америки. Задачи Восточного фронта были совсем другими. В планы германского генштаба не входил захват Москвы и Петрограда. Цель была другой: получить «в тылу мирно настроенную Россию, из которой изголодавшиеся центральные державы могли бы извлекать продовольствие и сырье…»[835].

Поддерживать Центральную раду Германия долгое время не собирались, ведь украинские политики не уставали говорить о своей верности Антанте. Но чем хуже было положение Рады, тем больше интереса ее политики проявляли к немцам.

Плюнуть Троцкому в лицо

26 октября 1917 года Ленин от имени Совета народных комиссаров (Совнаркома), нового революционного правительства, издал декрет о мире и разослал всем воюющим державам ноту с предложением начать мирные переговоры. В декабре 1917-го в Брест-Литовске, где размещалась тогда штаб-квартира германского Восточного фронта, начались переговоры о сепаратном мире. Город был разрушен, но уцелела Брестская крепость. В ее цитадели, в здании офицерского собрания и в «маленьких офицерских домиках из красного кирпича»[836], и решались судьбы войны и мира, судьбы Украины и России.

Переговоры были странные, необычные. С одной стороны — Германия и ее союзники: Австро-Венгрия, Османская империя и Болгария. С другой — обновленная большевистская Россия и… Украина, которая еще не была независимой. Формально Украинская Народная Республика оставалась частью России. Значит, ее делегация в Бресте была не нужна. В крайнем случае представители Украины вошли бы в состав общероссийской делегации. Но украинцы добились и участия в переговорах, и особого статуса для своей делегации. «Как четыре державы с вашей стороны, так две — с нашей», — предложили украинцы германскому статс-секретарю барону Кюльману. Глава немецкой делегации, прикинув возможные выгоды, согласился. Согласились и большевики. Так еще до IV универсала Украина стала самостоятельным участником переговоров.

Очень скоро выяснилось, что украинцы выступают не вместе с большевиками, а против большевиков. И чем хуже было положение УНР на фронте Гражданской войны, тем жестче вели себя молодые украинские дипломаты. Возглавлял делегацию Всеволод Голубович, инженер тридцати двух лет от роду. Но он вел переговоры только с 3 по 20 января 1918 года. До приезда и после отъезда Голубовича в Киев переговорами руководил Александр Севрюк, недоучившийся студент юридического факультета. Ему было двадцать четыре года. Другому делегату, студенту-филологу Любинскому, было двадцать шесть лет. Немцы свысока смотрели и на «молокососов»— украинцев, и на большевиков[837]. В делегации Совнаркома наряду с интеллигентными Адольфом Иоффе, Львом Каменевым, Григорием Сокольниковым, Михаилом Покровским были солдат и комиссар-железнодорожник Николай Беляков, московский рабочий Павел Обухов, матрос Федор Олич, калужский крестьянин Роман Сташков. Они представляли победивший народ, угнетенные прежде классы. И понятно, что не все делегаты умели вести себя за столом переговоров и даже за столом обеденным. Немцы пересказывали друг другу анекдоты о русских: русский рабочий ковыряет вилкой в зубах, крестьянин на вопрос, какое вино ему налить, белое или красное, отвечает: «Которое покрепче»[838]. Граф Чернин явно побаивался террористки Анастасии Биценко, что представляла в Бресте женщин, «освобожденных» социальной революцией[839]. Ее роль на переговорах и в самом деле была загадочна. Биценко не понимала по-немецки, но гордо отказалась от услуг переводчика[840]. Весьма своеобразно для дипломата действовал и секретарь советской делегации Лев Карахан. Он обнаружил, что курс рубля к марке был в Брест-Литовске намного выше, чем в Петрограде. Польские крестьяне охотно давали 350 марок за 100 царских рублей, в то же время за одну марку в Петрограде уже давали восемь рублей. Карахан срочно заказал в Петрограде партию сторублевок на несколько десятков тысяч рублей и получил возможность удачно спекулировать валютой[841].

Переговоры в Бресте — внешнеполитический дебют советской власти. Как известно, дебютанты провалились совершенно. Дело было не только в их неопытности (в советской делегации не было ни одного профессионального дипломата) и слабости (военной и политической) советской России. Хуже было другое: впервые в русской истории правительственная делегация защищала не интересы страны, государства, правителя наконец, а интересы всемирного пролетариата. Иоффе, Каменев, Сокольников даже не скрывали перед немцами, что «русская революция есть лишь первый шаг к счастью народов».

Большевики стремились превратить переговоры о мире в общеевропейскую трибуну, где они могли бы агитировать за «мир без аннексий и контрибуций» при соблюдении «права наций на самоопределение». «Затягивание переговоров было в наших интересах. Для этой цели я, собственно, и поехал в Брест»[842], — откровенно писал Троцкий позднее. Они надеялись затянуть переговоры до того, как в Германии и Австро-Венгрии начнется пролетарская революция. Европейская революция — единственная надежда большевиков на переговорах. Если революции не случится, большевики окажутся перед необходимостью или принять все требования немцев, или начать революционную войну. Но война не сулила ничего хорошего. Солдаты воевать не хотели: «Окопы были почти пусты»[843], — отметил Лев Давыдович Троцкий — по пути в Брест-Литовск он как раз проезжал линию фронта: «Никто не отваживался <…> говорить даже условно о продолжении войны. Мир, мир во что бы то ни стало!..»[844]

А вот надежда на революцию — вовсе не утопия. В разгар переговоров началась всеобщая политическая стачка в Дунайской монархии, на австрийской военно-морской базе случился бунт, в германских городах уже строили баррикады. Советская печать приветствовала эти беспорядки: «Всей силой своих могучих классовых выступлений рабочие Австрии и Германии поддерживают программу мира, интернационального социализма, написанную на своем знамени российской делегацией. Международная солидарность трудящихся из области отвлеченных принципов переходит в конкретную действительность. <…> Германские и австро-венгерские пролетарии составили один фронт вместе с русской советской властью против германских юнкеров и капиталистов»[845].

Однако большевики слишком торопили события и явно принимали желаемое за действительное. Надежды на революцию в Германии сбудутся, но только спустя десять месяцев. А тогда, в январе 1918-го, немцы выдвинули такие требования, что совершили нечто удивительное — пробудили если не русский, то российский патриотизм у Покровского и Каменева: «Со слезами ярости Покровский объявил, что нельзя же говорить о мире без аннексий, когда у России отнимают чуть ли не восемнадцать губерний»[846]. Советская делегация намеревалась покинуть Брест в знак протеста против унизительных, небывалых в истории России условий мира. И покинула — но лишь для консультаций в Петрограде. Вскоре переговоры возобновились. На этот раз делегацию вместо Адольфа Иоффе возглавил Троцкий, в то время нарком иностранных дел. Он был в высшей степени уверен в своих силах и даже отказался от помощи барона Александра Нольде, специалиста по международному праву, который предложил большевикам свои услуги. Троцкий считал, что и сам справится.

В самом деле, Лев Давидович произвел на немцев сильное впечатление: «…умный, разносторонне образованный, очень энергичный, работоспособный и красноречивый». Знает, чего он хочет и не остановится «ни перед какими средствами, чтобы добиться желанной цели»[847]. Вот только в числе разнообразных талантов этого яркого и блистательного политика не было, пожалуй, именно таланта дипломата. А в Бресте ему пришлось столкнуться не только с искусными и опытными немецкими (барон Кюльман), австрийскими (граф Чернин), турецкими (Хаккы-паша) дипломатами. Молодые украинцы тоже оказались сильными противниками.

Троцкий, Иоффе, Покровский, Каменев защищали интересы мировой революции, лишь изредка вспоминая об огромной стране, которая оказалась в их власти. Голубович, Севрюк, Любинский, Левицкий защищали украинские национальные интересы. Не две «державы» противостояли в Бресте Германии и ее союзникам — украинцы вели свою игру, используя противоречия между немцами, австрийцами и большевиками. Эти молодые люди проявили такие дипломатические способности, что вызвали уважение у спесивых тевтонцев.

Статс-секретарь Кюльман, один из лучших германских дипломатов, вынужден был признать: «…украинцы хитры, скрытны и абсолютно не знают меры в своих требованиях… когда они видят, что могут… позволить себе это…»[848]

«Я удивлялся молодым украинцам — вспоминал Макс Гофман. — Они, конечно, знали, что кроме возможной помощи со стороны немцев у них ничего нет, что правительство их — одна фикция. Тем не менее в переговорах с графом Черниным они твердо стояли на своем и в своих требованиях ни на йоту не уступали»[849].

Украинцы сначала требовали у Австро-Венгрии Галицию, Буковину и Карпатскую Русь, чтобы соединить все украинские земли под одной властью — властью Украинской Народной Республики. Все равно как если бы младенец попытался освободиться от пеленок и отнять у бодрого еще старика часть его имущества. Разумеется, такая задача украинцам была не по силам, но они сумели добиться у немцев и австрийцев уступки им Холмщины. Австрийцы даже подписали с УНР тайное соглашение, по которому обязывались (!) соединить Галицию и Буковину в один коронный край и таким образом осуществить давнюю мечту австрийских украинцев. Свое обязательство они, конечно, не исполнят.

Въедливые, настойчивые переговорщики, неутомимые крючкотворы, украинцы начали переигрывать блистательного горлопана Троцкого. Но их беда была в слабости украинского государства, которое, казалось, доживает последние дни. Троцкий говорил, будто «единственной территорией, на которую могла еще опираться Рада, являлась Брест-Литовская цитадель»[850].

В ночь с 21 на 22 января Ленин велел передать радиограмму «Всем. Мирной делегации в Брест-Литовске особенно»: «…Киевская Рада пала. Вся власть на Украине в руках Совета. Бесспорна власть Харьковского ЦИК на Украине; назначен большевик Коцюбинский главнокомандующим войсками Украинской республики»[851].

Телеграмма перепугала украинцев, тем более что немцы и их союзники в достоверность сведений Ленина поверили сразу. Болгарский представитель обещал плюнуть в лицо Троцкому, коли радиограмма Ленина не подтвердится.

Ленин не лукавил. Он в самом деле не знал реального положения дел в Киеве и явно торопил события. Но точно так же не имели достоверной информации и в Брест-Литовске.

Большевики привезли с собой двух представителей харьковского правительства и пытались доказать, что именно они представляют Украину, а Центральная рада, мол, потеряла уже и Киев. Телеграмма Ленина была весомым аргументом, но известий собственно из Киева еще не было. Их ждали несколько часов. Наконец пришла радиограмма, но не от большевистского ревкома и не от Муравьева или Антонова-Овсеенко. На связь вышли украинский министр иностранных дел Александр Шульгин[852] и Всеволод Голубович, который к этому времени вернулся в Киев и возглавил новое украинское правительство. Сообщение получил Николай (Микола) Любинский, который первым делом вспомнил о болгарском дипломате, что обещал плюнуть в Троцкого: «Ему, очевидно, придется сегодня вечером сделать это»[853], — с веселым злорадством заметил Любинский.

Штурм

1

Пока дипломаты в Бресте спорили, а петлюровцы добивали большевиков на правом берегу Днепра, левый уже заняли войска Муравьева. Красногвардейцы и революционные солдаты были потрясены открывшейся перед ними величественной картиной. Даже сейчас, после недели кровопролитных боев и артобстрелов, город был прекрасен. Виднелись купола Михайловского Златоверхого собора, Андреевской церкви, Межигорского монастыря, Святой Софии, Киево-Печерской лавры. Многоэтажные здания представлялись сверкающими белыми дворцами. Даже москвичи и петроградцы смотрели с восхищением на панораму древнего Киева. Что говорить о тех, кто в жизни своей видел только бревенчатые избы да белёные хаты! Красногвардейцы и революционные солдаты «как завороженные, молча остановились, любуясь чудесной красотой города, к которому все так стремились, чтобы водрузить в нем знамя социальной революции»[854], — вспоминал Муравьев.

Со времен античных полководцы обращались с речью к своим воинам, вдохновляли их перед битвой. Решил вдохновить своих бойцов и Михаил Муравьев. Он выпустил приказ-воззвание: «Рабочие, солдаты, матросы! <…> Перед вами столица Украины, последний оплот контрреволюции, буржуазии, помещиков, дезертиров, генералов и офицеров, которые беспощадно истребляли восставших наших братьев рабочих. Вы должны взять этот город, водрузив красное революционное знамя социальной революции на этих чудных прекрасных берегах Днепра…»[855] Муравьев разъезжал на автомобиле от полка к полку, от одного отряда к другому и напоминал: «Будьте беспощадны, главное — будьте беспощадны, никому пощады не давайте!»[856]

Однако Юрий Коцюбинский утверждал, что Муравьев обращался к своим солдатам с куда более понятными и простыми словами: «В Киеве вы отдохнете, там вы снимете шкуру с буржуазии, там будет всего вдоволь»[857].

«Возьмем Киев, то все ваше <…> особняки, перины, все вы будете жить в барских комнатах <…> будете и отдыхать, и гулять»[858], — так слова Муравьева передает председатель комитета 1-й революционной армии Сергей Коптелов.

По приказу Муравьева красные батареи открыли огонь по Киеву. У Муравьева не было никаких разведданных о городе, не было аэропланов, которые тогда уже активно использовали для воздушной разведки. Поэтому огонь открыли просто по центральным кварталам — значит, по буржуям. Решили, что простой рабочий на Крещатике не живет, поэтому и обстреливали нещадно Крещатик, Александровскую и Владимирскую улицы. Канонада надолго запомнилась жителям Киева. Один из снарядов попал в 1-е хирургическое отделение киевского военного госпиталя и пробил водопроводную трубу. Вода затопила одну из палат[859].

Василию Шульгину показалось, что большевики «одиннадцать суток долбили Киев снарядами всех калибров»[860]. На самом деле Муравьев обстреливал Киев всего три дня, которые показались киевлянам вчетверо длиннее. Ведь обстрелу Муравьева предшествовало несколько дней перестрелки с «Арсеналом», не столь разрушительной, конечно, но тоже запомнившейся надолго. «Со времен Батыя и Менгли-Гирея не знал Киев такого ужаса»[861], — вспоминал Дмитрий Дорошенко. По словам Винниченко, улицы как градом были засыпаны шрапнелью[862].

Обстрел был исключительно мощный, интенсивный. Он начинался в семь утра и продолжался до часа ночи. В минуту выпускалось от 6 до 10 снарядов, то есть 360–600 снарядов в час, 6840–10 800 за день бомбардировки[863]. «Мне и на фронте во время больших сражений с немцами не приходилось быть под таким продолжительным и ураганным обстрелом, какой выдерживало население, киевляне»[864], — вспоминал генерал Мустафин.

«Киев пришлось обстреливать артиллерией, так как пехота не пошла бы в наступление из-за своей малочисленности. <…> Таким образом, Киев можно было взять только нахрапом, наудачу»[865], — оправдывал Муравьева народный секретарь советской Украины (УНР Советов) Георгий Лапчинский.

Перед громадой великого города войско Муравьева казалось ничтожным. Всего-то 3400–3500 штыков, 22 пушки и гаубицы, бронепоезд (блиндированный) и два броневика в 1-й революционной армии. До 4000 штыков, 26 орудий, три броневика — во 2-й революционной армии. Итого: не более 7500 штыков, 48 орудий, 1 бронепоезд, 5 броневиков[866]. Как видим, главной ударной силой этого войска была именно артиллерия. Причем в распоряжении Муравьева было несколько тяжелых 120-милимметровых морских орудий Виккерса, которые транспортировали при помощи волов. Батарея морских орудий стреляла так эффективно, что «просто не давала передвигаться по тем участкам, которые она обстреливала»[867].

Всеволод Петров упоминает способ, при помощи которого Муравьев будто бы увеличил огневую мощь своей армии. На складах в Дарнице, захваченных красными, были пушки и огромные запасы снарядов. Муравьев велел расставить трофейные пушки вдоль железной дороги, снабдить их снарядами, в качестве орудийных расчетов поставить пехотинцев. Профессиональные артиллеристы ездили от батареи к батарее на паровозе, определяли дальность, точку прицеливания, наводили орудие на цель, а пехотинцам оставалось только подносить снаряды и стрелять[868]. Однако в большевистских источниках о такой тактике ничего не говорится. К тому же у Муравьева хватало орудий, а вот пехоты как раз было мало.

В штабе красных считали, будто гарнизон Киева составлял 20 000 бойцов[869]. На самом же деле украинская армия была в четыре раза меньше армии Муравьева. Январское восстание подорвало и без того невеликую военную мощь Украинской Народной Республики. Убитыми и ранеными украинская армия потеряла треть личного состава — 900 человек (300 убитых, 600 раненых). Теперь Михаил Ковенко, который оттеснил от командования совершенно неспособных Шинкаря и Порша, мог собрать в лучшем случае 2000 штыков, а возможно, и еще меньше. Советские военачальники Вацетис и Какурин, одни из первых историографов Гражданской войны, оценивают силы УНР еще скромнее: «Для обороны Киева Украинская рада располагала не более 1200 чел. надежных войск»[870]. В распоряжении Вацетиса и Какурина было много достоверных источников, так что их оценка, видимо, наиболее точна.

1200 штыков для защиты Киева — ничтожно мало. К тому же гайдамаки, вольные казаки, солдаты, сечевые стрельцы были утомлены неделей жестоких боев. Украинская артиллерия намного уступала муравьевской[871]. Неопытные артиллеристы разместили одну из батарей на Софийской площади, где «две колокольни Михайловского и Софиевского соборов, а также пожарная каланча» служили хорошими ориентирами для вражеской артиллерии[872]. Разгромив рабочих «Арсенала», украинцы восстановили контроль над водопроводом и электростанцией. На радостях они даже не подумали о светомаскировке. Богатый центр города сиял огнями: «…стоящие на горе колокольни, освещенные электричеством, должны были маячить на десятки верст Заднепровья»[873]. Настоящий подарок для артиллерии Муравьева.

В те дни на сторону украинской армии перешел еще один артиллерист, генерал-майор и георгиевский кавалер Александр Натиев[874]: «…наблюдая за беспорядочной стрельбой украинцев», он «взялся руководить артиллерийской обороной одного участка и нанес серьезный ущерб большевикам в последние дни обороны Киева»[875]. Возросшую эффективность украинской артиллерии отмечали и большевики. Виталий Примаков в своих воспоминаниях писал о мощной артиллерии противника, который располагал к тому же «прекрасными наблюдательными пунктами на горах и колокольнях монастырей»[876].

В распоряжении Рады было два бронепоезда, которые ремонтировались в железнодорожных мастерских[877]. Пробольшевистски настроенные железнодорожники обещали «разобрать» эти поезда[878]. Но один из них, бронепоезд «Слава Украине!», принял участие в боях.

Украинские военачальники взорвали только железнодорожный мост через Днепр[879]. Остальные взорвать не успели, не смогли, не решились или не догадались, хотя в Киеве были огромные запасы снарядов и взрывчатки. Бронепоезд Полупанова остановился перед разрушенным мостом и, получив приказ обстрелять лавру, открыл огонь. Храмы лавры служили отличным ориентиром для стрельбы. У блиндированного поезда Полупанова было два трехдюймовых орудия и пятнадцать пулеметов «Максим». Выпустили снарядов триста, правда, особого ущерба неприятельским войскам не причинили[880].

Видя бесполезность своего блиндированного поезда, Полупанов с товарищами сняли с него обе пушки и пулеметы и по льду переправились через Днепр. Вскоре они, правда, попали под ураганный огонь бронепоезда «Слава Украине!», который обстреливал их со станции Киев-II. «Украинцы с киевских высот засыпали ураганом огня революционные армии»[881], — вспоминал сам главком Муравьев. Виталий Примаков, пораженный мощью украинского огня, решил, будто петлюровцы установили вдоль берега Днепра «до 300 пулеметов»[882].

Артиллерия Муравьева тоже продолжала огонь. Били уже не только по площадям. Большевики узнали координаты здания Центральной рады и дома Грушевского и открыли по ним огонь. «Центральная Рада проводила свои заседания среди страшнейшей канонады, — вспоминал Дмитрий Дорошенко. — Часами невозможно было пройти через центральный вход <…>. Приходилось пробираться через двор и боковые улицы»[883].

В Киеве как раз проходила первая сессия Всеукраинского церковного собора. Епископа Вениамина (Федченкова) удивило спокойствие украинских священников и мирян: «„Щирые“ агитаторы агитировали, точно ничего не слышали». А между тем «снарядами уже были пробиты стены лаврского собора. В нашем здании гранаты рвались и в домовой церкви, и в конюшне, и над парадным входом»[884]. Но украинцы спокойно обедали под обстрелом, а после обеда запевали хором «Ще не вмерла Украина».

Больше других пострадали от артобстрела церкви Михайловского монастыря[885] и дом (шестиэтажный с мансардой) профессора Грушевского. Один из самых высоких в городе, он служил отличным ориентиром.

«25 января, во время бомбардировки Киева, большевики зажигательными снарядами расстреляли дом, где я жил, — наш фамильный дом, построенный десять лет назад на деньги, оставленные отцом, — писал Михаил Грушевский. — Несколько десятков зажигательных снарядов <…> за несколько минут превратили весь дом в пожарище. <…> Сгорели мои рукописи и материалы, библиотека и переписка, коллекции украинских древностей, что я собирал столько лет, собрания ковров, вышивок, оружия, посуды, фарфора, фаянса, украшений, мебели, рисунков»[886].

Муравьев таких «подвигов» не стеснялся, он ими гордился. Из телеграммы М. А. Муравьева В. И. Ленину: «Я приказал артиллерии бить по высотным и богатым дворцам, по церквям и попам <…>. Я сжег большой дом Грушевского, и он на протяжении трех суток пылал ярким пламенем»[887].

Этот пожар видел и Василий Шульгин. Он едва ли не радовался, ведь погибало «гнездо злого волшебника», живого символа ненавистного «украинства»: «„Почти что небоскреб“ пылал. И мне казалось, что в огромном полыме вьется старый колдун Михайло, вьется и бьется над своим гнездом, смешивая волны черноморовой бороды своей с вихревыми клубами багрового дыма…»[888]

Дмитрий Дорошенко решил, будто бы по дому Грушевского бил бронепоезд Полупанова[889]. Но товарищ Полупанов не знал, кто такой Грушевский, и особого приказа на этот счет не получил. Он уже переправил через Днепр обе свои трехдюймовки, 14 пулеметов и 420 бойцов. Матросы ввязались в уличные бои.

Тем временем Виталий Примаков с двумя сотнями червонных казаков перешел Днепр по тонкому льду в районе Вышгорода, захватил предместье Куреневку, станцию Пост-Волынский, а затем прорвался на Подол. Украинский историк Тинченко считает, что отряд Примакова можно было бы легко разбить, вытеснить из города, стоило только бросить в бой сечевых стрельцов, которые должны были оборонять Подол. Однако их не оказалось на месте. Сечевики то ли по собственной инициативе, то ли выполняя чей-то приказ ушли в другой район города и занялись разоружением нейтральных частей. Стратегически важный Подол остался в руках Примакова и его червонных казаков.

Труднее пришлось большевикам в боях за Николаевский цепной мост. Мост оборонял Всеволод Петров с гордиенковским полком и взводом («чотой») сечевых стрельцов. Первая атака армии Берзина захлебнулась из-за плотного ружейно-пулеметного огня украинцев. Большевики накрыли обороняющихся артиллерией, нанесли им немалые потери, но украинцы не оставили своих позиций. Тогда товарищ Ремнёв бросил в бой один из трех своих броневиков. Однако опытные в военном деле сечевые стрельцы заманили броневик в засаду и расстреляли его бронебойно-зажигательными пулями. В армию прибыл Муравьев, но и ему не сразу удалось переломить ход сражения. И тут к большевикам пришла неожиданная помощь.

После разгрома «Арсенала» двадцать красногвардейцев сумели уйти от преследования петлюровцев. Они нашли себе приют в Киево-Печерской лавре. Монахи не только не выдали их петлюровцам, но спрятали, накормили, дали возможность отдохнуть. И вот набравшиеся сил красногвардейцы установили на лаврской колокольне пулемет и открыли огонь по оборонявшим мост украинцам. Гордиенковцы и сечевики решили, будто в тыл пробрался большой отряд красногвардейцев, и начали отступать[890]. Муравьев и Ремнёв повели своих солдат в атаку, причем Муравьев лично стрелял по украинцам из пулемета.

2

Штурм Муравьевым Киева оставил одну историческую загадку. Точнее, ее оставил сам Муравьев. Уже в Одессе он так описывал свои киевские подвиги: «Я занял город, бил по дворцам и церквям… бил, никому не давая пощады! 28 января Дума (Киева) просила перемирия. В ответ я приказал душить их газами. Сотни генералов, а может и тысячи, были безжалостно убиты… Так мы мстили. Мы могли остановить гнев мести, однако мы не делали этого, потому что наш лозунг — быть беспощадными!»[891]

Это дало основание украинскому историку Савченко, а вслед за ним и многим современным публицистам, журналистам, блогерам решить, будто «Муравьев первым в Гражданской войне использовал отравляющие газы, запрещенные всеми международными соглашениями как изуверское оружие»[892]. Савченко считает, что именно при помощи газов Муравьеву удалось «захватить мосты через Днепр и преодолеть оборонительные укрепления украинских войск на днепровских кручах»[893].

Никаких укреплений «на днепровских кручах», как мы знаем, не было. Да и применять газы в условиях большого города было очень рискованно, хотя запасы химического оружия на армейских складах имелись, теоретически их можно было пустить в дело. Но для газобаллонной атаки у муравьевцев не было даже необходимой метеостанции, чтобы предсказать направление ветра. Ни в одних мемуарах не встречается упоминание о газовых баллонах и специальных химических войсках у Муравьева. Если б у Муравьева баллоны всё же были, газ можно было бы применить против неприятеля, засевшего в подвалах и на нижних этажах зданий. Но подготовка такой атаки требует времени, а бои за Киев были скоротечны.

Теоретически в боекомплектах у муравьевских пушек могли иметься и химические снаряды. Обстрел ими украинских позиций у цепного моста мог быть эффективным. Вот только командир гордиенковцев Всеволод Петров в своих мемуарах ничего не пишет об этом. О январских боях сохранились воспоминания и простых киевлян, красногвардейцев, сечевых стрельцов. В Киеве тогда находились самые разные враги большевизма, от Михаила Грушевского до Василия Шульгина. Все они писали о варварском обстреле Киева, многие — о грабежах, насилиях, расстрелах. Но о газах написал лишь один Муравьев. Да еще как написал — просто похвастался. Однако вчитаемся в его текст: «Сотни генералов, а может, и тысячи, были безжалостно убиты…» Откуда же взялись тысячи генералов? Или даже сотни? Богатое воображение было у товарища Муравьева.

Михаил Артемьевич был человеком жестоким, но хотел казаться еще более жестоким, страшным-страшным, чтобы враги трепетали. Донесения Муравьева — источник своеобразный, он позволяет судить не столько о происходящем на фронте, сколько о происходящем в голове самого Михаила Артемьевича. Этот Наполеон временами превращался в барона Мюнхгаузена.

После взятия Киева Муравьев рапортовал Ленину: «У меня были представители держав Англии, Франции, Чехии, Сербии, которые все заявили мне, как представителю Советской власти, полную лояльность и порицание Раде за 4-й универсал, который они не признали»[894]. Но в Киеве не было представителей Сербии, а Чехии как государства в январе — феврале 1918-го еще не существовало.

25 января 1918-го Муравьев телеграфировал Ленину, будто «в войсках Рады много работает иностранных офицеров: бельгийцев, французов, румын и других <…>, даже монахи и те дерутся в войсках»[895]. Это даже не вранье — это фантазия человека, который через два с половиной месяца окажется в психиатрической клинике.

3

Берзин атаковал «Арсенал» и лавру. «В этот день в Лавру попало неисчислимое количество артиллерийских снарядов и пуль — шрапнельных и ружейных, которыми были произведены весьма значительные повреждения в различных зданиях Лавры, причем пострадали существенно даже такие сооружения, которые уцелели во время татарского разорения Киева и Лавры в 1240 году»[896], — писал Федор Титов, в то время профессор Киевской духовной академии. Ковенко и Петлюра пытались остановить муравьевские войска: «Из каждого почти дома стреляли из пулеметов и винтовок, даже из занятых нами участков, что ужасно раздражало революционные войска»[897], — рассказывал Рейнгольд Берзин.

«Продвижение нашего отряда сильно тормозилось, так как со всех сторон нас обстреливали и нельзя было понять, откуда стреляют. Со всех сторон летели пули…»[898] — вспоминал красногвардеец И. Гончаренко.

Разъяренные красногвардейцы врывались в дома, обыскивали их, «вылавливали оттуда офицеров». «Пойманных „за работой“ расстреливали»[899]. Муравьев отдал приказ убивать «всех мерзавцев, буржуев, юнкеров и т. д.»[900].

«Украинцы стреляли исключительно разрывными пулями»[901], — утверждал Вольфганг Августович Фейерабенд, начальник штаба 2-й революционной армии. Если такая пуля попадала в руку — руку оставалось только ампутировать, если в голову — мозг и черепные кости разлеталась вдребезги. Разрывные пули широко применяла Императорская и королевская армия Австро-Венгрии, трофейных австрийских винтовок и трофейных боеприпасов было много, так что украинские войска ими вполне могли пользоваться.

Матросы Полупанова наступали вдоль Большой Васильковской улицы, «бросались в рукопашные схватки, пулеметным огнем, штыком и прикладом выбивали врагов из домов и подвалов»[902]. Украинские пулеметчики прижали революционных матросов к земле: «Ничего, что на животах передвигаемся, — подбадривал товарищей матрос Иван Гроза. — За такой город и головы не жаль…»[903] Вместе с матросами наступали и красногвардейцы Демиевки (по словам Полупанова, слободская молодежь), которых спешно вооружили.

Украинцы контратаковали, бросив в бой броневики, и даже сумели приостановить наступление муравьевцев. Пробившихся на Крещатик бойцов Полупанова атаковали гайдамаки. «Отряд не выдержал такого натиска и начал отходить, теряя после каждой перебежки много людей, — вспоминал революционный матрос. — Я видел, как были убиты Гроза и Жирнов, как падали сраженные врагом незнакомые юные герои. С боями отступали весь день. Лишь поздно вечером вновь заняли оборону на окраине Демеевки»[904]. Но войска Муравьева закрепились в Печерске, на Подоле, в их руках была Александровская улица. В ночь с 25-го на 26 января матросы неожиданной атакой захватили на станции Киев-I бронепоезд «Слава Украине!». Это был ценный трофей — не кустарный блиндированный поезд вроде того, что смастерили за пару дней на станции Синельниково. Бронепоезд был построен еще при царе (украинцы его только переименовали) и предназначался для войны с куда более сильным противником: «Двойная броня, прессованная пробка, обшивка, телефоны, перископ в наблюдательной рубке, вращающиеся башни с четырьмя орудиями, зенитка на тендере паровоза, шестнадцать пулеметов, запасные баки с водой для охлаждения пулеметов и даже в каждом отсеке по туалетной комнате. Поражающая всех своей могучей техникой, свежей окраской и блеском металлических частей, „Слава Украины“[905] стояла на главном пути»[906]. Уже утром бронепоезд открыл огонь по городским кварталам, остававшимся под контролем украинцев.

Муравьев требовал решительных действий. Подгонял обе революционные армии: «Командарму 1 Егорову. Сегодня усилить канонаду, громить беспощадно город, главным образом Лукьяновку с Киева-пассажирского. Возьмите остатки 11-го полка, горную батарею, назначьте, рекомендую, ответственным начальником Стеценко, который организовал горную батарею, чтобы он с Киева-пассажирского двинулся вверх по городу и громил его. Если же солдаты 11-го полка будут действовать трусливо, то скажите Стеценко, чтобы он подогнал их сзади шрапнелью. Не стесняйтесь, пусть артиллерия негодяев и трусов не щадит»[907].

26 января Михаил Ковенко и новый глава правительства Всеволод Голубович объявили, что продолжать сопротивление невозможно. Начали эвакуацию Центральной рады, правительства и войска. Отступали через Бибиковский бульвар, Галицкую площадь и Брест-Литовское шоссе. Украинцам очень помогли ошибки красных командиров. Примаков вместо того, чтобы преследовать гайдамаков и сечевиков, решил захватить авиапарк, расположенный на Сырецком поле, — вдруг «гайдамаки и белогвардейцы» начнут бомбить красных героев? Сейчас это место находится в городской черте Киева, а в те времена Сырец был предместьем, чуть ближе далекой Куренёвки. Червонные казаки лихо ворвались на территорию авиапарка и шашками изрубили деревянные пропеллеры двенадцати аэропланов. Для верности спешившиеся казаки еще и разбивали молотами моторы аэропланов. Этот кавалерийский набег до сих пор кажется необъяснимым, ведь товарищ Примаков не только потерял драгоценное время, но и уничтожил матчасть, лишился очень ценных трофеев.

Другую ошибку совершил Павел Егоров. Он неожиданно атаковал украинские нейтральные части — конный полк «Вильна Украина», пехотный полк имени Грушевского и Сердюцкую артиллерийскую бригаду. Хитрые украинские солдаты, которые еще недавно тихо-мирно наблюдали за чужой, как им казалось, войной, сами оказались под обстрелом большевистского бронепоезда. Пришлось браться за винтовки, за пулеметы, доставать шашки из ножен и воевать с большевиками. Сопротивление «нейтральных» полков и помешало красногвардейцам Егорова организовать преследование. А солдаты Берзина и Ремнёва даже не собирались ради этого покидать богатый Киев, ведь сам командующий отдал им город на разграбление.

Алексей Гольденвейзер, как и большинство жителей Киева, пересидел эти бои дома. Он писал, что жертв среди мирного населения оказалось относительно немного, зато разрушения были ужасны: «Думаю, что не менее половины домов в городе так или иначе пострадало от снарядов, — вспоминал Гольденвейзер. — Возникали пожары, и это производило особенно жуткое впечатление. Большой шестиэтажный дом Баксанта на Бибиковском бульваре, в чердак которого попал снаряд, загорелся и пылал в течение целого дня. Водопровод не действовал, так что пожарная команда и не пыталась тушить. Пламя медленно опускалось с этажа на этаж, на глазах у всего народа. От дома остался только голый каменный остов»[908].

Пир победителей

«Это такая армия, которая может лишь наступать. Как только она остановится, так и начнет разлагаться, реквизировать, красть, убивать»[909], — говорил Муравьев о своих героических войсках. О грабежах, насилиях и убийствах, что начались в Киеве после его «освобождения» войсками Муравьева, существует множество свидетельств.

Есть свидетельства русские, есть украинские. Для украинцев войска Муравьева были оккупантами. Русские жители Киева, познакомившись с муравьевцами поближе, смотрели на них как на «почти разбойников» (В. Шульгин). Все воюющие стороны преувеличивают преступления противника. Поэтому я принципиально буду опираться в первую очередь на свидетельства советские, на то, что говорили о себе и о своих товарищах сами муравьевцы.

Ефим Лапидус, член комитета 1-й революционной армии, слышал, как Муравьев не только разрешил грабить, но и прямо подстрекал к грабежу: «Берите, грабьте, всё — ваше», — приказывал (!) он красногвардейцам. И красногвардейцы приказ исполнили: «Все квартиры по Александровской улице до Крещатика были разграблены»[910]. В те дни в Киеве «крали всё: чулки, туфли, кольца, драгоценности»[911], — вспоминал Виталий Примаков.

Мародерство было явлением обычным, точнее, обыденным: «Все трупы были раздеты и всё снятое с них тут же делилось <…> на глазах у толпы»[912], — рассказывал большевик Сергей Моисеев, член комитета 1-й революционной армии.

У красногвардейцев «накопилось много разных вещей, которые были приобретены зачастую грабежом»[913], — говорил Петр Барс, делегат съезда 1-й революционной армии от автоброневой команды «Товарищ Меркулов».

Позднее, оказавшись под следствием ВЧК, Муравьев придумал забавный способ оправдаться. Оказывается, местные банды оживились с приходом большевиков, это они грабили население, «дабы дискредитировать советские войска»[914]. Вряд ли следователи ему поверили. Впрочем, и в самом деле трудно было понять, кто грабит: солдат, красногвардеец или просто бандит. Все в шинелях, все с винтовками, кто есть кто — не разберешь. Виталий Примаков старался поддерживать порядок на Подоле. Его казаки «ловили шпану, среди которой попадались и красногвардейцы из отряда Ремнёва и других отрядов»[915]. В грабителях-красногвардейцах часто опознавали известных уголовников[916]. Пьяные матросы из той же армии Ремнёва забрались в здание Министерства земледелия[917], взломали кассу, забрали деньги и ушли[918]. Никто их не искал и не судил.

Вскоре после взятия Киева товарищ Берзин должен был оставить армию и уехать в Минск. Командование 2-й революционной армией перешло к Ремнёву. В его штабе процветало пьянство, как и в штабах Егорова и Муравьева. При этом самого Муравьева пьяным никогда не видели[919], в грабежах он тоже не участвовал. Зато завел себе в Киеве 18 автомашин, по тем временам — нечто невероятное.

Автомашины любили и другие революционные командиры. «Пьянство, разврат, катанье по городу с барышнями были в полном разгаре среди товарищей, обслуживающих штаб Егорова», — утверждал товарищ Бердник, делегат съезда 1-й революционной армии. Автомобили конфисковали у буржуев, а барышень и в армии хватало.

В санитарном поезде не было врача, делами управлял «вечно пьяный фельдшер Полиниченко». Зато было много молодых санитарок, чья «работа не соответствовала назначению». Такие «санитарки» находились при каждом отряде: «Вообще разврат царил ужасный»[920], — признавала Люсиль Цвангер, секретарь комитета 1-й революционной армии.

Медсёстры ни в чем не уступали санитаркам: «Из санитарных вагонов сёстры часто посещали штабы и красногвардейцев»[921], — рассказывал комиссар по делам продовольствия Иннокентий Табаков. Солдаты и красногвардейцы реквизировали в магазинах предметы женского туалета, чтобы подарить их своим дамам[922].

Но распутство и грабежи — мелочь по сравнению с бессудными расстрелами, с безнаказанными убийствами, что стали обычным делом после взятия Киева Муравьевым.

Главнокомандующий приказал своим войскам «беспощадно уничтожать в Киеве всех офицеров и юнкеров, гайдамаков, монархистов и всех врагов революции»[923]. И войска приказ исполняли.

«Киев потонул в крови, — восклицала Наталья Лисовская, сотрудница политотдела 1-й революционной армии. — Я видела, как носили в покойницкую трупы средь белого дня, как расстреливали всех кого попало…»[924]

По свидетельству комиссара станции Киев-II Товарная Франца Ивановича Вишневского, случалось, что расстреливали просто прохожих с чистыми руками[925]. «Расстрелы были предоставлены на усмотрение самих красногвардейцев. Расстреливались и солдаты, вышедшие из госпиталей без удостоверений»[926], — утверждал большевик Сергей Моисеев.

Муравьев признавал, что бессудные расстрелы в Киеве были. По его словам, «солдаты так озверели и вошли в такой азарт, что остановить их не было никакой возможности»[927]. Но Муравьев «озверел» не меньше своих солдат. Однажды красногвардеец привел к нему задержанного солдата без документов: «Зачем ты привел ко мне эту сволочь? Убей его!» — приказал Муравьев[928].

Собственно, массовые расстрелы не отрицал никто. Только товарищи Чудновский, Аросев, Сливинский (казначей 1-й революционной армии) их оправдывали: мол, солдаты и красногвардейцы увидели трупы рабочих, замученных гайдамаками, и не смогли сдержать своего революционного возмущения. Тяжелые потери при штурме Киева тоже озлобили большевиков: «В боях под Киевом было убито 600 чел.»[929], — утверждал начальник штаба 2-й революционной армии В. А. Фейерабенд. Военные историки считают, что в годы Первой мировой на одного убитого в среднем приходится трое раненых. Если так, то армия Муравьева потеряла до 2400 человек, более трети личного состава. «Прошу Вас убедительно прислать мне тысячу или две или сколько можете красной гвардии, ибо понес большие потери»[930], — телеграфировал Муравьев в Совнарком.

Вячеслав Яковлевич Аросев, поручик 79-го Куринского полка и брат революционера и писателя Александра Аросева (будущего отца любимой народом актрисы Ольги Аросевой), во время штурма Киева лежал в киевском военном госпитале. Он был на стороне большевиков, старался оправдывать их, но все-таки должен был признать: «…все причастные к украинским войскам, хотя и поспешно, но всё же покинули гор[од] Киев». А значит, «убийства и расстрелы производились над совершенно невинными людьми»[931].

Однажды чуть было не расстреляли… самого Муравьева. Какой-то солдат «крикнул на меня, чтобы я не разговаривал, и хотел меня прикончить, — рассказывал Муравьев следователю ВЧК, — но один из моих конвоиров сказал ему: „Ты что, не видишь, что это главнокомандующий!“ Тогда солдат проворчал: „Ну ладно, проходи уж“»[932].

Украинская беда

Власть должна была перейти к Народному секретариату — советскому украинскому правительству, которое переехало из Харькова в Киев. В Киев переехал и Центральный исполнительный комитет Всеукраинской рады рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Именно украинским словом «рада» (а не русским «совет») назван высший орган власти в республике. Новая власть подчеркивала свое «украинство». Народный комиссариат по военным делам разместили в том же здании, где при Центральной раде было Военное министерство. Над зданием повесили красное знамя с двумя желто-голубыми полосками в левом верхнем углу[933]. Это был флаг советской Украины — Украинской Народной Республики Советов. Официальные документы и обращения к населению печатались в главной газете советской Украины — «Вестнике Украинской Народной Республики». Правда, выходила эта газета на русском.

Но реальной власти Народный секретариат и Всеукраинский ЦИК не получили, потому что войска подчинялись Муравьеву, а не Коцюбинскому или Евгении Бош. Последняя занимала пост секретаря по внутренним делам, то есть должна была отвечать в том числе и за порядок. Евгения Богдановна предложила Муравьева арестовать, ее поддержали товарищи Бакинский и Затонский. Но осуществить задуманное было довольно трудно.

Муравьев игнорировал Народный секретариат, вообще не принимал всерьез советское украинское правительство. Главком совершенно рассорился с украинцами, настроил их против себя: «Он уже в Полтаве <…> взял определенно резкий тон, тон оккупанта»[934]. Это писал Антонов-Овсеенко, который Муравьева ценил, всячески защищал и в своих мемуарах не побоялся дать своему бывшему соратнику самую высокую оценку. Но даже он говорил про «тон оккупанта».

В Муравьеве украинцы не без основания видели «централиста», то есть, говоря другими словами, русского националиста-имперца. Владимир Затонский писал в Петроград, к Сталину, просил отозвать Муравьева. В числе обвинений против командующего, быть может, самым важным было это: Муравьев «показывал явно, что Украина завоевывается именно великорусскими войсками»[935]. Таким образом, «покоритель Киева» совершенно разрушал тонкую большевистскую игру с украинцами. Он сорвал покрывало с национальной политики большевиков, дискредитировал их.

Разумеется, в этом не было ни следа заговора. Муравьев искренне считал, будто все делает правильно. Его войска действовали со своим главкомом заодно. По словам Николая Полетики, портреты «Шевченко срывали со стен и топтали ногами. Говорить на улицах на украинском языке стало опасно»[936]. Человека могли арестовать и расстрелять даже за украинскую прическу. Так, 27 января красногвардейцы поймали несколько человек, которые на свое несчастье носили чуприны (чубы). Проверили документы — оказалось, что у них и документы на украинском. Арестованных сочли гайдамаками и собрались расстрелять. На этот раз расстрел остановил сам Муравьев. Оказалось, это были украинские большевики, которые воевали за советскую власть[937]. Им очень повезло, потому что за документы на украинском обычно убивали. Особенно отличались этим солдаты 2-й армии, «ремнёвцы», как их стали называть по фамилии нового командующего[938]. «Складывалось впечатление у населения, что ремнёвцы борются вообще с украинцами»[939], — вспоминал народный секретарь Николай Скрипник. Его и самого чуть было не расстреляли как раз за украинские документы[940]. Такая же участь грозила и Затонскому. Увидев у этого интеллигентного большевика документы на украинском, красногвардейцы решили, что перед ними член Центральной рады. Его спас только мандат Совнаркома, подписанный самим Лениным.

Местные русские рабочие, участники январского восстания или просто сочувствующие, присоединились к победителям. На Шулявке «рабочие и извозчики, вооруженные, запруживали улицы <…>, расставляли стражу, ловили „украинцев“», — писал Павел Христюк, бывший государственный секретарь, а теперь — министр внутренних дел в правительстве Голубовича[941].

Интереснейший эпизод приводит в своих воспоминаниях генерал Владимир Мустафин. Однажды к нему с обыском нагрянул отряд красногвардейцев. «Конфисковали» ордена и золотые часы, даже не обратив внимание на двадцать винтовок с патронами, которые лежали на видном месте, едва замаскированные. Пожилой красногвардеец разговорился с хозяевами, заметив: «Хорошо, что вы не украинцы, надо стоять за „единую Россию“! Мы, большевики, ее сделаем вовсе великой, и „отобьем охоту у хохлов и других растаскивать ее по частям!“»[942]

«Национально-большевистская» программа этого замечательного русского красногвардейца, конечно же, не имела ничего общего с идеологией большевизма тех времен, со взглядами Ленина, Троцкого, Зиновьева. Но простые большевики и эсеры, в глаза не видевшие «Капитал» Маркса, в большинстве оставались прежними русскими людьми. Их патриотизм уже тогда сочетался с космополитической идеологией марксизма. И они искренне считали, будто воюют не только за счастье трудящихся всего мира, но и за Россию.

А ведь в армии Муравьева встречались и украинцы, немало их было и среди участников январского восстания. Откроем мемуары Дмитрия Дорошенко, который не успел покинуть Киев с другими членами Центральной рады: «Вот далеко на тротуаре показалась одинокая человеческая фигура, приближается к нам; видим — молодой хлопец в обшарпанной солдатской шинели и бараньей шапке, за плечами винтовка, через плечи крест-накрест ремни с патронами; подходит, здоровается, разговорился. Начал ругать „украинцев“, что арестовали его и три дня не давали есть. (Очевидно, то был один из участников январского восстания. — С. Б.) Кто-то из толпы сказал, что, мол, пропала уже та Украина. — Как пропала? — живо откликнулся боец и начал говорить на чистой украинской мове: совсем не пропала, а только теперь и начинает жить; теперь только и настанет счастливая жизнь для бедного народа, все будет дешево, и хлеб, и сало, и мясо. „Я, говорит, сам украинец, но я был против Центральной рады, потому что она связалась с немцами да буржуями и продала народные интересы!“ Постояв немного и поговорив так, боец попрощался с нами и пошел дальше „до дому“ на Лукьяновку. Мы слушали и ушам не верили: так вот они, эти страшные большевики?!»[943]

В Киев начали передислоцировать артиллерию. Солдаты одной из батарей, отметил Дорошенко, «очень молодые и все как один кацапы[944]. Но нет: один был украинцем. Чернявый, не слишком молодой, командовал артиллерийским расчетом. Этот тоже утешал всех украинской мовой, что Украина теперь будет хорошо жить, что подешевеет каменный уголь…»[945].

Среди «молодых, безусых солдат» (видимо, из 2-й армии Берзина/Ремнёва), что говорили и ругались исключительно «по-московски» (по-русски), Дорошенко приметил бывалого рябого матроса. Увидев портрет Шевченко в витрине книжного магазина, этот матрос радостно воскликнул: «Батько Тарас!»[946]

В армии Муравьева, как мы помним, был и украинский отряд — червонные казаки. Украинский большевик Владимир Затонский высоко оценил заслуги этих казаков, противопоставляя их другим муравьевцам: «Были у нас отряды червонного казачества под командой Примакова, которые и охраняли Киев от банд Муравйова. На этой почве и происходили с ним столкновения. Муравйов всячески поддерживал свои войска»[947]. Значит, украинские и русские большевики впервые столкнулись друг с другом?

Русская беда

1

Накануне январского восстания командующий Киевским военным округом Шинкарь издал постановление, по которому русские офицеры (если только они не были местными жителями, а поселились в городе после 1 января 1915 года) должны были покинуть город.

Разумеется, никто этот приказ даже не собирался исполнять. У киевских властей для этого не было ни сил, ни времени, и русские жители это хорошо знали. Но такое постановление совершенно оттолкнуло русских от украинской власти. Только немногие русские офицеры вроде известного нам генерал-майора Василия Кирея и подполковника Петра Болбочана добровольно предложили свои услуги Центральной раде. Это фамилию Болбочана Михаил Булгаков даст одному из второстепенных героев «Белой гвардии», петлюровскому атаману Болботуну. Но ни внешностью своей, ни биографией, ни взглядами этот русский офицер на службе у Петлюры не походил на описанного Булгаковым атамана.

Русский генерал В. Н. Посторонкин называет Болбочана «великолепным боевым офицером»[948]. Болбочан возглавил отряд русских офицеров (сто штыков), который на улицах Киева мужественно сражался с войсками Муравьева. Но что такое сто штыков, когда в Киеве в январе 1918 года было около 25 000 русских офицеров! Они смотрели на происходящее безучастно: одни враги бьют других врагов… Даже сочувствовали большевикам. Как-никак, а свои, русские, пришли наводить порядок, бороться против хохлацкого сепаратизма: «…первый приход большевиков в Киев был встречен даже радостно русским населением Киева, которому было уже невтерпеж от разгулявшегося украинства»[949], — вспоминал Василий Зеньковский.

Русские епископы, с трудом отбивавшие атаки «щирых» украинцев на церковном соборе, даже вздохнули с облегчением: «Совсем была бы беда, да вот, слава богу, большевички выручили!»[950] — сказал митрополит Антоний (Храповицкий).

Рано радовались. Главной жертвой большевиков оказались вовсе не украинские националисты, а именно русские люди: «…обороняли Киев украинцы, вся злоба была обращена на украинцев, а пострадали от нее почти исключительно русские офицеры и вообще русские дворяне и буржуазия»[951], — признавал Дмитрий Дорошенко.

Это и понятно, ведь большинство киевских украинцев были или бедняками, или людьми среднего достатка. В богатых квартирах жили преимущественно русские. Русские носили дорогие шубы, ездили на собственных автомобилях или имели свой конный выезд. На них и обрушилась ненависть солдат и красногвардейцев, больше классовая, чем национальная.

По городу ходили патрули красной гвардии, в шинелях, перетянутых пулеметными лентами по тогдашней моде[952]. Искали буржуев и офицеров. Так и вспоминаются строчки Блока, посвященные точно таким же красногвардейцам.

В зубах — цыгарка, примят картуз,

На спину б надо бубновый туз!

Офицеры даже не пытались сопротивляться, шли покорно в Мариинский парк, который был тогда местом расстрелов. Отдавали красногвардейцам сапоги и обручальные кольца[953]. Когда большевики велели сдать оружие, сдали и оружие: «Как мне лично было до боли жалко отдавать подарок деда жены — новенький браунинг, а также прекрасный кавалерийский карабин, такой прикладистый! — вспоминал генерал Мустафин. — Когда я клал оружие на стол, то у большевиков расширились глаза. Оружия в доме оказалось очень много»[954]. Если много, что же не пустили его в ход? И если так вели себя военные, то что могли сделать мирные люди, никогда не державшие в руках оружия?

Из воспоминаний Николая Могилянского «Трагедия Украины»: «„Пойдем с нами щи хлебать, буржуйка! — говорит солдат-красноармеец почтенной даме в присутствии всех членов семьи, расставленных у стенки с приказанием не шевелиться во время обыска. — У! Тебе бы все шампанское лакать!..“ — продолжает он, угрожая револьвером, приставленным к самому лицу несчастной жертвы надругательства»[955].

Да разве в одном Киеве были грабежи, насилия, убийства? Не миновали их и Екатеринослав, и взятые анархистами Маруси Никифоровой Александровск и Елизаветград.

Ни приказов, ни санкций на обыск и арест не требовалось. В квартиру генерала Мустафина стали ломиться красногвардейцы. Генеральша оказалась храбрее своего супруга и первой подошла к двери: «Вам что надо? Где у вас документы?» Один боец поднял на нее дуло револьвера: «Вот документ!»[956]

Демобилизованные солдаты и матросы, вернувшись в родные деревни, терроризировали население. Все они прибыли с фронта с оружием. Барские дачи отбирали «в пользу бедных»[957]. В Полтаве солдаты обходили дома, искали офицеров. Пустили слух, будто всех буржуев будут резать, а заодно перережут и прислугу, потому что она «за буржуев»[958]. А еще придумали интересный способ заработка. «Буржуи» должны были платить безработным пролетариям за уборку улиц, хотя сама уборка, по словам академика Вернадского, «представляла фикцию». Так, «буржуй» Семененко заплатил за убранную кучу навоза во дворе 500 рублей[959]. Тех, кто не хотел платить, сажали под арест.

Вообще разного рода поборы с буржуев были тогда явлением обычным, широко распространенным. В Донецко-Криворожской республике, созданной в феврале 1918-го, «контрибуции» с «капиталистов» стали обычным способом пополнить бюджет, получить деньги на зарплату рабочим полуживых предприятий. Так, буржуи Дебальцева должны были выплатить 100 000 рублей, а с капиталистов зажиточного Мариуполя можно было взять и побольше — 286 000 рублей[960]. Платить должны были домовладельцы, люди, «владеющие капиталом» и просто зажиточные «лица свободных профессий».

Когда рабочие потребуют у председателя Совнаркома республики товарища Артёма выдать им зарплату за три месяца, тот не обманет ожиданий: «Для обеспечения рабочих мы экспроприируем всю собственность буржуазии, в чем бы она ни заключалась, и отдадим рабочим не за три месяца, а за шесть»[961].

Впрочем, в некоторых домах всё же создавали отряды самообороны, а самые догадливые нашли неплохой способ защиты. Уже знакомый нам еврей Лазарев предложил «двум большевистским комиссарам» взять на себя охрану дома за 50 рублей суточных и бесплатную еду. Комиссары охотно согласились. Несколько недель они охраняли жильцов «от визитов матросов-бандитов и докучных самочинных обысков»[962]. Восемьдесят лет спустя такой порядок назвали бы «крышей».

2

Плохо пришлось монахам Киево-Печерской лавры, которые так помогли большевикам в трудный час: «Наместник, как и все монахи, отнесся к нам очень дружелюбно, ничего не жалел, ни продовольствия, ни вина»[963], — вспоминал большевик Владимир Сергеев, назначенный комендантом лавры.

Украинские историки объясняют гостеприимство монахов их великорусским происхождением. Русские люди, среди которых было немало националистов, бывших членов Союза русского народа, были настроены против Украинской республики и ее сторонников. А вот с большевиками они еще не были достаточно знакомы.

Может быть, это и так, хотя возможна и другая причина. Когда двадцать красногвардейцев укрывались в лавре, что могли сделать с ними монахи? Донести на них Ковенко? Но донос и в те времена считался подлостью, а сами братья противостоять вооруженным красногвардейцам не могли. Как бы то ни было, после победы большевиков монахи вправе были рассчитывать хотя бы на снисхождение. Но большевики отблагодарили их по-своему. Откроем книгу историка церкви, а в 1918-м профессора Киевской духовной академии Федора Ивановича Титова. Он видел своими глазами дела муравьевцев, а что не видел, о том легко мог узнать от священников, монахов, простых прихожан.

Из книги Федора Титова «Памяти священномученика Владимира»: «Вооруженные толпы людей врывались в храмы, с шапками на головах и папиросами в зубах, производили крик, шум, безобразия во время богослужения, произносили невыразимые ругательства и кощунства над святынею, вламывались в жилища монахов днем и ночью, стреляли над головами смертельно перепуганных стариков, производили неописуемые литературно осквернения святынь, избивали стариков, грабили, что только попадалось под руку, останавливали монахов днем на дворе, заставляли их раздеваться и разуваться, обыскивали и грабили, издевались и секли нагайками, хватали случайно сказавшихся в то время в Лавре посторонних, особенно военных — офицеров и генералов, предавали их жестокой смертной казни… Подобные насилия происходили в течение всего дня <…> когда со стороны города доносился сильный орудийный гул. Такими насилиями и открытыми угрозами — всех монахов перебить и перерезать или всех их собрать в один корпус и взорвать на воздух — Лавра и все живущие в ней были совершенно терроризированы…»[964]

Один матрос собирался вынести из пещер раки с мощами святых и проверить, есть ли в них нетленные мощи или нет. Если мощей там не окажется, то «всех вас перережем»[965], — грозил он монахам.

Но вернемся к нашему принципу — писать о злодействах армии Муравьева только по свидетельствам самих муравьевцев. Вот что вспомнил на допросе ВЧК Владимир Сергеев: «Выйдя от наместника, я направился в свою канцелярию, но по дороге увидел ужасную картину: человек 20 красногвардейцев во главе с матросами повыгоняли из всех келий, а также и церкви священников и монахов во двор и, наставляя на них ружья, хотели расстреливать. В это время подоспел я, стал на солдат кричать, за что и меня хотели расстрелять, но все-таки мне удалось их завернуть всех, и тем обошлось все благополучно. Однако, продолжая дальше путь в канцелярию, я опять наткнулся на такую же картину: смотрю, у ворот кричат на генерала <…>. Не успел я их приостановить, как раздались выстрелы и генерала расстреляли. Хотели расстрелять и его сына, кадета малолетнего, но я не дал»[966].

Как видим, историк церкви и большевик описывают практически одно и то же, только большевик опускает некоторые подробности и не делает обобщений. Тем ценнее его свидетельство. По слова Сергеева, о самом громком преступлении не только в лавре, но и во всем Киеве января — февраля 1918 года он узнал от командарма Берзина и командира Новозыбковского отряда красной гвардии Степанова. 25 января был убит митрополит Киевский и Галицкий Владимир. Об истории этого убийства, о следствии и о многочисленных версиях можно написать целую книгу. Хотя, в сущности, ничего странного и ничего тайного в гибели митрополита нет. Комендант еще не успел установить в лавре порядок. Монастырская охрана (богатая лавра могла позволить себе содержать вооруженную стражу) была сама до смерти перепугана красногвардейцами, революционными солдатами и матросами, сопротивляться им не решалась.

В начале седьмого в северные ворота лавры вошли пятеро вооруженных людей. Командиром был некто в кожаной тужурке и матросской бескозырке. Причем «все они накануне того дня (24 января) обедали в лаврской трапезе». Значит, пятеро были из тех самых двадцати красногвардейцев, что укрывались в лавре после взятия «Арсенала» петлюровцами? По крайней мере один из этой пятерки служил наводчиком. Он прежде «двенадцать лет жил в Лавре» и знал даже денежные оклады клириков: «Я знаю, что Амвросий, ваш наместник, получает 12 000 рублей, а митрополит — 200 000 рублей, знаю, сколько и ты получаешь, и вот тот брат, что подает, — он три рубля получает»[967], — говорил будущий убийца.

Мотив убийства понятен: ограбить богатого митрополита и таким образом «восстановить справедливость». Угрожая револьверами, преступники узнали, где находится митрополит. Нашли его и начали требовать денег, однако денег оказалось немного: бандитам досталось 400 рублей золотом и золотые часы[968]. Владимира повели во двор лавры. Келейник Филипп хотел подойти под благословение, но матрос (или бандит в бескозырке матроса) «оттолкнул его от митрополита, грубо заметив: „Довольно кровопийцам кланяться, кланялись, будет“… Владимир все же успел подойти к своему келейнику, благословить его и пожать руку, сказав: „Прощай, Филипп!“»[969]

У семидесятилетнего Владимира отказали ноги, но его взяли под руки и повели во двор. Остановились у северных (так называемых экономических) ворот. Монахи слышали шесть выстрелов. Митрополита Владимира (Богоявленского) расстреляли и для верности вспороли штыком живот. Целые сутки к его телу никто не решался подходить[970]. Русской православной церковью митрополит Киевский и Галицкий Владимир канонизирован как священномученик.

P. S.

В «Арсенале» Александра Довженко есть такой эпизод. Украинский националист расстреливает большевика. Оба, кстати, изображены с весьма отвратными, просто шельмовскими лицами. Националист говорит большевику:

— Повернись, чтобы я мог выстрелить тебе в спину.

— А в глаза не можешь? — спрашивает большевик.

Возможно, в основе этого эпизода — реальный случай с легендарными подробностями. Только на месте националиста были как раз большевики, а на месте большевика — два украинца и один русский генерал.

27 января в Киев, только что занятый муравьевцами, прибыли командующий 1-м Украинским корпусом Гандзюк, его начальник штаба генерал Сафонов (русский) и начальник оперативного отдела полковник Гаевский. Это все, что осталось от корпуса. Генералы не знали, что Киев уже занят большевиками. На первой же улице им повстречались какие-то вооруженные люди, среди которых выделялись матросы. Разумеется, генералов и полковника тут же арестовали и отвели на допрос к Муравьеву. Тот будто бы предложил им перейти к нему на службу, но украинцы и русский генерал гордо отказались. Тогда их вывели на расстрел. Это было недалеко от инженерной школы на Зверинце[971]. Матросы велели им повернуться спиной.

«— Что? Совесть или что другое не позволяет честно посмотреть нам в глаза? — будто бы сказал Гандзюк.

Загремели винтовочные выстрелы, и тела трех героев лежали на земле вповалку»[972].

Эпизод известен из воспоминаний Михайла Середы, боевого товарища погибших. Сам пан Середа в это время скрывался от большевиков в лесу, где, по его собственным словам, «питался акридами и диким медом»[973]. Так что перед нами только легенда. Но достоверно известно, что Гандзюк, Сафонов и Гаевский действительно были расстреляны большевиками в конце января 1918 года. А что они говорили перед смертью, просили о пощаде или плевали революционным матросам в лицо, мы, конечно, никогда не узнаем.

Хлебный мир — das Brotfrieden

Еще 3 января 1918-го на совещании украинских социал-демократов Винниченко честно признал: «Какой у нас может быть выход? Возможно, заключение сепаратного мира и призыв немцев на помощь»[974]. В начале января это еще шокировало и товарищей по партии, и других делегатов Рады. Но к концу января немцев и в самом деле звали на помощь. Кабинет Винниченко ушел в отставку, избежав позора, и приглашать немцев на Украину пришлось уже новому, сформированному в основном из эсеров кабинету Голубовича. Его правительство называли кабинетом студентов и гимназистов. Это не такое уж и преувеличение, ведь в правительство входили народные министры двадцати пяти — тридцати лет.

Их коллеги, молодые дипломаты, наладили хорошие отношения с немцами. С самого начала переговоров в Бресте и представители Рады, и делегаты Совнаркома обедали вместе с немцами в офицерской столовой. Троцкий решил, что это неправильно, и велел своим советским товарищам обедать отдельно. А украинцы по-прежнему обедали с немцами и в непринужденной обстановке продолжали переговоры. Немцы и австрийцы шли им навстречу.

В Бресте у большевиков и украинцев был один сильный и до поры до времени общий союзник, которого они умело использовали на переговорах с немцами и австрийцами. Этим союзником был голод в Германии. Немецкие рабочие уже давно перешли на картофель, который приправляли рассолом от селедки. Коровье масло им заменял маргарин, который отпускали по карточкам (70–90 граммов в неделю). К зиме 1918-го вместо картошки ели уже брюкву. Хлеб тоже по карточкам — 1800 граммов в неделю. На день получается 257 граммов хлеба. Напомню читателю, что в блокадном Ленинграде в страшном декабре 1941-го рабочий получал хлебную пайку в 250 граммов, но уже в феврале 1942-го — 500 граммов. Правда, немец мог еще рассчитывать на 240 граммов мяса в неделю. В Австро-Венгрии было не лучше. К тому же в отличие от спаянной тевтонским духом и технически оснащенной Германии лоскутная Дунайская монархия уже давно утратила большую часть своего военного потенциала.

Благополучные европейцы не привыкли к скудной жизни. Продовольственный вопрос — вопрос победы или революции. Будут хлеб и мясо — будет война до победы. А без продовольствия не избежать революции. Ее ожидали не только большевики. Граф Чернин боялся, что, вернувшись из Брест-Литовска с пустыми руками, он спровоцирует всеобщее народное восстание. «Без Украины голод был неизбежен»[975], — утверждал генерал Людендорф.

В такой обстановке медлить означало идти на поводу у большевиков. Война между Киевом и Петроградом была на руку немцам, ведь Украина могла дать Германии почти все необходимое. 1917-й был урожайным, зимой Украина лопалась от зерна, мяса, сала. Голода не было и в помине. «Здесь мы живем в очень хороших условиях и в смысле еды; все есть вдоволь»[976], — писал из Полтавы академик Вернадский 31 декабря 1917 года.

Договор с Украиной был немцам не просто выгоден — он был необходим. Подписав его, можно было заставить большевиков смириться, поставив их перед свершившимся фактом: «…украинские делегаты договорились с Кюльманом и Черниным относительно продажи Украины»[977], — в раздражении напишет Троцкий.

Пока последние украинские части отступали на запад по Брест-Литовскому шоссе Киева, в самом Брест-Литовске секретари уже расставляли на столах чернильницы, готовили бумаги.

Тщетно большевики пытались этому помешать. Народный секретариат направил радиограмму: «Киев освобожден. Героическая борьба украинских советских войск закончилась полной победой. Члены так называемой Центральной рады скрываются. Народный секретариат Украинской республики переезжает из Харькова в Киев. <…> Освободившаяся Украина твердо вступает в круг федеративных советских республик»[978]. Сталин в Петрограде возмущался: немцы, «затевая договор с мертвецами», «сделаются посмешищами (так в источнике. — С. Б.) всего мира»[979].

Однако немцы знали хорошее средство, чтобы мертвецов воскресить. На Восточном фронте оставалось достаточно войск, чтобы без труда оккупировать Украину.

Тем временем граф Чернин порекомендовал украинцам «переговорить наконец с петербуржцами напрямик», и те не преминули воспользоваться этой возможностью: «Представители украинцев просто осыпали петербуржцев дикой бранью. Троцкий был в таком расстроенном состоянии, что на него было жалко смотреть. Он был страшно бледен. Лицо его вздрагивало. Большие капли пота струились у него со лба. Он, очевидно, тяжело переживал оскорбления, наносимые ему перед иностранцами…»[980]

Троцкий пытался выиграть уже безнадежную партию нестандартным ходом, на который только он и был способен. От имени Совнаркома (хотя и без согласования с ним!) Троцкий объявил участникам конференции, что Россия не подписывает мирный договор, но прекращает войну и демобилизует свою армию. Он всерьез надеялся, что немецкие солдаты откажутся воевать против добровольно разоружившейся России, что, увидев опустевшие русские окопы, они не пойдут дальше, не станут выполнять приказы офицеров и генералов и служить «германскому империализму».

На следующий день Троцкий отправил председателю Совнаркома Ленину и главкому Крыленко телеграмму, где информировал о своем решении и то ли призывал, то ли приказывал: «…немедленно (издать. — С. Б.) приказ о прекращении состояния войны с Германией, Австро-Венгрией, Турцией и Болгарией и о демобилизации на всех фронтах»[981]. Обрадованный Крыленко откликнулся тут же: «Всем, всем, всем… Мир! Война кончена. Россия больше не воюет. Конец проклятой войне»[982].

Ленин, потрясенный такой чудовищной и непоправимой ошибкой своего наркома, велел скрыть телеграммы Троцкого и Крыленко. Но было поздно. Весть облетела уже не одни лишь дипломатические круги России, Германии, Австро-Венгрии, а стала известна мировой общественности. Армия начала разоружаться, немцы — готовиться к наступлению.

27 января Севрюк и Левицкий от имени Украинской Народной Республики подписали мирный договор с Германией, Австро-Венгрией, Турцией и Болгарией. Эти державы признали УНР. Секретное соглашение предусматривало поставки огромного количества украинского зерна, мяса, яиц в Германию и Дунайскую империю. А получить зерно, мясо и яйца можно было, только выгнав большевиков и восстановив власть Рады над Украиной. Брестский мир в Германии назовут «Хлебным миром» — das Brotfrieden.

Эрих Людендорф говорил о целях германской политики по-военному прямо: «На Украине надо было подавлять большевизм и создать там такие условия, чтобы иметь возможность извлекать из нее военные выгоды и вывозить хлеб и сырье. Для этого мы должны были сильно углубиться в страну; другого выхода для нас не оставалось»[983]. Макс Гофман был дипломатичнее и красноречивее, но, в сущности, говорил то же самое: «…после заключения мира и сами украинские уполномоченные не скрывали безвыходного положения своего правительства и открыто обратились к Германии с просьбой о поддержке. Для меня было ясно, что мы не можем игнорировать этой просьбы. Мы сказали „а“ и должны были теперь сказать „б“; мы признали законность украинского правительства и заключили с ним мир; мы обязаны были, следовательно, позаботиться, чтобы мир, который мы провозгласили, действительно осуществился <…>. Вследствие этого наши войска вступили на Украину…»[984]

А советскую Россию немцы «принудят к миру» через месяц с небольшим. Новое германское наступление будет просто нечем отразить. Германские войска начнут продвижение вглубь Украины, оккупируют восточную Белоруссию, Лифляндию, Эстляндию и остановятся в восьмидесяти километрах от Петрограда. Ленин с немалым трудом убедит Совнарком и Центральный исполнительный комитет согласиться на «похабный», «несчастный», «аннексионистский» Брестский мир.

Конец армии, гибель героя

1

Большевики и левые эсеры чуть дольше месяца управляли городом, но успели довести его до нищеты и разрухи: «Кто раньше бывал в Киеве, с трудом узнавал его после январского обстрела с левого берега, — весь в рваных ранах <…>. Голодно, холодно. По талонам мало что отпускалось в те дни, опустели городские рынки, по пути застревали поезда с продовольствием, должно быть, вылавливали грабителей»[985]. Это написал не враг советской власти, не русский монархист, не украинский националист, не Шульгин и не Дорошенко. Я цитирую известного большевистского журналиста Давида Израилевича Эрде (Райхштейна), комиссара по делам печати в Народном секретариате. Это писал будущий многолетний сотрудник «Известий», создатель украинского отделения Российского телеграфного агентства.

Евгения Бош вспоминала, что приемная Народного комиссариата внутренних дел была полна народу: люди из больниц, госпиталей, приютов просили хлеба. Снабжения не было, а запасы продовольствия иссякли: «Заведующие детскими приютами приводили группами изможденных детей, которые при слове „хлеб“ начинали громко рыдать»[986]. При этом сама Евгения Бош и несколько лет спустя писала о несчастных просителях с плохо скрываемым раздражением, если не с брезгливостью: «…море слез, истерик и угроз крайне осложняло творческую работу»[987].

«Население ждало нас с надеждой, а после нашего прихода быстро разочаровалось»[988], — признавал комиссар военных сообщений Юго-Западного фронта Саул Эфраимович Виллер.

Муравьев был совершенно прав, когда говорил, что его армия не должна останавливаться. В Киеве войска Муравьева таяли, как снег в апреле. 2-я революционная армия вскоре перестала существовать. Троцкий и Крыленко демобилизовали Русскую армию, а Красная армия еще не была создана.

Революционные солдаты и матросы были уверены, что с победой над Центральной радой война окончена. Они «отказывались продолжать военную службу и требовали демобилизации»[989]. Полки товарища Ремнёва просто исчезли. Солдаты, наполнив вещмешки конфискованным добром, разъехались по родным деревням и городкам. К началу марта 2-я революционная армия существовала только на бумаге[990].

1-я революционная армия тоже распадалась. Даже петроградские красногвардейцы запросились домой[991], и Муравьев их отпустил 16 февраля 1918-го. Уехали и московские красногвардейцы[992], и красногвардейцы Донбасса. Видимо, уехали не с пустыми руками. А. И. Деникин, ссылаясь на ростовскую социал-демократическую газету «Рабочее слово» (1918 год, № 8), рассказывал о впечатлении, которое произвели на своих товарищей-шахтеров бойцы макеевского отряда рудничных рабочих. Красногвардейцы только что вернулись из Киева: «„Их внешний облик и размах жизни“ вызвали в угольном районе такое стремление в красную гвардию, что сознательные рабочие круги были серьезно обеспокоены, „как бы весь наличный состав квалифицированных рабочих не перешел в красную гвардию“»[993].

Между тем война продолжалась. На Волыни небольшой отряд Киквидзе с переменным успехом вел боевые действия против Центральной рады, которая переехала в Житомир. Киев ничем не мог помочь своим, но Муравьева это как будто мало волновало. Он собирался набрать среди австрийских и немецких военнопленных новую армию.

Решение Муравьева было не таким уж и новаторским. Вспомним про отряд австрийских минометчиков, которым большевики киевского Подола платили золотом за верную службу. Именно 1918-й станет годом расцвета всевозможных «интернациональных» формирований, набранных из латышей, немцев, венгров, китайцев. И Муравьев не первым, но одним из первых понял, как удобно и выгодно иметь под рукой послушную армию из людей, никак не связанных с местным населением. Из тех, кто подчиняется, потому что деваться некуда. У главнокомандующего были большие планы. Он собирался завоевывать Европу! Чем не задача для будущего Наполеона?

Но Совнарком во главе с Лениным решил иначе. Муравьеву поручили новый фронт — отправили руководить войсками Одесской советской республики. Ей угрожали румынские войска, которые уже заняли Бессарабию.

Муравьев собрал вооруженные силы Одесской республики, пополнил их, дал новое, необычное название: Особая армия по борьбе с румынской олигархией. Эта «антиолигархическая» армия разгромила румын, взяв трофеи и пленных. На войне с румынами под началом Муравьева дебютировали молодые командиры, будущие легенды Красной армии — Иона Якир и Григорий Котовский.

Командующий принудил румын подписать перемирие и уйти из Бессарабии. Этот успех Муравьева особенно выигрышно смотрелся на фоне поражений Красной армии от немцев. Псков пал, Дыбенко позорно бежал из-под Нарвы со своими войсками. Победы над регулярной армией другого государства укрепили репутацию Муравьева как лучшего на тот день полководца советской России.

Кажется, последней победой Муравьева стал разгром восстания в Елизаветграде. Там хозяйничал отряд Маруси Никифоровой, которая «терроризировала население от Елизаветграда до Екатеринослава… Везде шел разговор о грабежах и расстрелах»[994]. Антонов-Овсеенко, вообще умевший находить общий язык с анархистами, боротьбистами и прочими «попутчиками» большевиков, признавал, что у Маруси Никифоровой «были храбрые ребята, только вконец распущенные»[995]. «Распущенные ребята» довели жителей Елизаветграда до всеобщего восстания. Поднялось почти все население. Отряд Маруси (250 бойцов) был наполовину истреблен, сама она ранена. Муравьев бросил на помощь анархистам отряд «покорителя» Ростова Рудольфа Сиверса и бронепоезд Андрея Полупанова «Свобода или смерть!». «Елизаветградцы сдались после нескольких залпов с бронепоезда и были разоружены»[996].

Но так же легко справиться с германской армией Муравьев, конечно, не мог.

2

Еще в детстве видел я военный киносборник, подготовленный на эвакуированной в далекий тыл киностудии. Там герои довоенных советских фильмов призывали сражаться с фашизмом. Среди них был и знаменитый Максим, герой кинотрилогии «Юность Максима», «Возвращение Максима», «Выборгская сторона». Его играл Борис Чирков. В кожанке, с известной всей стране гитарой в руках, он пел на мотив «Крутится, вертится шар голубой» песню с новыми словами. Вспоминал о том, как плохо вооруженные большевики громили немцев еще в далеком 1918-м:

Десять винтовок на весь батальон.

В каждой винтовке последний патрон.

В рваных шинелях, в дырявых лаптях,

Били мы немца на разных путях.

Но историческая реальность несколько отличалась от этой героической картины. Советские войска на Украине были неплохо обмундированы и вооружены, но к столкновению с германской армией явно не готовы. Их командиры подавали подчиненным самый дурной пример. «Все главные деятели большевиков давно бежали»[997], — записывал в дневнике Владимир Вернадский. Он жил тогда в Полтаве и видел постепенное разложение большевистских войск: «Сегодня утром сценка — характерная. Из занятого солдатами (большевиками) Зем[ельного] банка группа солдат, молодых, откормленных, хорошо одетых. Один с биноклем (на вид, театральным, должно быть краденым) волнуется радостно и кричит на другую сторону проходящему: дядько, продай! Ну, ма… спирт, думаю. Дядько не продал.

Яркий идеал сытых свиней: обжорство, пьянство, зрелища, свадьбы. Чисто буржуазный, но без труда. Безделье царит. Семечки, театры, кинематографы, хироманты, внешний лоск, грабят, где можно, трусость перед вооруженными и смелость перед безоружными»[998].

Нельзя сказать, что отступающие войска вовсе не оказывали сопротивления немцам и наступавшим вместе с немцами украинским войскам, но под Киевом оборона держалась в основном на Чехословацком корпусе. Эта часть, враждебная большевикам, временно оказалась их союзником против немцев.

Еще за несколько дней до вступления немцев в Киев горожане заметили перемену в большевиках: беспокойство, растерянность пришли на смену наглости и уверенности в собственных силах. На левый берег, к Дарнице уже спешили по городу «обозы, нагруженные награбленным добром, автомобили»[999].

«Когда немецко-гайдамацкие банды подошли к Киеву <…>, советы побросали свои посты и разбежались»[1000], — свидетельствует большевик Владимир Сергеев. Фронт у Киева развалился. Вместо разбежавшихся и разъехавшихся войск пришлось набирать новые отряды красной гвардии из киевлян. Однако лучшие киевские красногвардейцы погибли в январском восстании. Оставшиеся были «крайне утомлены» недавними боями и не собирались оставаться под ружьем[1001]. Сил было мало — только 2000 или 3000 штыков. При этом, как писала Евгения Бош, «отряды красной гвардии уменьшались с каждым днем»[1002]. Большевики в панике приняли самоубийственное решение: начали раздавать мирному населению револьверы, винтовки, даже пулеметы. Идею предложили украинские большевики — Коцюбинский и Стогний.

Когда красные будут отступать из Киева, «благодарное население» откроет по ним огонь. Пригодятся те самые револьверы, винтовки и пулеметы, что раздавали киевлянам товарищи Коцюбинский и Стогний.

1 марта в город вошли украинские и германские войска.

3

Невозможно было удержать и Одессу. 11 марта Муравьев объявил было всеобщую мобилизацию, которая уже 12 марта вызвала в городе массовое возмущение. Призывники устроили многотысячную антивоенную демонстрацию, но революционные матросы «расстреляли демонстрацию залпами»[1003].

Прощаясь с Одессой, Муравьев отдал своим войскам новый поразительный приказ: «При проходе мимо Одессы из всей имеющейся артиллерии открыть огонь по буржуазной, капиталистической и аристократической части города, разрушив таковую и поддержав в этом деле наш доблестный героический флот. Нерушимым оставить один прекрасный дворец пролетарского городского театра»[1004]. Это озадачило всех. Иона Якир направил Муравьеву делегацию «сознательных солдат революции», чтобы тот отменил чудовищный приказ. Муравьев делегатов арестовал, но приказ все-таки отменил. Антонов-Овсеенко снова назначил Михаила Артемьевича своим начальником штаба. На революционном новоязе эта должность называлась начштаверх — начальник штаба верховного главнокомандующего. Ставка самого главковерха Антонова-Овсеенко тогда находилась уже под Курском. Свои последние приказы по армии Муравьев отдал 19 марта 1918 года, после чего заявил главковерху, что болен и продолжать работать не может.

Муравьев уехал в Москву, где его вскоре арестовали чекисты. Началось следствие, свидетельские показания давали Антонов-Овсеенко, Бош, Дзержинский, Троцкий и даже Ленин[1005]. Кажется, это единственный в истории России случай, когда действующий фактический глава государства давал показания следователю. Как отмечал товарищ Дзержинский, обвинения против Муравьева «сводились к тому, что худший враг не мог бы нам столько вреда принести, сколько он принес своими кошмарными расправами, расстрелами, предоставлением солдатам права грабежа городов и сел. Все это он проделывал от имени нашей советской власти, восстанавливая против нас все население. Грабеж и насилие — это была сознательная военная тактика, которая, давая нам мимолетный успех, несла в результате поражение и позор»[1006].

Однако до суда дело не дошло. Муравьева не только отпустили, но и повысили — назначили командующим Восточным фронтом, в то время самым важным для большевиков. Оборона Петрограда, взятие Киева, победа над румынами — это были слишком весомые аргументы в пользу Муравьева. И большевики предпочли закрыть глаза на его авантюризм и беспринципность. И напрасно. 6 июля в Москве начнется мятеж левых эсеров. Муравьев, узнав об этом, стал на сторону мятежников и сам себя назначил… «главкомом армии, действовавшей против Германии». Московские большевики, подавившие мятеж, уже и за достойного противника им не считались. Муравьев вновь бредил походом на Европу. Однако большевики во главе с Юозасом Варейкисом и Михаилом Бонч-Бруевичем сумели подтянуть верные части — латышских стрелков, чекистов, красноармейцев из отряда Александра Медведя — и попытались арестовать Муравьева. В плен большевикам он не сдался. Открыл огонь и погиб в перестрелке. В советских газетах написали, будто Муравьев застрелился.

Часть V. Каштаны цветут. Держава гетмана Скоропадского

Ще щебече у садочку соловій

Пісню любую весноньці молодій,

Ще щебече, як віддавна щебетав,

Своїм співом весну красную вітав.

Иван Франко

Дорогие и любимые оккупанты

«Обыватель ждет немца как избавителя!»[1007] — записал Вернадский в своем дневнике 3 ноября 1917 года. Еще три с половиной года назад народ приветствовал войну с Германией. Теперь обыватели с надеждой покупали газеты у мальчишки-торговца, прислушивались к разговорам на базаре — вдруг появится долгожданная весть. Весть об оккупации. Немцев ждали в Петрограде, ждали в Киеве, ждали в Полтаве. Когда брат жены академика Вернадского Георгий Старицкий заметил в разговоре, что «уж лучше большевики, чем немцы», ему ответили: вы, должно быть, «один в Полтаве так думаете»[1008]. Вот придут немцы и наведут порядок. И немцы пришли.

Трудно поверить, но германское наступление было в значительной степени «военной импровизацией». Цели и задачи менялись и уточнялись по ходу действия. Официально немцы шли помогать новой «дружественной стране», откликнувшись на ее просьбу о помощи. Кайзер Вильгельм не тратил времени и сил на украинские дела, роль германского МИДа также была второстепенной. Решения принимал генерал-квартирмейстер германского генштаба Эрих Людендорф, и он же руководил германскими войсками на Западном фронте. Оккупация Украины была для него делом второстепенным.

На Киев (направление главного удара) наступали войска Александра фон Линзингена, «старого знакомого» русской армии. Позднее его сменит фельдмаршал фон Эйхгорн. 19 февраля немцы начали свой новый поход на Восток. 24 февраля они уже были в Житомире, а 2 марта вошли в оставленный большевиками Киев. Жители не заколачивали окна и двери досками, не прятались по домам. Напротив, «весь город высыпал на улицу». Владимир Мустафин вспоминал, что по Крещатику и Фундуклеевской было трудно пройти из-за густой толпы нарядно одетых людей. Киевляне собрались, как на большой праздник. Наконец послышались крики: «Идут! Идут! Немцы идут!» На Фундуклеевскую вступила кавалерийская колонна: «Стройными рядами справа по три на хорошо вычищенных, сытых, откормленных, с лоснящейся шерстью конях едут в глубоком молчании уланы, за ними колонны самокатчиков, а дальше бесконечные ряды пехоты в стальных шлемах, прерываемые грохочущими по мостовой батареями. Извиваясь, как удав, блестя металлическими шлемами, штыками течет могучий людской поток, грозно молчаливый»[1009].

Но генерала Мустафина мучили сомнения: как же так, нашим спасителем стал наш злейший враг?! Мы встречаем тех самых немцев, с которыми воевали почти четыре года, которых уже привыкли ненавидеть как жестоких, безжалостных и вероломных врагов. И эти враги стали нашими освободителями?

Недоумевал первое время и украинский полковник Всеволод Петров, увидев в штабном вагоне рядом с генералами Натиевым и Присовским трех германских офицеров.

«— А это что такое? С ними тоже будем биться или что?

— Да нет, — ответил командир отряда (генерал Присовский. — С. Б.), — они теперь наши союзники…»[1010]

Впрочем, обыватели были вполне довольны. Академик Вернадский оставил в своем дневнике рассказ о вступлении немцев в Полтаву: «Немцы и гайдамаки здесь, возвращавшиеся с базара или туда шедшие сообщали с радостью[1011]. Обыватель и город приняли пришествие немцев с облегчением и ожидают, очевидно, от них порядка, спокойствия»[1012].

На юге должны были наступать австрийцы, но им также помогали германские войска, которыми командовал знаменитый фон Макензен[1013]. Австрийцам даже в такой войне было трудно обойтись без помощи союзников. Красные потрепали австрияков под Бирзулой (на одесском направлении) — все-таки Муравьев оставил под Одессой сравнительно боеспособные войска. «Немцев было много, и они побили нас. Но дрались мы хорошо…»[1014] — вспоминал участник тех боев, командир китайского батальона Иона Якир.

После Брестского мира большевистская Россия формально не могла вести военные действия против немцев. Но созданные большевиками Одесская советская республика, Украинская Народная Республика Советов, Таврическая и Донецко-Криворожская республики Брестского мира не подписывали, а потому воевать могли[1015]. Однако военный потенциал этих эфемерных республик был несопоставим с германским; в лучшем случае их войска могли оказать достойное сопротивление (и такое случалось не раз), в худшем — просто бежать или дезертировать. К тому же и отношения между республиками были натянутыми[1016]. Ленину пришлось насильно загонять большевиков Донбасса, Харькова и Екатеринославщины под власть советской Украины. На собранный спешно II Всеукраинский съезд Советов от ЦК РКП(б) был делегирован Серго Орджоникидзе. Ленин инструктировал его: «Что касается Донецкой республики, передайте товарищам Васильченко, Жакову и другим, что, как бы они ни ухитрялись выделить из Украины свою область, она, судя по географии Винниченко, все равно будет включена в Украину и немцы будут ее завоевывать. Ввиду этого совершенно нелепо со стороны Донецкой республики отказываться от единого с остальной Украиной фронта обороны. Межлаук был в Питере, и он согласился признать Донецкий бассейн автономной частью Украины; Артём также согласен с этим; поэтому упорство нескольких товарищей из Донецкого бассейна походит на ничем не объяснимый и вредный каприз, совершенно недопустимый в нашей партийной среде. Втолкуйте все это, тов. Серго, крымско-донецким товарищам и добейтесь создания единого фронта обороны»[1017].

Но «единый фронт» под командованием Антонова-Овсеенко был довольно странным объединением самых разношерстных сил: червонных казаков Примакова, партизанских отрядов с Донбасса, бойцов Чехословацкого корпуса, китайских батальонов и отрядов, набранных из пленных венгров. Далеко не все красные командиры умели пользоваться компасом и картой: на карте они тщетно искали Харьков, не зная, на севере он расположен или на юге[1018]. Войска были слабо дисциплинированны и «туго» поддавались единому командованию[1019]. Боевой дух совсем пал. Неисполнение приказа было делом обычным. Даже Василий Киквидзе, один из лучших тогда красных полевых командиров, оставил фронт вместе со своим Социалистическим отрядом[1020]. Чехословаки отказывались воевать против войск Центральной рады, а против немцев сражались до поры до времени. Остановив наступление германцев под Бахмачем, чехословаки погрузились в эшелоны и уехали с фронта[1021].

У только что созданной Красной армии шансов на успех в столкновении с немцами не было. Макс Гофман не был далек от истины, когда писал, что власть большевиков тогда «опиралась всего лишь на несколько латышских батальонов и вооруженных китайских кули, которых они употребляли <…> главным образом в качестве палачей»[1022]. В мае 1918-го начнется восстание Чехословацкого корпуса, которое поставит под угрозу само существование большевистского государства. А ведь этот корпус насчитывал всего 45 000 бойцов, разбросанных на огромном пространстве от Пензы до Владивостока.

На Украине и на Дону у большевиков было около 15 000, но эти силы были опять-таки распылены. Самая значительная «группировка» («антиолигархическая» армия Муравьева — около 5000 бойцов) защищала Одессу, около 3000 бойцов воевали на Киевском направлении, еще около 3000 (небольшие отряды красногвардейцев) были разбросаны по всей Украине; наконец, 4000 бойцов сражались на Дону («колонны» Сиверса и Саблина). Против них немцы и австрийцы бросили 30 пехотных дивизий, 4 кавалерийские дивизии и одну кавалерийскую бригаду, всего от 200 000 до 220 000 штыков и сабель[1023].

Австрийцы, оккупировав Подолье, Одессу, Херсонщину и Екатеринославщину, остановились. Немцам же мало было только Волыни, Среднего Поднепровья и Киева. Они пошли вглубь Левобережья, заняв обширную территорию до самого Харькова. Но раз уж взяли промышленный Харьков, то жалко было отказаться и от соседнего Донбасса. Заняв Донбасс, как не прибрать к рукам стратегически важные порты Приазовья — Мариуполь и даже Таганрог? Не ограничившись Украиной, немцы заняли часть Области войска Донского, вступили в Ростов. Наконец, захватили и весь Крым.

Такова уж природа человека: он стесняется своих корыстных, прагматических мотивов и прикрывает или дополняет их мотивами благородными, мессианскими. Немцы пришли не только за хлебом и мясом — они считали себя спасителями России и Украины, защитниками мирных жителей. Макс Гофман, по его словам, был искренне возмущен «неистовством большевиков»: «По-моему, порядочный человек не мог спокойно и безучастно наблюдать, как избивают целый народ»[1024], — писал он.

Украинцы вошли в Киев на день раньше немцев. Колонну возглавляли Симон Петлюра и Евген Коновалец. В Софийском соборе шел торжественный молебен. Звонили в колокола. Киевские украинцы встречали своих овацией, дамы осыпа́ли цветами украинских «вояков», целые корзины ставили на лафеты. «И где только столько цветов взяли»[1025], — удивлялся Дмитрий Дорошенко. Зато русские «косо смотрели на украинский праздник». Не видно было на улицах и евреев. Интересно, что немцам русские были рады, а украинцам — нет.

Поход на Крым

Еще в феврале 1918 года правительство Голубовича заявило о своих претензиях на Крым. Впервые украинцы отступили от принципов Грушевского и Винниченко — считать украинскими только те земли, где украинцы составляли большинство. Видимо, решили, что в союзе с немцами им уже и Черное море по колено. Командующий Запорожским корпусом Александр Натиев получил устный секретный приказ от военного министра Жуковского: выделить оперативную группу, чтобы занять Крымский полуостров и установить контроль над Черноморским флотом. Руководство этой оперативной группой Натиев поручил командиру 2-го Запорожского полка Петру Болбочану. Этот полк был укомплектован в основном «офицерами и интеллигенцией»[1026] и унаследовал лучшие традиции Русской армии. Отряд Болбочана был усилен бронедивизионом, артиллерийским дивизионом Алексея Алмазова и полком конных гайдамаков Всеволода Петрова.

Запорожцы Болбочана, как люди дисциплинированные, лишних вопросов не задавали, а вот конные гайдамаки Петрова возмутились. Они не понимали цели и смысла этого похода. Вышли из эшелонов и устроили митинг. Категорически отказывались завоевывать Крым. Спрашивали командира: «Батьку! А что же это мы лезем в татарскую землю? Разве нас туда звали? Или наша, своя земля уже под надежной защитой? Или, может быть, у нас войск много, а земли мало?»

Пришлось полковнику Петрову вести разъяснительную работу: «Во-первых, хлопцы, товарищи, <…> нельзя в походе к атаману в тавлинку заглядывать (лезть в дело атамана. — С. Б.), когда не просят и не зовут. Во-вторых, может, знаете, что в Крыму есть Севастополь, а в Севастополе Черноморский флот. В-третьих, может, скажете, кому флот принадлежит?

— Украинский!

— А то! Ну, поняли?

— Добре, батьку, пойдем! Добудем!»[1027]

По пути в Крым к отряду Болбочана присоединился Павлоградский гусарский полк, который был украинизирован еще в 1917 году. У города Александровска (совр. Запорожье) украинцы встретились с союзниками-австрийцами, а точнее, с легионом украинских сечевых стрельцов под командованием эрцгерцога Вильгельма Габсбурга. В Александровске сечевые стрельцы и запорожцы с гордиенковцами, то есть прикарпатские украинцы с украинцами надднепрянскими, провели парад. Эта встреча привела к неожиданным последствиям: сечевые стрельцы стали дезертировать и поступать на службу к Болбочану. Они по-прежнему носили австрийские мундиры, но брили себе головы и отпускали чубы[1028]. Эта мода стала в армии УНР уже повсеместной.

Пока немцы штурмовали Перекоп, Болбочан решился войти в Крым через непроходимый, как считалось, Сиваш. Запорожцы форсировали его на моторных катерах. Железнодорожный мост через Сиваш большевики заминировали, но вовремя взорвать не успели. Два украинских бронепоезда прорвались в Крым. Так Болбочан опередил немцев. Он посадил своих пехотинцев на трофейные автомобили (их у него было много), создав нечто вроде мотопехоты. Небольшой, но исключительно мобильный отряд Болбочана начал стремительно продвигаться на юг. Этот поход запомнился надолго. После гнилого Сиваша и соляных озер за Джанкоем гайдамаки увидели цветущую весеннюю степь. Сотник Монкевич, участник крымского похода и его историограф, называет эту степь «смарагдовой». Было жарко, как летом. Крымская природа поразила украинцев. Пели жаворонки, журавли и дрофы скрывались в высокой траве, испугавшись шума бронеавтомобилей и грохота бронепоездов. За Симферополем уже начинались живописные крымские горы.

Украинские войска пришли в страну многонациональную, где жили русские, татары, украинцы, немцы, греки, евреи, караимы. Отношения между этими нациями во время революционной весны народов были хуже некуда. Крымские татары и русские уже враждовали. Начались «массовые расправы над русским и греческим населением. Большевики ответили им репрессиями: расстреливали татар, сжигали поселки. В Алуште трем татарам было приказано зарыть 19 трупов своих соплеменников, в Гурзуфе было убито 60 стариков-татар, село Кизильташ подожгли с нескольких сторон…»[1029] Татары отождествляли с большевиками «все христианское население полуострова»[1030], причем между татарами и греками «развернулась настоящая этническая война»[1031]. К началу июня на Южном берегу Крыма между Ялтой и Алуштой «не осталось ни одного греческого семейства», «не уцелело ни одной табачной плантации греков, ни одного их дома…»[1032].

Татары встретили украинские войска доброжелательно. К полку Всеволода Петрова присоединились даже более двухсот вооруженных татар. Из них сформировали особый отряд — чамбул, над которым поставили украинского поручика Андриенко. Тот с «радостью надел на чубатую голову татарскую баранью шапку»[1033]. Украинцы носили папахи с цветными шлыками, а татары — круглые каракулевые с красным верхом. Войско было живописным.

Когда в расположение отряда Петрова прибыл офицер Баварской кавалерийской дивизии барон фон Вехерн, его угостили украинско-татарским обедом: «Ест пан барон вкусный борщ, запивает бузой и все поглядывает кругом, а кругом мужественные головы, то с длинными усами, то с татарской щеткой под носом <…>, некоторые с оселедцами <…>, обедая, неторопливо переговариваются: переплетаются украинская, татарская, смешанная русская речь <…>, молодая хозяйка-татарка еще с двумя женщинами приносят кофе». Немецкий офицер расчувствовался: «Это же сказка, что я вижу! Так и кажется, что проведу по глазам рукой — и все исчезнет. Вы знаете, я чувствую себя на приеме у кого-то из запорожских атаманов <…> или же на приеме у татарского хана, а не в XX веке, где грохочут огромные пушки, летают аэропланы, ходят поезда»[1034].

Образованные украинские офицеры собирались дать татарскому отряду имя Тугай-бея, татарского мурзы, что был верным (в отличие от самого хана — Ислам-Гирея) союзником Богдана Хмельницкого. Но историческое название у татар не прижилось[1035].

Украинцы заняли Симферополь и Евпаторию. После похода по степям и горам они увидели наконец черноморское побережье: «Батьку, козацьке море!..»[1036] — крикнул Всеволоду Петрову Ефим Божко, бывший русский офицер инженерных войск, а теперь гайдамак и будущий петлюровский атаман.

Однако до Севастополя украинская армия не дошла. Немцы заставили украинцев отозвать войска из Крыма. В Джанкой с германским бронепоездом прибыл батальон пехоты. В Симферополь вошла Баварская кавалерийская дивизия.

Немцы не собирались отдавать Крым ни украинцам, ни туркам, которые тоже претендовали на этот благодатный край. Лидера крымских татар Джафера Сейдамета, как раз вернувшегося из поездки в Турцию, немцы ненадолго арестовали.

«Этнографически Крым не является Украиной, мы не обещали передачу этой территории Украине», — заявлял позднее, уже в июне 1918-го, генерал Людендорф. На Крым у немцев были свои планы. Людендорф собирался отдать его немцам-колонистам: «…интерес Германии превыше всего. В наших интересах создать политическую общность на берегах Черного моря. В такой общности будет преобладать немецкий элемент, и она послужит базой для нашего дальнейшего продвижения на Восток»[1037].

Оккупация немцами Украины еще раз показала, что одно лишь гражданство или подданство — слабая основа для объединения. Этнические, национальные связи не в пример прочнее и надежнее. На юге Украины и в Крыму с екатерининских времен жили немцы-колонисты, люди в основном богатые, потому что чересчур гостеприимная и добрая ко всяким иноземцам российская власть предоставляла им льготы и привилегии, о которых ни один русский или украинец и мечтать не мог. Их на десятилетия освобождали от налогов, «навечно» — от воинской повинности, им давали огромные участки земли, да и сама земля была богатой — самый лучший чернозем Новороссии. Однако колонисты сохранили не только свой язык и культуру, но и национальное единство с далеким отечеством. Вторжение Германии они восприняли как «приближение своего дорогого „фатерлянда“, к которому они испытывали большой сентиментальный пиетизм»[1038]. Таврический или херсонский немец узнал в немце из Пруссии или Ганновера своего. Солдат из далекой европейской страны был другом, а сосед — украинец, русский или татарин — в лучшем случае просто чужаком, а то и открытым врагом. И германские военные власти вскоре начали вооружать немцев-колонистов, использовать их в качестве вспомогательных войск.

Немцы поставили в Крыму правительство во главе с бывшим генерал-лейтенантом Русской армии Матвеем Сулькевичем, которого теперь стали звать Сулейманом, Магомедом или Мамед-беком. Это был «крымский Скоропадский». Мусульманин и татарин (правда, не крымский, а литовский) — на взгляд немцев, он должен был понравиться крымским татарам. В конце концов, Хаджи-Гирей, первый крымский хан, родился тоже в Литве.

Крым при правительстве генерала Сулькевича стал даже в большей степени германским протекторатом, чем Украинская держава гетмана Скоропадского. Немецкий стал одним из трех государственных языков в Крыму наряду с русским и крымско-татарским.

Правда, атрибутов независимого государства у Крыма было все же меньше, своего дипломатического представительства за рубежом он не имел. Если Украинская держава формально была независимым, признанным многими странами государством, то настоящее и будущее Крыма оставались неопределенными. Его отношения с Украиной оказались очень сложными. Граница между Крымом и Украиной была прозрачной, чиновники гетманского правительства ездили отдыхать в Крым, как в свою провинцию. Но на объединение с Украиной Сулькевич не соглашался, хотя Украина прибегнет даже к экономическим средствам воздействия: будет ограничивать ввоз зерна в Крым.

Гибель эскадры

А Черноморский флот немцы уже считали своим трофеем. Они только раздумывали, что с этим трофеем делать. Взять себе? Отдать часть кораблей туркам или все же украинцам? В любом случае немцы собирались сами решить этот вопрос, не спрашивая ни Киев, ни Севастополь, ни Москву.

Когда командующему Черноморским флотом вице-адмиралу Саблину стало ясно, что немцы могут просто захватить корабли или передать их туркам, он принял решение уйти в Новороссийск хотя бы с частью сил. Два новейших линейных корабля — «Воля» (бывший «Император Александр III») и «Свободная Россия» (бывший «Императрица Екатерина Великая») в сопровождении миноносцев вышли в море. Курс взяли на Новороссийск. Оставшиеся в Севастополе подняли украинские флаги. Однако немцы уже 3 мая 1918 года заставили их эти флаги спустить. Впервые в истории над Черноморским флотом подняли флаги германские. Немцам досталось 7 линкоров (устаревших), 3 крейсера, 12 эсминцев, 15 подводных лодок и даже три вспомогательных румынских крейсера, которые стояли тогда в Севастополе.

Дальнейшая судьба кораблей, ушедших в Новороссийск, советскому человеку известна хотя бы по пьесе Александра Корнейчука «Гибель эскадры», а современный читатель, скорее всего, заглянет в русскую «Википедию». Любители серьезных научных исследований откроют монографию Александра Пученкова «Украина и Крым в 1918 — начале 1919 года».

Новороссийск становился главной военно-морской базой лишь в силу суровой необходимости. Дело в том, что Цемесская бухта пригодна для стоянки флота только с марта по ноябрь. С ноября по март здесь случаются штормы, вызванные знаменитой борой — сильнейшим северо-восточным ветром, что «рождается где-то в плешивых, облезших горах около Новороссийска, сваливается в круглую бухту и разводит страшное волнение по всему Черному морю. Сила его так велика, что он опрокидывает с рельсов груженые товарные вагоны, валит телеграфные столбы, разрушает только что сложенные кирпичные стены, бросает на землю людей, идущих в одиночку»[1039]. На море бора вызывает жестокий шторм, иногда даже настоящий ураган. Так что эскадра вице-адмирала Саблина в лучшем случае обрела бы там временную стоянку.

Боевой силы эта эскадра уже не представляла. Многие матросы дезертировали, еще в Севастополе с кораблей украли все, что можно было украсть и продать на базаре. Не хватало топлива и продовольствия. «Настроение у всех было подавленное, безнадежное, как у родных смертельно больного человека», — вспоминал большевик Г. Сапронов, комиссар эсминца «Капитан Сакен»[1040].

Но потенциально это была грозная сила. В Новороссийске стояли 10 эсминцев и миноносцев и два линкора типа дредноут. Дредноут — мощнейший корабль, огневая мощь его была сопоставима с небольшой эскадрой: 12 орудий главного калибра (305 мм) и еще 20 орудий калибра 130 мм. Скорость — 21 узел, для такой махины — очень высокая, на уровне новейших английских и американских дредноутов.

Немцы потребовали от советского правительства незамедлительно вернуть корабли в Севастополь. Отказ мог означать денонсацию Брестского мира и войну, которая ничего доброго большевикам не сулила. Совнарком отдал официальный приказ новороссийской эскадре вернуться в Севастополь. Одновременно поступил и тайный приказ Ленина и Троцкого: затопить корабли. Но привести его в исполнение оказалось нелегко. Офицеры и матросы были возмущены этим приказом. Вице-адмирал Саблин уехал в Москву, надеясь открыть глаза большевикам, убедить их сохранить флот. Однако по прибытии в столицу он был арестован чекистами.

Когда назначенный комиссаром Черноморского флота большевик Николай Авилов-Глебов передал приказ затопить корабли, матросы едва не сбросили его за борт. Комиссар и приехавший вместе с ним матрос Иван Вахрамеев (заместитель самого наркомвоенмора товарища Троцкого по морским делам) уехали из Новороссийска на станцию Туннельная и не смели появляться перед матросами. Даже из своего штабного вагона они выходить опасались, хотя у комиссаров была большая охрана.

Местная советская власть (правительство Кубано-Черноморской республики) под руководством Яна Васильевича Полуяна тоже была категорически против уничтожения флота. Тогда из столицы уговаривать матросов приехал еще один комиссар — Федор Раскольников. Его настоящая фамилия — Ильин, он потомок Дмитрия Ильина, одного из величайших героев в истории русского военно-морского флота. В 1770 году во время сражения в Чесменской бухте Дмитрий Ильин сумел поджечь своим брандером (судном-бомбой) турецкий корабль. Пожар перекинулся на другие корабли и привел к полному уничтожению всей турецкой эскадры.

Потомок русского героя тоже был личностью неординарной. За свою жизнь он много успеет. Будет командовать флотилией на Волге и флотом на Балтике. Получит два ордена Красного Знамени. Станет одним из первых советских дипломатов и окончит свою жизнь за границей как один из первых невозвращенцев и диссидентов.

В 1918-м карьера Раскольникова была на подъеме. В отличие от многих старых большевиков, что жили скромно, даже аскетично, Раскольников-Ильин уже тогда умел и любил пользоваться возможностями, которые дает человеку власть. По свидетельству Осипа Мандельштама, Раскольников со своей женой, знаменитой большевичкой Ларисой Рейснер, «жили в голодной Москве по-настоящему роскошно: особняк, слуги, великолепно сервированный стол…»[1041]. Петроградская квартира Федора Раскольникова и Ларисы Рейснер была еще роскошнее: «Она жила тогда в Адмиралтействе: три окна на Медного всадника, три — на Неву. Домой она отвезла меня на своей лошади», — вспоминала Анна Ахматова, которая была тогда «нища, голодна, спала на досках — совсем как Иов»[1042].

Раскольников был отчаянным авантюристом и великолепным демагогом. Пожалуй, главным его «подвигом» и станет уничтожение кораблей Черноморского флота в Цемесской бухте. Далекий предок Раскольникова-Ильина истребил вражеский флот, сам Раскольников — уничтожил русскую эскадру. Он представит дело так, будто гибель флота предрешена. Немецкие подлодки-де замечены рядом с Новороссийском, немецкие гидросамолеты уже ведут воздушную разведку. Впереди оккупация и сдача в плен. Избежать этого можно, уничтожив корабли. Пусть не достанутся они германским империалистам!

Свою роль сыграл и непререкаемый авторитет немцев в военном деле. Миф об их непобедимости будет развеян очень скоро как во Франции, на Западном фронте, так и на Украине. Но моряки-черноморцы в июне 1918-го еще не могли этого предвидеть.

Черноморцы долго-долго митинговали, благо митинг стал привычной частью жизни еще в революционном 1917-м. В конце концов большая часть моряков поддалась на демагогию Раскольникова и приняла решение затопить флот. Да так затопить, чтобы немцы никогда не смогли бы поднять корабли со дна морского. Просто утопить корабль, открыв кингстоны (клапаны, перекрывающие доступ забортной воде), как утопили крейсер «Варяг» в Русско-японскую войну, не хотели — немцы могли поднять такой корабль. Поднимали же японцы русские суда, давали им свои названия и ставили себе на службу. Корабли надо было привести в полную негодность, расстрелять торпедами.

18 июня началось самоубийство эскадры. Потрясенные жители Новороссийска стояли на берегу. Ругали большевиков, моряков и революцию. Смотрели, как эсминец «Керчь», которому досталась роль палача, под командованием старшего лейтенанта Владимира Кукеля расстреливал торпедами другие эсминцы и миноносцы.

Когда дело дошло до линейного корабля «Свободная Россия», многие заплакали. Линкор был рассчитан на бой с германскими или английскими дредноутами и тяжелыми крейсерами, а потому обладал не только огромной огневой мощью, но и феноменальной живучестью. Он выдержал пять прямых попаданий торпед и только после шестой торпеды начал тонуть. Над линкором, как и над погибшими миноносцами, был поднят сигнал «Погибаю, но не сдаюсь!».

В 1854 году князь Меншиков и адмирал Нахимов затопили несколько военных кораблей, чтобы перекрыть неприятельскому флоту вход в бухту Севастополя. Эти корабли, даже погибнув, исполнили свою боевую задачу.

Корабли, затопленные в Цемесской бухте, погибли напрасно. Миллионы рублей, политые по́том подданных Российской империи, как будто в печку бросили. Правда, многие эсминцы позднее удалось поднять, но линкор «Свободная Россия» остался лежать на дне. Цемесская бухта стала кладбищем русского флота. Когда корабли шли в Новороссийский порт, с палубы моряки и пассажиры могли увидеть целый лес торчащих из воды мачт.

Брат-близнец «Свободной России», линейный корабль «Воля», не пошел на убой. Его команда проголосовала против самоубийства. Дредноут вышел в море и взял курс на Севастополь. Кукель поднял на своей «Керчи» сигнал: «Судам, идущим в Севастополь. Позор изменникам России!» Но кто из них был изменником? Владимир Кукель, литовский дворянин, внук генерала, что пошел служить большевикам? Или капитан I ранга Александр Тихменев, командир «Воли»? Как только линкор прибудет в Севастополь, немцы интернируют его и заставят поднять германский флаг. Но до поражения и унизительного для Германии Компьенского перемирия 1918-го оставалось меньше полугода. Уже в 1919 году линкор «Воля» получит новое название — «Генерал Алексеев» — и вместе с оставшимися на плаву судами Черноморского флота поступит на службу вооруженным силам Юга России. Этот корабль примет участие в эвакуации белогвардейцев из Крыма и окончит свой век на последней стоянке старого русского (не советского) флота в порте Бизерта французской колонии Тунис.

Последний месяц демократии, или Неудавшийся брак хуторянки с генералом

Вместе с немцами возвращались и власти Украинской Народной Республики. Они понимали, какая постыдная роль им досталась. Вернуться к власти в немецком обозе — что может быть хуже для правителей нового национального государства? В народе Центральную раду стали называть «Центральной зрадой»[1043]. Украинское слово «зрада» означает предательство, измену.

Власти УНР пытались убедить немцев отказаться от настоящей оккупации. Они просили только передать в их распоряжение укомплектованные украинцами части германской и австрийской армий. Речь шла прежде всего об австрийских сечевых стрельцах и о двух германских дивизиях, набранных из военнопленных украинцев. Немцы с таким планом не согласились. Тогда украинцы предложили вовсе удивительную идею: пускай немцы переоденутся в украинскую форму и так сражаются с большевиками. Но идея войны, которую сейчас назвали бы «гибридной», германскому генштабу вовсе не понравилась. Немцы не собирались спасать репутацию украинского правительства. Они только согласились на предложение Петлюры ставить в авангарде немецких войск украинские части — и таким образом минимизировали свои потери. Если и начинался бой с большевиками, то его чаще всего вели гайдамаки при поддержке германской артиллерии.

В Киев гайдамаки Всеволода Петрова и сечевые стрельцы Евгена Коновальца, как мы помним, вошли несколько раньше немцев и даже провели свой парад на Софийской площади. Народ любит парады, и зрителей собралось тысячи. Как на праздник. Тем более что смотрели не на одних лишь гайдамаков: парад замыкала колонна пленных большевиков, которых победители провели по улицам Киева[1044].

Однако репутации УНР это не спасло, как не спасли ее и гордые заявления-обращения к народу. Еще 23 февраля под Житомиром украинское правительство заверяло население, будто германские войска — это только «дружественные силы», приглашенные «помочь нам в борьбе с врагами, силами, не вынашивающими каких-либо враждебных намерений и сражающимися вместе с нашими казаками под командованием нашего боевого штаба»[1045]. Последнее поражало больше всего: немцы под командованием петлюровского штаба! Вряд ли даже простые крестьяне могли в такое поверить. Но 7 марта уже в Киеве Центральная рада выступила с новым заявлением. Она утверждала, будто германцы и австрийцы пришли на украинскую землю как друзья и помощники «в трудный момент нашей жизни», что «у них нет намерений изменять наши законы и постановления или ограничивать независимость и суверенитет нашей республики»[1046].

«Робiтнича газета» славила Раду и ее достижения: восьмичасовой рабочий день для трудящихся, «социализацию» земли (ее передали селянам, наплевав на институт частной собственности), «почетный» мир с немцами[1047]. Это для России Брест стал невиданным в истории унижением, Украина же стала независимым государством.

Владимир Винниченко позднее иронизировал: простодушная хуторянка Украина «обручилась с бравым немецким генералом, чтобы найти у него защиту попранных прав украинской нации»[1048]. И «германский народ», а другими словами — германский империализм, «закрутивши кверху ус и громыхнув тяжелыми пушками, в порыве благородных рыцарских чувств отважно бросился на северного врага хуторянки»[1049].

В те времена среди украинцев, как и среди русских, было немало германофилов. Известный уже нам Ворона, бывший военнопленный, с жаром пояснял все выгоды от союза с немцами: «Не бойтесь, это наши приятели, сваты, они нам дурного не сделают, а пользы будет много. Они научат, как хлеб растить, как навести порядок в государстве, потому что они самые мудрые и самые сознательные люди в мире. А если, говорите, они по дороге и грабят, так в этом не их вина, а вина наших порядков: людям надо есть, а наше правительство не приготовило на их пути никаких запасов, вот они и вынуждены реквизировать фураж и продовольствие»[1050]. Евген Чикаленко полностью с ним соглашался. Он рассуждал почти в смердяковском духе. Мол, полезно и выгодно подчиниться «умной нации». Вот чехи ненавидят немцев, но под властью немцев они стали «самыми культурными людьми среди славян». Латыши тоже немцев терпеть не могут, но какими культурными они стали под властью немецких баронов! «Пускай мы будем ненавидеть, бороться с немцами, но мы в этой борьбе заимствуем и оружие для борьбы, т. е. культуру, а от кацапов за 260 лет что мы переняли? — спрашивал Чикаленко. — Стали ворами, пьяницами и матерщинниками; чуть было не погубили свою культуру, исковеркали язык, а позитивного ничего не переняли, даже ненависти к кацапу не воспитали в себе»[1051].

Центральная рада и правительство (оно теперь называлось Рада народных министров) всеми силами пытались не только демонстрировать свою самостоятельность, но и доказывать право на нее — Рада трудилась не покладая рук. Уже был подготовлен проект конституции Украины, шла подготовка к Учредительному собранию. Выборы частично прошли еще зимой, но созвать его вовремя не удалось из-за войны с большевиками. Украинская учредилка должна была окончательно решить важнейший вопрос о земле. Рада объявила социализацию (обобществление) земли, ликвидировав частную собственность на нее. Грушевский всерьез собирался сделать из Украины «оплот социализма»[1052].

А вот немцам это совсем не нравилось. Они хотели поскорее получить с Украины зерно, мясо, сало, яйца, а социально-экономические эксперименты украинских эсеров ставили под угрозу исполнение украинских обязательств: «…по земельному вопросу самые умеренные социал-демократы, представляющие Раду, такие же идиоты, как и большевики»[1053], — с раздражением замечал Макс Гофман. Не было секретом, что немцы относятся к Раде «с нескрываемым презрением»[1054].

Кадры военных и дипломатов у немцев и австрийцев формировались из аристократических семейств. Демократические нравы украинских политиков им претили, как претили они и русским аристократам. Даже Петлюра оставался для них бывшим бухгалтером, журналистишкой и земгусаром. К тому же после победного парада в Киеве Петлюра был отодвинут от армии и от власти — он занялся возрождением земства на Украине. Военный министр Жуковский сам себе чистил сапоги. Министра иностранных дел Любинского, талантливого дипломата, молодого лингвиста, бывшего сельского учителя, однажды приняли за лакея.

Из воспоминаний Владимира Мустафина: «…навстречу мне вышел какой-то субъект в поношенном и, видимо, с чужого плеча фраке, которого я принял за лакея, убиравшего комнаты. Этот юный лакей все вертелся вокруг меня, как-то вопросительно на меня поглядывая. <…> Но вот в зал стали входить и другие члены комиссии, и молодой лакей исчез в комнате и закрыл дверь с надписью „Кабинет министра“. Когда собралась вся комиссия in corporeс германскими и австрийскими делегатами, и представитель украинского Министерства иностр[анных] дел исчез за той же затворенной дверью, за которой спрятался лакей, дверь эта широко распахнулась, и лакей вновь появился с довольно уже независимым видом и в сопровождении упомянутого чиновника. Лакей развязно протягивает руку каждому, представляется и, пожимая, произносил: „Товарищ Любинский“. Вот оно что! — это сам министр „закордонных справ“ студент Любинский!»[1055]

Немцы собирались вывезти с Украины миллионы тонн зерна, тысячи вагонов мяса, сала, яиц, сахара, картофеля, лука. Не забыли и товары непродовольственные, но тоже важные: «300 000 шкур крупного рогатого скота, 700 000 телячьих и овечьих шкур, а также 205 вагонов (250 000 пудов) табака»[1056]. Даже строевой лес (11 200 вагонов) должна была поставлять в Германию Украина, лесами сравнительно бедная, и коноплю, конечно. Cовременный читатель, скорее всего, неправильно понимает стратегическое значение конопли. Германский флот нуждался в пеньке для канатов, а пеньку получали из конопли. Часть покупали по твердым ценам, часть товаров шла на обмен, то есть по бартеру. Германия и Австро-Венгрия, со своей стороны, обещали поставлять на Украину уголь, керосин, химикаты, плуги и даже серпы[1057]. Однако Германия и Австро-Венгрия свои обязательства выполняли неохотно: «Отношения Украины с этими двумя государствами стали все более и более напоминать отношения между колониальными державами и их колониями»[1058].

Фельдмаршал Эйхгорн откровенно отодвигал Раду от власти. Своим приказом Эйхгорн велел крестьянам оставить столько земли, сколько они сами смогут обработать, а остальное вернуть прежним землевладельцам (хотя далеко не все из них были живы). Это было циничное и бесцеремонное вмешательство в украинские дела. Немцы показали, кто на самом деле хозяин на Украине.

Делегаты Рады и «народные министры» пытались отстоять свою самостоятельность. Их армия заметно выросла. В одной только Запорожской дивизии было 20 000 штыков, почти в десять раз больше, чем было в распоряжении Рады во время январского восстания. С такими войсками можно было уже и самим защитить Украину от большевиков. Украинские эсеры и социал-демократы создали тайную антигерманскую организацию — Комитет спасения Украины. В этот комитет вошли даже три министра[1059].

Министр иностранных дел Николай (Микола) Любинский в конце марта поставил вопрос перед германским послом бароном Муммом[1060] и австрийским послом графом Форгашем: как долго продлится пребывание дружественных войск на Украине? Форгаш был так удивлен и напуган, что среди ночи послал сообщение в австрийский МИД. Более хладнокровный Мумм, выдержав паузу и проконсультировавшись с Берлином, дал украинским министрам жесткий и прямой ответ, указав, что «без военной поддержки Германии ни один из них не останется у власти и что вывод германских войск с Украины приведет к немедленному устранению Рады и возвращению хаоса и беззакония»[1061]. Глупо было уходить с Украины, ничего от нее пока толком не получив.

На Украине уже начинались столкновения немецких солдат с украинскими крестьянами. Немцы понимали, что у Рады нет ни сил, ни желания крестьянам противодействовать. Начальник штаба оккупационных войск на Украине генерал-лейтенант Грёнер называл украинского премьера Голубовича «слабаком»[1062]. Рада не годилась на роль исполнительной колониальной администрации, не пользовалась популярностью в народе. Русские горожане ее открыто презирали. «Всё это были „мартовские“ социалисты, невежды, малокультурные, юные люди, лишенные даже и житейского опыта, разумеется, не говоря о служебном, административном опыте»[1063], — писал об украинских министрах генерал Мустафин. Рада «не может и не умеет управлять», — считал академик Вернадский. А верные Раде гайдамаки — «не войска, а те же большевики»[1064].

Украинские крестьяне еще зимой показали, что они свое правительство совершенно не знают и не любят. Крупные собственники, богатые землевладельцы не только польского, русского, но и украинского происхождения, терпеть не могли Раду и реформы ее социалистического правительства: «…со всех концов Украины, как тараканы, потянулись в Киев хлеборобы, желавшие найти „правду у самого главного немецкого генерала“ и с помощью немцев погасить раздиравшую страну анархию и смуту»[1065]. Недовольные Радой украинцы говорили, будто Грушевского надо повесить в здании Рады вместо украинского герба[1066] — ни на что большее он уже не способен.

Генерал Людендорф предлагал поставить Раде ультиматум, заставить ее полностью подчиняться германскому командованию. В случае отказа Раду разогнать, ее лидеров арестовать, ввести на Украине прямое германское и австрийское управление. Протекторат превратился бы в оккупированную территорию. Однако Грёнер отговорил Людендорфа от этого плана, убедив, что немцам выгоднее сохранить независимое украинское государство как прикрытие[1067]. Оно не помешает, а поможет эффективно выкачивать из Украины всё необходимое для немцев. Кроме того, доказывал Грёнер, германских сил в Украине недостаточно для установления эффективного военного правления на столь обширной территории.

О грядущем перевороте, о неизбежной смене власти говорили открыто. Поводом к нему стал арест директора Киевского отделения Русского банка для внешней торговли Абрама Доброго. Этого финансиста еще с царских времен считали немецким шпионом. В 1916-м его даже арестовали по делу «спекулянтов-сахарозаводчиков», что будто бы искусственно завышали цены и тем пытались вызвать недовольство населения. Но Доброго вскоре освободили, так как за него вступились очень влиятельные люди — от председателя Совета министров Бориса Штюрмера до самого Григория Распутина.

Весной 1918-го Добрый был главой единственного оставшегося отделения Русского банка для внешней торговли. Через этот банк проводились финансовые операции оккупационных германских войск; кроме того, Добрый работал в украино-германо-австро-венгерской финансовой комиссии. Его подозревали в финансовых махинациях, наносивших ущерб Украинской республике.

Инициатором ареста Доброго были министр внутренних дел Ткаченко[1068] и директор административно-политического департамента МВД УНР Гаевский. Ткаченко действовал с санкции премьер-министра Голубовича. Причастным к делу считали и военного министра Жуковского, хотя последний категорически отрицал это.

Между тем официального ордера на арест никто не подписывал, уголовное дело против киевского банкира не открывали. Ткаченко и еще несколько организаторов и участников похищения действовали, видимо, по какому-то плану, разработанному Комитетом спасения Украины. Вместе с Добрым должны были арестовать еще 27 «контрреволюционеров», связанных с немцами[1069]. Как бы мы сейчас сказали, «германских агентов влияния». Но Ткаченко почему-то решил ограничиться именно арестом Абрама Доброго.

В ночь с 24 на 25 апреля 1918 года к роскошному дому 8-б на Большой Житомирской (дом сохранился до наших дней, и даже сейчас производит впечатление на туриста) подошли пятеро: трое военных и двое в гражданском — чиновник для особых поручений при МВД Осипов и начальник криминально-розыскного отдела киевской милиции Красовский. Швейцару, открывшему дверь, заявили, будто «пану Доброму» пришла срочная телеграмма. Поднялись в большую девятикомнатную квартиру банкира и объявили об аресте. Жена Доброго потребовала предъявить ордер на арест, ей показали какой-то подозрительный мандат без печати[1070]. Осипов наставил на и без того испуганного банкира револьвер. Доброго посадили в машину и увезли на вокзал, оттуда поездом отправили в Харьков, где заперли в номере гостиницы «Гранд-Отель». Еще по дороге из Киева в Харьков Осипов потребовал с Доброго взятку в 100 000 карбованцев, обещая дать ему возможность освободиться и нелегально покинуть Украину. В Харькове Добрый выписал чек, и похитители-конвоиры отправились в гостиничный ресторан, где в компании местных «кралечек» и отметили так удачно начавшееся дело. Итак, продажность и непрофессионализм превратили патриотический заговор в банальную уголовщину.

Тем временем по Киеву пошел слух, будто оборотистый еврей Добрый сам сбежал, предварительно ограбив собственный банк. Другие были уверены, что банкира украли ради выкупа, тем более что арест напоминал настоящий бандитский налет. Гаевский довольно потирал руки: «Ну, знаєте, Доброго добре законопатили, ніхто його не знайде; ловко все-таки це діло обробили»[1071].

Но Гаевский ошибался, «діло обробили» вовсе не так удачно. Жена Доброго той же ночью обратилась в немецкую военную полицию, немцы начали собственное расследование. Германское командование выдвинуло украинцам ультиматум: найти похищенного банкира в двадцать четыре часа. Тем временем сам Абрам Юрьевич, подкупив кого-то из охранников еще одной взяткой, отправил германской военной полиции известие, где он находится. Лучшего подарка немцам и быть не могло. Они быстро вычислили организаторов и участников похищения. Несколько министров были причастны к настоящему уголовному преступлению. Это погубило бы репутацию любого правительства.

Фельдмаршал Эйхгорн ввел на Украине немецкие военно-полевые суды. Их юрисдикции подлежали все политические и уголовные дела, украинским судам оставались только гражданские процессы. Рада и правительство протестовали. Генерал-лейтенант Грёнер предлагал даже ввести военное положение в Киеве. Решили обойтись без этой меры, но судьба киевской власти была уже решена.

28 апреля 1918 года в здании Рады продолжалось очередное заседание. Ругали немцев. Выступал бундовец Моисей Рафес, представлявший в Раде еврейское национальное меньшинство. Он говорил, что страной правит не Рада, страной правят немцы, и что такого поворота событий следовало ожидать еще в феврале, когда правительство пригласило их на Украину. Грушевский прервал превысившего регламент Рафеса: «Ваш час скінчився» («Ваше время истекло»). Как-то сама собой опустела министерская ложа. И вдруг с лестницы послышался шум и несколько десятков вооруженных немецких солдат во главе с майором Гассе вошли в зал заседаний: «По распоряжению германского командования объявляю всех присутствующих арестованными. Руки вверх!»[1072] — сказал по-русски немецкий офицер. Солдаты подняли винтовки и прицелились. Все, кроме Грушевского, подчинились, причем Рафес, «саркастически улыбаясь, стоял на трибуне» с поднятыми руками.

Грушевский побледнел, но не потерял мужества, не исполнил немецкий приказ, а дерзко ответил, что командует здесь он. Немец велел выдать организаторов похищения Доброго и назвал имена Ткаченко, Жуковского, Любинского, Гаевского, Ковалевского. Грушевский ответил: «Я их тут не вижу». Немцы начали обыск: искали в здании склад с оружием и досматривали самих делегатов, нет ли у кого револьвера или браунинга. Премьер-министра Голубовича во время обыска поставили в угол и запретили двигаться. Арестовали Любинского и Гаевского. Ткаченко успел спрятаться, арестовали только его жену. Жуковского взяли по дороге из дома на работу, министр земледелия Ковалевский некоторое время скрывался на конспиративной квартире, а затем бежал из Киева. Депутатов Рады, обыскав, распустили по домам.

Из воспоминаний Алексея Гольденвейзера: «Мы столпились в указанном нам помещении. Комизм положения невольно настроил всех юмористически. Обсуждали вопрос, что же с нами будет — поведут ли в тюрьму или, может быть, вышлют в концентрационный лагерь? <…> Наше сидение взаперти продолжалось не больше часу. Вдруг двери на лестницу раскрылись, и кто-то грубым и насмешливым тоном крикнул нам: „Вон! Расходись по домам!“»[1073]

Депутаты Рады, несмотря на публичное унижение, собрались 29 апреля на свое последнее заседание. Они успели принять конституцию Украинской Народной Республики («Статут про Державний устрiй, права i вiльностi УНР»), после чего Грушевский объявил о ликвидации Рады и передаче всей власти Украинскому учредительному собранию, которое должно было приступить к работе через две недели. Правительство Голубовича ушло вместе с Центральной радой.

В тот же день на Михаила Грушевского было совершено покушение: какой-то человек в форме сечевых стрельцов ударил его штыком. Грушевский от штыка увернулся, но террорист ранил его жену. Кто стоял за покушением, выяснить не удалось, потому что этот переодетый «сечевик» был застрелен при попытке к бегству. Между тем именно сечевые стрельцы оставались последней опорой Рады. Опасаясь ареста или нового покушения, Грушевский ушел ночевать как раз в казарму сечевых стрельцов.

Кто бы мог подумать, что с этого дня начнется закат его политической карьеры. И хотя Михаил Сергеевич, немолодой, но энергичный и смелый человек, еще не раз будет пытаться вернуться в политику, но прежних высот уже никогда не достигнет. Время Грушевского, время украинской демократии ушло.

Гораздо хуже сложилась судьба его молодого коллеги, второго премьер-министра УНР Всеволода Голубовича. Вскоре после первых допросов немцы получат показания против Голубовича и арестуют его. На следствии и на суде Голубович признает все обвинения и будет терпеть настоящие издевательства прокурора, немца доктора Трейде: «Вы в самом деле такой глупый? Или вы прикидываетесь таким дураком?» С Голубовичем случится истерика, после чего он заявил судьям, что «больше никогда не будет делать этого». Трейде ответил: «Не думаю, что вам когда-нибудь снова доведется стоять во главе государства». Голубовича посадят в тюрьму, где он дождется очередной смены власти в Киеве. Его освободят из тюрьмы в декабре 1918-го, но к власти он больше не вернется. Переговоры в Бресте окажутся единственным несомненным достижением Голубовича.

Новая держава рождается в цирке

В это время по всему Киеву уже «был раскидан и разбросан» манифест нового правителя Украины — гетмана Павла Петровича Скоропадского. Манифест назывался «Грамота ко всему украинскому народу» и был отпечатан на двух языках — на русском и украинском, причем украинский текст был составлен безграмотно. Текст был написан Александром Палтовым, который оказался на Украине в разгар мировой войны, а в апреле 1918-го стал правой рукой Скоропадского.

В «Грамоте» говорилось, что «бывшее украинское правительство» оказалось неспособным навести порядок в государстве, прекратить «дебоши и анархию». Поэтому «трудовые массы населения» обратились к нему, Павлу Скоропадскому, с просьбой создать новую государственную власть, «которая способна была бы обеспечить населению покой, закон и возможность творческой работы». Он откликнулся на призыв и, объявив себя «гетманом всея Украины», распустил Раду, отправил в отставку правительство Голубовича. Все распоряжения Временного и прежнего украинского правительства отменялись. Гетман восстановил право частной собственности «как фундамент культуры и цивилизации», разрешил неограниченную куплю-продажу земли, объявил о свободе торговли и частного предпринимательства[1074].

Винниченко заявлял, будто написали гетманскую грамоту «русские помещики и офицеры под общей редакцией немецкого генерала»[1075].

Кандидатуру Скоропадского рассматривали в числе многих. Он не был единственным претендентом на власть. Нужен был авторитетный, но управляемый человек, сторонник частной собственности, не социалист. Рассматривали кандидатуры землевладельца Евгена Чикаленко (тот не рвался к власти и не считал себя способным на такой высокий пост), Миколы Михновского (его организаторские способности оставляли желать лучшего), наказного атамана вольного казачества Ивана Полтавца-Остряницы (он был слишком молод, но уже заслужил репутацию авантюриста). Скоропадский, бывший гвардейский офицер, русский генерал, аристократ, в недавнем прошлом командир 1-го Украинского корпуса, смотрелся явно выигрышнее других. К тому же один из рода Скоропадских уже был гетманом — в начале XVIII века, сразу после изменившего (по украинской версии — «восставшего») Мазепы.

В Киеве тем временем собрали съезд (конгресс) Всеукраинского союза хлеборобов. Этот союз появился еще в мае 1917-го и объединял сельских хозяев, землевладельцев главным образом Восточной Украины. Весной 1918-го Союз хлеборобов был легальной оппозицией Центральной раде.

Из воспоминаний генерала Владимира Мустафина: «Ораторы в зипунах были более красноречивы, чем их лидеры, крупные помещики и земцы, речи их дышали глубоким народным разумом, наблюдательностью, которая присуща деловитому крестьянину, ясно умеющему оценить не только интересы своего личного хозяйства, но даже и ту политическую обстановку, которая может хорошо или дурно влиять на преуспеяние этого хозяйства. Революция также еще многому научила. Полные юмора, метких словечек и особой „хохлацкой хитрецы“, поднимавшиеся до искреннего пафоса речи хлеборобов вызывали бурные аплодисменты. Ораторы в один голос говорили, что государству нужна сильная единоличная власть, нужна голова, диктатор»[1076].

В нужный момент и появился генерал Скоропадский. 6000 хлеборобов (по другим данным — 7000), представители 108 уездов Киевской, Подольской, Волынской, Харьковской, Полтавской, Черниговской, Екатеринославской, Херсонской, Таврической губерний, устроили ему овацию. Считалось, что они представляют если не всю Украину, то семь или восемь миллионов украинских хлеборобов[1077].

Правда, сохранилось свидетельство, что далеко не все эти хлеборобы были хлеборобами, далеко не все украинцы — украинцами. По словам кадета В. М. Левитского, к одному русскому офицеру «приехал бывший член Государственной Думы Гижицкий, вынул из кармана 5000 рублей и заявил: „Наберите 30 человек „для дела“. Пока пусть только ежедневно являются в назначенное вами место. Опоздавших исключайте. Платите по 15 рублей в день и выдайте 100 рублей единовременно“. Желающих нашлось сколько угодно. Отбою не было. <…> Через несколько дней им объявили, что их приведут в цирк, где они по данному знаку должны кричать: „Гетмана нам треба! Гетмана!“»[1078]

Но сам Левитский при этом разговоре, как видно, не присутствовал, а значит, пересказывал слухи, что циркулировали по русскому Киеву. Считать это невероятным нельзя, но и безоговорочно верить слуху столетней давности не стоит. Неясно, о каком именно Гижицком здесь идет речь. Депутатом Государственной думы был Александр Степанович Гижицкий, а участие в перевороте обычно приписывают Михаилу Львовичу Гижицкому.

Украинские республиканцы, сторонники Рады, относились к съезду хлеборобов с не меньшим презрением. Павло Христюк писал, что до самого переворота Украинская демократическо-хлеборобская партия, организовавшая съезд, была только «группой кулаков Лубенского уезда»[1079].

Версия о подтасовке голосов, об инсценировке была чрезвычайно распространена. При этом чем дальше от места событий жил человек, тем больше он был в ней уверен. Барон Роман Будберг ничего не знал о подготовке переворота и вообще жил тогда в Харькове, однако не сомневался, что съезд хлеборобов — пошлая инсценировка: «На нас, харьковских обитателей, вся эта история произвела впечатление какой-то оперетки, но всем нам было ясно, что сделано это было не хлеборобами и не украинцами, а было инсценировано: рука немцев была слишком видна»[1080].

Будберг, бесспорно, прав в одном: немецкая рука там была. Если б не было в Киеве немцев, сторонники Рады могли бы легко расправиться с безоружными делегатами. В распоряжении Скоропадского практически не было войск. Однако немцы предусмотрительно разоружили обе синежупанные дивизии, которые были настроены в пользу Рады. Сечевые стрельцы оставались в городе, но помешать немцам не посмели.

Правда, немцы не были единодушны по украинскому вопросу. Так, Филипп Шейдеман, лидер социал-демократической фракции в рейхстаге, был сторонником Рады и считал, что ее отстранение будет на руку большевикам. Но реального влияния на украинские дела он оказать не мог. Судьбой Рады распоряжалось военное руководство. Эйхгорн согласовал вопрос о смене власти в Киеве с Людендорфом. Последний предельно точно назвал причины, толкнувшие немцев к перевороту: «…юное украинское правительство оказалось не в состоянии успокоить страну и поставлять нам хлеб»[1081].

Гофман, признанный специалист в русских и украинских делах, также одобрил переворот[1082]. Сторонником переворота был и германский посол барон Мумм.

Новый глава нового государства, пообещав со временем созвать сейм, отменил Учредительное собрание. Скоропадский опасался, что сторонники Рады и учредилки устроят в городе беспорядки, поэтому приказал арестовать главу оргкомитета Учредительного собрания Швеца. Но никаких беспорядков не было. Учредилку не разогнали, как это сделали большевики в Петрограде, ей просто не дали собраться. Так что и гетман, и германцы могли быть довольны.

Не предусмотрели немцы только одного. Конгресс хлеборобов собрали в помещении цирка Крутикова на Николаевской улице. Здание, очевидно, выбрали из-за слишком большого количества делегатов. Где еще можно было разместить такую толпу? Разве что на площади. Вот и выбрали здание цирка, в то время одного из крупнейших в Европе.

Еще недавно в цирке зрителей веселили ученые обезьяны, что катались на роликах, на велосипедах и обедали за столом, пользуясь салфеткой и столовыми приборами. Клоун-дрессировщик Владимир Дуров показывал публике слона-парикмахера и ежей-артиллеристов. Велосипедисты знаменитого в те времена Шарля Нуазетти поражали воображение аттракционом «Круг смерти». Легендарный малороссийский силач, шестикратный чемпион мира Иван Поддубный именно в Киеве отрастил свои знаменитые козацкие усы и освоил французскую борьбу. Немногим уступал Поддубному волжский богатырь Иван Заикин, не только знаменитый борец, но и один из первых русских авиаторов. Эстонец Георг Лурих поднимал коня вместе со всадником и удерживал на своих плечах помост, на котором играл оркестр в десять музыкантов.

Словом, цирк был местом, хорошо известным всякому киевлянину. И вот в этом цирке появился новый правитель Украины. Зародилась новая власть, даже новое украинское государство. И весь Киев, а потом и вся Украина узнали: историческое событие случилось в цирке, и сделанного не воротишь. Хотя участники съезда направились затем на Софийскую площадь, где состоялся торжественный молебен, а гетмана, будто царя, помазал архиепископ Никодим, впечатления это не исправило. Пройдет много лет, но при словах об Украинской державе гетмана Скоропадского будут непременно припоминать этот цирк да еще оперетку.

Украинское изобилие

Смена власти в Киеве на этот раз совпала с весной, но не ранней, а с самым ее разгаром: «…на каштанах расцветали желтые и розовые свечи <…>. Из вековых садов вливались в улицы во́лны прохлады, сыроватое дыхание молодой травы, шум недавно распустившихся листьев.

Гусеницы ползали по тротуарам даже на Крещатике. Ветер сдувал в кучи высохшие лепестки. Майские жуки и бабочки залетали в вагоны трамваев. По ночам в палисадниках пели соловьи. Тополевый пух, как черноморская пена, накатывался прибоем на панели. По краям мостовых желтели одуванчики.

Над открытыми настежь окнами кондитерской и кофеен натягивали полосатые тенты от солнца. Сирень, обрызганная водой, стояла на ресторанных столиках. Молодые киевлянки искали в гроздьях сирени цветы из пяти лепестков. Их лица под соломенными летними шляпками приобретали желтоватый матовый цвет»[1083].

Паустовский описывал весну дореволюционную и даже довоенную, но Киев в апреле — мае 1918 года снова стал городом мирным, сравнительно благополучным. Потихоньку начали наводить порядок еще при Раде. Немцы, только вступив в город, увидели темный, грязный, загаженный вокзал, который уже три месяца никто не убирал и не чистил. «Тридцать нанятых германским командованием баб три дня кряду скребли, мыли и чистили»[1084], — писал Михаил Кольцов. Привели в порядок вокзал. Обыватели, видя, что артобстрелов ждать неоткуда, перестрелки давно стихли, начали нанимать стекольщиков — вставлять стекла в оконные рамы, пострадавшие во время январских сражений. Весной 1918-го на Украину вернулись правопорядок, частная собственность и свобода торговли. Страна переменилась в несколько недель. Харьков уже через две с небольшим недели после вступления немцев принял «добольшевистский вид», жизнь вошла в нормальное русло. «Животная радость избавления от большевицкого кошмара у одних и восторг, связанный с возможностью возвращения к своим обычным занятиям и даже в некоторой мере к творческой работе, у других придавали населению какой-то особенно оживленный вид»[1085], — вспоминал Владимир Ауэрбах, товарищ министра торговли и промышленности в правительстве Украинской державы.

Шумные улицы столичного Киева снова, как в дореволюционные времена, пестрели богатыми дамскими туалетами. Элегантные штатские мужчины надели фраки, визитки, сюртуки, военные сверкали золотыми погонами. «Нигде я не видел такого количества офицеров, как в нем, — вспоминал Виктор Шкловский. — На Крещатике всё время мелькали „владимиры“ и „георгии“»[1086].

Театры, рестораны и кафе были полны народа. Очень скоро Киев наполнился беженцами из большевистской России, Совдепии, где уже был настоящий голод. Поразительно, но даже в хлебном городе Ташкенте хлебный паек сократили до четверти фунта в день[1087]. В Петрограде и Москве рады были хлебу с селедкой, который запивали кипятком, подкрашенным морковью или свеклой. «Ужасная картина — Охотный ряд. Только зелень, ягода и вобла, и масса дам, ходящих с унылыми, тихими, покорными лицами. Теперь хоть картофель есть. Круп нигде»[1088], — писала Ольга Книппер-Чехова Марии Павловне Чеховой в августе 1918 года. «Разговоры только о еде <…> На днях я была у больного Стаховича. <…> Он подарил мне яйцо вкрутую — ему прислали откуда-то, и я его как драгоценность принесла домой. Я месяца три не видела яиц»[1089]. В качестве пайка выдавали несколько заплесневелых картофелин и буханку черного хлеба, «выглядевшую так, как будто она сделана из опилок»[1090]. Хорошо жили только спекулянты, зарабатывавшие на черном рынке баснословные деньги. Эти деньги обычно тут же проматывали в подпольных ресторанах, где даже хлеб с маслом и «булочки, начиненные мясом, под названием „пирожки“»[1091] были доступны или местному подпольному миллионеру, или приехавшему в Совдепию богачу-американцу.

Неудивительно, что люди бежали в Киев, в Одессу, в Екатеринослав. Поскольку Советская Россия признала Украину, в Москве на Тверской открылось украинское консульство. Уехать на Украину можно было вполне легально, получив разрешение консула. Можно, но трудно, потому что очередь в консульство была нескончаемой: «…даже подойти к дверям консульства невозможно. Сотни людей сидели и лежали прямо на пыльной земле, дожидаясь очереди. Некоторые ждали уже больше месяца…»[1092] — вспоминал Константин Паустовский. Если не было возможности ждать, ехали на Украину нелегально. Украинцы не отправляли беженцев назад, в Совдепию, но большевики на границе вполне могли разглядеть среди беженцев «контру» и отправить прямиком в ЧК.

Торговцы-мешочники открыто переходили границу, чтобы закупить на Украине муку и крупу, а потом выгодно перепродать на черном рынке большевистской России. Офицеры, артисты, ученые, адвокаты тоже переходили эту границу, чтобы пожить по-человечески, потому что на Украине «белый хлеб продавался запросто. Всего было полно, и после голодной Москвы люди пьянели от счастья»[1093], — вспоминал Александр Вертинский. Князь Петр Ишеев «после петроградской голодухи не пропускал ни одной кондитерской»[1094].

Не только князья и офицеры, но даже лошади здесь были довольны и сыты. Виктор Шкловский видел, как нищий вынул из своей сумки кусок хлеба и предложил его лошади, но та отвернулась[1095]. Должно быть, и у нищего этот кусок был далеко не последним.

Киев не был счастливым исключением. Вот как описывал свою жизнь профессор открытого при гетмане Екатеринославского университета Г. Игренев: «После советской голодовки поражала баснословная дешевизна цен на съестные припасы и громадное изобилие их на рынках. Екатеринослав был завален белыми булками, молочными продуктами, колбасами, фруктами <…>. Моего преподавательского оклада в университете, 450 рублей в месяц, с излишком хватало на жизнь»[1096].

Большие города были переполнены беженцами, но беженцами далеко не бедными. Многие приехали не с пустыми руками, привезли золото, бриллианты, еще не совсем девальвированные рубли и даже ценные бумаги, которые, как ни странно, что-то еще стоили. Кутили в ресторанах, транжирили деньги на проституток, «на веселье под песни хористок, под скрипки и цимбалы румын»[1097]. Чрезвычайно распространилась игра в карты. В Киеве, Харькове, Одессе один за другим открывались карточные клубы, где вовсю шла «азартная игра в „железку“»[1098].

Надо сказать, что украинское изобилие опьяняло и немцев. Германия при кайзере Вильгельме II променяла масло на пушки, а мирное население к концу войны голодало. Немцы настолько отвыкли от нормальной жизни и хорошей пищи, что обилие еды просто сводило их с ума. Николай Могилянский вспоминал, как спесивые тевтонцы «целыми толпами» стояли у витрин магазинов, рассматривая «всякого рода яства» — жареных гусей, уток, кур, поросят, сало, масло, сахар и белый хлеб: «И все это можно было приобрести в любом количестве без всякой карточки и рациона. Нужно было видеть, с какой жадностью набрасывались на базарах немецкие солдаты на вкусное малороссийское сало, поедая его здесь же, на виду у всех, просто, без хлеба. Видно, большая потребность была организма в жирах, которых так не хватало в Германии. Когда в уездном городке мой брат предложил замерзшему на ночном карауле немецкому солдату стакан чая с молоком, здоровый детина разрыдался как ребенок: „У нас больным детям с трудом доставали молоко, а мы его не видели уже годы“, — сказал он»[1099].

Немецким солдатам разрешили отправлять на родину посылки — до 12 фунтов еженедельно. Пусть кормят свои семьи, а Украина — снабжает Германию еще и таким способом.

Но гетманская Украина не только проедала и пропивала царские запасы. В стране восстановилось железнодорожное сообщение, которое пришло в упадок еще в революционном 1917-м. Крестьяне повезли в города продукты, потому что появился платежеспособный спрос, меньше стало грабителей: «Грабители знали, что с немцами шутки плохи и что военно-полевой суд такие преступления наказывает быстро и решительно, а потому и сидели смирно…»[1100]

Деньги снова были в цене. Ходили немецкие марки, российские рубли (царские и керенки). Появились и украинские деньги — гривны и карбованцы. Один карбованец делился на две гривны, одна гривна — на сто шагов. Гривны печатали в Берлине, карбованцы — в Киеве, в типографии Василия Кульженко. Сначала эти деньги и принимать не хотели. Но они свободно обменивались в банках на немецкие марки «в неограниченном количестве», и люди перестали чураться гривен и карбованцев. Даже немцы охотно ими расплачивались. Министр финансов Антон Карлович Ржепецкий отчасти привел в порядок финансовую систему.

Правда, русские горожане, привыкшие осмеивать все украинское, осмеяли и деньги: «…перед Василисой на красном сукне пачки продолговатых бумажек — зеленый игральный крап: „Знак державноi скарбницi 50 карбованцiв ходит нарiвнi з кредитовыми бiлетами“. На крапе — селянин с обвисшими усами, вооруженный лопатою, и селянка с серпом. На обороте, в овальной рамке, увеличенные, красноватые лица этого же селянина и селянки. И тут усы вниз, по-украински. И надо всем предостерегающая надпись: „За фальшування караеться тюрмою“, уверенная подпись: „Директор державноi скарбницi Лебiдь-Юрчик“»[1101].

Лебедь-Юрчик, чья фамилия так смешила Булгакова и его читателей, — вполне реальное лицо. Звали его Харитоном Михайловичем. Это был ученый-экономист, который еще в УНР был заместителем министра финансов, а при Скоропадском занимал должность директора государственного казначейства («державної скарбницi»).

На Украине опьянели не только от внезапного изобилия, но и от свободы, какой уже давно не было в Москве или Петрограде. Здесь больше не убивали за «буржуйское лицо» (по крайней мере, в городах), за слишком белые руки без мозолей, не тащили в Чрезвычайку всякого подозрительного. Созданная гетманом державная варта (нечто вроде жандармерии) в подметки не годилась страшной ВЧК. В стране были разрешены забастовки, так что рабочие люди не утратили завоеванных революцией прав. Это было для экономики, скорее, невыгодно: «Ремонтные мастерские работали так плохо, а труд оплачивался уже так высоко, что ремонт паровоза обходился выше его первоначальной стоимости»[1102]. И всё же заводы потихоньку увеличивали производство, снова задымились заводские трубы, «застучали кирки в шахтах; труд приобрел прежнюю силу производительности, рабочий заработок, установившись, повысился»[1103].

Как будто возвращалось мирное дореволюционное время, возвращались старые порядки[1104].

Тихая гавань

Нам жизнь на гетманской Украине показалась бы беспокойной и тревожной. Уже весной начались крестьянские волнения, забастовки были обычным делом. Но по сравнению с остальной территорией бывшей Российской империи на Украине был настоящий курорт или нечто вроде тихой гавани, где корабли могут укрыться от жестокого шторма.

В то время даже в Финляндии шла гражданская война, разыгрывались сражения, невиданные в истории Скандинавии Нового времени. Начались бессудные расстрелы политических противников. По большевистским данным, «белофинны» расстреливали «целые отряды красногвардейцев». В Лахти за один день было убито 158 женщин[1105]. «Подозрительных» сгоняли в концентрационные лагеря. Помимо социального, был в той войне и национальный аспект. Поскольку русские ассоциировались одновременно со старой царской властью и с большевиками, именно на них обрушилась ненависть финнов. Русских людей ловили на улицах, «как собак»[1106], насильно сажали на пароход и отправляли в Петроград.

На Урале и в Поволжье шли широкомасштабные военные действия. В Екатеринбурге расстреляли царскую семью вместе с прислугой и семейным врачом. В Средней Азии война приняла характер не только межэтнический, но даже межцивилизационный. Председатель совнаркома Туркестана Ф. И. Колесов «при поддержке 100 бывших военнопленных» взял Бухару, выгнал эмира, расстрелял несколько мулл и правительственных чиновников. Но террор не удалось удержать в сколько-нибудь разумных границах: красногвардейцы грабили кишлаки, насиловали женщин, «из простого любопытства» стреляли даже в местных крестьян-бедняков, чтобы посмотреть, как выглядит агония. Делегация аксакалов просила Колесова прекратить убийства, насилия и грабежи — аксакалов избили и расстреляли. Тогда в Бухаре начались массовые убийства русских и вообще всех европейцев; не пощадили даже татар и лезгин, которых жители Бухары своими не считали (этот город был населен преимущественно таджиками, хотя встречались и сарты — оседлые узбеки). Погибло 1500–1600 человек[1107]. Местные мусульмане нападали на железнодорожные станции, где служили в основном русские, жестоко убивали их: «Только на станции Каракуль было обнаружено 43 изуродованных трупа местных русских жителей»[1108]. В Коканде сражались большевики (в основном не местные, а «европейцы») и сарты-узбеки, причем и те, и другие в качестве баррикад использовали «колоссальные запасы хлопка». В марте 1918-го обе стороны потеряли убитыми и ранеными от 2000 до 5000 человек[1109].

На Северном Кавказе казаки воевали с «иногородними», белые казаки — с красными, ингуши и чеченцы — с терскими казаками. В полиэтничном тогда городе Грозном жили как в осажденной крепости: «…его охраняли русские солдаты, пропускавшие в город и выпускавшие из него чеченцев только по специальным пропускам»[1110]. Власть там принадлежала большевикам, причем председателем местного совнаркома был грузин Буачидзе, военным комиссаром — русский Сафонов, комиссаром торговли и промышленности — русский Рогожин, председателем ревкома — грузин Иоаннисиани, секретарем — русский Бабков. Много было и армян, не только большевиков, но и националистов из партии Дашнакцутюн[1111].

В Закавказье развернулась страшная война между армянами, азербайджанцами (русские называли их «татарами») и русскими. В Муганской степи со времен Александра I было множество поселений русских сектантов, главным образом молокан и баптистов. После революции их селения страдали от набегов местных мусульман. Наконец, русские крестьяне объединились с украинцами (переселенцами с Кубани) и отправились громить мусульман: «…началось уничтожение „всего живого“ — прокалывались штыками беременные женщины, разбивались прикладами детские головы», сжигались целые аулы. Офицеров, пытавшихся сдержать погромщиков, крестьяне называли предателями, спрашивая при этом: «А где вы были, когда наших жен и детей татары на кол сажали?»[1112]

Армяне русским и «татарам», по всей видимости, ни в чем не уступали. Они мстили за геноцид 1915 года. Город Шемаха был окружен с юга армянами, с севера — русскими молоканами[1113]. Город переходил из рук в руки. По азербайджанским данным, было убито несколько тысяч человек, причем победители так надругались над трупами, что я не решаюсь ни цитировать, ни даже пересказывать это[1114]. В начале июня инициатива снова перешла к мусульманам. Азербайджанцы будто бы под руководством турецких офицеров развернули настоящие боевые действия, разгромлены были 14 армянских и два русских села[1115].

А совсем близко к Украине — на Дону, на Кубани, на Северном Кавказе — шли ожесточенные бои между большевиками и Добровольческой армией. Обе стороны соревновались в беспощадности, отвечали на зверство зверством. Во время второго кубанского похода Добровольческой армии 3-я дивизия (Михаила Гордеевича Дроздовского) разбила большевиков под селом Белая Глина: «Когда батальоны дроздовцев входили в село, глазам их представилось тяжелое зрелище: перед пустыми окопами лежали раненые, умирающие и обезображенные большевиками трупы их товарищей. <…> Когда узнали, что все трупы добровольцев обезображены издевавшимися над ними (заживо) большевиками, озлобление оставшихся в живых стало еще больше…» Дроздовский велел расстрелять «много пленных красноармейцев»[1116].

Если не обо всех, то об очень многих событиях на Украине знали. Знали из газет, русских и украинских, преимущественно либеральных. Знали из рассказов тысяч беженцев. Но обыватель ценил свое благополучие и радовался. Михаил Булгаков в «Белой гвардии» лучше своих современников передал это чувство, так понятное всякому мирному человеку: «Гетман воцарился — и прекрасно. Лишь бы только на рынках было мясо и хлеб, а на улицах не было стрельбы, чтобы, ради самого господа, не было большевиков и чтобы простой народ не грабил. Ну что ж, все это более или менее осуществилось при гетмане, пожалуй, даже в значительной степени. По крайней мере, прибегающие москвичи и петербуржцы и большинство горожан, хоть и смеялись над странной гетманской страной, которую они, подобно капитану Тальбергу, называли опереткой, невсамделишным царством, гетмана славословили искренне… и… „Дай бог, чтобы это продолжалось вечно“»[1117].

Русский манифест

«Шкура радуется, а дух скорбит»[1118], — писал об этом времени Георгий Вернадский, Вернадский-младший. «Немцы держат себя корректно, но как господа. <…> Обыватель считает, что настоящими господами положения являются немцы, что совершается настоящая оккупация и что мы попали в окончательное иго»[1119], — записал в дневнике старший Вернадский.

Германский вопрос разделил и украинцев, и русских. Появились новые германофилы. Это были прагматики. Они считали, что обязательства России перед союзниками по Антанте потеряли всякий смысл. Что можно требовать от разрушенной страны, охваченной Гражданской войной? Поэтому немец больше не враг. Враг — большевик. Если немцы могут быть полезны, то это надо использовать. Немцы против большевизма? Отлично, это могучий союзник, а не старый недруг. Петр Краснов, атаман Всевеликого войска Донского, охотно принимал от немцев оружие и боеприпасы. Павел Милюков еще год назад настаивал на войне до победного конца, до завоевания Босфора и Дарданелл, но в 1918-м он уже верил в победу Германии. Верил даже в августе 1918-го, когда многомиллионные армии британцев, французов, канадцев и американцев начнут грандиозное наступление на Западном фронте.

Хотя большинство кадетов Милюкова не поддержали, партийный съезд позволил кадетам украинским сотрудничать с гетманом Скоропадским. ЦК партии кадетов осудил новые идеи Милюкова, но сделал уступку германофилам: кадетам позволили войти в состав прогерманского правительства Украинской державы.

Вероятно, к прагматикам относился и Антоний Храповицкий, избранный 30 мая 1918 года митрополитом Киевским и Галицким. Архимандрит Вениамин (Федченков), будущий экзарх Русской православной церкви в США, в своих воспоминаниях называл митрополита Антония германофилом. Он не раз видел и слышал, как Антоний по-дружески беседовал с гетманом и «с главным немецким генералом, который являлся фактическим повелителем Украины»[1120]. Правда, отец Вениамин не мог понять, что именно обсуждала эта троица, потому что немецкого не знал.

Но большинство русских людей не могли примириться с этой в общем-то логичной и перспективной идеей. Немцы оставались для них врагами, и союз с ними даже ради борьбы с большевизмом был невозможен. Так думали Корнилов, Алексеев, Деникин — вожди Добровольческой армии, что сражалась с большевиками на Северном Кавказе. Так думали и многие образованные русские в Киеве, Одессе, Харькове. Правда, бороться с немцами не собирались. Были уверены в могуществе немцев, в непобедимости германского оружия. А потому просто потихоньку ругали немцев, но открыто против них не выступали. Однако нашелся в Киеве смелый человек, который заявил о верности союзникам и продолжении борьбы с немцами во весь голос. Это был Василий Витальевич Шульгин, русский националист, редактор популярной газеты «Киевлянин».

В феврале 1918 года большевики посадили Шульгина в Лукьяновскую тюрьму. В камере он увидел надпись, вырезанную на оконной раме: «В. Винниченко»[1121]. Некогда в этой тюрьме сидел украинский националист и социалист, теперь — русский монархист. Удивительно, но большевики Шульгина не только не расстреляли, а вскоре даже освободили из заключения. После вступления немцев в Киев Шульгин решил издать последний, как он думал, номер «Киевлянина». Он напечатал в нем редакционную статью, которая стала настоящим манифестом русских идеалистов, сохранивших верность союзникам по Антанте.

«Выпуская последний номер „Киевлянина“, мы позволяем себе напомнить всем, кому о сем ведать надлежит, что мировая война не кончилась; что жесточайшая борьба будет продолжаться на Западном фронте; что уничтожение России есть только один из эпизодов этой войны; что на место России вступила Америка; что русский вопрос не может быть решен окончательно ни в Бресте, ни в Киеве, ни в Петрограде, ни даже в Москве, ибо карта Европы будет вычерчена на кровавых полях Франции, где произойдет последняя решительная борьба.

Мы позволяем сказать себе еще, что нынешнее состояние России не есть гибель русского народа <…>, мы немцев не звали. Когда вы (революционеры. — С. Б.) расстреливали нас и жгли, мы говорили: „Убивайте и жгите, но спасите Россию“. И так как мы немцев не звали, мы не хотим пользоваться благами относительного спокойствия и некоторой политической свободы, которые немцы нам принесли. Мы на это не имеем права. А то, что нам не принадлежит по праву, мы не возьмем даже в том случае, если бы нам его отдавали „без выкупа“. Мы ведь не „социалисты“ — благодарение Господу Богу!

Мы были всегда честными противниками. И своим принципам мы не изменим. Пришедшим в наш город немцам мы говорим открыто и прямо.

Мы ваши враги. Мы можем быть вашими военнопленными, но вашими друзьями мы не будем до тех пор, пока идет война.

У нас только одно слово. Мы дали его французам и англичанам, и, пока они проливают свою кровь в борьбе с вами за себя и за нас, мы можем быть только вашими врагами, а не издавать газету под вашим крылышком»[1122].

Успех статьи был невероятным. Шульгин потом с гордостью говорил, что мальчишки-газетчики тогда обогатились, продавая последний номер «Киевлянина». Цена номера доходила до 25 рублей. Его передавали из рук в руки многие тысячи русских читателей. Газета была уже давно закрыта, а ее номера постепенно доходили и до провинциальных городов: «Вчера здесь (в Полтаве. — С. Б.) появился последний номер „Киевлянина“ с превосходной статьей Шульгина от 10.III. Он читается и обсуждается нарасхват»[1123], — писал Вернадский в своем дневнике 5 (18) апреля.

Немцы не только не арестовали Шульгина, но предложили ему продолжить издание газеты. Однако Шульгин не мог взять назад своего слова. Он сосредоточился на новой для себя деятельности — создал русскую нелегальную организацию для борьбы с большевиками, с немцами, с украинцами — словом, со всеми, кого он считал врагами России. Агентами этой организации были его соратники, русские монархисты и националисты. Агентурными кличками послужили буквы русского алфавита. Отсюда и название шульгинской организации — «Азбука». Поначалу людей было совсем немного и букв вполне хватало[1124]. Многие русские на Украине были согласны с Шульгиным, и успех его статьи тому подтверждение. Но, в отличие от Шульгина, они вовсе не отказывались от комфорта, принесенного немцами, и не шли доказывать делом своих убеждений. Сидели себе в кафе, покупали в кондитерских сухое варенье, гуляли с дамами по Крещатику, ходили на концерты Вертинского.

«Азбука» работала на Добровольческую армию генерала Деникина, а «задачу Добровольческой армии в 1918 году Шульгин, по словам П. Н. Милюкова, ограничивал оккупацией совместно с союзниками русского юга „и уничтожение всех следов „украинства““»[1125]. Так что Василий Витальевич был злейшим врагом, принципиальным противником украинского государства, которое все-таки жило и развивалось под немецким протекторатом.

Держава и присяга

1

«Для меня всегда было загадкой, почему этот волевой, энергичный, во многом жестокий народ, вольнолюбивый, музыкальный, своеобычный и дружный, не создал своей государственности…»[1126] — писала Надежда Мандельштам. Удивительное замечание, ведь на ее памяти украинцы создали (и потеряли) несколько государств. Государственность Украинской и Западно-Украинской народных республик утонула в беспрерывных и неудачных для украинцев войнах, но Украинской державе гетмана Скоропадского история подарила несколько месяцев сравнительно мирной жизни. У этой страны были не только свое правительство, свой флаг, свой герб, но и своя валюта, Национальная библиотека, Академия наук, Академия искусств. Тридцать государств признали Украинскую державу. Эта держава открывала свои дипломатические представительства не только в Германии, Австро-Венгрии, Болгарии, Османской империи, но и в Швейцарии, Финляндии, Швеции, Румынии.

Границы гетманской Украины были необычайно широки. На севере, северо-западе и частично на востоке они простирались даже несколько дальше границ современного украинского государства. Большая часть белорусского Полесья с Пинском, Гомелем, Мозырем тоже отошла к державе Скоропадского. Немцы согласились отдать Украине и Холмскую губернию, где поляки в то время составляли лишь четверть населения, а украинцы — больше половины. Брест-Литовск, где был подписан исторический для Украины договор, стал украинским губернским городом.

За Украиной остались не только большая часть Донбасса с Юзовкой, Луганском, Мариуполем и Дебальцево, но и совершенно русские города — Россошь, Путивль, Рыльск, Новый Оскол. За это Скоропадскому следовало благодарить немцев. Они дошли до самого Белгорода и после тяжелого боя (город дважды переходил из рук в руки) овладели им, хотя советский нарком иностранных дел Чичерин и протестовал против нарушения условий Брестского мира.

Бои шли также на территории Курской губернии, населенной преимущественно русскими (великороссами). Наступление немцев на этом направлении остановилось только 4 мая, когда немцы подписали с советскими делегатами соглашение о демаркационной (нейтральной) зоне, отделившей Украинскую державу от Советской России. Немцы взяли на себя и роль пограничной стражи. Вскоре эта нейтральная зона (нейтральная полоса) превратилась в необыкновенно примечательное, колоритное место, один из символов 1918 года для России и Украины.

Из книги Константина Паустовского «Повесть о жизни»: «Несколько крестьянских подвод было привязано к шлагбауму. Возчики — старики с кнутами — покрикивали: „Кому на ту сторону, на Украину? Пожалуйте!“

— Далеко? — спросил я старика с редкой бородкой.

Я шел задумавшись. Внезапно я вздрогнул и поднял глаза от резкого металлического окрика:

— Хальт!

Посреди дороги стояли два немецких солдата в темных шинелях и стальных касках. <…>. Приземистый немец <…> подошел ко мне, показал в сторону России и крикнул: „Цюрюк!“

— Дайте ему пять карбованцев царскими грошами, — сказал возница, — да и поедем далее до хутора Михайловского. Пусть, собака, не морочит нам голову.

Я протянул немцу десятирублевку. „Но! Но!“ — закричал он раздраженно и затряс головой.

— Чего вы ему суете десятку, — рассердился возница. — Я же вам сказал: дайте пятерку. Они только их и берут. Потому что царские пятерки печатаются у них в Германии.

Я дал немцу пятирублевку. Он поднес палец к каске и махнул рукой:

— Фа-ар!

Мы поехали. Я оглянулся. Немцы крепко стояли среди песчаной дороги, расставив ноги в тяжелых сапогах, и, посмеиваясь, закуривали. Солнце поблескивало на их касках.

Острый комок подкатил к горлу. Мне показалось, что России нет и уже никогда не будет…»[1127]

2

Реальная власть гетмана часто не доходила до окраин Украинской державы. Немецкий комендант сначала вообще не пустил украинских чиновников в Бердянск. Он аргументировал это так: Таврия по договору не отходит к Украине, а Бердянск до революции был в составе Таврической губернии. Позднее конфликт урегулировали, и Бердянск стал центром Таврического округа Украинской державы. А вот украинская власть над Холмщиной была номинальной. Когда гетман сделает Холм центром новой губернии, поляки туда губернского старосту (губернатора) Скоропись-Иолтуховского просто не пустят.

Границы с большевистской Россией также не были утверждены. Немцы побудили украинцев пойти на переговоры, потому что хотели мира и спокойствия в оккупированной ими стране. Большевиков к диалогу тоже подтолкнули немцы. По условиям Брестского мира Советская Россия должна была заключить мирный договор с Украиной. Крестовый поход против большевизма не состоялся.

Начались первые со времен Богдана Хмельницкого русско-украинские переговоры, где договаривающиеся стороны были равны. Правда, от настоящих национальных государств обе страны сильно отличались. Украина была германским протекторатом, а Россия превратилась в штаб и военный лагерь мировой революции. Прочный мир здесь был просто невозможен.

22 мая в Киев прибыла советская делегация. Глава делегации Христиан Раковский говорил по-русски с сильным болгарским акцентом. Он так коверкал слова, что вызывал «неудержимый смех у присутствующих»[1128]. Иосиф Сталин говорил мало и тоже с акцентом, с грузинским.

Стороны относились друг к другу с неприязнью. Советских дипломатов сначала заставили ночевать на вокзале, а затем разместили в дешевой гостинице «Марсель» на Бибиковском бульваре. Номера там обычно снимали «„веселые дивчата“ (проститутки. — С. Б.) да их кавалеры»[1129]. Раковский и его заместитель Мануильский попросили найти им помещение получше, однако новый министр иностранных дел Дмитрий Дорошенко только руками разводил: не так легко, мол, в Киеве, переполненном беженцами, найти тридцать — сорок комнат.

Возглавлявший украинскую делегацию Сергей Шелухин, в царское время чиновник судебного ведомства, внезапно «забыл» русский язык и вел переговоры через переводчика. Лишь иногда, в пылу полемики, забывался и переходил с украинского на русский.

Сами переговоры проходили в бывшем здании Центральной рады, которое находилось под немецкой охраной. Украинцы заявили о своих притязаниях не только на весь Донбасс (в то время они контролировали только его половину), но и на Крым и Кубань. На Кубани власть переходила из рук в руки, причем победа склонялась на сторону белогвардейцев. Крым уже стал таким же немецким протекторатом, как и сама Украина. Так что делили шкуру неубитого медведя.

Украина признала независимость Всевеликого войска Донского и даже отказалась ради дружбы с белогвардейским Доном от своих притязаний на Таганрог. Большевики со своей стороны затягивали переговоры, как затягивали их в Бресте. Государственный секретарь Украинской державы Игорь Кистяковский подозревал советских дипломатов в шпионской и подрывной деятельности и настаивал на аресте самого Раковского. В «Марселе» не раз устраивали обыски, задерживали даже членов советской делегации. Когда делегация возвращалась в Москву, украинцы инсценировали бандитский налет на поезд с делегатами. Раковского и Мануильского «слегка потрепали по мордам», конфисковали часть дипломатической переписки. Заодно отобрали и деньги с ценными вещами, будто бы «для маскарада»[1130]. Мирный договор подписать не успели, так как обе стороны, очевидно, к этому и не стремились. Ограничились лишь несколькими второстепенными соглашениями, среди которых были обмен консулами и организация так называемых державных поездов: из Петрограда и Москвы в Киев. Так упростили переход советско-украинской границы для беженцев из Совдепии.

Как правило, беженцы просто меняли место жительства, но некоторые принимали украинское гражданство и приносили такую присягу: «Обещаю и присягаю всегда быть верным Украинскому Государству как своей Родине, охранять интересы Державы и всеми силами своими способствовать ее славе и процветанию, не жалея для этого своей жизни. Обещаю и присягаю не признавать другой Родины, кроме Украинской Державы, исполнять все обязанности Гражданина, повиноваться ее правительству и всем законным властям»[1131].

Большая часть жителей самой державы присяги не приносила. Даже высокопоставленные лица иногда уклонялись от этого. Так, академик Вернадский хотя и активно сотрудничал с гетманской властью, но украинского гражданства не имел.

Гимн и флаг

1

Официального гимна, утвержденного специальным указом гетмана или правительства, у государства не было. Был гимн общепринятый. Не государственный, а национальный. Его пели «щирые» украинцы не только в России и Австро-Венгрии, но даже в Америке. А впервые песня была записана на грампластинку в Германии, в знаменитой фирме Deutsche Grammophon.

Уже в 1917-м «Ще не вмерла Украина» исполняли оркестры и хоры по всей Украине, пели делегаты Центральной рады, войсковых и селянских съездов. Пели «Ще не вмерла Украина» пленные студенты перед расстрелом (это легенда), пели украинские священники и миряне в Киеве (это исторический факт). В державе Скоропадского на большинстве официальных мероприятий оркестры исполняли этот гимн и в качестве государственного.

Происхождение этой песни довольно сложное, южно-западно-восточнославянское. В далеком 1862 году студент Киевского университета Павел Чубинский услышал сербскую песню. Очевидно, вот эту:

Већ се србска застава

Вије свуда јавно.

И србска се браћа сва

Свуда боре славно;

Варадинца мишица

И храбрих шајкаша,

И Божија десница

Брани права наша.

Срб се бије и крв лије

За своју слободу;

Срб се бије, да добије

Србскога војводу! <…>

Чубинский принял эту песню за народную, хотя у нее был автор — сербский политический деятель, журналист и поэт Светозар Милетич. Он жил не в сербском государстве, а в Австрийской империи. Сербы боролись за автономию своего края и за право управлять им. Во главе края они хотели поставить своего начальника — воеводу. Борьбе за воеводство и посвящена песня. Сербам удалось даже добиться своей цели, и сербский край, созданный из нескольких старых исторических областей, получит название Воеводство Сербия и Темешварский банат[1132]. В 1862-м Милетич был на вершине своей политической карьеры — был градоначальником в Нови Саде. Песню же он написал еще в юности.

Чубинскому песня очень понравилась, и он написал на ее мотив новый украинский текст. Но, видимо, на Чубинского повлияла не только сербская песня, но и польский «Марш Домбровского» (будущий гимн Польши), который часто пели польские студенты университета Св. Владимира. Марш начинается словами «Jeszcze Polska nie zginęla». Интересно, что на мотив этого марша пели и славянскую патриотическую песню «Гей, славяне» (будущий гимн социалистической Югославии). Однако для национального гимна Украины сочинили совсем другую музыку.

Ще не вмерла Україна,

И слава, и воля!

Ще намъ, браття-молодці,

Усміхнеться доля!

Згинуть наші вороги,

Якъ роса на сонці;

Запануємъ, браття, й ми

У своїй сторонці.

Душу, тіло ми положимъ

За свою свободу

И покажемъ, що ми, браття,

Козацького роду. <…>

Станем, браття, в бій кривавий від Сяну до Дону,

В ріднім краю панувати не дамо нікому;

Чорне море ще всміхнеться, дід Дніпро зрадіє,

Ще у нашій Україні доленька наспіє.

Наливайко, Залізнякъ

И Тарас Трясило

Кличуть насъ изъ-за могилъ

На святеє діло. <…>

Ой Богдане, Богдане,

Славний нашъ гетьмане!

На-що віддавъ Украіну

Москалям поганимъ?!

Щобъ вернути іі честь,

Ляжемъ головами,

Назовемся Украіни

Вірними синами! <…>

Гей-гей, браття миле,

Нумо братися за діло!

Гей-гей, пора встати,

Пора волю добувати!

В 1863 году стихи Чубинского напечатал львовский журнал «Мета» («Цель»), где их прочитал униатский священник и композитор Михайло Вербицкий. Он и положил стихи Чубинского на музыку. Вербицкий несколько сократил стихотворение Чубинского, слишком длинное для песни, изменил и две первые строчки.

В оригинале было:

Ще не вмерла Украина,

И слава, и воля!

Вербицкий переписал так:

Ще не вмерла Украини нi слава, нi воля —

то есть убрал слишком явный намек на родство с «Маршем Домбровского» и слова о том, что Украина в принципе может умереть. Он отказался и от наиболее одиозных строк про Наливайко, Зализняка и Тараса Трясило, что «кличут нас из-за могил». Опять-таки неуместна похоронная символика, да и напоминание о тех славных козаках в цивилизованном XIX веке смущало образованных людей. Максим Зализняк, герой гайдамацкого восстания 1768 года, был в глазах просвещенного человека разбойником, погромщиком и убийцей. Тарас Трясило после стихотворения Тараса Шевченко «Тарасова нiч» («Тарасова ночь») воспринимался как символ истребления поляков украинцами, Наливайко — как герой-мученик, умерщвленный теми же поляками.

Вербицкий был последователен. Убрав «неполиткорректные» антипольские строки, он исключил и антирусскую строфу про Богдана Хмельницкого, что «вiддав Украину / Москалям поганим». И все-таки текст получился в высшей степени националистическим. Чего только стоят только эти слова:

Станем, браття, в бiй кровавий вiд Сяну до Дону,

В рiднiм краю панувати не дамо нiкому…

Река Сан отделяет западную (польскую) Галицию от восточной (украинской). А вот претензия на русские земли до самого Дона и сейчас выглядит откровенно наглой, слова «станем, браття, в бiй кровавий» — недвусмысленным намеком на национальную революцию, направленную прежде всего против России. А строчку «В рiднiм краю панувати не дамо нiкому» можно пересказать другими словами: «Украина для украинцев».

Вот вторая редакция гимна Чубинского-Вербицкого:

Ще не вмерла України ні слава, ні воля.

Ще нам, браття молодії, усміхнеться доля.

Згинуть наші вороженьки, як роса на сонці,

Запануєм і ми, браття, у своїй сторонці.

Душу, тіло ми положим за нашу свободу,

І покажем, що ми, браття, козацького роду.

Станем, браття, в бій кривавий від Сяну до Дону,

В ріднім краю панувати не дамо нікому;

Чорне море ще всміхнеться, дід Дніпро зрадіє,

Ще у нашій Україні доленька наспіє.

Душу, тіло ми положим за нашу свободу,

І покажем, що ми, браття, козацького роду.

А завзяття, праця щира свого ще докаже,

Ще ся волі в Україні піснь гучна розляже,

За Карпати відоб’ється, згомонить степами,

України слава стане поміж народами.

Душу, тіло ми положим за нашу свободу,

І покажем, що ми, браття, козацького роду.

Поскольку текст гимна не был утвержден официально, исполняли его по-разному. Иногда краткую версию Чубинского — Вербицкого, иногда пели на музыку Вербицкого слова оригинального текста Чубинского; были и другие варианты, промежуточные или намеренно измененные. Всего известно не менее шести версий гимна. В одной из них слова «Душу, тiло ми положим за нашу свободу» заменили на прямо противоположные:

Душi й тiла вражi ложим за нашу свободу

Цим покажем, що ми, браття, козацького роду.

Наконец, в 1918 году исполняли менее известный «духовный гимн Украины» («Молитву за Украину»). Как и «Ще не вмерла Украина», «Молитва за Украину» — результат совместного творчества украинцев Галиции и Большой (Надднепрянской) Украины. Только на этот раз стихи написал галичанин Александр Кониский, а музыку — киевлянин Николай Лысенко. Стихотворение Кониского изначально называлось «Молитва руських дiтей».

Боже великий, єдиний,

Русь-Україну храни,

Волі і світу промінням

Ти її осіни.

Світлом науки і знання

Нас, дітей, просвіти,

В чистій любові до краю,

Ти нас, Боже, зрости.

Молимось, Боже єдиний,

Русь-Україну храни,

Всі свої ласки-щедроти

Ти на люд наш зверни.

Дай йому волю, дай йому долю,

Дай доброго світу,

Щастя дай, Боже, народу

І многая, многая літа.

Разумеется, «руський» здесь значит «украинский» — Кониский, один из первых биографов Шевченко, был «справжнiм» украинцем. Этот гимн тоже известен в нескольких редакциях.

В Галиции под другую мелодию Лысенко исполняли стихотворение Ивана Франко «Вечный революционер». Когда падет Австро-Венгрия и западная Украина соединится с восточной, на торжественном митинге исполнят и «Ще не вмерла Украина», и «Вечного революционера»:

Вічний революцйонер —

Дух, що тіло рве до бою,

Рве за поступ, щастя й волю, —

Він живе, він ще не вмер…

2

Флагом Украинской державы стал всем хорошо известный «жовто-блакитний прапор». Желтое и голубое часто встречались на знаменах Войска Запорожского. А когда Запорожская Сечь «переехала» на Кубань, то императрица подарила новому Черноморскому войску желто-голубое и сине-желтое знамена. К началу XX века голубой и желтый уже безоговорочно считались цветами украинскими, национальными.

Существовало и такое толкование цветов: желтый — цвет Киевской Руси, голубой — цвет Галиции[1133], которая, однако, была еще частью Австро-Венгрии. Новая Украинская держава — наследница не только Хмельницкого, но и древних киевских и галицких князей: образованные украинцы читали Грушевского, который постарался включить в историю Украины историю домонгольской Руси.

По правилам, принятым в геральдике, желтый (золотой) выше голубого. Золотой цвет — царский, цвет власти, величия, верховенства. В одном из вариантов флага Украинской Народной Республики желтая полоса и была выше голубой. Но геральдические умствования в начале XX века были интересны и понятны единицам. Восторжествовала геральдика «народная»: желтая полоса — это пшеничное поле, голубая — голубое небо Украины. Небо выше поля, значит, и голубая полоса на флаге должна быть выше желтой.

История создания украинского герба оказалась несколько сложнее. Она связана с жизнью человека, хорошо известного и украинцам, и русским.

Люди Украинской державы: художник Нарбут

У Скоропадского было только две категории сторонников. Первая — украинцы-прагматики, в основном люди богатые или зажиточные, в идейном отношении — правые. Их мотивы понятны. Гетман, сам богатый землевладелец, был единственной их надеждой, потому что и большевики, и петлюровцы были за национализацию земли. Но был и прагматизм другого рода. Умные и дальновидные люди, такие как Евген Чикаленко, Дмитрий Дорошенко и Вячеслав (Вацлав) Липинский, понимали, что умеренная и постепенная украинизация жизни лучше, надежнее, прочнее, чем поспешные и легкомысленные действия Центральной рады. Национальное государство строится десятилетиями. Но таких людей было мало. Буквально единицы.

Вторая категория тоже малочисленная, но более интересная. Это или русские, которые понимали и любили украинскую культуру, или те украинцы, что не отказались, не отреклись от культуры русской. Эти сторонники гетмана решительно отличались от Василия Шульгина или Анатолия Савенко. Но отличались они и от украинских националистов вроде Петлюры, Винниченко, Михновского или Огиенко.

Люди между нациями — так можно было бы их назвать. Люди, сформировавшиеся на рубеже русской и украинской культур. Некоторые из них — буквально на рубеже, не только культурном, но и географическом. Такими были братья Владимир и Георгий Нарбуты. Владимир примкнет к большевикам и со временем станет для них человеком ценнейшим, которому на время простят даже его дворянское происхождение. Георгий будет служить режиму Скоропадского.

Братья родились на хуторе Нарбутовка, что в окрестностях города Глухова. Глухов был последней столицей старой гетманщины при Иване Скоропадском, Данииле Апостоле, Кирилле Разумовском. Екатерина II наградила последнего малороссийского гетмана фельдмаршальским жезлом, однако гетманщину упразднила. С тех пор Глухов стал обычным уездным городом Черниговской губернии, но образованные люди, конечно, помнили о его козацком прошлом.

Тем более помнили о нем в семье Нарбутов. Они происходили из козацкой старшины, которая получила дворянство вполне заслуженно. В отличие от многих малороссийских дворянских семей, происхождение Нарбутов подтверждено документально. В 1691 году в одном из универсалов гетмана Мазепы упоминается «Хорунжий сотне Глуховской Роман Нарбут», а хутор Нарбутовка появился еще раньше — в 1678-м[1134], при гетмане Самойловиче.

«Можно было бы сказать, что Гоголь и Сковорода склонились над их колыбелью, — писали биографы Владимира Нарбута Нина Бялосинская и Николай Панченко. — <…> Мир „хуторов близ Диканьки“ и „миргородов“, воспринятый и возлюбленный нами от Гоголя, дороги, по которым, проповедуя, бродил Сковорода, были все те же или почти те же. Все эти брыли, венки, ветряки и спиванья, гаданья, курганы, все эти семинаристы, жнецы, бандуристы-слепцы, и паны, и русалки, и ведьмы были буднями; ярмарки, вербные, святки, сочельники — праздником. Все это еще было бытом, не литературным — живым»[1135].

Ой, левада несравненная

Украинския земли!

Что мне Рим?

И что мне Генуя,

Корольки и короли?

В косовицу (из-за заработка)

В панские пойду дома.

Спросит девушка у парубка:

— Кто вы?

— Брут.

— А звать?

— Хома[1136].

В отличие от многих городов, Глухов и до революции был по преимуществу украинским. По данным переписи 1897 года, малороссияне составляли 58 % населения, на втором месте шли евреи (около 26 %), русские (великороссы) — только на третьем (15 %). Но украинское окружение и украинское влияние уравновешивались влиянием русской культуры, приходившим не только через гимназию, но и через библиотеку (благо, в Глухове была прекрасная библиотека), а в книжном магазине можно было купить новейшие литературные и художественные журналы из Петербурга.

Георгий и Владимир поехали учиться не в Киев и тем более не во Львов, а в Петербург, где поселились в доме художника Ивана Билибина.

Прощай, Украйна, до весны!

Ведь в череп города я еду,

И будут сны мои грозны,

Но я вернусь к тебе, как к деду[1137].

Оба собирались на факультет восточных языков, но довольно скоро погрузились в мир столичной богемы. Учеба получилась несколько иной. Георгий приехал в Петербург уже преуспевающим молодым художником, чьи картины имели успех на выставках и хорошо продавались. Кроме того, он увлекался геральдикой, графикой и каллиграфией, переписывал бумаги шрифтом Остромирова Евангелия и «Поучения» Владимира Мономаха. В Петербурге Георгий учился у Билибина и Добужинского. А после того как вышли «Басни» Крылова и «Соловей» Андерсена с иллюстрациями Нарбута, он стал знаменитым художником. По словам Билибина, «самым выдающимся, самым большим из русских графиков»[1138].

Тем временем стихи Владимира хвалили Брюсов и Гумилев, в 1911-м он вместе с Анной Ахматовой, Осипом Мандельштамом, Михаилом Лозинским вступает в созданный Гумилевым Цех поэтов.

Братья Нарбуты — часть русского Серебряного века, но оба они помнили о своем происхождении. Искусствовед и художник Георгий Лукомский так вспоминал Георгия Нарбута: «Пышный, розовощекий, крепкий, одетый по-украински, то с улыбкой, а то с суровой деловитостью, Георгий Иванович покорял своим разговором, говором, словцами всякими, остроумием и знаниями, удивлял начитанностью для художника необычной, эрудит был настоящий»[1139].

Осенью 1917-го, в разгар революции, Георгий Нарбут вернулся на родную Украину. Он поселился в Киеве, стал профессором только что созданной Украинской академии искусств. В феврале он станет ее ректором. Нарбут говорил тогда архивисту Якову Ждановичу: «Я Московщину не люблю. Люблю Украину, и ей отдам все силы»[1140]. Украине посвящена одна из самых интересных его работ — иллюстрации к украинской азбуке.

В декабре — январе 1917–1918-го Нарбут получил от властей УНР ответственный заказ — разработать дизайн украинских денег. К 5 января 1918-го был готов эскиз купюры в 100 карбованцев. За работой Нарбут изучал древнерусские монеты, ведь Грушевский и его сторонники начинали историю украинской государственности именно с Киевской Руси. На серебряных монетах Владимира Святославича и Ярослава Мудрого был изображен знак, напоминающий трезубец[1141]. Нарбут сделал этот «трезубец св. Владимира» центральным элементом аверса первой украинской купюры — 100 карбованцев. А художник Василий Кричевский поместил золотой трезубец в центр голубого щита — получился герб Украинской республики, который будет одобрен Малой радой. Однако Нарбут и его друг Вадим Модзалевский считали работу Кричевского непрофессиональной, не учитывавшей традиций геральдики.

При гетмане Нарбут возглавил Экспедицию по заготовлению государственных бумаг и начал работу над новым вариантом государственного герба и над государственной печатью Украинской державы. В центре на голубом поле он поместил изображение козака с мушкетом (самопалом) на плече, давний символ Войска Запорожского. Одежда на козаке желтая (золотая), самопал тоже золотой. Вокруг герба — барочные виньетки, венчает герб трезубец св. Владимира.

Нарбут работал также над эскизами почтовых марок и денежных знаков (карбованцев и гривен). Они сами по себе очень интересны и заметно отличаются от скромного и скучного дизайна купюр, созданных другими художниками. Марки и банкноты вошли в оборот, а герб был готов только поздней осенью 1918-го, когда держава Скоропадского доживала последние недели. На Киев уже наступал Петлюра, правительству было явно не до геральдики.

Люди Украинской державы: министр Василенко

Пост министра просвещения в правительстве Украинской державы занимал Николай Прокофьевич Василенко. «О нем можно сказать, что это был почти единственный человек, который делал свое дело, не увлекаясь ни политикой, ни желая создавать себе никакой славы. <…> Просвещенный, воспитанный и деликатный, он с успехом мог быть министром и в императорской России»[1142], — писал о Василенко начальник личного штаба гетмана генерал-хорунжий Борис Стеллецкий.

Василенко и был почти российским министром, точнее, товарищем министра просвещения в правительстве Керенского. Николай Прокофьевич — украинец с Черниговщины, который бо́льшую часть жизни провел на Украине. Сферой его научных интересов была история Украины. Он написал несколько сотен научных трудов, работал в редакции «Киевской старины», читал лекции в университете Св. Владимира и на Высших женских курсах, состоял в научном обществе имени Шевченко. Николая Василенко хорошо знал Михаил Грушевский. Он даже пригласил коллегу-историка в Центральную раду. Однако Василенко делами Рады почти не занимался, так как Временное правительство сначала назначило его попечителем Киевского учебного округа, а затем пригласило в Петроград.

Осенью 1917-го он вернулся в Киев, а в мае 1918-го стал министром в правительстве Лизогуба. Василенко не переменил скромного образа жизни, к которому привык прежде. «Комнатка ученого, переполненная книгами, — скромная обстановка одинокого человека, всецело отдавшегося научному труду в маленьком очень симпатичном домике на Тарасовской улице»[1143], — так описывал его жилье академик Вернадский. Впрочем, Василенко вовсе не был бедняком. У него в собственности была драгоценная скрипка Амати, и Николай Прокофьевич любил играть на ней в свободное время.

«Правоверный кадет и русский ученый»[1144], — так характеризовал его Владимир Ауэрбах. Василенко был человеком в большей степени русской, чем украинской культуры. А участие в кадетской партии само по себе было в глазах украинцев дурной рекомендацией. «Но что же будет с Украиной? <…> Вы же кадет, вы будете стремиться к единой и неделимой (России. — С. Б.)», — недоумевал Чикаленко, когда Василенко стал министром. Но Николай Прокофьевич обещал ему не отступать от украинизации.

Проконсультировавшись с Вернадским, Василенко проводил украинизацию таким образом. Министр не закрыл, не перепрофилировал ни одну русскую школу, гимназию или университет. Он просто начал открывать рядом с русскими школами и гимназиями украинские. И открывал их только там, где в них была потребность.

Университет Св. Владимира остался русским, но еще в 1917 году появился Украинский народный университет. Концепция была проста: сделать такой же университет, как университет Св. Владимира, только с преподаванием на украинском. Однако в Киеве не нашлось так много профессоров, знающих украинский. Пришлось приглашать и русских профессоров — тех, кто согласился. Потому что на профессора, который читал лекции в народном университете, русские коллеги смотрели как на предателя, приспособленца и вообще мерзавца.

Василенко преобразовал это заведение в Киевский государственный украинский университет. Даже украинские интеллигенты-националисты, презиравшие режим Скоропадского, были довольны: наконец-то свой университет! Правда, преподавали там по-прежнему на двух языках. Скажем, правовед Богдан Кистяковский читал лекции на украинском, а философ Василий Зеньковский читал свой курс по-русски: «…чтение мной лекций в Укр<аинском> Унив<ерситете> на русском языке было странно и ни к чему, но я чувствовал, что мною дорожили, и не хотел бросать дела», — вспоминал он[1145].

Когда-то Григорий Потемкин планировал открыть университет в Екатеринославе, но его открыли только при Скоропадском и Василенко. Университет создали и в Каменец-Подольске. В Киеве открыли Ближневосточный институт, где начали готовить дипломатов для работы в Турции, Персии, Египте и на Балканах. А заниматься дошкольным образованием Василенко поставил Софью Русову. Ту самую Русову, что еще в 1871 году открыла первый в Киеве детский сад.

В начале июня 1918 года гетман вызвал к себе Василенко и рассказал своему министру, что недавно к нему приходила депутация от украинской общественности, просила создать на Украине академию наук. Василенко ответил, что работа над созданием академии уже идет, а возглавляет эту работу Вернадский. Гетман «очень удивился, просил при случае к нему приехать поговорить и обещал всякую поддержку»[1146].

Люди Украинской державы: академик Вернадский

Идея создать украинскую академию изумила министров. Об академии ли заботиться, если судьба державы под угрозой? Тем не менее проект устава академии обсуждали на пятнадцати (!) заседаниях правительства.

Вернадский был не только великим ученым, но и организатором науки. Как и Василенко, он состоял в кадетской партии и некоторое время также был товарищем министра просвещения во Временном правительстве[1147]. Так что у него был уже административный опыт.

Украинская академия — мечта Михаила Грушевского. И Грушевский не только мечтал, а пытался превратить научное общество имени Шевченко в аналог академии наук. И вот пришло время создавать настоящую академию — руководить же ею поставили не его, а Вернадского. Вернадский счел необходимым первым делом посетить Грушевского. Сам Михаил Сергеевич и не мог, и не хотел сотрудничать с гетманом, и Вернадского старался отговорить от участия «в таком правительстве»[1148]. Вернадский, как видно, только усмехнулся. Ему власть гетмана нравилась больше, чем власть Рады.

Вернадский разошелся с Грушевским и по вопросу о языке публикации научных исследований. Грушевский говорил прежде всего как украинский националист, Вернадский — как ученый. Грушевский предлагал печатать научные труды на украинском «с правом французского или немецкого сопровождения». Русский язык он хотел бы исключить из академии. Василенко, между прочим, был в этом одного мнения с Грушевским. Вернадский считал их подход архаичным: «Удивительно малое чувство мирового роста науки и значения исследовательского дела даже у таких широкообразованных историков, как Грушевский»[1149], — замечал академик.

Вернадский тщетно убеждал и Грушевского, и приехавшего на Украину Милюкова: наука не должна подчиняться «политическому моменту»[1150]. «Среди зоологических украинских и великорусских инстинктов хочется уйти во что-то такое вечное, которое стоит выше этого и с чем я соприкасаюсь в той творческой научной работе, которой живу эти месяцы»[1151]. Эта дневниковая запись передает чувство, настроение ученого. Он и в 1918-м не оставлял научной работы.

Но Вернадский не был и аполитичным ученым-космополитом, равнодушным к национальному вопросу. Он хотел, чтобы русская и украинская культура мирно сосуществовали в одной стране. Для своего (да и для нашего) времени эта мысль вовсе не банальная. Вернадский презирал украинских русофобов, но ценил украинскую культуру и радовался ее успехам: «Я отличаюсь от своих политических единомышленников тем, что считаю возрождение украинского языка очень большим положительным явлением»[1152], — писал он. Вернадский учил украинский язык, разговаривал по-украински с дочерью Ниной. В семье Вернадских было своего рода национальное разделение. Сын Георгий был явно человеком русской культуры, хотя позднее и говорил, будто относит себя и к русским, и к украинцам. А дочь Нина считалась украинофилкой. Она свободно говорила на мове, при необходимости помогала отцу составлять письма на украинском — сам Владимир Иванович говорил по-украински совсем немного и не без ошибок.

Украинофильство семьи Вернадских понятно и естественно. Вернадские (в XVIII веке их фамилия писалась чуточку иначе: Вернацкие) — старинный козацкий род, принявший участие в освободительной войне под руководством Богдана Хмельницкого. Прапрадед Вернадского был запорожцем, прадед учился в Киево-Могилянской академии.

Как и многие ушлые козаки, предки Вернадского сумели получить дворянство, придумав себе довольно сомнительную родословную: будто предками козаков Вернацких были польские шляхтичи, а те, в свою очередь, вели свой род от мальтийских рыцарей. В пышности эта родословная несколько уступает, скажем, известной нам родословной Косачей, но по «достоверности» вполне с ней сопоставима.

Вернадские хотя и русифицировались, однако не потеряли связь с Украиной. Сам Владимир Иванович родился в Петербурге, а детство провел в Малороссии. Мать пела ему украинские песни. Украинскую природу он всегда предпочитал великорусской, в подростковом возрасте считал себя украинцем и даже написал патриотическое стихотворение об этой стране. «Первые семейные рассказы, так западавшие в душу, воскрешали запорожскую вольницу, стародавние рыцарские времена»[1153].

Наконец, жена Владимира Ивановича, Наталья Старицкая, принадлежала к известному украинскому роду и приходилась дальней родственницей Михаилу Старицкому. Только Михаил и его дочери относились к миргородской ветви этого семейства, а Наталья — к полтавской. В доме своих полтавских родственников Вернадский и пережил лихолетье конца 1917-го — начала 1918-го.

И все же Вернадский был русский украинофил, а никак не «справжнiй» украинец: «…русская культура и ее широчайший рост — единственное наше спасение», — писал он с Украины своему ученику и большому ученому-геологу Александру Ферсману. Вернадский не мог и не хотел представить Украину без России, а потому и стремился поддержать связь двух народов не в политике, но в науке и культуре: «В Укр[аине] две задачи для меня: 1) объединение украинцев, <…> любящих русскую культуру, для них тоже родную, и 2) сохранять связь всех ученых и научно-учебных учреждений с русской культурой и аналогичной русской организацией, а не немецкой»[1154].

Украинскую академию создавал русский украинофил Вернадский. Разумеется, к работе в академии он хотел привлечь и ведущих украинских ученых. Планировал организацию в Киеве академических институтов: прикладной механики, геодезии, физики, даже демографии и экономики.

27 ноября 1918 года открылось первое общее собрание Украинской академии наук. Правда, из 26 академиков прибыли только восемь, но собрать кворум тогда было почти невозможно: на Украине снова шла Гражданская война, Киев находился в осаде. Вот эти восемь первых украинских академиков: А. Е. Крымский (востоковед, филолог); Н. И. Петров (искусствовед, филолог, историк церкви); Д. И. Багалей (историк); С. И. Смаль-Стоцкий (филолог, педагог); О. И. Левицкий (историк, этнограф); В. И. Вернадский (геохимик, биохимик, минеролог); С. П. Тимошенко (теоретическая механика); Н. Ф. Кащенко[1155] (зоолог).

Собравшиеся избрали президентом («головою» по-украински) новой академии самого Вернадского, вице-президентом стал харьковский историк Дмитрий Багалей. Ученым секретарем (эта должность называлась тогда «непременный секретарь») избрали феноменального востоковеда Агафангела Крымского, полиглота, который знал около шестидесяти языков. Председательствовал на том собрании профессор Киевской духовной академии и член-корреспондент Петербургской академии наук Николай Иванович Петров — богослов и филолог. Он был, между прочим, крестным отцом Михаила Афанасьевича Булгакова.

Одновременно Вернадский взялся за организацию Национальной библиотеки Украины. В Киев тогда свозили книги из разоренных имений. Они могли разойтись по частным собраниям, а могли просто пойти на бумагу для самокруток. Созданная Вернадским библиотека сберегла от гибели тысячи томов.

Дело Василенко и Вернадского оказалось самым долговечным и самым ценным из всего, что создавалось во времена Скоропадского. Украинская академия наук и Национальная библиотека Украины (сейчас она носит имя своего создателя — В. И. Вернадского) пережили и Скоропадского, и Петлюру, и Деникина, и даже большевиков.

Люди Украинской державы: гетман Скоропадский

История иногда насмехается над людьми, а иногда подает им знаки, позволяя предвидеть недалекое будущее.

В благословенном 1900 году в Зимнем дворце был костюмированный бал. Высокий и представительный поручик лейб-гвардии Кавалергардского полка Павел Скоропадский оделся гетманом Войска Запорожского, а его жена Александра Дурново, фрейлина и дочь генерала, «надела старинный богатый костюм южнорусской боярыни»[1156].

Скоропадский — аристократ, «блестящий светский офицер», «пан на всю губу»[1157]. Он принадлежал к той категории элиты, которой даже не завидуют. Чаще завидуют умным и деятельным людям, что собственными умом и талантом пробили себе дорогу, Скоропадский же был рожден богатым и знатным. Происхождение и состояние определили его карьеру в гвардии и при дворе. К тому же Александра Дурново была очень богатой невестой. Женившись, Скоропадский и вовсе стал магнатом. Кстати, женился он по любви. Счастливый брак, шестеро детей.

Репутация у него была хорошая. Гвардеец, но не «паркетный», а боевой офицер. От службы не уклонялся. «Он был прекрасный боевой начальник, заботливый ко вверенным ему войскам, очень доброжелательный к подчиненным»[1158], — вспоминал генерал-майор Сергей Гребенщиков.

О юности Скоропадского рассказывали такой анекдот. Будто бы однажды он в Константинополе остался совсем без денег, не на что было даже купить билет на пароход до Одессы. Но Павел не послал родным телеграмму с просьбой прислать ему деньги. Он нанялся кочегаром на пароход, который шел в Одессу, и собственным трудом оплатил себе и дорогу, и питание.

Если бы Павел Петрович жил бы и правил в какой-нибудь благополучной европейской стране вроде Бельгии, Швеции или Испании после Франко, быть бы ему всеобщим любимцем, героем светской хроники, гламурной прессы. Красивый, стройный, представительный аристократ: «…своей благородной и изящной внешностью он производил всегда чрезвычайно благоприятное впечатление»[1159], — описывал Скоропадского Владимир Ауэрбах. Статная фигура гетмана, затянутая в черную черкеску, георгиевский крест на груди, белый бешмет, «породистые и красивые черты слегка удлиненного лица и выхоленные тонкие и длинные руки»[1160]… Как выгодно отличался Скоропадский от невзрачного Петлюры, от Ленина, от Махно, от белого генерала Май-Маевского, которых сама природа сотворила будто на забаву карикатуристам. К тому же гетман был добрым, человеколюбивым. Его нельзя представить ни организатором террора, ни покровителем погромщиков.

Современники были к нему строги. Профессор Николай Могилянский писал, будто Скоропадскому мешал «недостаток образования», «только наторелость по петроградским гостиным несколько скрадывала этот дефект», «и так как он почти ничего не читал, то ему очень трудно было разбираться в некоторых вопросах, требующих умственной подготовки»[1161]. Академик Вернадский тоже считал Скоропадского недостаточно образованным, но замечал, что он человек «очень неглупый и с характером»[1162].

Скоропадский окончил Пажеский корпус — элитарное учебное заведение. Судя по его переписке и мемуарам, он был человеком воспитанным, культурным и порядочно образованным. Конечно, до Могилянского и тем более до Вернадского ему было далеко, но ведь глава государства не обязательно должен быть интеллектуалом.

Резиденцией гетмана стал бывший дворец киевского генерал-губернатора в Липках. Двухэтажный, но большой, величественный. На первом этаже размещались рабочие кабинеты атамана (председателя) Совета министров, начальника канцелярии и коменданта. Здесь же находились караульные помещения для охраны. Помимо личного конвоя, гетмана охранял и немецкий караул. Скоропадский очень хотел набрать себе телохранителей из кавказцев, бывших бойцов Дикой дивизии, предлагал огромные деньги. Но никто не согласился. У горцев тогда дома были дела поважнее — война с казаками за землю.

На втором этаже были рабочий кабинет гетмана, его спальня и столовая. Спальню охраняли боец из личного конвоя гетмана и немецкий солдат. Почти в каждом углу за драпировкой было спрятано заряженное ружье — при внезапном нападении гетман и его приближенные могли бы долго отстреливаться. Бывшую губернаторскую гостиную переделали под зал заседаний Совета министров, большой зал использовали для дипломатических приемов. Рядом находился кабинет Ивана Полтавца-Остряницы, который еще с осени 1917-го, когда Скоропадского выбрали главным атаманом вольного казачества, был его заместителем (наказным атаманом). Теперь Полтавец-Остряница стал генеральным писарем. Он вместе с начальником личного штаба (эту должность последовательно занимали генералы Дашкевич-Горбацкий, Стеллецкий и Аккерман), с бунчужным товарищем (была такая должность) Вишневским, Игнатом Зеленевским, Александром Палтовым и четырьмя адъютантами составляли ближнее окружение гетмана.

Александра Палтова Скоропадский считал выдающимся по своему уму человеком. Некогда Палтов служил секретарем у С. Ю. Витте. Энергичный и работоспособный, Палтов был товарищем (заместителем) министра иностранных дел и фактически вел дела министерства Дорошенко, во многом определяя внешнюю политику.

Игнат Зеленевский — тень Скоропадского. Он занимал должность, примерно соответствовавшую флигель-адъютанту в царской России. Гетман брал его всюду с собой. Когда Скоропадский отправится в Берлин, чтобы нанести визит «благодетелю» Украинской державы кайзеру Вильгельму II, то возьмет с собой Игната Зеленевского. И этот ловкий человек будет сидеть за обеденным столом с самим кайзером.

«Зеленевский представлял собой тот особый тип русских интеллигентов, которые в силу каких-то случайных обстоятельств получили хорошее домашнее образование, отлично владеют языками, но затем были выброшены на улицу на произвол судьбы без средств и аттестата. <…> Наконец, ему повезло: он случайно попадает хозяином офицерской столовой, где столуется командир корпуса (то есть Скоропадский. — С. Б.), петроградский барин, любитель вкусно поесть, поболтать по-французски и английски, услышать несколько пикантных анекдотов, да и не прочь познакомиться с хорошенькой женщиной, но все это должно быть сделано строго прилично и возможно незаметно. И вот Зеленевский — это находка, в глуши боевой обстановки, среди различных надоедливых служебных докладов, дрязг, грязи, вони…»[1163] — так описывал Зеленевского генерал-хорунжий Стеллецкий.

Но гетман был в самом деле обязан своему флигель-адъютанту. Именно Зеленевский разыскал в большевистской России жену и детей Скоропадского и помог им перебраться на Украину. Таких услуг не забывают.

После приезда жены за обеденным столом Скоропадского «появилось родовое серебро и золото. Симпатичные лица молодых дочерей украшали общество, собирающееся за завтраками и обедами, и придавали семейный уют»[1164].

Летом 1918-го у гетмана случилось большое горе: от аппендицита скончался его четырехлетний сын. Квалификация доктора Лукашевича, исполнявшего при гетмане роль, так сказать, лейб-медика, не позволила даже поставить ребенку правильный диагноз. Супруги, как и положено людям их круга, старались не показывать на виду свое горе.

Сохранилось описание рабочего дня гетмана. Он вставал в восемь — в половине девятого. Одевался долго, принимая у себя некоторых особо близких ему посетителей. С десяти утра принимал доклады министров, а один раз в неделю вместо министров принимал просителей. Чтобы попасть к нему на прием, нужно было за два дня записаться в штабе гетмана. О каждом просителе собирали сведения и, если человек не казался подозрительным, он получал приглашение.

В двенадцать начинался завтрак, который проходил в столовой всегда торжественно. Гостей собирали в соседней комнате, где они ждали, когда к столу выйдет гетман. Вслед за ним уже садились за стол. Садились в особом порядке. Перед каждым прибором лежала записка с именем гостя и меню на украинском и французском языках. Стол был украшен цветами. Если за столом был особо почетный гость, то из цветов выкладывали его инициалы или (если гость был дворянином) герб. Кроме гостей присутствовали начальник штаба, гофмаршал, дворцовый комендант и дежурный адъютант. «Кухня была отменно хорошая, но водки и вина не подавалось»[1165].

После завтрака гетман гулял по парку с кем-нибудь из гостей или проводил время с женой, которая собирала у себя небольшое общество. Затем направлялся в кабинет, где принимал министров до четырех часов дня. С четырех до семи он работал и принимал «особо вызванных на совещание лиц». В семь вечера был обед, обставленный такими же церемониями, как и завтрак.

В половине девятого вставали из-за стола. Гетман принимал доклад начальника штаба и направлялся в зал заседаний Совета министров. Заседали несколько часов, после чего гетман еще работал с документами у себя в кабинете. Временами работа оканчивалась в одиннадцать вечера или к двенадцати ночи, чаще — часа в три или четыре утра[1166]. Случалось, гетман приходил на заседание только около одиннадцати вечера. Министры вставали перед гетманом, он обходил их, здоровался с каждым за руку и садился рядом с председательствующим Лизогубом. Иногда участвовал в дискуссии, но заседаний не вел.

Царь ненастоящий

Гетман был главой государства, единоличным правителем. На переворот 29 апреля 1918 года смотрели как на реставрацию монархии. Новые власти это подчеркивали. В бывшем губернаторском доме на стене, где до Февральской революции висел портрет Николая II, теперь висел портрет пана гетмана. Этот портрет бросался в глаза посетителям: «Я не заметил, сохранилась ли корона на раме, но из рамы рельефно выступал ясновельможный в черкеске, с офицерским Георгием…» — отмечал барон Роман Будберг, управляющий Государственным земельным банком[1167]. «Встречали мы его (гетмана. — С. Б.), как в былое время царя. Так же пели „Спаси, Господи, люди Твоя“ и „Победы благоверному гетману Павлу на сопротивныя даруя“ и проч., — вспоминал епископ Вениамин (Федченков). Но тут же и добавлял: — Только не было прежнего страха и почитания. Нам казалось, будто идет игра в царя»[1168].

Архиепископ Евлогий также поминал имя гетмана на литургии и читал изданную гетманом грамоту, но относился к нему без всякого почтения: «Свитский генерал в аксельбантах, один из бывших приближенных к Царю представителей гвардии <…>, Скоропадский всплыл на поверхность в дни политической смуты на Украине <…>. Его облачили в казачий жупан, дали ему свиту — и назвали гетманом»[1169]. Скоропадский не обладал ни популярностью народного вождя, ни священным авторитетом законного монарха.

Кроме того, не было у Скоропадского важнейшего свойства правителя — умения подбирать себе помощников. Первый «атаман» (председатель) Совета министров Николай Сахно-Устимович запомнился лишь «своей украинской наружностью и малороссийским языком. На какой-нибудь кинематографической ленте, изображающей быт Запорожья, он, несомненно, был бы великолепен»[1170], — вспоминал начальник личного штаба гетмана генерал-хорунжий Стеллецкий.

Сахно-Устимович был полтавским помещиком, вершиной его карьеры в царской России стала должность гласного в уездном земском собрании. Ни вести заседания Совета министров, ни тем более управлять хозяйством огромной страны он не мог. Очень скоро этот «атаман» сам понял свою полную непригодность к делу премьера и попросился в отставку. В утешение ему дали должность начальника управления государственным коннозаводством. Правда, государственного коннозаводства в державе Скоропадского не было, зато к должности полагался оклад. Работа Сахно-Устимовича свелась к тому, чтобы конфисковать у селян ворованных лошадей и продавать их немцам.

На его место ненадолго назначили Василенко, но несколько дней спустя гетман перевел Николая Прокофьевича на должность министра просвещения. Премьером стал Федор Андреевич Лизогуб. Административного опыта у него было много: Лизогуб трудился прежде председателем полтавской земской управы, а с 1915 года управлял канцелярией русского наместника на Кавказе великого князя Николая Николаевича. К тому же Лизогубы — старинный козацкий род, представители которого служили еще Богдану Хмельницкому. Лизогубы были в родстве и с Н. В. Гоголем — его бабушкой была Татьяна Семеновна Лизогуб. К началу XX века это семейство уже вполне русифицировалось. «Украинофил, не говоривший, впрочем, на украинском»[1171], — писал о Федоре Лизогубе министр вероисповеданий Зеньковский. «Либеральничавший старец, неглупый, но безвольный»[1172], — так характеризует премьера генерал Мустафин. Лизогубу не хватало ни решительности, ни желания и умения навязать свою волю даже коллегам по Совету министров. На несчастье Украинской державы, с мая по август он еще и совмещал свое премьерство с должностью министра внутренних дел.

На Украине крестьяне всё чаще оказывали сопротивление немцам, немцы устраивали карательные экспедиции. Германский ротмистр или лейтенант принимал судьбоносные для уезда решения, устраивая расправу над селянами, казнил «зачинщиков», конфисковывал коров, волов, овец и угонял их в Австрию. Между тем «Лизогуб „умывал руки“, выражая словесно соболезнования пострадавшим крестьянам и одновременно разделяя и убеждая их, что ответственность всецело и исключительно лежит на немецких командирах отрядов»[1173]. Все это вызвало ненависть селян не только к немцам, но и к их пособникам — бессильной и безвольной власти гетмана.

В августе 1918-го Министерство внутренних дел передали под управление московскому адвокату Игорю Кистяковскому, который прежде занимал должность государственного секретаря. Лизогуб остался «всего лишь» премьером. Профессор Могилянский писал, что Кистяковский — волевой человек с недюжинным умом, трудолюбивый и одаренный. Он и внешне выделялся из окружения: «Красивый, видный блондин с большой русой бородой и выразительными, полными ума серыми глазами»[1174].

Игорь Кистяковский был сыном киевского профессора (правоведа-криминалиста) Александра Кистяковского, автора монографии «О смертной казни», что тогда считалась классической. Кистяковский-отец участвовал в украинском национальном движении, печатался еще в первом украинском научно-литературном журнале «Основа», был знаком с Драгомановым, Антоновичем, Чубинским. У Александра Федоровича было шестеро детей, и все мальчики. Самими известными стали старшие сыновья. Владимир Кистяковский — ученый-химик, будущий советский академик. Богдан Кистяковский — выдающийся правовед, социолог, мыслитель, обессмертивший свое имя статьей в сборнике «Вехи»[1175].

Игорь был младшим в семье. В молодости он интересовался украинским национальным движением, дружил с молодыми украинскими революционерами, которых русские обычно называли самостийниками, хотя от самостийности те еще долго открещивались. Повзрослев, Кистяковский сменил политическое credo[1176] — стал русским либералом, кадетом. До революции жил в Москве, где сделал карьеру адвоката и преподавателя (в Московском университете и Московском коммерческом институте). Украинская революция вернула его к идеалам юности, если понятие «идеал» вообще применимо к этому умному, жесткому и далекому от национального романтизма человеку.

С русскими он был русским, с украинцами — украинцем. В Москве представал в одном облике, в Киеве — совсем в другом. Владимир Ауэрбах писал о Кистяковском с уважением, даже с восхищением, но все же замечал: «…в одних условиях он выступал в качестве носителя украинской национальной идеи, а при других обстоятельствах снисходительно отзывался о „щирых украинцах“»[1177].

Одесского банкира Сергея Гутника назначили министром торговли и промышленности — решили, что богатый еврей-финансист лучше других справится с этой должностью. Чего-чего, а национальной дискриминации при Скоропадском не было. Гутник выбился из простых бухгалтеров в банкиры собственным умом. Ему как эксперту поручались «самые запутанные и непонятные тайны банковского и торгового счетоводства»[1178]. Однако на этот раз надежд Гутник не оправдал: «Скажу одно: он блестяще умен, но очень мало сделал для Украины»[1179], — сказал о нем гетман. Генерал Стеллецкий подозревал Гутника если не прямо в измене, то в сомнительных спекуляциях. Так, при содействии Гутника «очень много продовольственных грузов (сахару, муки)» отправлялось с Украины в большевистскую Россию[1180]. Только ли для помощи голодающим?

Видимо, уладив свои дела, Гутник попросил об отставке. Просьбу удовлетворили незамедлительно, потому что этот министр «за все свое время ничего толкового не провел в жизнь»[1181].

Уже известный нам историк Дмитрий Дорошенко стал министром иностранных дел. Он был одним из двух настоящих украинских националистов в правительстве. Другим был министр путей сообщения Бутенко, устроивший тотальную украинизацию на железных дорогах[1182]. Дорошенко был неглуп, образован, настроен патриотически, но совершенно не обладал способностями дипломата, что признают, кажется, все его современники.

После Февральской революции Дорошенко несколько месяцев управлял (как комиссар Временного правительства, то есть наместник) Буковиной и частью Галиции, что находились под властью России около года — от Брусиловского прорыва до недоброй памяти наступления/отступления в июне — июле 1917-го. Владимир Ауэрбах писал, что до встречи представлял себе Дорошенко человеком энергичным и деловым, «боевой личностью». А на заседании Совета министров ему представили «довольно полного, с мягкими и даже ленивыми движениями» молодого господина, «заботливо поправлявшего густые, черные, слегка скрученные усы, так подчеркивающие ординарность круглого, гладкого, без характерных черт лица»[1183]. Застенчивый человек с мягким, «как вата», голосом, Дорошенко напоминал учителя словесности в провинциальной гимназии. Пожалуй, дипломаты времен Центральной рады (Любинский, Севрюк, Голубович) были куда более толковыми. О стареньком военном министре Рагозе еще будет возможность рассказать. Он вполне соответствовал этому странному правительству.

Однако настоящей «жемчужиной» Совета министров был министр труда Юлий Николаевич Вагнер, оставивший ради этой должности кафедру энтомологии в политехническом институте. Даже сам гетман не раз удивлялся: каким образом этот человек попал в министры?

Свою карьеру Ю. Н. Вагнер начинал с изучения медуз и брюхоногих моллюсков, а в 1918-м его более всего увлекали блохи. Если верить генералу Стеллецкому, профессор Вагнер «ни о чем другом не мог говорить, как о блохе. Его ничто не интересовало, кроме жизни блохи. С собой он всегда носил карманную лупу, и если ему при какой угодно обстановке показать блоху, то он сейчас же начинал читать о ней целую, очень интересную и содержательную лекцию»[1184].

Как и многих русских того времени, Вагнера одно время увлекла жизнь общественная и политическая. Он вступил в партию кадетов, во время мировой войны заседал в киевском военно-промышленном комитете. Поэтому, очевидно, профессор Василенко и решил взять коллегу в кабинет министров (это было еще до назначения Лизогуба).

К тому же Вагнера, немца из Петербурга, не любили украинские националисты. В августе 1917-го он подписал знаменитое письмо Шульгина, протестовал против украинизации. Как видим, вопреки словам генерала Стеллецкого, Вагнер интересовался не одними лишь блохами. Он планировал организовать биржу труда, подготовить закон о профсоюзах, коллективных договорах, социальном страховании. Но Юлий Николаевич был слишком мягким человеком, чтобы хоть что-то из этих добрых намерений провести в жизнь.

Заседания Совета министров назначались почти каждый день и отнимали массу времени у министров. На них присутствовал и гетман, хотя ему, кавалерийскому генералу, было скучно. К тому же и разговор не всегда можно было считать деловым. Помимо энтомологических лекций профессора Вагнера случались там и семинары по истории.

В украинском национальном движении уже сложился культ Ивана Мазепы. И вот накануне очередной полтавской годовщины патриотическая украинская организация «Батькивщина» обратилась в Совет министров Украинской державы с предложением учредить день памяти Ивана Степановича Мазепы и наконец-то отслужить по нему панихиду в Софийском соборе. Митрополит Киевский и Галицкий Антоний (Храповицкий), разумеется, был против: служение панихиды по преданному анафеме канонически недопустимо. К тому же изменник Мазепа был отвратителен русскому патриоту Антонию. Но умный человек и тонкий дипломат, он не пошел на конфликт, а предложил вместе с гетманом подписать телеграмму к патриарху Тихону[1185]. Разумеется, Антоний был уверен, что патриарх разрешения на панихиду не даст.

Вопрос о государственном празднике решали на заседании Совета министров 9 июля 1918 года. Его подробности хорошо известны по воспоминаниям Владимира Ауэрбаха. Министры оставили все насущные дела и погрузились в петровскую эпоху. Василенко и Зеньковский выступали будто с кафедры. Им, по мере возможности, возражал Дорошенко, а Кистяковский пытался «объективно» оценить личность Мазепы: «Если бы этот глубоко поучительный и не лишенный изящества форм диспут происходил в каком-нибудь историческом или религиозно-философском обществе, то, слушая с захватывающим интересом, я часто рукоплескал бы»[1186], — писал Ауэрбах. Победили Василенко и Зеньковский. Мазепа остался изменником, праздник не состоялся, а немцы предложили при необходимости применить войска, если в городе соберется промазепинская демонстрация или митинг. Но военная сила не понадобилась, народ собираться не стал[1187].

Русский украинец

На заседаниях Совета министров говорили по-русски, потому что украинским владели только четверо — Дорошенко, Бутенко, Кистяковский и Михаил Чубинский (министр юстиции, сын автора украинского гимна).

В «простой, милой русской семье» украинского гетмана говорили тоже по-русски[1188]. Скоропадский понимал и свободно читал по-украински, однако до революции по-украински не говорил. Где бы ему, гвардейскому офицеру, было получить языковую практику? Но уже в марте 1917-го, под влиянием революционной украинской весны, он пишет жене: «Данилке (сыну. — С. Б.) надо учиться по-малороссийски, я тоже купил себе книжку и собираюсь, можно сказать, сделаться украинцем»[1189]. Обещание сдержал. По словам Евгена Коновальца, Скоропадский «упорно учился украинской мове». В 1918 году он, если верить свидетельству полковника Евтимовича, уже говорил по-украински «не хуже тогдашнего среднего украинского интеллигента»[1190]. На открытии университета Скоропадский произнес приветственную речь по-украински. Правда, читал ее по бумажке[1191].

Павел Петрович и до революции имел репутацию ценителя украинской старины, интересовался украинской историей, жертвовал деньги на памятник Шевченко[1192]. Могилянский считал его украинцем, но при этом совершенно чуждым русофобии[1193]. «Я люблю русский язык <…>, люблю среднюю Россию, Московщину», — признавался гетман[1194]. В своих мемуарах, написанных, кстати, по-русски, Скоропадский называл себя «русским украинцем»: «нам, русским украинцам…»[1195].

Пожалуй, в этих словах — суть режима Скоропадского. Украина не враждебна России и русским. О политическом объединении с большевиками не могло быть и речи, а от объединения с белогвардейским Югом отказались бы в первую очередь сами белогвардейцы. Но связь русской и украинской культур, русского и украинского народов должна была сохраниться.

Скоропадский говорил, что он не германофил, не франкофил, он «просто русофил, желающий восстановления России»[1196]. России, но не старой Российской империи. В новом государстве украинский язык и культура будут развиваться наравне с русским. Дети в школе будут учиться на том языке, «на котором их мать учила»[1197], изучать историю и географию Украины.

Украинская Народная Республика тоже провозглашала равенство людей всех национальностей, а в Центральной Раде вместе с украинцами заседали русские, поляки, белорусы, евреи. Однако уже в апреле 1918-го власти УНР всерьез решили снести имперские памятники и стереть текст с постамента Богдана Хмельницкого. Не успели — помешал переворот 29 апреля 1918-го.

Скоропадский списывал русофобию на влияние украинцев-галичан. Их Павел Петрович терпеть не мог. Пожалуй, только в этом он был совершенно солидарен с русскими националистами. Украина и Галиция — «это две различных страны. Вся культура, религия, мировоззрение жителей совершенно у них иные. <…> Великороссы и наши украинцы создали общими усилиями русскую науку, русскую литературу, музыку и художество, и отказываться от этого своего высокого и хорошего для того, чтобы взять то убожество, которое нам, украинцам, так наивно и любезно предлагают галичане, просто смешно и немыслимо»[1198].

До поры до времени Скоропадский старался лавировать между русскими и украинцами, привлекая на свою сторону даже настоящих украинских шовинистов. Так, Дмитро Донцов стал директором Украинского телеграфного агентства, Александр Скоропись-Иолтуховский назначен губернским старостой (губернатором) Холмщины и Подляшья. И все-таки гетман был для националистов фигурой одиозной, они не хотели идти на сотрудничество с режимом. Боялись «замараться». Михновский отказался от должности чиновника для особых поручений при особе гетмана[1199]. Винниченко предпочел стать частным лицом. Петлюра ушел в дела земства.

Со временем отношения с гетманом ухудшались. Скоропадский раздражал даже своим украинским произношением. Слушая его, «щирые» украинцы «тряслись от негодования, как трясется черт перед крестом»[1200]. Винниченко писал о Скоропадском с ненавистью и презрением: «…русский генерал малороссийского происхождения, фигура сентиментального дегенерата, безвольного, но с романтическими мечтами и огромными поместьями по всей Украине»[1201]. «Русский генерал» в устах Винниченко — почти такое же обвинение, как «царский генерал» в устах большевика. Практически статья приговора.

Русские относились к Скоропадскому не лучше: «…придуманный немцами гетман Павло Скоропадский — длинноногий, лощеный и глуповатый офицер. Украинские газеты ставили ему в заслугу нелюбовь к декольтированным платьям. Больше за Скоропадским никаких примечательных качеств не числилось»[1202], — писал о нем Паустовский.

Вода и масло

В мае на Украину приехал доктор Пауль Рорбах, крупнейший немецкий специалист по украинскому вопросу и, назовем вещи своими именами, убежденный сторонник расчленения России. Украинцам же Рорбах симпатизировал. Встречаясь со Скоропадским, Рорбах укрепился в подозрениях, что гетман «в глубине души более русский, чем украинец»[1203]. Борис Стеллецкий написал даже резче: гетман «…вне всякого сомнения природный малоросс, но ни его сердцу, ни его уму Малороссия ничего не говорила»[1204]. Популярности Скоропадскому это не добавляло: для украинских националистов гетман был чужим, русские считали его предателем или приспособленцем.

Даже весной 1918 года русское население Киева, Харькова, Одессы не воспринимало Украину и украинцев всерьез. Донбасс, большие города и «промышленные центры с многочисленным фабрично-заводским населением определенно не сочувствовали украинской самостоятельности»[1205]. Это слова товарища министра внутренних дел Виктора Рейнбота. Вряд ли тогда на Украине был человек, более осведомленный в этом вопросе.

Украинская держава начинала разваливаться на составляющие, расслаиваться, как вода и масло.

Уже в июле 1918-го профессор Дмитрий Багалей жаловался академику Вернадскому на рост антиукраинских настроений в Харькове[1206]. На лекции самого Багалея по истории Украины ходили всего пять человек[1207], а ведь Дмитрий Иванович был замечательным ученым, тогда крупнейшим историографом Харькова, Харьковского университета, Слободской Украины. Недаром он станет одним из первых украинских академиков. Что там Харьков, если Пауль Рорбах жаловался, будто даже в Киеве не может найти украинцев[1208].

Если прежде русские считали украинцев польской или австрийской выдумкой или, как сказали бы сейчас, «проектом», то теперь проекту приписали немецкое авторство: «На украинстве, как известно, лежала печать „made in Germani“ (орфографическая ошибка в тексте оригинала. — С. Б.)»[1209], — писал Владимир Ауэрбах.

Всеволод Петров рассказывал в своих мемуарах о примечательной встрече. После того как немцы и войска Центральной рады вошли в Киев, к Петрову подошла какая-то интеллигентная дама, протянула ему красную розу и заговорила по-русски. Передавая ее речь, Петров воспроизводит русское (московское) «аканье», которое, видимо, для украинца звучит так же забавно, как для русских украинская речь: «Простите, но я вас знаю, я видела вас на балу у предводителя дварянства еще перед вайной. Вы ведь русский афицер генеральнаво штаба. Успокойте нас, скажите, што это не гибель Рассии. Большевики — это ужасно, но што делаетса теперь еще более ужасна. Скажите, ведь Ви с ними (жест в сторону проходящих войск) только патаму, што иначе невазможно спасти Рассию от ужаса бальшевикоф-украинцеф и их творцоф немцеф?»

«Боже, какой бред, — комментирует ее слова Петров. — Отвечаю как можно спокойнее, что нельзя ставить в один ряд большевиков-украинцев-Россию. Что украинская власть, которая пришла сама, без немцев, вследствие революции, теперь заключила союз с немцами, что это все нормальные явления для украинской земли и что я потому с украинцами, что по рождению и отчасти по крови я украинец. Но это ее не переубедило, и она со словами „Ну канешно, вы не можете иначе“ пожала мне руку и ушла»[1210].

Известие о перевороте в Киеве одни русские восприняли с усмешкой, зато другие — с энтузиазмом. В самом деле, генерал-лейтенант старой русской армии стал во главе всей Украины. Он враждебен большевикам, его поддерживают непобедимые (как тогда казалось) немцы. Украина станет оплотом антибольшевистских сил. Придет время, и гетман пойдет освобождать Москву и Петроград, восстанавливать Российскую империю. Этот слух был чрезвычайно распространен.

Михаил Булгаков точно передал это настроение, эту надежду (ко времени действия романа уже угасавшую) на гетмана.

«— Стой! — Шервинский встал. — Погоди. Я должен сказать в защиту гетмана. Правда, ошибки были допущены, но план у гетмана был правильный. О, он дипломат. Край украинский… Впоследствии же гетман сделал бы именно так, как ты говоришь: русская армия, и никаких гвоздей. <…>

— План же был таков, — звучно и торжественно выговорил Шервинский, — когда война кончилась бы, немцы оправились бы и оказали бы помощь в борьбе с большевиками. Когда же Москва была бы занята, гетман торжественно положил бы Украину к стопам его императорского величества государя императора…»[1211]

Шервинский — герой литературный, но Пауль Рорбах — историческая личность. 13 мая 1918 года он подготовил отчет для рейхсканцлера Георга фон Гертлинга, где прямо обвинял гетмана и его Совет министров в русофильстве: «Нынешний (гетманский) кабинет ориентируется на Большую Россию и стремится привести Украину в лоно Москвы. Ему просто нельзя доверять, поскольку он состоит в основном из кадетов. Эти люди явно разоблачили себя в качестве ее врагов не только во время существования царского режима, но и после революции»[1212].

Николай Могилянский, весной — летом 1918 года — заместитель государственного секретаря Украинской державы, писал практически то же самое, что и Рорбах, только в глазах Рорбаха русофильство было обвинением, а в глазах Могилянского — единственно правильной политикой: «…желая Украине возрождения ее культурной и экономической жизни и деятельности, Скоропадский не был и сепаратистом, во что бы то ни стало желавшим оторвать ее от России»[1213].

Вопрос в другом: о каком сепаратизме речь и что значит ориентация на Москву? В Москве тогда крепко сидели большевики, на них Скоропадский уж никак не мог ориентироваться. Речь, очевидно, о некой предполагаемой, свободной от большевиков Москве и о будущей России, возрождения которой Могилянский ждал с надеждой, Рорбах — с беспокойством.

«Что нам в них не нравится?»

«Что нам в них не нравится?» Так назвал свою книгу Василий Шульгин. Он писал о евреях, хотя книгу с таким названием мог бы посвятить и украинцам, или, как он сам писал, «украинствующим». Так что же так не нравилось в украинцах? Ответ простой. Не нравится чужое, особенно если это чужое находится не за тридевять земель, а в двух шагах, у твоего соседа, у ближайшего родственника. Экзотика далеких стран привлекает, отталкивает чужое рядом с тобой.

Прежде всего не нравился украинский язык, мова. Язык — драгоценность для каждого народа. Ирландцы в XIX веке уже не знали своего гаэльского, но в пику англичанам начинали учить этот трудный язык — желали подчеркнуть свою национальную индивидуальность, свое отличие от англичан. Для украинцев мова имела почти такое же значение: «…родной, отдельный, резко отличный от русского язык», в котором Осип Мандельштам недаром слышал «отзвук древнерусской речи»[1214]. Украинский сохранил несколько больше архаичных древнерусских форм, чем русский. И даже слово «кыяне» (киевляне) на украинском и древнерусском звучит одинаково.

«Мова — это наш национальный символ, в мове — наша культура, <…> это форма нашей жизни, жизни культурной и национальной, это форма национальной организации. Мова — душа каждой национальности, ее святыня, самое ценное ее сокровище…»[1215] Это написал приват-доцент Киевского университета, а позднее ректор Каменец-Подольского университета и петлюровский министр Иван Огиенко[1216]. «Самая большая, самая дорогая ценность каждого народа — это его мова, потому что она не что иное, как живое средоточие человеческого духа, его богатая сокровищница…»[1217] — утверждал украинский прозаик Панас Мирный.

Украинцы строили свое национальное государство, а потому, едва вернувшись в свою столицу, украинские власти (еще республиканские) взялись за украинизацию быта, общественной жизни. Русские вывески над дверями магазинов, школ, институтов, банков меняли на украинские. Над правительственными учреждениями повесили желто-голубые украинские флаги, в самих этих учреждениях — «объявления о запрещении говорить на иной „мове“, кроме державной»[1218]. Делопроизводство следовало бы тоже перевести на украинский, но это было трудно: чиновники украинского не знали. Однако спрос рождает предложение, и вскоре откуда ни возьмись появилось множество новоиспеченных переводчиков: «Бумаги писались на русском языке, затем переводились на украинский, и когда попадали в другое учреждение, куда были адресованы, то слова переводились иногда искаженно…»[1219] Квалификация переводчиков часто была сомнительной, словарей не хватало, поэтому переводчикам случалось подбирать украинские слова приблизительно, так что перевод иного текста порой требовал «личных объяснений с переводчиком»[1220].

Недовольны были русские, но и свидомые украинцы возмущались. Вместо языка Шевченко в деловых документах появилась какая-то «невозможная макароническая мова», что складывалась из искаженных украинских слов и русских слов, плохо переведенных на украинский при помощи словарей[1221].

Гетман сохранил украинский язык в качестве государственного. Соответственно, делопроизводство приходилось по-прежнему переводить на украинский. На практике все зависело от начальства. Скажем, «хитрый хохол» Борис Бутенко (министр путей сообщения) провел украинизацию на железных дорогах, а екатеринославский губернатор Черников приказал вести делопроизводство на русском языке[1222].

У русских украинизация вызвала отторжение, презрение, ненависть и просто смех. Язык, который еще недавно слышали разве что из уст торговки бубликами, теперь стал официальным, его приходилось учить, стараться говорить на нем. Это злило русских людей. Снова заговорили о «галицийском языке», выдуманном то ли поляками, то ли австрийцами: «Искусственный язык, который никто не понимал, еще больше удалял правительство и его агентов от населения»[1223], — писал генерал Мустафин.

Протест был не политическим, а бытовым, повседневным, но такой протест гораздо важнее политического. Он говорит о противоборстве не между режимами, а между народами и народными культурами. Украинский язык стали называть «собачьим» и всячески издеваться над украинской речью.

На слух русского человека и правильный-то украинский кажется забавным; теперь же его намеренно перевирали, заостряли комичные, с точки зрения русского, обороты. А поскольку многие русские, даже прожив всю жизнь рядом с украинцами, их языка не знали, то начали просто фантазировать на сей счет, выдумывать «украинские» слова и выражения. Команда «ружье на караул» будто бы переводилась на украинский как «железяки до пузаки хоп» (свидетельство Владимира Ауэрбаха)[1224]. Украинская речь и украинские фамилии стали для русского человека источником комического. Вспомним хотя бы Милицу Андреевну Покобатько из «Мастера и Маргариты» или Болботуна из «Белой гвардии», а также образованные от украинских и якобы украинских фамилий глаголы: «…жена напетлюрила. С самого утра сегодня болботунит…» — не говоря уж о прилагательных: «болботуновы пули», «болботуновы пулеметы», «болботуновы поступки»[1225].

Читатели «Белой гвардии» хорошо помнят знаменитого кита-кота[1226], зрители «Дней Турбиных» — не менее знаменитый диалог гетмана с его адъютантом Шервинским:

Гетман. Я давно уже хотел поставить на вид вам и другим адъютантам, что следует говорить по-украински. Это безобразие, в конце концов! Ни один мой офицер не говорит на языке страны, а на украинские части это производит самое отрицательное впечатление. Прохаю ласково.

Шервинский. Слухаю, ваша светлость. Дежурный адъютант корнет… князь… (В сторону.) Черт его знает, как «князь» по-украински!.. Черт! (Вслух.) Новожильцев, временно исполняющий обязанности… Я думаю… думаю… думоваю…

Гетман. Говорите по-русски![1227]

На самом деле адъютанты Скоропадского хорошо говорили по-украински. Но взгляд Булгакова на украинский язык, пристрастный и злой, для русского киевлянина и харьковчанина, для петербуржца и москвича вполне типичен. «Я не смеюсь над украинцами, хотя мы, люди русской культуры, в глубине души враждебны всякой „мове“, — писал Виктор Шкловский. — Сколько смеялись мы над украинским языком. Я сто раз слыхал: „Самопер попер на мордописню“, что равно: „Автомобиль поехал в фотографию“. Не любим мы не нашего. И тургеневское „грае, грае, воропае“ не от любви придумано»[1228].

Фразу «Самопер попер в мордописню» (вариант: «Самопер попер до мордописни») была популярна у русских на Украине и несколько лет передавалась из уст в уста. Сейчас бы назвали ее мемом. Эта вульгарная шутка как-то вывела из себя даже Василия Шульгина. Он полжизни боролся с украинством, но никогда не опускался до этой примитивной ахинеи.

В своей книге «Три столицы» он рассказал об одном случае. Шульгин тайно приехал в Советский Союз в конце декабря 1925 года. В поезде Киев — Москва он оказался в купе с еврейкой, евреем и русским «купчиной», «великолепным мужчиной лет за сорок». Слова «нэпман» Шульгин не знал. Еврейка рассказала, что возвращается из Киева в Москву, куда уже перевезла своих дочек. Пускай там получают образование на русском, в Киеве теперь учат по-украински, а «что они с этой мовой будут делать?!». Еврей ей осторожно возражал, но в разговор решительно вмешался русский «купец»: «Что это за язык?! „Самопер попер до мордописни“…»[1229] Шульгин лежал на верхней полке, стараясь не привлекать к себе внимания советских людей. Однако он едва сдерживался: «Мне стало тошно. Этот самопер, который попер в какую-то никогда не существовавшую мордописню, намозолил нам уши уже в 17-м году. А они его все еще повторяют.

Но еврейка убежденно захохотала. И они стали вдвоем с купчиной измываться, приводя цитаты из украинского языка самоперно-мордописного характера»[1230]. Наконец Шульгин не выдержал и сказал «купчине»:

«— А позвольте вас спросить: как это вы скажете по-русски?

Он посмотрел на меня, все еще сохраняя на своем добродушном лице, своеобразно красивом, искреннюю веселость.

— По-русски? Да очень просто: автомобиль поехал в фотографию.

А я сделал такое лицо, которое приходилось делать в Государственной думе, когда я обращался в былые времена — „налево“.

— И вы думаете, что это по-русски?

— Ну, а по-каковски?

— Да в том-то и дело, что не по-каковски. Смесь парижского с нижегородским.

Он посмотрел на меня беспомощно.

— То есть как это?

— Да вот так. Автомобиль слово не русское, не то французское, не то латино-греческое… Точно так же и фотография. А вы говорите, что это по-русски.

— Но позвольте, — заволновался он. — Эти слова, так сказать, вошли в русский язык.

— Вошли. Но почему же вы думаете, что они не могут войти в украинский и что нужно вместо автомобиль говорить „cамопер“ (кстати, такого слова никогда не было — говорили они „самохид“)?

Он несколько опешил. Но потом нашелся:

— Позвольте, вы, значит, за украинскую мову? <…>

— Нет, я против украинской мовы. Но я также против великорусских ошибок. <…> Когда хочешь с чем-нибудь бороться, то надо этот предмет знать, иначе приходится пробавляться анекдотами от царя Гороха»[1231].

Будущий белый генерал Петр Залесский при гетмане получил высокий пост харьковского губернского старосты (губернатора). Это не мешало ему сурово осуждать тех гетманских чиновников, что поспешили украинизироваться: «В Киеве я насмотрелся на русских людей и даже генералов, вдруг забывших русский язык! Тягостная то была картина. <…> Очень забавно было, что, войдя в кабинет помощника военного министра генерал-майора Лигнау, я услышал украинскую речь. Передо мной был молодой русский генерал с немецкой фамилией и на мое обращение по-русски он ответил мне по-украински. До сих пор не могу помириться с подобным неприличным актом. Не комментирую этого неприличия»[1232]. Как это напоминает знакомые нам слова булгаковского героя: «Сволочь он, — с ненавистью продолжал Турбин, — ведь он же сам не говорит на этом языке! А? Я позавчера спрашиваю этого каналью, доктора Курицького, он, извольте ли видеть, разучился говорить по-русски с ноября прошлого года. Был Курицкий, а стал Курицький…»[1233]

Если прав украинский историк и журналист Ярослав Тинченко, то прототипом Курицкого/Курицького, эпизодического героя «Белой гвардии», мог быть однокурсник Булгакова Дмитрий Одрина. Но Одрина, сын украинского крестьянина Белоцерковского уезда Киевской губернии, как раз отлично знал украинский (свой родной) язык. А с начала украинской революции он принципиально говорил только по-украински[1234].

Кем бы ни был настоящий Курицкий, русского человека это не переубедило бы. Если образованный господин вдруг объявлял себя украинцем и переходил на мову, то его автоматически зачисляли в предатели и приспособленцы: «…украинцы из Костромской или Пензенской губ[ерний] упорно отказывались понимать „москальскую мову“, настаивая на разговоре с ними по-украински!»[1235] — негодовал генерал Мустафин.

Академик Вернадский недаром писал о ненависти русских к «безумной и безудержной» политике украинцев, считал ее только ответом на украинский шовинизм: «Я во многом понимаю то настроение ненависти, какое здесь замечается среди русских по отношению к ним, и чувствую больно, насколько вредит всему движению низкий моральный уровень украинских деятелей»[1236].

Уже весной 1917-го украинцы начали брить головы, отращивать длинные чубы и, если позволяли средства и мастерство портного, надевать старинные украинские наряды: широченные шаровары, вышиванки и свитки. Военная форма украинских частей была приспособлена к современной войне, но все же отличалась некоторыми национальными украинскими элементами. Чаще всего это был красный, черный, желтый или синий шлык, который вшивался в папаху. Сформированные в Германии 1-я и 2-я Украинские дивизии (из российских военнопленных украинского происхождения) вместо шинели носили особую верхнюю одежду, несколько стилизованную под старинный украинский жупан. Отсюда и их название — синежупанники, синежупанные дивизии. Зимой — весной 1918-го в рядах петлюровских гайдамаков, гордиенковцев, богдановцев было немало солдат и офицеров, носивших чуприну (чуб). Даже адъютанты гетмана носили украинскую прическу и украинский наряд. Русских это и смешило, и раздражало.

Из воспоминаний барона Романа Будберга: «Встретил нас личный адъютант пана гетмана, высокий молодой человек в особом кунтуше защитного цвета, расшитом на груди какими-то шнурами, на плече золотые аксельбанты, широкий ярко-красный пояс и кривая „шабля“ на боку; штаны — по Гоголю, „шириною с Черное море“, сапоги со шпорами. Недурна была и голова. Согласно историческим преданиям, запорожцы носили знаменитый „оселедец“, т. е. на выбритой голове оставался длинный чуб, но так как Украина в то время была еще очень юной, то и „оселедцы“ еще не успели отрасти, а только запускались и на коротко остриженной голове имели вид черной ленты, или, вернее, черного пластыря, направлявшегося от макушки к уху»[1237].

Но больше всего возмущало русских людей другое. И город Киев, и сама Малороссия — русская земля, как эти хохлы могли выдумать какую-то незалежную Украину? Киевские кадеты, составлявшие почти все гетманское правительство, «всенародно предали единство России», — заклеймил гетманскую власть Василий Шульгин.

И ладно еще «хохлы», «шпионы австрийские», но и русские на службе у гетмана вызывали всеобщее презрение. О них распространялись нелепые слухи, что за пределами Украинской державы принимали удивительные формы. Им верили не только в Киеве или Харькове, но и в Москве, на Дону, на Кубани. А. И. Деникин был уверен, будто министр просвещения Василенко «приступил к массовому закрытию и насильственной украинизации школ»[1238]. На самом же деле, как мы знаем, Василенко открывал украинские школы, но сохранял и школы русские.

Одним из самых образованных и высокоинтеллектуальных людей в правительстве был профессор Василий Зеньковский, историк философии, богослов и религиозный мыслитель. Он старался сохранить единство Русской православной церкви, помешать украинцам создать собственную автокефальную (то есть самостоятельную) церковь, чего они добивались очень настойчиво. Но Зеньковский сделал и уступку самостийникам — поддержал украинскую церковную автономию, одобрил перевод Священного Писания на украинский язык. Зеньковский знал, что на Украине издавна сложилось немало особенностей «в богослужении, в храмовой жизни, в различных обрядах — в соответствии с особенностями развития религиозного типа украинского»[1239]. К этим особенностям он тоже относился с уважением.

Этого оказалось достаточно, чтобы в Москве решили, будто Зеньковский… перешел в униатство! И нелепый слух повторяли не темные прихожане, а сам князь Евгений Николаевич Трубецкой, религиозный философ и товарищ (заместитель) председателя Всероссийского поместного собора. Того самого исторического собора, что восстановил в России патриаршество. При этом униат означало «враг», а назначение Зеньковского министром воспринималось как «новое церковное несчастье», что «постигло русскую Церковь»[1240].

Пройдут годы, Василий Зеньковский эмигрирует, примет священнический сан, станет протоиереем. Но еще долго он будет оправдываться за участие в правительстве Украинской державы, повторять, что не видит для Украины иного будущего, чем в составе России. И все равно на него будут смотреть косо. А генерал Деникин в своих «Очерках русской смуты» будет утверждать: «…министр исповеданий Зеньковский готовил автокефалию украинской церкви»[1241].

Николай Могилянский тоже будет повторять, что для Украины нет другого пути, как единство с Россией. Но, конечно, не с большевистской. Будет оправдываться: нас обвиняют в сепаратизме? Но какой сепаратизм, ведь не с Россией же Ленина и Троцкого надо соединяться…

Что уж говорить о самом Павле Скоропадском. Он надолго переживет Украинскую державу, будет жить в эмиграции — в Германии. Однажды он обратится к Могилянскому с такими словами: «„Скажите им, что я не изменник“, — Скоропадский пожал мне руку, и я чувствовал, что рука его дрожала»[1242]. Речь шла не только об измене Антанте, но и об измене русскому делу.

Часть VI. Дождь и гром. Петлюровщина

«Хай буде тьма!» — сказав наш бог земний.

І стала тьма, запанував хаос,

Немов перед створінням світу. Ні, ще гірше…

Леся Украинка

Повстання

На вооруженную борьбу с немецкими оккупантами поднялись не русские офицеры, профессиональные военные, а именно украинские крестьяне. Горожане в большинстве своем и не помышляли о вооруженном сопротивлении германцам. Сытая неволя лучше голодной свободы.

Зимой 1917–1918-го на всю многомиллионную Украину воевать готовы были только несколько тысяч идейных и пассионарных гайдамаков и большевиков. Остальные были счастливы вернуться домой, ограбить и выгнать помещиков и зажить так, как только мечтали: без власти, без начальников, без панов. И зажили. Та зима была голодной в Петрограде, страшной в Киеве, а народ деревенский наслаждался изобилием (в 1917-м был богатый урожай) и свободой.

В конце февраля 1918-го отряд Всеволода Петрова наступал на Киев. Проходили мимо села, где народ гулял на деревенской свадьбе. Крестьяне пригласили солдат присоединиться к веселью и очень удивились, узнав, что солдаты идут воевать. Какая война? Она же давно закончилась! Поразительно, но еще в марте 1918-го, на II Всеукраинском съезде советов, по словам Антонова-Овсеенко, «крестьянские депутаты вначале были настроены явно против борьбы с немцами»[1243].

Немцы очень скоро разбудили патриотизм украинцев. Даже самая дисциплинированная оккупационная армия рано или поздно станет ненавистна местному населению. Сначала немцы вели себя корректно, за продовольствие платили марками, потом — карбованцами, но постепенно почувствовали себя хозяевами в богатой славянской стране. Хлеб, сало, домашнюю колбасу могли забрать просто так, по праву сильного.

После победы Скоропадского русские, польские, украинские помещики начали возвращаться в свои имения. Отбирали назад «социализированную» землю. Требовали от крестьян компенсации за разграбленные дома и разбитые окна. Если мужики землю не отдавали, в село приходили немецкие каратели и наводили свой порядок. Крестьян пороли шомполами, зачинщиков расстреливали. Даже гетманский министр должен был признать, «что немцы самым беспощадным образом грабят Украину, берут и скупают всё, что можно»[1244]. Уже в мае 1918-го крестьяне во многих селах Полтавской губернии «вынесли постановления о том, чтобы истребить всех, кто ездил в Киев избирать гетмана»[1245].

Немцы не ожидали сопротивления. Украина была для них громадным курортом, где можно было отдыхать от тягот мировой войны. Товарищи на Западном фронте должны были завидовать им. Там, во Фландрии, в Пикардии, в Артуа и Шампани, был ад: газовые атаки, наступление сотен английских танков, сотен тысяч английских, французских, американских солдат. Пока немцы погибали в окопах Западного фронта, их собратья на Украине закусывали малороссийским салом самогон, конфискованный у подольских, волынских, полтавских селян. И селяне вспомнили наконец, что это те самые германцы, что еще недавно травили их газами, расстреливали из пулеметов, вспарывали животы штыками.

Я давно заметил, что нынешний интеллигентный читатель испытывает скуку, как только речь заходит о крестьянах. Если читатель успел окончить вуз в далекие советские времена, то при словах «крестьянин», «селянин», «мужик» в его памяти воскреснут поездки «на картошку», позднесоветская деревня. Самые энергичные и работящие давно разъехались по городам, остались-де алкоголики и тунеядцы. «Что это был за колхоз, в котором собрались словно бы вредители…» — скажет герой повести «Старикова гора» советского писателя Николая Никонова.

Но это еще что! Постсоветская деревня намного хуже. Сколько там алкоголиков и наркоманов, которые не хотят, да и не могут трудиться даже за хорошие деньги. «Деревенскими андроидами» называет их герой романа «Блуда и МУДО» современного русского писателя Алексея Иванова.

Так вот, ничего общего не имела со всем этим безобразием украинская и великорусская деревня столетней давности. Жизнь кипела в многонаселенных и богатых селах, деревнях, хуторах. Украина, как и Россия, оставалась страной сельской, аграрной. И в этом не слабость ее была, а сила. Богатые земли Полтавщины, Херсонщины, Северной Таврии, Екатеринославщины кормили миллионы людей — трудолюбивых, энергичных, смелых и довольно воинственных. Едва ли не в каждой крестьянской семье была винтовка, привезенная с войны, во многих деревнях еще и пулеметы, а в некоторых — даже трехдюймовые орудия. Большевики уже летом 1918-го наладили контрабанду оружия — этим занимались советские части, расположенные у нейтральной полосы. Так, только 1-й полк червонного казачества за июнь-июль переправил украинским повстанцам 1700 винтовок, 22 «тяжелых» (станковых?) пулемета и 1500 ручных гранат[1246]. Кроме того, в стране вовсю перепродавали оружие, вывезенное солдатами с фронтов мировой войны. Стоило это оружие копейки. Еще в феврале 1918-го на вокзале Харькова можно было купить даже пушку. Трехдюймовое оружие отдавали всего за тысячу рублей, за дополнительную плату продавали лошадь с упряжью и снаряды: «…оружие можно было легко и дешево приобрести в любом количестве»[1247]. И всем этим вооружением селяне, недавно вернувшиеся из окопов, прекрасно умели пользоваться. «В деревнях имелось достаточно великолепного боевого элемента, готового к действиям. Но была острая необходимость в хорошем организаторе»[1248], — писал анархист Петр Аршинов.

Организаторы появились скоро. Еще в марте 1918-го с немцами отважно сражался отряд бывшего прапорщика Федора Гребенко. Весной сила была на стороне немцев, крестьяне воевать не хотели, и Федор ушел в партизаны. Но уже в июне за оружие взялось чуть ли не все мужское население Таращанского уезда (Киевщина). Повстанцы убивали немцев и сторонников гетмана, восстанавливали «революционную» власть — власть Центральной рады в деревнях и селах. Наконец, Гребенко спланировал и организовал взятие уездного местечка Таращи: шестьсот повстанцев скрытно окружили местечко и неожиданно ворвались в него с разных сторон. Власть гетмана в уезде пала.

Восстал и соседний Звенигородский уезд. В Звенигородке стоял немецкий гарнизон, и у повстанцев, кажется, не было шансов его одолеть. Еще недавно даже красногвардейцы и солдаты регулярной (хотя и разложившейся) армии бежали, едва заслышав о приближении германцев. Но летом 1918-го обстановка круто переменилась.

Вспомним бессмертный роман Михаила Булгакова. Революция заставила разочароваться в народе даже народолюбцев-кадетов, таких как Вернадский, а Михаил Афанасьевич и до революции в народ не особенно верил. Тем более в народ украинский. Однако он, быть может, лучше других показал, что страх перед непобедимыми немцами исчез именно у селян.

Каждое утро домовладелец Василиса покупал молоко у некой Явдохи, красивой тридцатилетней крестьянки. Обычное вроде бы дело. Но грозным предзнаменованием будущей петлюровщины стал один из утренних визитов украинской молочницы.

«Раненько, раненько, когда солнышко заслало веселый луч в мрачное подземелье, ведущее с дворика в квартиру Василисы, тот, выглянув, увидал в луче знамение. Оно было бесподобно в сиянии своих тридцати лет, в блеске монист на царственной екатерининской шее, в босых стройных ногах, в колышущейся упругой груди. Зубы видения сверкали, а от ресниц ложилась на щеки лиловая тень. <…>

— Смотри, Явдоха, — сказал Василиса, облизывая губы и кося глазами (не вышла бы жена), — уж очень вы распустились с этой революцией. Смотри, выучат вас немцы. <…>

Широкая лента алебастрового молока упала и запенилась в кувшине.

— Чи воны нас выучуть, чи мы их разучимо, — вдруг ответило знамение, сверкнуло, сверкнуло, прогремело бидоном, качнуло коромыслом и, как луч в луче, стало подниматься из подземелья в солнечный дворик. <…>

— Разучимо? А? Как вам это нравится? — сам себе бормотал Василиса. — Ох уж эти мне базары! Нет, что вы на это скажете? Уж если они немцев перестанут бояться… последнее дело. Разучимо»[1249].

Василиса говорил с Явдохой в августе 1918-го, но роман допускает свободные отношения с хронологией. Украинцы начали «разучивать» германцев 8 июня 1918 года, когда взяли в осаду Звенигородку. Грозные тевтонцы так пали духом, что утратили свою железную дисциплину, позабыли от страха о субординации и необходимости подчиняться командирам. Немецкие солдаты собрались на митинг (!) и приняли решение капитулировать. Офицеры с решением согласились. Украинцам выдали все оружие, пусть только живыми отпустят[1250]. Отпустили. Осенью 1918-го к этому приему не раз прибегал Нестор Махно: пленных офицеров расстреливал, а немецких или венгерских солдат отпускал на родину. Иногда даже давал им денег на дорогу: тоже ведь рабочие, селяне и «трудовая интеллигенция».

В июне — июле 1918-го под командованием Федора Гребенко была уже двадцатитысячная армия со своей пехотой, конницей, пулеметными командами и даже артиллерией, в том числе трофейной (захваченной у немцев). На борьбу с повстанцами фельдмаршал Эйхгорн бросил две пехотные дивизии, тяжелую артиллерию и знакомую нам Баварскую кавалерийскую дивизию. Но многочисленные и хорошо вооруженные регулярные войска не сразу сумели подавить восстание: «Бои немцев в Звенигородском районе к юго-западу от Киева носят серьезный характер и связаны с потерями»[1251], — телеграфировал в Вену австрийский посол граф Форгаш.

После ожесточенных боев повстанцев прижали к Днепру, однако Гребенко сумел переправить часть своего войска на Левобережную Украину. Сам Гребенко остался партизанить на Полтавщине, а его героические повстанцы с боями дошли до советской границы и перешли на сторону большевиков. Там их войска назовут Таращанским полком, которым будет командовать сначала соратник Гребенко Владимир Баляс, а затем Василий Боженко, один из «легендарных красных героев».

В августе 1918-го на Черниговщине положение для немцев и гетмана сложилось настолько тяжелое, что туда пришлось перебросить четыре германские дивизии[1252]. И это при том, что всего на Украине германских дивизий было только двадцать (17 пехотных, 3 кавалерийские)[1253].

Если немецкий солдат в одиночку выходил из казармы, «он пропадал бесследно; часто целые отряды не возвращались в свои части, и никто не мог сказать, куда они девались, пока где-нибудь в овраге не находили их трупы»[1254], — вспоминал организатор червонного казачества Виталий Примаков.

К концу лета потери немецкой армии на Украине достигли 19 000, и это еще не считая потерь австрийцев на юге и юго-западе Украины[1255]. Конечно, это несопоставимо с потерями в грандиозных сражениях на Западном фронте. За один только первый день Амьенской операции немцы потеряли 27 000 убитыми и пленными, то есть больше, чем на Украине за полгода. Но и эти, украинские, потери были вкладом в мировую войну. На Украине появился некий призрак старого Восточного фронта. Украинские повстанцы, бывшие солдаты русской армии, не клялись в своей верности Антанте, не помышляли о «союзническом долге». Однако именно они, а не белогвардейцы, нанесли германцам немалый урон и заставили держать на Украине оккупационную армию, которую Германия при других условиях могла бы перебросить на Западный фронт или на Балканы. Только в сентябре немцам все же пришлось отозвать с Украины пять пехотных дивизий. Но время было упущено.

Батько Махно

Летом-осенью 1918-го немцы и австрийцы еще эффективно подавляли восстания, и украинцы перешли к партизанской войне. «Каждый помещик, преследовавший крестьян, и его верные слуги были на учете у партизан и ежедневно могли быть убиты. Каждый милиционер, каждый немецкий офицер были обречены партизанами на верную смерть»[1256].

В июле 1918-го на родную южную Украину, страну «широких степей и веселых сёл», вернулся из Москвы Нестор Махно. Там он встречался с Лениным и Свердловым, и они поручили товарищу Затонскому оформить для Махно фальшивый паспорт, с которым Нестор Иванович и отправился в Украинскую державу.

В родном Гуляй-Поле стоял сильный венгерский гарнизон. Дом Евдокии Матвеевны Махно, матери Нестора Ивановича, сторонники гетмана сожгли. Расстреляли помощника Махно, члена ревкома Моисея Калениченко. Расстреляли Емельяна (Омелько) Махно, одного из братьев Нестора, причем заставили самому себе выкопать могилу, а потом убили. Жена плакала, уверяла, что это не тот Махно, но спасти мужа не смогла.

Чтобы появиться в родном селе, Нестор Махно в целях конспирации вынужден был надеть женское платье, благо длинные волосы, модные тогда у анархистов, и своеобразная внешность помогали такой маскировке. Вскоре он повел агитацию на окраинах Гуляй-Поля и в окрестных деревнях. Написал письмо, которое грамотные селяне читали, переписывали и передавали друг другу (таковы были скромные возможности для «информационной войны» в тех условиях): «Товарищи, после двух с половиною месяцев моего скитания по революционной России я возвратился снова к вам, чтобы совместно заняться делом изгнания немецко-австрийских контрреволюционных армий из Украины, низвержением власти гетмана Скоропадского и недопущением на его место никакой другой власти. Общими усилиями мы займемся организацией этого великого дела. Общими усилиями займемся разрушением рабского строя, чтобы вступить самим и ввести других наших братьев на путь нового строя. Организуем его на началах свободной общественности, содержание которой позволит всему не эксплуатирующему чужого труда населению жить свободно и независимо от государства и его чиновников, хотя бы и красных, и строить всю свою социально-общественную жизнь совершенно самостоятельно у себя на местах, в своей среде. Во имя этого великого дела я поспешил возвратиться в свой родной революционный район, к вам. Так будем же работать, товарищи, во имя возрождения на нашей земле, в нашей крестьянской и рабочей среде настоящей украинской революции, которая с первых своих дней взяла здоровое направление в сторону полного уничтожения немецко-гетманской власти и ее опоры — помещиков и кулаков.

Да здравствует наше крестьянское и рабочее объединение!

Да здравствуют наши подсобные силы — бескорыстная трудовая интеллигенция!

Да здравствует Украинская Социальная Революция!

Ваш Нестор Иванович 4 июля 1918 года»[1257].

Некоторое время Махно жил у своего дяди, в соседней деревне Терновка. Жил под чужим именем и скрывал свои взгляды так успешно, что местные селяне, бывшие красногвардейцы, заподозрили в нем гетманского шпиона. Махно пригласили в большой сарай, где собрались хлопцы и мужики. Хлопцы сидели за столом, пили пиво «и пели песни о крестьянской доле». Мужики лет тридцати-сорока занимались любимейшим тогда способом времяпрепровождения — играли в карты. Предложили выпить. Махно, чуя недоброе, отказался. Предложили в карты сыграть. Тогда Махно выступил перед селянами с речью. К сожалению, мы лишь приблизительно знаем ее содержание. В своих поздних воспоминаниях Махно избегал ярких образов, экспрессивных высказываний — беспокоился, что борьба за вольные советы, за идеалы анархизма опошлена и дискредитирована, что по прошествии времени на его соратников смотрят как на грабителей, погромщиков и убийц. Поэтому Махно старался придать своим словам литературную форму, чтобы предстать перед читателем бескомпромиссным, но, так сказать, цивилизованным бойцом. Как это у него получалось, другой вопрос. Сейчас кажется, будто писал это не легендарный герой Гражданской войны, а герой Бабеля или Зощенко.

В общем, Махно «в сжатых выражениях» пояснил, что надо не в карты играть, а бить оккупантов, помещиков и буржуев. Речь его произвела нужное впечатление. Махно повели к схрону, где были обрезы, винтовки, штыки и шашки. «Смотри, товарищ! <…> Это оружие <…> добыто нами в рядах красногвардейцев весною. Оно приготовлено против тебя, товарищ. Мы думали, что ты шпион. И решили сегодня ночью схватить тебя, вывезти в поле и там рубить тебя по кусочкам, чтобы выпытать, кто ты, а затем добить и зарыть в землю…»[1258]

Селяне извинились перед потрясенным Махно. Через некоторое время в его распоряжении был уже партизанский отряд. В сентябре 1918-го махновцы начали нападать на отряды державной варты, на австро-венгерские гарнизоны, на барские усадьбы, убивать «кулаков» и богатых немцев-колонистов. Война обрела смысл не только классовый, но и национально-освободительный.

Жестокость с первых же дней восстания была поразительная. Человеческая природа, не сдерживаемая общественными приличиями и воинской дисциплиной, развернулась вовсю. Убитым врагам, случалось, отреза́ли головы. Священнослужителей оскорбляли, убивали, подчас просто изуверскими способами. По свидетельству Виктора Белаша, начальника штаба махновцев (с рубежа 1918–1919), Махно лично руководил расправой над священником: «Махно кричал: „В топку его, чёрта патлатого! Ишь, паразит, разъелся!“ Мы подошли и увидели, как Щусь, Лютый и Ленетченко[1259] возились на паровозе с чрезвычайно толстым, бородатым стариком в черном. Он стоял на коленях у топки. Щусь открыл дверцы и обратился к нему: „Ну, водолаз, работаешь на врагов наших, пугаешь адом кромешным на том свете, так полезай в него на этом!“ Все притихли. Священник защищался, но дюжие руки схватили его…»[1260] Вина священника была ужасна: он агитировал против войны, призывал к миру.

Можно подумать, будто начальник штаба оклеветал батьку Махно, ведь свои воспоминания Белаш писал уже в СССР, где образ Махно целенаправленно дискредитировали. Однако и Нестор Иванович в своих мемуарах ненависти к духовенству не скрывал. В одном селе навстречу Махно вышел священник с несколькими пожилыми крестьянами, вынесли хлеб-соль. Однако батька хлеб-соль не принял, говорить с попом отказался, но велел передать через своего соратника Федоса Щуся такое распоряжение: «…никогда не выводить навстречу мне крестьян и самому не подходить ко мне с крестом в руке»[1261]. С крестом к нему не подходить! Будто Азазелло: «Отрежу руку».

После боя под Дибривками, когда Махно спас свой тогда еще маленький (тридцать человек) отряд от верной гибели, бойцы объявили ему: «Отныне ты наш украинский батько, мы умрем вместе с тобою. Веди нас…»[1262]

В сегодняшней России Махно считают своим или почти своим, русским человеком, противопоставляя его украинским националистам — петлюровцам. На Украине Махно — национальный герой, реинкарнация легендарных запорожских атаманов, Иван Сирко XX века. Но Махно и его соратники (Щусь, Каретник, Семенюта, Лютый, Белаш) были убежденными интернационалистами, хотя по этнической принадлежности большинство из них украинцы. Собственно, и сами махновцы этого не скрывали. Махно своим родным языком называл именно украинский, правда, признавал, что толком не мог на нем говорить — отвык за долгие годы, проведенные в каторжной тюрьме: «…не владея своим родным украинским языком, принужденно должен был уродовать его так в своих обращениях к окружавшим меня, что становилось стыдно…»[1263]

Словом, никаких оснований сомневаться в украинской идентичности Махно и большинства его соратников у нас нет. Украинец, но не украинский националист. Свою родную страну Махно называл Украиной: «…у нас, на Украине…» — не раз писал он. Первая часть его воспоминаний называется «Русская революция на Украине», а третья — «Украинская революция». Слова «Украина» и «Россия» (Великороссия) часто встречаются на одной странице, но соотносятся они не как целое и часть, а как две разные страны.

Наконец, летом 1919-го Махно назовет свое войско Революционной повстанческой армией Украины. Слово «Украина» встречается и на знаменах махновцев. Махно действовал скорее в украинском мире, чем в русском. Большевикам из России Гуляй-Поле напоминало Запорожскую Сечь в таком виде, как она описана у Гоголя в «Тарасе Бульбе». Сам Махно вполне годился на роль кошевого: «Острые ясные глаза. Взгляд вдаль. На собеседника глядит редко. Слушает, глядя вниз, слегка наклоняя голову к груди, с выражением, будто сейчас бросит всех и уйдет. Одет в бурку, папаху, при сабле и револьвере. Его начштаба — типичный запорожец; физиономия, одеяние, шрамы, вооружение — картина украинского XVII века»[1264].

Германия проигрывает войну

Народное украинское восстание против немцев и гетмана было подарком для большевиков. Они не только охотно помогали украинским анархистам, но не брезговали даже националистами. Раковский установил контакты с Винниченко[1265], который жил в Киеве как частное лицо и тем не менее пользовался большим уважением, считался человеком очень влиятельным. Гетманские власти просто боялись его трогать. Когда державная варта все же арестует этого полунационалиста-полубольшевика, это вызовет настоящий переполох в правительстве. Сам гетман прикажет незамедлительно освободить Винниченко.

Деятели Центральной рады тогда находились в легальной оппозиции гетману. У них даже была своя организация — Украинский национальный союз, ведь Украинская держава была столь либеральна, что дозволяла многопартийность. До ноября 1918-го эта оппозиция не руководила действиями повстанцев, хотя многие былые сторонники Центральной рады приняли деятельное участие в вооруженной борьбе. Так, Юрий (Юрко) Тютюнник как военный комиссар должен был заниматься разоружением вольного казачества. Он так его «разоружил», что 10 000 винтовок с патронами и две пушки оказались в распоряжении повстанцев[1266].

«Многочисленные документы свидетельствуют: трудно найти село или селение в 1918 г., из которого в различные правительственные инстанции Украинского Государства не поступило бы сообщение о нападениях крестьян на помещичьи имения, о пожарах и потравах в экономиях, о сопротивлении карателям, о том, что буквально каждый пуд хлеба давался „с боем“»[1267], — пишет академик Валерий Солдатенко.

Немцы и австрийцы всё чаще ощущали себя не на курорте, а в осажденной крепости. Потрясением для них стало убийство фельдмаршала Эйхгорна 30 июля 1918 года. Эйхгорн находился в прекрасных отношениях с гетманом. Они были друзьями, если к людям, занимающим столь высокие посты, вообще применимо понятие о дружбе. В Киеве ходил слух, будто Эйхгорн был женат на сестре Скоропадского, хотя до 1918-го немецкий военачальник и генерал-лейтенант русской армии знакомы еще не были. Пожалуй, фельдмаршал был настоящей опорой режима, которую решили уничтожить враги гетмана — в данном случае большевики.

Эйхгорн был так убежден в своей безопасности, что ходил по Киеву без охраны, лишь в сопровождении адъютанта. Его распорядок дня легко было вычислить даже самому неискушенному террористу. Каждый день в 12:00 он шел завтракать, час спустя возвращался обратно. И вот однажды, когда фельдмаршал возвращался после завтрака, его нагнал наемный экипаж с обычным киевским извозчиком. Из экипажа выпрыгнул человек и бросил в Эйхгорна бомбу. Фельдмаршал был смертельно ранен, адъютанту оторвало ногу.

Теракт произошел недалеко от резиденции гетмана. Скоропадский как раз гулял в саду с генералом Стеллецким. Они услышали взрыв и пару выстрелов. Оба (очевидно, с охраной) поспешили к месту взрыва. Эйхгорн был еще жив: «Все его лицо было поранено мелкими осколками бомбы, старик сильно страдал. Когда к нему приблизился Скоропадский и нагнулся, то Эйхгорн все-таки имел силу протянуть гетману руку и еле слышно произнести: „За что, ведь я никому вреда не сделал“»[1268]. Оккупанты нередко считают себя спасителями, искренне не понимая: за что же их не любят?

Убийцу схватили. Его звали Борис Донской, левый эсер, недавно приехавший в Киев из Москвы. В кармане у него нашли засушенный цветок и локон женских волос. Немцы, на время забыв, что представляют «цивилизованную» державу, пытали Донского, однако он никого не выдал. Только заявил, что исполнил приговор, вынесенный Эйхгорну ЦК партии левых эсеров. Не добившись ничего, немцы повесили террориста.

Смерть Эйхгорна была выгодна как украинским повстанцам, так и большевикам. Последние по меньшей мере не помешали Донскому уехать на Украину и привести в исполнение «приговор» эсеров.

На место Эйхгорна назначили нового командующего — графа Кирхнера, который, по словам генерала Стеллецкого, «представлял собой тип настоящего немецкого бюргера, любившего спокойную жизнь, хорошую кухню, а главное — сильно выпить»[1269].

Перепуганный гетман сделал заявление, что убийца не украинец и никакого отношения к Украинской державе не имеет. Накануне теракта гетман как раз собирался в поездку по стране, надеясь таким образом укрепить свою власть. Теперь поездка была сорвана. Вместо этого гетман отправился с визитом в дружественную Германию, чем окончательно погубил свою репутацию в глазах народа. Газеты обошел снимок: высокий бритоголовый гетман в черной черкеске почтительно стоит перед кайзером Вильгельмом II. Между тем и время для визита было выбрано неудачно, да и необходимость лебезить перед германцами скоро исчезла. Трагическая гибель германского фельдмаршала, как заметил Михаил Булгаков, породила «у умных людей замечательные мысли по поводу происходящего»[1270]. Оказалось, немецкая власть не так уж прочна и совсем не вечна.

Но и на Западном фронте произошли важные перемены. Отразив последний германский натиск, многочисленные и хорошо подготовленные армии французов, англичан и американцев перешли в генеральное наступление. Боевой дух немцев падал, дезертирство стало обычным явлением. Стало ясно, что их поражение — вопрос времени.

В сентябре 1918-го четыре союзнические армии (английская, французская и две сербские) при поддержке итальянских и греческих дивизий начали наступление на Балканах. После ожесточенных сражений сербы, греки, англичане и французы заставили капитулировать болгарскую армию, на тот момент — самого боеспособного союзника германцев. 29 сентября 1918-го Болгария вышла из войны, и союзные войска начали освобождение Сербии, приближаясь к границам Дунайской монархии. Принц-регент Александр, будущий сербский, а затем и югославский король, торжественно вступил в Белград. Командующий союзными войсками на Балканах генерал Франше д’Эспере уже планировал наступление на Вену.

В октябре 1918-го стало окончательно ясно, что война немцами проиграна, надеяться на них более нельзя. У Австро-Венгрии осталось на Украине только две дивизии, да и те не могли воевать: «Многие солдаты из них просто разбрелись»[1271].

Закат гетманата

Англичане и французы смотрели на гетмана как на германофила и шли на переговоры с его представителями неохотно.

В октябре 1918-го Скоропадский попытался пойти на союз с левыми украинскими националистами. К этому гетмана толкали немцы, с которыми он еще обязан был считаться. Лишь под влиянием немцев, которые уважали украинских левых националистов, гетман обновил состав Совета министров, заменив пять русских на пять украинцев. Так, пост министра исповеданий занял Александр Лотоцкий, горячий сторонник автокефалии Украинской православной церкви. И сразу же начался конфликт с митрополитом Антонием и архиепископом Евлогием, что стояли за «единую, неделимую Русскую Церковь»[1272].

Гетман согласился даже на сотрудничество с главной оппозиционной силой — Украинским национально-державным союзом, которым руководили украинский эсер Никита Шаповал и социал-демократ, почти большевик Владимир Винниченко.

Симон Петлюра был тогда не у дел. Он с 27 июля сидел в Лукьяновской тюрьме, в одиночной камере. Там он много читал, переводил очень популярных тогда Жюля Верна и Бернгарда Келлермана: узнику нужны были деньги, и друзья помогли ему заключить договор с издательством. Он даже сочинял тексты для антиправительственных листовок и передавал их на волю. Однако руководить украинским национальным движением из тюрьмы было все же затруднительно.

Владимир Винниченко был настроен не менее радикально, чем Петлюра: «Русская буржуазия, разумеется, не могла примириться с созданием украинского государства, с его национальными формами. Это в самом деле был какой-то абсурд: все устройство государства — буржуазное; весь аппарат управления передан буржуазии; сама буржуазия вся — русская, а государство несмотря на все это — украинское, а язык в правительстве и во всех буржуазно-правительственных учреждениях должен быть украинский. Из всего кабинета один или два министра знали украинскую мову, а другие только слышали ее на малороссийских спектаклях. <…> Все окружение его (гетмана. — С. Б.), „двор“, формировалось из русской „забубенной“ офицерни, которая истинно русскими словами ругала и высмеивала и Украинскую державу, и украинскую мову, и все украинское»[1273].

Не удивительно поэтому, что Винниченко и Шаповал устанавливали связи с повстанческими отрядами на Украине и продолжали начатые еще летом контакты с большевиками. Украинцам не хватало средств, и большевики охотно помогли им, будто бы предоставив три миллиона рублей, в то время как до переговоров Винниченко располагал только двадцатью тысячами[1274]. Раковский и Мануильский обещали в случае успеха восстания признать Украинскую Народную Республику и не вмешиваться в ее дела.

Гетман и его министры знали о подрывной деятельности большевиков еще летом. Даже не располагая достоверными сведениями о новых маневрах Винниченко, они понимали, чего можно ждать от такого политического партнера. К тому же «украинский поворот» был отвратителен для русских офицеров и генералов, окружавших гетмана. И тогда он допустил последнюю, фатальную ошибку. К ней его вынудили серьезные причины.

11 ноября 1918 в Компьенском лесу союзники подписали с немцами перемирие. Война окончилась. Германские части покидали Украину. Им на смену вот-вот должны были прийти англичане и французы. Союзники поддерживали русскую Добровольческую армию генерала Деникина, которая осенью 1918-го разгромила красных на Северном Кавказе. Восстановление единой России перестало казаться мечтой, донкихотством. Русские уже около месяца убеждали гетмана, что опираться надо на русское офицерство, что необходимо заключить союз с Добровольческой армией. Те и другие будто бы помогут привлечь Антанту на помощь Украине. На самом деле командующий Добровольческой армией А. И. Деникин и слышать не хотел об Украинской державе, хотя Скоропадский предлагал обеспечить белогвардейцев снарядами и патронами, в которых те очень нуждались: «Гетман не желал понять, что между идеологией „Единой, Великой и Неделимой России“ и той, которую до последних дней исповедовал он, гетман, <…> лежит непроходимая пропасть», — писал впоследствии Деникин.

Тем не менее гетман решил сделать ставку на русское офицерство, потому что ставить больше было не на кого. Он распустил «украинское» правительство Лизогуба. Во главе нового кабинета поставил бывшего гофмейстера, члена Государственного совета Российской империи и действительного тайного советника Сергея Николаевича Гербеля. Украинцев из министерств начали вытеснять русские, немцы, поляки. Игорь Кистяковский, снова совершив переход из украинцев в русские, подготовил текст новой гетманской грамоты, программного документа Украинской державы. Государственный секретарь Сергей Завадский, юрист, бывший профессор Александровского (Царскосельского) лицея, перевел грамоту на украинский, который оставался государственным языком державы Скоропадского[1275]. Поводом к публикации стало завершение мировой войны.

В этой грамоте (декларации) гетман объявил, что Украине предстоит взяться за дело создания «Федеративной России», а конечная цель этого дела — «восстановление Великой России». Все прочие пути гибельны для украинского народа. Будущее Украины тесно связано «с будущим и счастьем всей России». В этой новой великой и федеративной России украинский народ получит возможность экономического и культурного развития «на прочных основаниях национально-государственной самобытности»[1276].

В 1914 году под таким планом с радостью подписался бы сам Петлюра. Но к ноябрю 1918-го мир изменился. Теперь сказать, что благополучие Украины связано со «счастьем всей России», значило отречься от украинской государственности. Русские решили, что гетман наконец-то отбросит украинский камуфляж и займется настоящим делом — возрождением русского государства. Украинские националисты убедились в своих худших подозрениях: Скоропадский был и остался российским генералом, то есть врагом украинского государства по определению.

Хуже того, гетман совершил еще одну фатальную ошибку: 13 ноября распорядился выпустить из тюрьмы Симона Петлюру, который тут же выехал в Белую Церковь. В этом городке на юге Киевской губернии был расквартирован Особый отряд сечевых стрельцов. 14 ноября на Бибиковском бульваре в квартире крупного железнодорожного чиновника Андрея Макаренко собрались Винниченко, Шаповал и несколько украинских военных: генерал Осецкий, полковник Коновалец[1277], подполковник Тютюнник (Василий, а не уже известный нам Юрий). Националисты приняли решение о восстании против гетмана. Для оперативного руководства они создали новый орган власти, который назвали Директорией. Историю Великой Французской революции украинские интеллигенты, конечно, знали и намеренно выбрали такое историческое название. Директорию возглавил Винниченко. Ни Грушевского, ни бывшего премьера Голубовича в ее состав не включили. Они не присутствовали на совещании, поэтому их было легко обойти. Петлюру обойти не решились: за него стояли сечевые стрельцы, главная военная сила Директории. К ним в Белую Церковь и отправились заговорщики после совещания.

Бумажное войско

Императору Александру III приписывают фразу: «Во всем свете у нас только два верных союзника — наша армия и флот»[1278]. Украинская держава даже такими союзниками не располагала. Положение было едва ли не хуже, чем во времена УНР. Весной 1918-го Петлюра привел в Киев немногочисленную, но патриотически настроенную и закаленную в боях армию, к которой должны были прибавиться три украинские дивизии, подготовленные немцами и австрийцами. Украинская армия была в то время профессиональной. Рядовой получал 300 рублей (профессор в Екатеринославском университете, как мы помним, 450 рублей). У войск «дисциплина французская <…>, командный состав не выборный, но назначенный»[1279].

Этой армии боялись и гетман, и сами немцы, которые разоружили две «синежупанные дивизии», набранные среди военнопленных украинцев. В октябре точно так же разоружат и большую часть «серожупанной» дивизии[1280]. Она тоже была укомплектована военнопленными, но уже не из германских, а из австро-венгерских лагерей. Сечевых стрельцов разоружили вскоре после переворота[1281].

Не доверяли и украинским республиканским частям, их командиры были для русских офицеров и генералов людьми сомнительными, а то и просто одиозными: Евген Коновалец и Андрий Мельник — пленные австрийцы, Петлюра и Волох — враги не лучше большевиков.

Многие украинцы лишились возможности служить в армии и по другой причине. В державе Скоропадского был большой преизбыток офицеров и генералов. На Украине оказалась почти треть офицеров бывшего российского генерального штаба[1282]. На 24 должности командира дивизии было 75 кандидатов[1283]. Поэтому гетман велел принимать на украинскую службу только кадровых офицеров. Из так называемых офицеров военного времени принимали георгиевских кавалеров и выпускников высших учебных заведений, дослужившихся во время мировой войны хотя бы до звания штабс-капитана[1284]. В июне 1918 года соответствующий приказ издал военный министр Рагоза. Бывшие прапорщики, подпоручики, поручики остались без работы. Многие участники январских боев за Киев оказались не нужны новому режиму, зато высокие посты заняли офицеры и генералы, отсидевшиеся в своих квартирах или вовремя бежавшие из Петрограда и Москвы в Киев или Одессу. Правда, офицерам военного времени дали возможность доучиться в юнкерских училищах или поступить в университет.

На службе в гетманской армии остались немногие военные УНР, в основном кадровые офицеры Русской армии вроде Александра Натиева и Петра Болбочана. А вот Всеволод Петров, несмотря на свои полковничьи погоны и оконченную академию, оказался не у дел. Он вынужден был зарабатывать на жизнь, разгружая вагоны на станции Киев-Товарный.

Военным министром у Скоропадского был царский генерал от инфантерии (его украинский чин назывался «генеральный бунчужный») Александр Францевич Рагоза.

В Совете министров регулярно обсуждали планы спасения отечества, под которым большинство понимали Россию, а не Украину. Но «почтенный старец Рогоза ничего в этом хаосе не понимал и со всеми спешил согласиться»[1285]. Зато он очень нравился гетману. Солидный, уважаемый человек. Воевал еще в Русско-турецкую войну 1877–1878 годов, во времена Скобелева и Драгомирова. Генерал-лейтенант Скоропадский испытывал пиетет к этому военному, старшему и по званию, и по летам. Гетман всерьез считал его «рыцарем без страха и упрека»[1286]. Скоропадский признавался, что ему хотелось «вскочить и вытянуться для военного приветствия»[1287], когда Рагоза входил в кабинет.

Между тем это был тот самый генерал Рагоза, что погубил до 80 000 русских солдат под озером Нарочь в марте 1916-го. Наступление начали в весеннюю распутицу. Русская артиллерия смешала с грязью германские окопы, но захватившие эти окопы русские солдаты не смогли в них укрыться. Талая вода заливала их по колено, нельзя было ни сидеть, ни лежать: «Шинели солдат, мокрые от дневных дождей и от грязи, на ночь примерзали к земле, и иногда раненые лежали по 2–3 дня…»[1288]

По словам Людендорфа, русские атаки захлебнулись в болоте и в крови. Ударной группировкой тогда командовал Рагоза. Он по праву должен разделить с командующим Западным фронтом генералом Эвертом ответственность за гибель десятков тысяч русских солдат.

Летом того же 1916-го года Рагоза снова подготовил наступательную операцию, которая окончилась столь же плачевно. Как известно, Юго-Западный фронт генерала Брусилова в мае — июне 1916-го добился больших успехов. Западный фронт должен был помочь Брусилову своим наступлением и если не разгромить немцев, то по крайней мере оттянуть на себя немецкие резервы. Рагоза начал наступление под Барановичами, но оно оказалось так плохо организовано, что немцы справились с ним, даже не подтянув резервы.

Вот такой «блистательный» генерал и возглавил Военное министерство. Ему предстояло создать новую армию, способную вместе с державной вартой подавить народное восстание и отразить возможное наступление большевиков.

На несчастье гетмана и Украинской державы, генерал Рагоза был не только бездарным полководцем, но и плохим организатором. Человек добрый, приветливый, он ни с кем не ссорился и в дела собственного министерства по возможности не вникал[1289]. Организационной работой занимались начальник штаба полковник Александр Сливинский и товарищ министра генерал-майор Александр Лигнау. Оба заняли свои должности еще при УНР. Они создали систему, которая позволяла найти работу русским офицерам, дать им возможность прилично жить.

В гетманской армии было 8 корпусов (им соответствовали восемь военных округов), 16 пехотных и 8 кавалерийских дивизий. В военное время количество дивизий удваивалось. Это не считая отдельной Запорожской дивизии (потом развернутой в Запорожский корпус) и сердюкской[1290] (гвардейской) дивизии.

И Скоропадский, и Рагоза явно стремились подчеркнуть преемственность не с далекими временами Мазепы, а с недавним прошлым — с историей Русской императорской армии. Полки гетманской армии сохранили и знамена, и номера русских полков.

Сначала формированию гетманской армии мешали немцы и австрийцы, они считали, что украинская армия будет им опасна. Но с августа 1918-го немцы уже и рады были бы переложить бремя обороны Украины на самих украинцев и русских, однако русские генералы боялись призывать в армию украинских крестьян, и, как мы увидим, не напрасно. Мобилизовать русских горожан тоже было трудно, многие горожане запасались справками о разнообразных тяжелых болезнях, что мешают им стать под ружье. Поэтому армия Скоропадского состояла не из дивизий и корпусов, а преимущественно из их штабов. Полки, дивизии, корпуса были укомплектованы офицерами, но им некем было командовать. Офицеры служили, получали жалованье, но в бой, за редкими исключениями, могли бросить только бумажных солдат. Немногие настоящие, не бумажные, соединения гетманской армии были крайне ненадежны. В ноябре — декабре 1918-го они будут охотно переходить на сторону петлюровцев.

«Откуда взялась эта страшная армия?»

«Ужас в том, что у Петлюры, как говорят, восемьсот тысяч войска, отборного и лучшего. Нас обманули, послали на смерть… Откуда же взялась эта страшная армия? Соткалась из морозного тумана в игольчатом синем и сумеречном воздухе…»[1291] Это рассуждения литературного героя — Николки Турбина. Но не только булгаковский герой, а и историки, украинские и русские, удивляются, как быстро появилась петлюровская армия и как быстро она растаяла.

Когда заговорщики прибыли в Белую Церковь, там было в лучшем случае 1500 сечевых стрельцов (свидетельство Винниченко)[1292]. В Белой Церкви Директория издала свою «вiдозву» (воззвание) к гражданам Украины. Грамоту Скоропадского объявили «предательским актом о ликвидации независимости Украинской державы», а самого гетмана — «насильником и узурпатором народной власти», его правительство — антинародным и антинациональным. Гетмана и министров призывали добровольно уйти со своих постов, а русских офицеров — «сложить оружие и выехать из пределов Украины, кто куда хочет». Честных граждан, «украинцев и не украинцев», призвали «вместе с нами стать вооруженной дружной силой против преступников и врагов народа»[1293].

«Вiдозва» заканчивалась словами, которые тогда, 15 ноября 1918 года, были еще смелой фантазией: «Украинские народно-республиканские войска подходят к Киеву. Для врагов народа они несут заслуженную кару, для демократии всех наций Украины — освобождение»[1294].

Одновременно свое воззвание к народу опубликовал и Симон Петлюра, теперь главный атаман украинского войска. Простые люди историю Великой Французской революции не изучали, а потому не знали, что такое Директория. А вот имя Петлюры было уже хорошо известно по всей Украине. И с первых же дней восстание ассоциировалось не с Винниченко, не с Микитой (Никитой) Шаповалом, который в решительный момент отошел от дела, и не с малоизвестными членами Директории — Андреем Макаренко, Федором Швецом, Опанасом Андриевским, — а именно с Симоном Петлюрой. Петлюра окончательно превратился в живой символ украинского национализма, в его знамя, в его вождя, хотя формально Директорией еще два месяца руководил Винниченко.

В штабе восстания было много опытных военных: Александр Шаповал, Василий Тютюнник, Евген Коновалец, Андрий Мельник, Александр Осецкий. Последний фактически возглавил штаб повстанческой армии.

У петлюровцев было два плана. Можно было использовать эшелонную тактику начала 1918 года. Сечевые стрельцы и железнодорожная «охорона» (стража) ворвались бы в Киев на поезде, воспользовавшись низкими боевыми качествами гетманских войск. Но план отвергли, ведь в Киеве еще оставались германские войска. Они могли бы легко разгромить горстку повстанцев.

Поэтому приняли другой план, предложенный, по всей видимости, генералом Осецким: собирать силы, постепенно охватывая Киев кольцом осады.

Первым делом захватили саму Белую Церковь. Державную варту разоружили, а немецкий гарнизон объявил о своем нейтралитете. Заняли стратегически важный городок Фастов и станцию Мотовиловка, где повстанцы впервые столкнулись с войсками гетмана. Гетманцами командовал подполковник князь Леонид Святополк-Мирский. В его распоряжении были офицерская дружина в 600 штыков, 700 пеших и 200 конных сердюков. Им противостояли 1200 сечевых стрельцов с девятью пулеметами и четырьмя пушками. В начале боя гетманцам удалось потеснить авангард противника. Но к терпевшим уже поражение петлюровцам подоспели основные силы. Интенсивный пулеметный и артиллерийский огонь остановил наступление русской офицерской дружины. В том бою отличился галичанин Роман Дашкевич. Он командовал орудием и четырьмя пулеметами, установленными на импровизированный бронепоезд. Метким пушечным выстрелом Дашкевич вывел из строя бронепоезд гетманцев. Сердюки из резерва Святополка-Мирского наступали по обеим сторонам железной дороги. Тогда бронепоезд сечевиков врезался в их цепи и открыл ураганный огонь: одни погибли, другие спаслись бегством.

Тем временем сечевые стрельцы начали штыковую атаку по всему фронту. Сердюки бежали, большинство русских офицеров погибли. Конные сердюки вообще не приняли участия в деле, а после боя перешли на сторону петлюровцев.

Первое сражение окончилось полным разгромом гетманских частей. Петлюровцы окружили Киев с юга и запада, их силы росли как на дрожжах. Скоропадский признавал, что украинские крестьяне «были самые убежденнейшие украинцы-самостийники школы Михновского»[1295]. Они беспрерывно подвозили повстанцам хлеб, сало, яйца, мясо, масло[1296], целыми селами вступали в петлюровское войско. Украинская газета «Відродження» писала, будто украинские бабы «арестовывали» собственных мужей, уклонявшихся от мобилизации в петлюровскую армию, и доставляли их на сборный пункт[1297]. Пусть, мол, воюют!

Со всех концов Украины пошли известия о переходе гетманских войск на сторону восставших. На Черниговщине власть Директории признала серожупанная дивизия, Харьков заняли войска Запорожского корпуса. Его командир, полковник Петр Болбочан, вскоре контролировал уже большую часть Левобережной Украины. Правобережная Украина тоже почти вся приняла сторону Петлюры. В Подолии к Петлюре перешел дисциплинированный и прекрасно вооруженный корпус генерала Ярошевича, одна из немногих настоящих украинских боевых частей. Если верить гетманскому министру Рейнботу, Скоропадскому изменил даже начальник штаба полковник Сливинский: он будто бы отправил «в Белую Церковь „сечевикам“ два или три вагона амуниции, артиллерийской упряжи и ящиков с патронами»[1298].

К 10 декабря маленький отряд сечевых стрельцов и украинских железнодорожников превратился в тридцатитысячный корпус облоги (осадный корпус). С востока на Киев шел запорожский корпус Болбочана, с севера, из местечка Чернобыль, наступал атаман Илько (Илья) Струк.

«Город вставал в тумане, обложенный со всех сторон. На севере от городского леса и пахотных земель, на западе от взятого Святошина, на юго-западе от злосчастного Поста-Волынского, на юге за рощами, кладбищами, выгонами и стрельбищем, опоясанными железной дорогой, повсюду по тропам и путям и безудержно просто по снежным равнинам чернела, и ползла, и позвякивала конница, скрипели тягостные пушки и шла и увязала в снегу истомившаяся за месяц облоги пехота Петлюриной армии»[1299].

Не белая и не гвардия

1

Современный читатель, скорее всего, знает об осаде петлюровцами Киева из романа Михаила Булгакова. Это очень хорошая книга, и несколько страниц «Белой гвардии» перевесят десятки статей и монографий, написанных украинскими и русскими историками.

Из романа Михаила Булгакова «Белая гвардия»: «…у Петлюры на подступах к городу свыше чем стотысячная армия, и завтрашний день… да что я говорю, не завтрашний, а сегодняшний, — полковник указал рукой на окно, где уже начинал синеть покров над городом, — разрозненные, разбитые части несчастных офицеров и юнкеров, брошенные штабными мерзавцами и этими двумя прохвостами, которых следовало бы повесить, встретятся с прекрасно вооруженными и превышающими их в двадцать раз численностью войсками Петлюры…»[1300]

Защитить Киев в декабре 1918-го было невозможно. Да и некого было защищать в Киеве, ведь гетман позорно бежал. Мало того, Алексей Турбин прямо обвиняет Скоропадского, что тот не сформировал вовремя русскую армию и не повел ее на освобождение Украины и Великороссии от большевиков и петлюровцев: «…он набрал бы пятидесятитысячную армию, и какую армию! Отборную, лучшую, потому что все юнкера, все студенты, гимназисты, офицеры, а их тысячи в Городе, все пошли бы с дорогою душой. Не только Петлюры бы духу не было в Малороссии, но мы бы Троцкого прихлопнули в Москве, как муху»[1301].

Получается, трусость и нерешительность гетмана погубила русский Киев. Прекрасный город пришлось отдать во власть монструозным петлюровцам.

Да, гетман Скоропадский не был героем. Он не погиб с винтовкой в руках на пороге собственного кабинета, а действительно переоделся в германский мундир и вместе с немцами покинул Киев. Сходным образом поступил и его друг князь Долгоруков (в романе — Белоруков), последний командующий гетманскими войсками. Но это было только 14 декабря 1918 года, когда в город уже вошли петлюровцы. Большинство сторонников гетмана бежали гораздо раньше.

Еще несколько дней назад город можно было спасти. В ноябре-декабре в Киеве было полным-полно и офицеров, и юнкеров, и студентов, и просто здоровых русских людей, вполне способных стрелять из винтовки и пулемета. Самих винтовок и пулеметов на складах было сколько угодно, патронов к ним — тем более. Так что сформировать пятидесятитысячное войско было не сложнее, чем весной. И офицеров в городе прибыло, и немцы больше не мешали, и причин взяться за оружие хватало. Не гетмана защищать, а русский Киев, великий город, который русские люди так не хотели отдавать «хохлам».

Гетманские власти пытались худо-бедно наладить оборону. Русские офицеры не желали служить в гетманских войсках и слушать команды по-украински, и тогда для них создали офицерские добровольческие дружины. Офицеры-дружинники носили русскую военную форму, над вербовочными пунктами развевались русские трехцветные знамена. По всему Киеву были расклеены огромные плакаты: «Героем можешь ты не быть, но добровольцем быть обязан».

Генерал-майор Лев Кирпичев объявил, будто Киевская добровольческая дружина является частью Добровольческой армии, что, конечно же, было неправдой. То была ложь во спасение. Не хотят воевать за гетмана — пусть воюют за «единую и неделимую Россию». Им выдавали новое обмундирование, подъемные и суточные. Но, получив всё это, «многие офицеры исчезали». Встретить их потом можно было на еврейском рынке, где это обмундирование продавали за еще не обесценившиеся деньги[1302]. В газетах печатали объявления о сборе средств на содержание офицерских дружин. Разумеется, это было мошенничество. Если средства и удавалось собрать, то шли они не на оборону Киева, а на проституток, на рестораны или на дела коммерции.

Поскольку в дружины записывались мало, гетман объявил мобилизацию. Решение правильное, только провести его в жизнь было нелегко, потому что у гетмана почти не осталось, говоря современными словами, силовиков. Немногочисленная державная варта уже разваливалась, а сердюки только номинально были гвардией.

На место разбежавшихся или перешедших на сторону Петлюры сердюков набирали кого попало: хулиганов с киевских окраин — Шулявки и Соломенки, просто городских обывателей, эмигрантов из Совдепии. Так в сердюки попал даже будущий писатель Константин Паустовский. «Буржуазные сынки уклонялись от исполнения своего классового долга», — замечал большевик Антонов-Овсеенко, располагавший надежной агентурной информацией о положении в Киеве[1303].

Всего в распоряжении гетмана было от 6000 до 9000 человек, в том числе от 2000 до 4000 в офицерских дружинах. Но, как писал Павел Скоропадский в своих воспоминаниях, «на фронте считалось по спискам 9000 человек, а на самом деле было всего 800»[1304]. Остальные служили при штабах. Штаб был не только у дружины, но у каждого отдела и даже (внимание, читатели Булгакова!) подотдела дружины. И все штабы были переполнены народом, а вот на фронт послать было некого: «…строевых офицеров — горсть»[1305], — вспоминал боец Киевской добровольческой дружины Роман Гуль. Хуже того, и строевые офицеры не были такими уж героями. Многие поступили на службу, привлеченные довольно большими суточными (40 карбованцев) и социальным статусом защитников города. За пределы Киева выступать они и не собирались. Когда «подотдел» их офицерской дружины вывезли всего лишь на станцию Пост-Волынский (сейчас в городской черте Киева), начался ропот: «…нас, городскую охрану, вывозят за город!.. <…> Зачем?! Куда нас вывезли! С нами нет ни одного начальника, все остались в Киеве!..»[1306] Наконец, проведя день за разговорами, офицеры смирились со своим положением, но, замечает Роман Гуль, «некоторые бесследно скрылись»[1307].

Гетманской армией командовали русские генералы, многие из них были выпускниками академии Генерального штаба. Дружины состояли из кадровых боевых офицеров, почти у всех — опыт мировой войны. Тем больше удивляют бездарность и бестолковость руководства, легкомыслие начальников и подчиненных, полное пренебрежение уставами и даже здравым смыслом. Наступали без разведки, могли устроить ночлег в деревне, не выставив часовых: «„Господин полковник, не выставить ли на всякий случай пост?“ — замечает кто-то. „Э, пустяки. От кавалеристов же разъезды на восемь верст ходят. Ложитесь, господа…“»[1308]

Штабные пьянствовали, но водка лилась рекой и на фронте. Как только офицерам наконец-то выдали продукты, деньги и водку, все перепились. Пили, закусывали, ругали штабное начальство: «Повалились. Заснули. Ночь. Тревога! Крики. Пожар! Всех вызывают. Загорелись аэропланные гаражи. Но из 27 человек нашего подотдела только шесть в состоянии выйти. Остальные пьяны»[1309].

Огромный город обороняло несколько сотен офицеров и юнкеров. Роман Гуль вспоминал, что под Жулянами (тогда пригородная деревня, сейчас район Киева) десять бойцов получили боевую задачу «во что бы то ни стало» оборонять участок в три версты длиной[1310]. Так что Булгаков, описывая злоключения поручика Мышлаевского у станции Пост-Волынский, ничуть не сгустил краски.

В Одессе было немногим лучше, чем в Киеве. В большом и богатом портовом городе тогда насчитывалось до 15 000 офицеров «старой армии». Однако многие из них «являлись в полном смысле деклассированным элементом, предпочитая выгодную и спокойную службу в ресторанах и кафе какой бы то ни было боевой деятельности. Начальник этого воинства генерал Леонтович стоял во главе офицерского игорного клуба, пользовавшегося скверной репутацией»[1311]. Василий Шульгин с сомнением оглядывал защитников города: «Говорят по-русски… Культурные лица как будто, но общий вид — растрепанный… Дисциплина слабая. Глаза — усталые, измученные, винтовки в руках, папироски в зубах <…>. Ясно, что это — наши… Но ясно и то, что с ними уже что-то случилось…»[1312]

Но именно в Одессе петлюровцам всё же дали отпор. Нашлось несколько пассионарных людей, которые сумели организовать русские силы. Это были генерал-майор Алексей Гришин-Алмазов, сам Шульгин и друг Шульгина французский капитан Эмиль Энно, исполнявший обязанности французского консула в Одессе. Невеста Энно Елена Погребакская была пламенной русской патриоткой и страстно ненавидела «украинствующих». Под ее влиянием и влиянием Шульгина Энно стал русофилом и сам начал служить русскому делу. Над гостиницей «Лондонская», где Энно устроил свою резиденцию, подняли французский и русский флаги, прилегающие улицы и часть порта объявили французской зоной. «Так мы обвели себя заклинанием против надвигавшейся нечистой (жовто-блакитной) силы…» — писал Шульгин[1313]. Петлюровцы не решились ее занять — не ссориться же с могущественной Францией? Во французскую зону начали прибывать русские добровольцы, готовые бороться против Петлюры. Командование ими принял Гришин-Алмазов. Вскоре в его распоряжении оказались даже броневики и артиллерия. Французы высадили в Одессе свой десант и поддержали русских огнем корабельной артиллерии. Несмотря на такую помощь (а на стороне русских были не только французы, но и польские легионеры), бой с петлюровцами оказался исключительно тяжелым, а победа стоила русским больших потерь. Но украинцев заставили оставить Одессу.

2

В Киеве же не было ни французского десанта, ни такого решительного командира, как Алексей Гришин-Алмазов. Парадоксально звучат слова гетмана Скоропадского, будто в его державе не хватало хороших офицеров. Хорошие офицеры подались на Дон или на Кубань, сражаться против красных.

Следует уточнить. Украина в 1918 году была для многих пассионарных и патриотически настроенных русских офицеров перевалочной базой на пути из ненавистной Совдепии на белый Дон, на белогвардейскую Кубань. Украине они в большинстве своем служить в самом деле не хотели, не желали учить ненавистную и совсем не рiдну для них мову. Эти офицеры охотно вступали в ряды настоящей, не литературной белой гвардии. Так, храбрый гусарский офицер Иван Барбович жил в Харькове. Гетман произвел его в генерал-хорунжие (чин украинской армии, соответствующий генерал-майору), но Барбович не хотел служить гетману и, когда представилась возможность, набрал себе кавалерийский отряд и отправился на соединение с Добровольческой армией. Там он станет одним из лучших кавалерийских командиров. Еще прежде уехал к белым генерал-майор Василий Кирей, участник штурма «Арсенала». Граница с «белоказачьим» Доном была открыта. Все желающие могли уезжать на Дон и далее на Кубань, а не ждать, когда Деникин или Краснов придут и спасут их от «большевиков и украинцев».

Были и такие, кто служил в гетманской армии, но при падении режима решил пробиваться к белым. В Екатеринославе располагались 8-й корпус гетманской армии и местная офицерская дружина. Сам город тогда был поделен между законной гетманской властью, еврейской самообороной и немцами. К Екатеринославу уже подходили петлюровцы. Местные большевики и воевавшие неподалеку махновцы тоже были уверены, что наступает их время.

Офицеры сошлись на митинг, где с речью выступил командир Новороссийского полка Гусев: «Я веду мой полк на соединение с Добровольческой армией. Кто хочет умереть честно и со славой, пусть присоединится к Новороссийскому полку; кто же хочет бесчестно умирать в подвалах Чека, пусть немедленно покинет казармы. Митинг окончен». Ночью этот полк, остатки 8-го корпуса, офицерская дружина, бронедивизион, батарея из четырех оружий и другие части (всего до 1000 человек) покинули город. 2 января нового 1919 года они достигли Перекопа[1314]. Из этих войск сформируют 34-ю дивизию и 34-ю артиллерийскую бригаду, что будут воевать в составе Вооруженных сил Юга России. Эти офицеры, вне всякого сомнения, — подлинная белая гвардия.

Весной 1918-го полковник Дроздовский со своими соратниками совершил беспримерный переход с развалившегося Румынского фронта на Дон. Он, конечно, истинный белогвардеец, один из символов Белого движения. И несколько тысяч офицеров и юнкеров, что в феврале 1918 года отправились в ставший легендарным Ледяной поход, — это настоящая белая гвардия. Рабочие Ижевского и Воткинского заводов, поднявшие восстание против большевиков, тоже самые настоящие белогвардейцы, хотя они не носили ни шашек, ни золотых погон, ни дорогих офицерских мундиров.

А можно ли считать белогвардейцами тысячи офицеров, что умело уклонялись от мобилизации, не поддавались на агитацию генерала Кирпичева и равнодушно или насмешливо рассматривали плакат «Героем можешь ты не быть, но добровольцем быть обязан»? Они вели такую жизнь, к какой привыкли за несколько месяцев немецкой оккупации. Ходили в театр слушать венские оперетки — мода на них не проходила все годы мировой войны. Или отправлялись на Никольскую, где в фешенебельном ресторане пел Александр Вертинский. «На скетинг-ринге катались на роликах волоокие киевские красавицы и гетманские офицеры. Развелось много игорных притонов и домов свиданий. На Бессарабке открыто торговали кокаином и приставали к прохожим проститутки-подростки. <…> Казалось, что Киев надеялся беспечно жить в блокаде. Украина как бы не существовала — она лежала за кольцом петлюровских войск»[1315]. Пир во время чумы продолжался. Молодой Михаил Булгаков, несмотря на грозное военное время, ходил в синематограф со своей прелестной двадцатишестилетней женой Татьяной Лаппой: «Раз шли — пули свистели прямо под ногами, а мы шли!»[1316] — вспоминала Татьяна. По Крещатику спешили куда-то хохочущие «шикарные дамы со спекулянтами и офицерами в блестящих формах»[1317]. Так неужели «офицеры в блестящих формах» — это тоже белая гвардия?

Горе побежденным

1

Большевики оценивали боеспособность гетманских войск как «ничтожную»[1318]. Петлюровцы были того же мнения. Винниченко с презрением писал о боевых качествах армии Скоропадского: «Гетманское офицерство было неорганизованным, слабодушным и трусливым. Оно могло успешно воевать только в шинках да за спиной немецкого штаба. Те офицерские „корпуса“, что были под командованием русских генералов, разбежались бы от первых звуков стрелецких пушек»[1319].

12 декабря немцы заключили соглашение с Петлюрой: они должны были оставить гарнизонную службу и отправиться в Киев, в свои казармы. Над казармами вывесить белые флаги и не мешать украинской армии.

Известие о том, что немцы уходят с позиций, потрясло последних русских защитников Киева.

«— Wohin? Wohin? (Куда? Куда?) — спрашивали немцев.

— Nach Hause! Nach Hause! (Домой! Домой!) — радостно отвечали немцы и махали руками русским»[1320].

В свои силы киевляне уже давно не верили. Как весной надеялись на приход немцев, так теперь надеялись на союзников. Ждали англичан и французов, сербов и греков. Киевские газеты поддерживали эту веру, сообщая утешительные известия о французских крейсерах на рейде Одессы, о ротах сенегальцев, которые будто бы идут на Киев. В гостинице «Континенталь» уже готовили номера для французских офицеров.

Вера в техническую мощь Запада была абсолютной, слепой до фанатизма: «Различные „осведомленные“ беженцы клялись, что у союзников имеются ультрафиолетовые лучи, которыми они могут в течение нескольких часов уничтожить и „красных“, и „самостийников“»[1321], — вспоминал Илья Эренбург. Но у союзников лучей не было, как не было и желания умирать за русских.

Интервенция стран Антанты уже начиналась, однако масштабы оказались ничтожными. Напрасно боялись ее большевики, зря надеялись на нее белогвардейцы и гетманцы. Позднее, уже весной 1919 года, Виктор Рейнбот, бывший гетманский министр, попал в район расположения одной из французских частей в Румынии, неподалеку от границы с охваченной Гражданской войной Украиной: «Среди группы, состоявшей преимущественно из алжирцев, оказался очень толковый, слово-охотливый сержант. По его словам, не могло быть и речи о каких-либо движениях вглубь Украины для участия в Гражданской войне. Мы, говорил сержант, отвоевали свое. Война нами выиграна, наши войска во Франции ликуют победу среди своего родного народа, они дышат полным счастьем, а мы, мы должны были подчиниться приказу и плыть не на родину, а еще дальше опять в чужую, холодную, снежную страну на новые терпения, на новые лишения, на новый тяжкий труд; на новом фронте мы должны были жертвовать своею жизнью. Объясните же нам, зачем, за что? Во имя чего мы, наиболее исстрадавшиеся по родине, наиболее претерпевшие душою, наиболее усталые, были брошены на берег Черного моря для новой войны»[1322].

За мнением одного этого французского сержанта стояли миллионы людей. Английские и французские рабочие на родине бастовали, требовали возвращения войск из России. Левые партии были почти все против интервенции: русская революция — дело русских, зачем нам вмешиваться? Дальновидные люди вроде Черчилля или Клемансо после войны теряли влияние и поддержку. В крайнем случае, даже признавая необходимость бороться с большевизмом, англичане и французы переложили эту борьбу на самих русских, а также на поляков, эстонцев, латышей. Снабжать оружием они были готовы, но погибать в сражениях с большевиками или махновцами не собирались.

2

13 декабря Петлюра начал артподготовку, 14 декабря — штурм города. Сопротивления практически не было. Остатки офицерских дружин отступали по Брест-Литовскому шоссе. Некоторым удалось скрыться, раствориться среди улиц, разойтись по домам. Другие отошли к самому центру города и собрались, по иронии судьбы, в здании Педагогического музея, том самом, где в 1917-м заседала Центральная рада. Дом окружили петлюровцы, и в тот же день он превратился в тюрьму для русских офицеров. Их не расстреливали и не пытали: немцы все-таки сделали доброе дело — взяли на себя охрану Педагогического музея и не допустили кровопролития. В этой импровизированной тюрьме оказалось от 1000 до 2000 офицеров и юнкеров. Там сидели не только бывшие защитники Киева, но и офицеры, не участвовавшие в обороне. Просто многие решили, будто надо опять-таки зарегистрироваться у новой власти. В конечном счете эти чрезмерно законопослушные оказались правы. Да, сидеть в тюрьме было несладко и небезопасно. Однажды в здании произошел сильный взрыв, от которого на головы узников рухнул стеклянный купол. Петлюровцы не стали расследовать теракт, а обвинили в нем самих офицеров. Однако большинство всё же осталось в живых. Сначала их спасли немцы, затем за узников заступились представитель Добровольческой армии в Киеве генерал-лейтенант Ломновский, сам Деникин и даже французы. Самым ловким и зажиточным заключенным удалось выкупиться, освободиться. Остальные дождались депортации в Германию, а уже из Германии одни отправились к Деникину, другие — под Псков, в армию генерала Юденича.

А как же бои за Киев, которые мы знаем по роману Булгакова? Как же подвиг и героическая смерть полковника Най-Турса? Как же броневики, которые Шполянский (Виктор Шкловский) привел в негодность, засыпав сахар в бензобаки?

Сахар был. Шкловский, по всей видимости, не приврал. Он действительно служил командиром бронедивизиона в армии гетмана и вывел из строя броневики. Вениамин Каверин как-то спросил Шкловского: зачем он это сделал? Тот не ответил. А между тем Шкловский действовал так, как действовал бы петлюровский диверсант: подрывал обороноспособность гарнизона, выводил из строя грозное и эффективное в уличных боях оружие. Только петлюровцам и большевикам могла быть выгодна такая акция. Но петлюровцы не имели ни разведки, ни диверсантов. Зато диверсанты вполне могли быть у большевиков. Большевики и прежде помогали врагам гетмана, теперь их тайная помощь петлюровцам была вполне оправданна и логична. Эта версия не противоречит установленным фактам. Более того, только она и объясняет странный поступок Шкловского.

А вот уличных боев практически не было. 14 декабря состоялся только один настоящий бой между петлюровцами и русскими. Бой дал украинцам граф Федор Артурович Келлер с несколькими офицерами и юнкерами.

Келлер был популярным генералом: герой мировой войны, возможно, лучший русский кавалерийский командир своего времени. Вспомним легендарный бой под Ярославицами — крупнейшее кавалерийское сражение Великой войны, выигранное графом Келлером и его конницей.

Келлера любили и за победы, и за чудачества, которые напоминали чудачества Суворова, и за скромность. Генерал много лет носил одну и ту же шинель. Он был убежденным монархистом и русским имперцем, не признававшим никаких украинцев, а в Киеве 1918-го это тоже очень нравилось. Граф не разделял политических убеждений генерала Деникина, который упорно не хотел сделать возрождение монархии идеологией Добровольческой армии. И все же Келлер признал власть Деникина. Он также согласился возглавить новую белогвардейскую армию, формирование которой начиналось во Пскове. К службе в этой Северной армии[1323], нацеленной на большевистский Петроград, и готовился Келлер, когда гетман предложил ему возглавить вооруженные силы Украинской державы, пообещав большую власть и большие деньги на организацию обороны. Это было еще 17 ноября 1918 года. Келлер предложение принял. Он был уверен, что сможет навести порядок в Киеве и разгромить Петлюру. Однако продержался он в своей должности только десять дней. Скоропадский ли отправил его в отставку, или сам Келлер не пожелал служить дальше, — эти вопросы и сейчас остаются дискуссионными. Возможно, гетман просто испугался слишком популярного, властного и неуправляемого командира, который и его, Скоропадского, оттеснит на второй план. К тому же Келлер требовал больших полномочий и, не получив их, отказался от службы: «…считаю, что без единой власти в настоящее время, когда восстание разгорается во всех губерниях, установить спокойствие в стране невозможно…» — был убежден Федор Артурович.

Как бы там ни было, граф уже был частным лицом, жил в своем особняке и продолжал готовиться к службе в Северной армии. Он создал ее штаб, который размещался в Михайловском монастыре. И когда Петлюра начал штурм Киева, только Келлер с небольшим отрядом своих штабных офицеров и юнкеров обстрелял один из петлюровских отрядов. Увидев же, что борьба за город проиграна, Келлер приказал юнкерам сорвать погоны и другие знаки различия и спасаться, бежать на Подол — единственную часть города, еще не захваченную петлюровцами. Приказ, невиданный в истории русской армии. Такой же приказ отдаст булгаковский Най-Турс в «Белой гвардии» и полковник Турбин в «Днях Турбиных». Смысл приказа понятен: граф Келлер решил спасти жизни доверившихся ему людей. Сам он тоже мог спастись. Немцы предлагали Келлеру, по примеру Скоропадского, переодеться в германский мундир и покинуть город. Но гордый граф отказался.

Келлер не погиб в перестрелке, как Най-Турс, а уехал к себе домой. Вскоре его арестовал петлюровский подполковник Тимченко и отобрал у него георгиевскую саблю. Саблю передали Петлюре в качестве почетного трофея.

Образ врага

В петлюровской армии были и хорошо подготовленные, дисциплинированные сечевые стрельцы, и настоящие разбойники и погромщики. Но именно в ноябре — декабре 1918-го петлюровцы обрели свою страшную славу, которую они заметно приумножат в наступающем 1919 году.

Отряд из тридцати трех русских офицеров остановился в селе Софиевская Борщаговка, разместились по хатам, не разведав хорошенько, что село уже занято петлюровцами. Офицеров схватили и расстреляли, а селяне вдоволь поглумились над трупами: «На путях собралась толпа, обступили открытый вагон: в нем навалены друг на друга голые, полураздетые трупы с отрубленными руками, ногами, без головы, с распоротыми животами, выколотыми глазами… некоторые же просто превращены в бесформенную массу мяса»[1324].

Киевляне с ужасом смотрели на обезображенные трупы. Образ петлюровца как самого жестокого, беспощадного, звероподобного врага надолго утвердился в сознании русского человека. И сто лет спустя современный русский писатель выведет имя «петлюровец» не от Симона Петлюры, а от слова «петля»: «Петлюра — всем петля»[1325].

А украинские газеты тогда же, в декабре 1918-го, описывали злодеяния русских добровольцев, карателей, бойцов офицерских дружин. Газета «Відродження» («Возрождение») рассказывала, что пленных повстанцев добровольцы избивали шомполами — так пытались выбить из пленных сведения об украинской армии. Потом их окатывали водой, приводили в чувство. Если пленные по-прежнему отказывались говорить, их избивали снова. Случалось, что и до смерти: «Труп такого человека являл собой нечто страшное. Все тело было исполосовано шомполами, от которых оставались полосы запекшейся крови»[1326].

И можно было бы списать это на вражескую пропаганду, но вот русский белогвардеец Роман Гуль с сожалением подтверждает достоверность этих сообщений. 14 декабря 1918-го он вместе с другими защитниками Киева оказался запертым в здании Педагогического музея. Там можно было читать украинскую прессу. В газете «Відродження» он прочитал о крестьянине, у которого каратели вырезали язык: «Здесь же, в музее, сидело довольно много таких карателей, не стеснявшихся рассказывать о своих подвигах. „Новая Рада“ приводила факты грабежей добровольцев. И тут же, в музее, приходилось узнавать, что она не лгала»[1327]. Но так уж устроен человек: свои преступления, преступления своих близких, своих соплеменников и соотечественников он легко забывает, о чужих же помнит очень долго.

«Пан куренный взмахнул маузером, навел его на звезду Венеру, повисшую над Слободкой, и давнул гашетку»[1328]. Это одна из первых фраз начатого, но не дописанного романа Михаила Булгакова «Алый мах». Глава из этого романа была напечатана берлинской эмигрантской газетой «Накануне». Символика очевидна, для Булгакова, пожалуй, даже несколько прямолинейна: похожий на «елочного деда» петлюровский офицер расстрелял из маузера богиню любви и красоты или даже саму любовь и красоту. Редкий в русской литературе образ абсолютного зла.

В «Белой гвардии» Булгаков писал тоньше, но петлюровцев изображал так же зло, беспощадно, смешивая национальную ненависть с классовой: «…местные мужички-богоносцы Достоевские!.. у-у… вашу мать!»[1329] — злится Мышлаевский.

Да, в том числе и классовой. Революция стала величайшим разочарованием для тысяч русских интеллигентов. Оказалось, что проклятые и оплеванные «прогрессивной» интеллигенцией авторы сборника «Вехи» были правы. Царский режим штыками охранял мир и благополучие университетской профессуры, студентов, либеральных земцев. Но в глазах мужика все эти господа в очках, пенсне и моноклях были теми же ненавистными барами, панами. Не стало царского режима — на штыки подняли самих интеллигентов. Мужик из «страдающего брата» превратился в погромщика и убийцу.

Разочарование в народе, который оказался таким «злым», «грубым», «неблагодарным», было едва ли не всеобщим. Даже академик Вернадский в своих дневниковых записях склоняется к социальному расизму и признаёт правоту расиста Гобино, мыслителя уже тогда просто одиозного: «Идеи Гобино не так уж неверны, — пишет Вернадский. — Равенство людей — фикция, и, как теперь вижу, фикция вредная. В каждом государстве и народе есть раса высшая, творящая творческую созидательную работу, и раса низшая — раса разрушителей или рабов. Несчастие, если в их руки попадает власть и судьба народа или государства. Будет то, что с Россией. Нация в народе или государстве состоит из людей высшей расы. Демократия хороша, когда обеспечено ею господство нации. А если нет? Равенства нет, и надо сделать из этого выводы»[1330].

Но Вернадский еще сомневался, а Булгаков уже убежден в собственной правоте. Шариков будет прямым литературным потомком дворника из «Белой гвардии», что чуть было не схватил, не погубил Николку Турбина. Интересно, что этот дворник лишен этнографических украинских черт. И разговор с ним возможен только один: «Желто-рыжий дворник, увидавший, что Николка вооружен, в отчаянии и ужасе пал на колени и взвыл, чудесным образом превратившись из Нерона в змею:

— А, ваше благородие! Ваше…»[1331]

С петлюровцами и такой разговор невозможен. Это не шариковы, это монстры, отвратительные чудовища: «За первым батальоном валили черные в длинных халатах, опоясанных ремнями, и в тазах на головах, и коричневая заросль штыков колючей тучей лезла на парад»[1332].

Длинные халаты (в «Алом махе» они названы больничными халатами), как ни странно, не выдумка писателя. 2-й курень синежупанного полка действительно носил темно-синие больничные халаты. Синежупанный полк был набран из солдат 1-й и 2-й «синежупанных» дивизий, сформированных немцами из военнопленных украинцев. Немцы распустили эти дивизии еще в апреле 1918-го, большинство солдат разбрелись по домам. В ноябре — декабре 1918-го несколько сотен бывших синежупанников примкнули к повстанцам. Петлюра велел сформировать из них полк, но сформировали только курень, то есть батальон (большинство синежупанников остались сидеть дома, на полк солдат просто не хватило). Второй курень пришлось формировать из других повстанцев. Крестьянскому войску Петлюры не хватало обмундирования, а потому второй курень и одели вместо шинелей или жупанов в больничные халаты. Их шили тоже из темно-синего сукна. «Тазами на головах» Булгаков назвал вовсе не немецкие, а французские каски, которые носили солдаты второго куреня[1333].

Все украинское, национальное выглядит у Булгакова отталкивающим. Даже украинский народный музыкальный инструмент отвратителен: «Страшные, щиплющие сердце звуки плыли с хрустящей земли, гнусаво, пискливо вырываясь из желтозубых бандур с кривыми ручками»[1334].

Петлюровцы страшны все вместе на петлюровском параде, но по отдельности каждый из них еще страшнее, еще гаже. Трое грабителей, явившихся к Василисе, строго говоря, не петлюровцы. Это всего лишь бандиты, очевидно, откуда-то с Подола. Однако они грозят фальшивым петлюровским мандатом, разговаривают на смеси русского с украинским и называют себя «казаками» («Выдай казаку носки»). Они часть того же петлюровского мира, мира босхианских чудовищ. Один походит на волка, а не на человека. Другой, долговязый гигант, «румян бабьим полным и радостным румянцем». Третий — сифилитик, разлагающийся живой труп «с провалившимся носом, изъеденным сбоку гноеточащей коростой, и сшитой и изуродованной шрамом губой»[1335].

Если мы даже прибавим к «Белой гвардии» и «Алый мах», и рассказ «Я убил», все равно найдем разве что один более-менее симпатичный образ. Это тридцатилетняя красавица Явдоха, столь привлекательная, что даже стареющий Василиса едва удерживается, чтобы не прикоснуться к ней. Но прелесть этой обольстительной женщины — инфернальная, сатанинская. Настоящая киевская ведьма: «Явдоха вдруг во тьме почему-то представилась ему голой, как ведьма на горе»[1336]. А раз так, то прекрасная Явдоха могла бы обернуться и отвратительным чудовищем вроде панночки из «Вия». Булгаков умел учиться у Гоголя, да и в демонологии разбирался отлично.

Но если таковы рядовые, второстепенные петлюровцы, то кто же такой сам «главный атаман»? Имя Петлюры только в «Белой гвардии» встречается 71 раз, однако образ его — неясный, размытый, нечеткий. Какой-то бритый человек, который болтается в своем салон-вагоне, «как зерно в стручке». И все-таки Булгаков находит ему место в сатанинской иерархии: «…в городскую тюрьму однажды светлым сентябрьским вечером пришла подписанная соответствующими гетманскими властями бумага, коей предписывалось выпустить из камеры № 666 содержащегося в означенной камере преступника. Вот и все. Вот и все! И из-за этой бумажки, — несомненно, из-за нее! — произошли такие беды и несчастья, такие походы, кровопролития, пожары и погромы, отчаяние и ужас… Ай, ай, ай! Узник, выпущенный на волю, носил самое простое и незначительное наименование — Семен Васильевич Петлюра»[1337].

«Антихристу» Петлюре Киев будет отдан на 47 дней. Михаил Булгаков, сын преподавателя духовной академии, хорошо знал Святое Писание. Если уж номер камеры отсылает к Откровению Иоанна Богослова, то и образ Петлюры до самого конца будет связан со зверем из Апокалипсиса.

P. S. История о том, как Шариков расстрелял Булгакова

Среди пленных, захваченных петлюровцами во время похода на Киев, был и некто Андрей Васильевич Булгаков, уроженец Харьковской губернии. Михаилу Афанасьевичу он, очевидно, только однофамилец. О жизни его мало что известно. Вероятно, принадлежал к «бывшим». Петлюровцы его не замучили, он вышел на свободу и проживал в Киеве до 1920 года, когда город снова заняла Красная армия. Булгакова арестовали, допросили в особом отделе 12-й армии и отправили в концлагерь — до окончания Гражданской войны. И ему еще повезло — некоторых помещали в концлагерь «до победы мировой революции».

В новой советской стране Андрей Васильевич Булгаков начал новую жизнь: трудился на Нижнетагильском металлургическом заводе. Но дурное социальное происхождение все же погубило Булгакова. В 1937-м его арестовали, заставили признаться, будто он является «участником офицерско-фашистской организации» и систематически совершал «вредительски-диверсионные акты». 15 октября 1937 года А. В. Булгаков был приговорен к расстрелу тройкой при управлении НКВД. Здесь интересна фамилия человека, подписавшего смертный приговор: лейтенант госбезопасности Шариков[1338].

Марш крестьянской революции, или Петлюра на белом коне

Третий раз за год Петлюра брал Киев. Теперь не в авангарде германских войск, а во главе Украинской республиканской армии. Это событие стало легендарным, и жители Киева вольно или невольно превратили его в миф. «Петлюра не обманул ожиданий киевских горничных, торговок, гувернанток и лавочников. Он действительно въехал в завоеванный город на довольно смирном белом коне, — вспоминал Константин Паустовский. — Коня покрывала голубая попона, обшитая желтой каймой. На Петлюре же был защитный жупан на вате. Единственное украшение — кривая запорожская сабля, взятая, очевидно, из музея, — била его по ляжкам. Щирые украинцы с благоговением взирали на эту казацкую „шаблюку“, на бледного припухлого Петлюру и на гайдамаков, что гарцевали позади Петлюры на косматых конях»[1339].

Паустовский несколько напутал. Петлюра и вправду гарцевал на белом коне, но это было позднее, на параде, устроенном в честь взятия Киева. А вступил Петлюра в Киев не один, а вместе с другими членами Директории. Было это так.

Город уже третий день находился под властью Украинской Народной Республики. Управлял им командующий осадным корпусом Евген Коновалец, ставший временным комендантом города. К встрече Петлюры, Винниченко и их коллег хорошо подготовились. Вокзал был украшен украинскими флагами и гирляндами зелени, землю застелили коврами. Делегаты от украинских общественных организаций приветствовали Петлюру, Винниченко, Андриевского, Швеца. На серебряных подносах вынесли хлеб-соль и букеты живых цветов. Кричали: «Слава республиканской Директории!» Несколько оркестров и хор рабочих (робітничий хор) исполнили в честь победителей старинную народную песню «Слава нашим козаченькам!». Автомобиль доставил этих «козаченек» на Софийскую площадь, где перед памятником Богдану Хмельницкому уже были выстроены войска: пехота, конница, пулеметчики, артиллеристы. Из Софийского собора вышло духовенство, и начался торжественный молебен[1340]. Петлюра любил такие молебны, а Винниченко ненавидел, но праздника портить не стал. И только потом, после молебна, начался парад. Петлюра пересел на коня и красовался на глазах не только украинцев, но и русских, что решились прийти на парад — посмотреть на чужое торжество. Очевидно, именно тогда Петлюре поднесли и драгоценный трофей — георгиевскую саблю генерала Келлера, конфискованную при аресте героя прошедшей мировой войны.

Номера гостиницы «Континенталь», заботливо приготовленные для французских офицеров, достались петлюровцам. Сам главный атаман не погнушался поселиться в одном из номеров. Петлюра любил власть и почет, но был равнодушен к роскоши, и дворец гетмана достался Владимиру Винниченко. Сын сельского батрака поселился в генеральских покоях.

Армия Украинской Народной Республики была настоящим крестьянским войском, притом революционным. На многих красных флагах была надпись: «За владу рад!» («За власть Советов!»)[1341] Украинцы, встречавшие Петлюру и Винниченко на вокзале Киева, цепляли на шапки, на рукава и на грудь не только национальные (желто-голубые), но и красные ленты[1342]. Александр Бармин, будущий советский разведчик и дипломат, оставил интересные воспоминания о петлюровцах в Киеве: «Я ожидал увидеть кавалерийские эскадроны в украинской форме, но с удивлением увидел тысячи саней и подвод, на которых двигались взбунтовавшиеся крестьяне. Толпа крестьян смешалась с солдатами без каких-либо знаков различия. Многие были опоясаны крест-накрест пулеметными лентами, за поясом у многих были гранаты. Эта толпа была вооружена самым невообразимым оружием от мушкетов до примитивных пик. На некоторых крестьянских повозках были установлены пулеметы. В толпе было немало женщин и детей, они маршировали под звуки аккордеона и пели песни. Среди флагов, которые несла толпа, было намного больше красных флагов, чем желто-голубых. Наблюдая, как этот людской поток разливался по улицам Киева, мы поняли, что это было не просто возвращение Петлюры. Это шла крестьянская революция»[1343].

Вопреки опасениям обывателей и возникшим позднее мифам и легендам, в Киев петлюровцы вступили сравнительно спокойно. Грабежи и убийства еще не начинались. Так же спокойно петлюровцы взяли и Екатеринослав. Они удивили жителей этого почти европейского города музейными жупанами и казацкими прическами (чубами), пели украинские народные песни и пили горилку, однако «никого не обижали»[1344].

Киев жил своей жизнью и при Петлюре. Работал не только кинематограф, но и банки, рестораны, театры. В Государственном народном театре Панас Саксаганский ставил популярнейшие тогда спектакли: комическую оперу Гулака-Артемовского «Запорожец за Дунаем», трагикомедию Квитки-Основьяненко «Сватанье на Гончаровке», драму Карла Гуцкова «Уриэль Акоста». Зрители шли в театр на Большой Васильковской улице, как будто в мирное время. На сцене Украинского театра давали оперу Миколы Аракса «Катерина» (по одноименной поэме Шевченко). Театром руководил сам Микола Садовский. В зале Купеческого собрания выступала художественная капелла знаменитого Григория Давидовского. Лесь Курбас ставил «Царя Эдипа» в Молодом театре. Начала работать созданная при гетмане Академия наук. Степан Прокофьевич Тимошенко занимался организацией первого на Украине академического института — института технической механики.

Однако образцовый порядок в городе Петлюра и Винниченко установить не смогли. Очень скоро выяснилось, что новой власти не хватает профессиональных администраторов. На местах положение было еще хуже, чем в Киеве: «В учреждениях, управляемых петлюровцами, господствовала полная бестолковщина, — вспоминал профессор Екатеринославского университета Игренев. — Одно учреждение не подозревало о существовании другого; каждое ведомство в отдельности непосредственно сносилось с Киевом. Ежедневно публиковались приказы о мобилизации, которые в тот же вечер отменялись. Так, по крайней мере раз пять объявлялась мобилизация студенчества и ни разу не приводилась в исполнение»[1345].

Сам Петлюра позднее в письме к Всеволоду Петрову, назначенному начальником Генерального штаба армии УНР, призна́ет: организация «наших национальных сил, национальной дисциплины и подготовки, а также умения управлять государственными делами» так плохи, что не удалось ни «перебороть деструктивные элементы нации», ни «овладеть всей территорией, населенной украинской нацией…»[1346]

Государственным языком остался, разумеется, украинский, но теперь начали увольнять чиновников, которые за весь период гетманата так и не удосужились научиться писать и говорить на мове. Эта мера только ухудшила и без того дурное управление. Снова начали борьбу против русских вывесок, будто Украинская республика не имела других врагов: «Гайдамаки <…> ходили по Крещатику со стремянками, влезали на них, снимали все русские вывески и вешали вместо них украинские»[1347]. Если верить Паустовскому, русских это уже не злило, не возмущало, а только веселило.

Первые действия Директории были на удивление гуманны. Еще III универсал отменил смертную казнь. Директория восстановила УНР, а с нею и действие универсала. Уже 18 декабря новые власти осудили самосуды, расправы над офицерами и объявили амнистию «политическим противникам». Пускай не местные едут за пределы Украины и служат, кому хотят, а местные могут оставаться, никто их не тронет. Наказанием им будет только моральное осуждение: «Позор пусть будет офицерам наказанием, высокой платой — развенчание ореола „добровольчества“, милосердие победителей пусть будет тяжким укором»[1348].

Во главе правительства Винниченко и Петлюра поставили бывшего учителя словесности Владимира Чеховского. Исаак Мазепа назовет его «Алешей Карамазовым на посту премьер-министра»[1349]. Еще при гетмане Чеховский занимал важный пост в Министерстве вероисповеданий, когда министром был Василий Зеньковский. Чеховский не забыл своего прежнего начальника и предупредил Зеньковского, чтобы тот «первые дни не ночевал дома», потому что в «первые дни нужно беречься», а в дальнейшем-де ничто уже не будет угрожать[1350]. Зеньковского это и растрогало, и напугало: оказалось, новая власть настолько слаба, что не может защитить даже тех, кого действительно хочет спасти.

Вскоре после взятия Киева петлюровцами был арестован архиепископ Евлогий. Его привели в гостиницу «Версаль», превращенную в тюрьму. Телефонная будка заменила Евлогию камеру, нечто вроде современного КПЗ. Правда, будка была совсем не такая, какие помнят современные читатели. Там стоял даже диван. В нетопленой комнате «с грязным, мокрым от нанесенного сапогами снега полом сидели хохлы в шапках и допрашивали арестованных». Вечером к арестованному пришел Александр Лотоцкий, вновь назначенный министром исповеданий. Он был приветлив с Евлогием: «Не послушались вы меня, очень уж вы были рьяный, и вот… — с укоризной сказал он. — Но я к вам с уважением, хоть мы с вами и боролись. Не волнуйтесь. С вами случилась маленькая неприятность, я сейчас съезжу в комендатуру, все устрою — и вернусь»[1351]. Но министр в УНР, видимо, оказался менее влиятельной персоной, чем мелкие чинуши из комендатуры. Лотоцкий не сумел добиться освобождения архиепископа и не вернулся. Более того, вскоре был арестован и митрополит Киевский и Галицкий Антоний (Храповицкий).

Между тем об аресте Евлогия и Антония стало известно. Украинские газеты открыто глумились над некогда грозными архиепископами. Киевская газета «Відродження» печатала сатирические стихи о них. Евлогий будто бы предлагает переметнуться к победившим украинцам:

Антоне, брате,

Та ми ж — волинці:

І демократи,

І… українці!

Но газетный Антоний мрачно отвечает:

Та всякий знає,

Що ми робили,

І пам’ятає —

Кого любили…

Газетный Евлогий возражает: важно не кто кого любит, а наша надежда на власть:

Любовь — це зрада,

Юнацька мрія,

Для нас же влада

Тверда надія!

Но Антония не переубедить, как не переубедить и памятливых украинцев:

Капут… Спускайся…

Не вірят люде…[1352]

На самом деле оба русских архиерея держались в петлюровском плену достойно, перед властями не лебезили и в украинцы не записывались. Вскоре Антония и Евлогия увезут в Галицию, а затем еще дальше — в Польшу.

Святым отцам все же повезло, потому что в Киеве шли уже не только аресты, но и убийства. Арестованного графа Келлера ночью с 20 на 21 декабря повезли из монастыря в Лукьяновскую тюрьму. Вместе с ним везли и его ближайших соратников — полковника Пантелеева и штаб-ротмистра Иванова. По дороге все трое были застрелены. По легенде, это произошло у самого памятника Богдану Хмельницкому на Софийской площади, хотя трудно поверить, что убийцы выбрали столь заметное место. Петлюра, Коновалец и все власти УНР категорически отрицали причастность к убийству. Возможно, они не врали. Арестованный Келлер ничем не мог повредить Петлюре. Более того, в отличие от Винниченко, Петлюра не оставлял надежду на сотрудничество с белыми в борьбе против большевиков, так что гибель графа Келлера просто показывает атмосферу всеобщего беззакония, которая установилась тогда в Киеве. Не случайно слово «петлюровец» зимой 1918–1919 станет синонимом слова «бандит». Когда представители УНР начнут переговоры с французскими военными и дипломатами, те потребуют, чтобы Петлюра был отстранен от власти. Его имя будет прочно ассоциироваться с убийствами, грабежами и погромами.

Листопадова революция

Но вернемся ненадолго в октябрь — ноябрь 1918-го. Пока Украинская держава гетмана Скоропадского доживала последние недели, в соседней стране появилось новое украинское государство. Первоначально оно даже называлось так же — Украинская держава, но вскоре получило название, под каким и осталось в истории, — Западно-Украинская Народная Республика.

Последний австрийский император Карл надеялся спасти Австро-Венгрию, преобразовав империю в федерацию или даже в конфедерацию — «союз свободных народов». Карл Габсбург издал свой манифест к народам Австрии (Венгерского королевства он не касался). В истории этот документ известен как Манифест о народах (Volkermanifest).

«Австрия должна стать, в соответствии с желаниями ее народов, государством федеративным, где каждая народность образует собственное государство на территории, которую населяет <…>. Этот новый порядок <…> должен принести каждому национальному государству самостоятельность…»[1353]

Но представители «свободных народов» поняли манифест Карла по-своему: император разрешил отделяться. Хуже того, манифест Карла поставил чешских солдат под власть чешских «национальных советов», польских — под власть польских, украинских — под власть украинских. Сами «национальные советы» появились тут же. У галицких и буковинских украинцев такой совет назывался Украинская национальная рада. Ее составили из украинских депутатов рейхсрата, сейма Галиции, из представителей украинских партий и униатского духовенства.

19 октября 1918 года Национальная рада объявила о создании Украинской державы на всей «этнографической территории» украинского народа и заявила о своих претензиях на Восточную Галицию, Буковину и Закарпатье. А 20 октября после богослужения в храме Святого Юра народу, собравшемуся на митинг, объявили радостную весть: на землях Галиции и Буковины будет создана Украинская держава.

Руководил Национальной радой депутат рейхсрата Евген Петрушевич. Внешне он был типичным «австрияком» с длинными, густыми, загнутыми кверху усами, которые до войны носили многие солидные мужчины. После войны, уже в двадцатые годы, такие усы станут принадлежностью опереточных комиков. Петрушевич был опытным и энергичным политиком, человеком нетрусливым, отважным. Но ему шел пятьдесят шестой год, вся его прежняя жизнь прошла при Габсбургах, и порвать с империей в один день, сбросить австрийский флаг и поставить на его место украинский было для него трудно. Его коллеги были не лучше. Средний возраст членов Национальной рады был сорок семь лет, но встречались там и старцы, которым было за семьдесят. Все они привыкли жить под властью императора и оставались лояльны ему вплоть до последних дней империи. Поэтому Петрушевич с украинской делегацией отправился в Вену, чтобы получить от императора Карла высочайшее разрешение взять власть.

Только не одни украинцы претендовали на Галицию. С ноября 1916 года на оккупированной немцами и австрийцами территории Царства Польского существовало польское квазигосударство. Немцы формально восстановили польское королевство, уничтоженное еще в XVIII веке. Короля у королевства пока не было, вместо него — регентский совет под председательством примаса (архиепископа, главы католической церкви в Польше). Польскую корону готовили для одного из австрийских Габсбургов, первым претендентом был сам император Карл — тогда Австро-Венгрия и Польша были бы связаны личной унией. Но разгром Австро-Венгрии поменял расстановку сил. Теперь поляки сами взялись за организацию собственного государства, не спрашивая германцев и австрийцев. И Восточную Галицию они собирались вместе с Галицией Западной присоединить к Польше. Действовали быстро. К 3 ноября во Львов из Кракова должна была приехать польская ликвидационная комиссия. Задача комиссии простая: мирно принять власть из рук австрийского наместника и превратить австрийскую провинцию в польскую.

Компромисс с поляками был невозможен. Украинцы хотели строить свое национальное государство, а не сменить власть Вены на власть Варшавы: «…наша дорога не до Варшавы, она до Киева, — говорил лидер украинских национал-демократов Кость Левицкий. — Заявляем, что не будем вступать ни в какие переговоры с поляками <…>, мы имеем такое же право добиваться свободы и независимости, как и поляки. Если нас против нашей воли хотят присоединить к польскому государству, то это можно будет сделать только насильственно, через наши трупы»[1354].

Еще в сентябре 1918-го вернувшийся с итальянского фронта поручик Иван Рудницкий, бывший командир пулеметной роты, начал вместе с товарищами — украинскими националистами — агитировать солдат. К ноябрю в распоряжении Национальной рады были солдаты-украинцы из 19-го Львовского, 15-го Тарнопольского, 41-го Черновицкого полков — всего 1400 солдат и 60 офицеров. Кроме того, в Черновицах стоял легион украинских сечевых стрельцов. Их командир, эрцгерцог Вильгельм Габсбург («Василь Вышиваный»), был полностью на стороне украинцев.

Но законопослушные украинские политики не решались на мятеж или военный переворот. Кость Левицкий ходил на прием к австрийскому наместнику — последнему губернатору Галиции и Лодомерии генералу Карлу Георгу фон Гуйну. Тот был не против передать власть Национальной раде, но предложил дождаться официального ответа Вены. Продолжали ждать.

Вероятно, польская ликвидационная комиссия успешно сделала бы свое дело, превратив Западную Украину в Польшу, если бы 29 октября из Черновиц во Львов не прибыл сотник сечевых стрельцов, адъютант Вильгельма Габсбурга Дмитро Витовский — тот самый сотник Витовский, что еще в 1915-м поднял украинский флаг над Галичем. Он взял подготовку восстания в свои руки и убедил лидеров Национальной рады, что отступать поздно: «Если мы этой ночью не возьмем Львова, то завтра его возьмут поляки!»

Украинские политики согласились с военными: «… все мы понимали, что сегодня настал последний час, когда мы можем если не победить, то хотя бы погибнуть с честью. Завтра нас из подданных Австрии обратят в подданных Польши, и мы будем бессильны этому противиться. И потому мы решились»[1355], — писал Михайло Лозинский, бывший анархо-коммунист, поэт, драматург и театральный критик, а теперь — украинский политик, в скором будущем — дипломат нового украинского государства.

Австрийская власть уже была формальной. Штаб повстанцев заседал в самом центре Львова, неподалеку от ратуши — во дворце Любомирских на площади Рынок. Само по себе это было символично. Дворец польских аристократов еще в конце XIX века купила украинская «Просвита». Во дворце расположилась редакция газеты «Діло», открылся украинский книжный магазин. На этом небольшом участке земли Украина уже победила Польшу. Вскоре руководители восстания перебрались в другое, более удобное здание — в Народный дом на улице Рутовского. Это тоже центр города. Народный дом уже несколько десятилетий был клубом для состоятельной львовской интеллигенции, сначала москвофильской, а затем украинской. Профессора, чиновники, греко-католические священники, литераторы приходили сюда выпить бокал хорошего вина, поиграть в карты, почитать газету или новую книжку. Здесь была большая библиотека, часть которой, впрочем, русские военные власти вывезли в Россию еще в 1915 году.

Руководил подготовкой восстания войсковой комиссариат, переименованный вскоре в Украинское генеральное командование. Его составляли молодые украинские офицеры. Они разработали план захвата ключевых пунктов в городе. Около полуночи поручики и хорунжие разошлись по своим частям, чтобы в четыре утра начать действовать. Той же ночью в Народный дом пришла Мария Лазорко, жена богатого львовского купца, директора кооператива «Народная торговля». Она сшила украинское сине-желтое знамя и передала его Дмитру Витовскому, а Витовский отдал знамя семнадцатилетнему сечевому стрельцу Степану Панькивскому. Отряду поручика Теодора Мартинца, в котором воевал Панькивский, предстояла особая задача.

Во многих городах средневековой Европы историческим центром стала рыночная площадь. Как правило, рядом с ней размещалась и ратуша. Во Львове такая площадь даже называлась (и называется в наши дни) просто Рынок. На площади стояла ратуша с высокой башней, над ней еще 31 октября развевался австрийский черно-желтый флаг. Правда, эта ратуша была вовсе не старой — средневековая ратуша развалилась еще в начале XIX века. Новую построили к 1835 году, и львовяне долго не могли к ней привыкнуть. Считали новоделом, не вписавшимся в ансамбль площади Рынок, застроенной ренессансными и барочными дворцами-камяницами. Но все ж четырехугольник ратуши с башней, похожей на шахматную ладью, был административным центром города, а флаг над ратушей — символом не только городской, но и государственной власти.

Ранним утром 75 сечевых стрельцов под командованием Мартинца без сопротивления заняли ратушу. Панькивский с несколькими товарищами поднялся на башню, снял австрийский флаг и поднял над ратушей сине-желтое знамя. Одновременно поручик Григорий Андрий Трух с небольшим отрядом арестовал коменданта Львова генерала Пфеффера, а хорунжий Сендецкий — наместника Галиции генерала Карла Георга фон Гуйна. Украинцы, ссылаясь на манифест императора, потребовали передать им власть. Фон Гуйн без сопротивления передал свои полномочия. Власть над Галицией официально перешла к украинцам. Сечевые стрельцы разоружили городскую полицию, захватили местное отделение Австро-Венгерского банка, телеграф, телефонную станцию, почту, радиостанцию, Главный и Черновицкий вокзалы, казармы.

Австрийские войска не сопротивлялись. Они были рады возможности благополучно унести ноги из Львова, пока там не начались уличные бои. Вечером того же дня поезд с австрийскими генералами и офицерами отбыл с львовского вокзала.

К семи утра дело было сделано. Украинские флаги появились над всеми общественными зданиями. Украинские патрули с сине-желтыми ленточками на шапках-мазепинках дежурили на перекрестках. Дмитро Витовский уже докладывал Костю Левицкому, что Львов занят «без кровопролития и вообще без жертв»[1356].

В тот же день украинцы установили свою власть и в других городах Галиции: в Тарнополе, Станиславове, Коломые, в нефтеносном Бориславе, в Перемышле и Раве-Русской. Была суббота. Изумленные горожане, увидев флаг над ратушей, сразу поняли, что к чему. Поляки негодовали, украинцы радовались. Через несколько дней будет создано правительство («державный секретариат»), а государство из Украинской державы переименовано в Западно-Украинскую Народную Республику. Это было уже четвертое украинское государство, созданное за один год после Украинской Народной Республики, Украинской Народной Республики Советов и Украинской державы гетмана Скоропадского.

События 1 ноября 1918 года, которые называют иногда Ноябрьской (укр. Листопадовоi) национально-демократической революцией, повлияли даже на материальное положение львовян. Львов был тогда городом полуголодным. Военные лишения, заметные уже и в Будапеште и Вене, особенно ощущались здесь, в бедной, разрушенной войной Галиции. Не хватало картошки и хлеба. Но после 1 ноября 1918-го украинские селяне решили поддержать столицу своего нового государства и привезли во Львов столько картошки, капусты и другой провизии, сколько жители давно не видели[1357].

День 1 ноября 1918 года надолго запомнился галичанам, настоящим «свидомым» украинцам. В городах и селах звонили в колокола, как будто на дворе церковный праздник. 12 ноября 2010-го, 92 года спустя, в редакцию современной украинской газеты «День» пришло письмо из Канады. Писал украинский эмигрант Анатоль Курдидик, старик ста шести лет. А в 1918-м ему было четырнадцать. Он так вспоминал этот радостный день — першого листопада (первого ноября) 1918 года: «Я стою под колокольней. <…> Мои младшие братья, может быть, еще не понимают, а я уже знаю: нет больше Австрии, а есть Украина! Есть Украина! Украина, которую я так искренне полюбил с первого [класса] гимназии во Львове два года тому назад, о которой мечтал, которая сияла над моими мечтами и мыслями ясным солнцем! Какая радость настала! <…> Вижу старенького, сивого дьяка Петра Бачинского, который руками держит, тянет к себе и отпускает веревки колоколов. Старик без шапки, и его волосы развеваются по ветру, лицо поднято к небу, и по нему текут слезы»[1358].

Польский орел и его орлята

Победители-украинцы обещали защищать права национальных меньшинств и пригласили в свою Национальную раду поляков и евреев: пусть пришлют своих представителей. Здесь галицийские украинцы копировали политику Центральной рады образца 1917 года. Евреи были лояльны новой власти, но послать в Раду своих делегатов не успели. Они только попросили разрешения создать свою милицию для защиты от погромов. Украинцы разрешили, и во время начавшейся вскоре борьбы за Львов еврейская милиция станет на сторону украинцев[1359]. Поляки в украинскую Национальную раду и не собирались. Они начали с этой новой властью войну.

Есть распространенное обывательское мнение: все народы мира охотно дружили бы друг с другом, но их стравливают нехорошие и корыстные политики, чиновники, банкиры. А простым людям делить нечего. Война поляков и украинцев за Галицию, начавшаяся в ноябре 1918-го, полностью опровергает этот миф. Армий у поляков и украинцев еще не было. Были добровольцы. Бывшие солдаты и офицеры Австро-Венгерской армии. Обычные горожане и крестьяне. Студенты. Гимназисты. Словом, социальный статус не имел значения. Люди разделились по нациям: поляки — за Польшу, украинцы — за Украинскую республику. Смешанные семьи тоже разделились. Каждый знал, за что борется. Образованный украинец, окончивший Львовский университет или просто начитавшийся «правильных» книжек в библиотеке «Просвиты», знал, что воюет за древний город, построенный еще Даниилом Галицким для своего сына Льва, будущего «короля Малой Руси». Это древнерусская, а значит, и украинская земля, куда поляки пришли как завоеватели, воспользовавшись слабостью разоренных монголами древнерусских земель. Настал час исторического реванша. Необразованный украинец не обладал столь обширными сведениями, но отлично знал, что ляхи — его злейшие враги, спесивые и жестокие угнетатели. Их надо изгнать в Польшу, за реку Сан.

Поляки правили Восточной Галицией с XIV века. Даже свирепые повстанцы Богдана Хмельницкого не сумели вырвать эту страну, древнюю Червонную Русь, из когтей белого польского орла. Несмотря на все предвоенные успехи украинского национального движения, Львов оставался городом польским. Поляки составляли две трети (66 %) его населения, украинцы — только 15 %. Даже топография Львова была польской. Улицы назывались в честь польских королей, писателей, художников. Горожане, проходя мимо гимназии на улице Стефана Батория, любовались на статуи польских ученых и просветителей — Николая Коперника, Тадеуша Чацкого, Анджея Снядецкого. Центральная аллея Иезуитского сада вела на Ягеллонскую улицу. На площадях стояли памятники Яну Собескому, Александру Фредро, Адаму Мицкевичу (до наших дней уцелел только последний). Даже в годы австрийского господства поляки сохранили древнее название города, которое существовало параллельно с официальным немецким названием — Лемберг. И вот когда польский Львов готовился со дня на день стать частью новой Речи Посполитой, приходят нахальные украинцы, которых прежде называли просто «хлопами», и называют эту древнюю польскую землю своей державой?!

Уже после полудня 1 ноября в костеле Святой Эльжбеты польские студенты и военные стали собирать оружие и боеприпасы. В костел Святой Магдалины польские девушки приносили какие-то подозрительные свертки[1360]. Первые очаги сопротивления возникли в западной части Львова. Ими стали школа имени Генрика Сенкевича и Академический дом (студенческое общежитие) имени Адама Мицкевича. Небольшие отряды польских патриотов, тогда еще плохо вооруженных, заняли там оборону. Поляки превратили в свой опорный пункт даже собор Святого Юра. Митрополит Андрей оказался фактически под домашним арестом.

На улицах Львова начали обстреливать украинских солдат. Стреляли из окон, из подворотен, нападали неожиданно, из-за угла, пользуясь тем, что солдаты-украинцы были в большинстве своем не львовянами, города не знали. Михайло Лозинский в своих воспоминаниях пишет: «По Зеленой улице идут двое украинских военных. Неожиданно из одной камяницы выскакивает поляк, выстрелами сзади в упор убивает обоих и тут же скрывается в одной из камяниц». По Академической улице идет молодой украинский военный, который сам недавно взял в руки оружие: «Вдруг сзади подбегают два поляка в гражданской одежде, хватают его за руки, приставляют револьвер к голове и стреляют. Все это делается на глазах прохожих, которые не скрывают своей радости»[1361].

Украинские солдаты почувствовали, что столица их нового государства — чужой и враждебный город, где каждое окно, каждый дверной проем, каждый перекресток может нести им смерть. Все многочисленное польское население города было против них.

Полякам вполне хватало сил. Во Львове тогда было немало польских офицеров, много поляков-солдат, вернувшихся с мировой войны. Существовали нелегальные или полулегальные польские военизированные общества. Так, под видом Общества взаимопомощи бывших легионеров[1362] полковник Владислав Сикорский создал Польский корпус поддержки, который должен был стать частью сил будущей польской армии. В этом «корпусе» было около 200 бойцов. Еще около 200 бойцов было в созданных капитаном Чеславом Мончинским Польских военных кадрах и 300 человек (в том числе 40 женщин) — в Польской военной организации. Военное руководство польским сопротивлением взял на себя Чеслав Мончинский.

Семьсот бойцов — не так уж мало для начала уличных боев. К тому же к этим небольшим отрядам стали присоединяться польские патриоты. Среди них встречались и женщины, и студенты, и даже гимназисты. Юным защитникам польского Львова было по четырнадцать-пятнадцать лет. В польской историографии их называют львовскими орлятами. Польская террористка Александра Загурская создала Добровольческий женский легион. В этот легион за три недели боев вступило 400 женщин и девушек. Они не только служили санитарками, медсестрами, курьерами, но и сражались с винтовками и маузерами в руках. Некоторые брали с собой детей. Одним из самых молодых бойцов стал четырнадцатилетний сын Александры Загурской Ежи (Юрек) Бичан. В письме к отцу он написал, что идет «в армию», потому что это его долг: людей на передовой не хватает, а Львов надо освободить. Мальчик погиб под обстрелом украинской артиллерии в бою за Лычаковское кладбище. Но большинство орлят остались в живых, многие пережили и вторую Речь Посполитую, и Вторую мировую войну, некоторые увидели падение коммунизма в Восточной Европе и создание современной Польши. Последний из орлят, Александр Ян Салацкий, прожил сто четыре года. В 1918-м ему было четырнадцать. Он научился стрелять из винтовки системы Манлихера и под командованием Чеслава Мончинского защищал школу имени Генрика Сенкевича от сечевых стрельцов. В 1920-м шестнадцатилетний Александр будет снова сражаться за Львов, на сей раз — против Красной армии. После войны он работал учителем, преподавал польский и украинский. Почти всю Вторую мировую войну провел в нацистских лагерях, где видел сына Сталина — Якова Джугашвили (или, вероятнее всего, человека, который выдавал себя за сына Сталина). Львов покинул еще до Второй мировой. Старость провел в городке Тыха, что в Силезии, к югу от Катовице. Оставил мемуары. Александр Ян Салацкий умер в марте 2008 года в звании полковника Войска Польского.

Соборная Украина

Успехам поляков способствовало легкомыслие самих украинцев. Без труда и сопротивления захватив город, украинские солдаты решили, что дело сделано, и начали расходиться по домам. В распоряжении Дмитра Витовского, получившего от Национальной рады чин полковника, осталось 500 или 600 бойцов. С такими силами он не мог ни подавить разгоравшееся польское восстание, ни отстоять важнейшие ключевые позиции в городе. Поляки очень скоро овладели Черновицким вокзалом и повели наступление на Главный вокзал. Его защищали только несколько десятков украинцев, и поляки сравнительно легко выбили их с позиции. Они захватили не только вокзал, но и оружейные склады. Теперь поляки сумели вооружить до 4000 бойцов.

Положение могли бы спасти сечевые стрельцы. Черновицы, где тогда стоял легион сечевых стрельцов, были соединены со Львовом железной дорогой. Путь не дальний, но саботаж поляков-железнодорожников задержал прибытие легиона во Львов, а в той обстановке и один день решал многое. Только 4 ноября сечевые стрельцы вступили в бой. Но время было упущено: поляки успели вооружиться и создать устойчивый фронт.

Михайло Лозинский отправился за подмогой в Киев, где тогда еще правил гетман Скоропадский. Павел Петрович усмехнулся и пообещал прислать на подмогу Особый отряд сечевых стрельцов — гетман хотел сплавить подальше потенциальных мятежников. Винниченко, узнав о плане перебросить стрельцов Коновальца во Львов, пришел в отчаяние. Но он зря расстраивался: сечевые стрельцы сами отказались идти во Львов. Они уже были готовы к походу на Киев.

Тем временем все атаки украинцев на занятые поляками западные районы Львова были отбиты. Витовский, понимая, что не справляется с ситуацией, передал руководство новому командиру сечевиков Григорию Коссаку. Василь Вышиваный в то время был болен. Он тоже выехал во Львов, но лишь как частное лицо, в боях участия не принимал. Коссак постарался собрать силы и начать контрнаступление. Украинские пулеметчики заняли позиции на подходах к ратуше. На Высоком замке поставили батарею из шести орудий, открыли огонь по захваченным поляками кварталам. В Галиции объявили мобилизацию украинского населения, но организовать ее удалось только в январе — феврале 1919-го, а судьба Львова решалась в ноябре 1918-го. И решалась не только во Львове, но и в Перемышле.

Перемышль — город и крепость, железнодорожный узел на пути из Польши в Галицию. Река Сан разделяет город на две части. Украинцам надо было только взорвать мост через реку, чтобы помешать полякам перебросить подкрепления в Галицию. Но сначала не могли найти взрывчатку, а когда нашли, оказалось, что никто не умеет ею пользоваться. Высланные Национальной радой войска не сразу смогли овладеть городом. Только в ночь с 3 на 4 ноября 200 вооруженных украинских крестьян и 30 ветеранов легиона сечевых стрельцов захватили правобережную часть Перемышля, но мосты снова не смогли взорвать — помешало отчаянное сопротивление поляков. 10 ноября из Кракова в Перемышль прибыл отряд подполковника Михала Токажевского-Карашевича: 2000 жолнеров, 8 орудий и бронепоезд. Украинцы могли противопоставить им только 700 бойцов (вооруженных крестьян и горожан) и две пушки. На предложение сдаться украинцы ответили отказом и на несколько дней задержали поляков, но силы были неравны.

Овладев Перемышлем, поляки получили возможность перебрасывать во Львов всё новые подкрепления. На руку полякам оказались и перемирия, которые время от времени заключали враждующие стороны во Львове, хотя цель перемирий была гуманитарной: похоронить убитых, доставить в город провизию. Собственно, все три недели битвы за Львов мирные переговоры перемежались боями.

21 ноября поляки, собравшись с силами, начали мощное контрнаступление. Они пытались окружить сечевых стрельцов в центральных кварталах Львова и заставить их капитулировать. Удержать фронт украинцы не могли. Командовавший ими в то время полковник Гнат Стефанив приказал оставить город. Над ратушей вместо сине-желтого украинского знамени появилось бело-красное польское национальное знамя. Львов снова стал польским городом, и почти сразу там начался погром. Не украинский — еврейский. Евреям не простили их дружественного (по отношению к украинцам) нейтралитета, не простили и «украинофильства» еврейской милиции. Грабили еврейские магазины и лавки, поджигали дома, убивали людей. В секретном рапорте, направленном властями Львова в польское Министерство внутренних дел, число убитых оценивалось в 150 человек, раненых — более 460. Погром был народный: ни военные, ни городские власти его не провоцировали. Многих погромщиков арестовали. Католический архиепископ Львова Юзеф Бильчевский погром осудил[1363]. Однако украинская пропаганда не упустила возможности обвинить поляков в антисемитизме и довести рассказ о погроме до прессы и до руководства Англии, Франции, Америки, где евреи были весьма влиятельны. Впрочем, скоро придут известия о чудовищных погромах и массовых убийствах евреев на Большой Украине, что в значительной степени подорвет доверие к украинцам.

Украинцы, народ упрямый и настойчивый, не сложили оружия. В разгар боев за столицу Восточной Галиции начала формироваться Галицкая армия (позднее — Украинская галицкая армия). Ее основу составят бывшие фронтовики-украинцы, что служили в легионе сечевых стрельцов или в других частях Императорской и королевской армии. Они носили австрийскую форму, их командиры общались между собой не только на украинском, но и на немецком. Тому же Дмитру Витовскому для полноты образа только монокля не хватало. Бывший командир легиона сечевых стрельцов, подполковник Императорской и королевской армии, а затем генерал-четар (генерал-майор) Галицкой армии Мирон Тарнавский внешне напоминал типичного австрийского офицера[1364]. Воевали в этой украинской армии и настоящие австрийские немцы. В галицких украинских войсках не хватало старших офицеров и генералов, поэтому на службу охотно принимали немцев. Так украинскими генералами стали подполковники австрийской армии Антон Кравс (у него мать была украинкой, отец — немец) и Арнольд Вольф (австрийский немец).

Петлюровцы с Большой Украины прислали на помощь братьям-галичанам выпускников академии Генерального штаба генерал-хорунжего (генерал-майора) Михаила Омельяновича-Павленко и генерал-майора Александра Грекова[1365]. Первый возглавлял Галицкую армию с декабря 1918-го по июнь 1919-го, второй — с июня по июль 1919-го.

Галицкая армия постепенно росла, пополнялась бойцами и охватывала Львов кольцом осады. Сражения на польско-украинском фронте шли с переменным успехом до мая 1919-го, пока не вступила в войну свежая польская армия Юзефа Галлера.

Неудачи на фронте подтолкнули власти Западно-Украинской Народной Республики к объединению с братской УНР. Уже 1 декабря 1919 года в городке Фастове, под Киевом, западные украинцы подписали с украинцами восточными предварительный договор. А 22 января в Киеве состоялось грандиозное торжество: было объявлено о «злуке» (соединении) двух украинских государств. Западно-Украинская республика теперь стала Западно-Украинской областью единой УНР. В Директорию включили галичанина Евгена Петрушевича. Это было историческое событие. Не было больше Украины русской и Украины австрийской. Вместо них — единая соборная Украина. Сбылась мечта! Снова в Киеве на Софийской площади был торжественный молебен, снова шли, чеканя шаг, сечевые стрельцы. На самом же деле объединение было не только поспешным, но и формальным. Обе украинские республики остались фактически независимыми. Их правительства и армии взаимодействовали как правительства и армии союзных держав, не более. Да иначе и быть не могло. Как бы ни хотели украинские националисты преодолеть региональные, субэтнические различия, сделать это за несколько недель или месяцев было нельзя. Благообразные, рационально мыслящие европейцы-галичане с неприязнью смотрели на храбрых, но недисциплинированных петлюровских атаманов, на киевских социалистов, что пугали их своим атеизмом и непочтительным отношением к институту частной собственности. В свою очередь, украинцы называли братьев-галичан «австрийцами», «немцами», смотрели на них как на крючкотворов-бюрократов, что напрасно придают значение бумажкам, составленным юристами. Словом, объединение было формальным, символическим, идеологически обоснованным, но скоропалительным шагом. Если б петлюровско-винниченковская УНР была сильным, процветающим государством, где царили бы порядок и закон, то никто не жалел бы о «злуке» и не считал преждевременным объединение братских украинских государств. Но беда была в том, что Директория уже к концу января не контролировала ни большую часть своей страны, ни даже большую часть своей армии.

«И стала тьма…»

Если даже в столичном Киеве наступило время беззакония, то остальная территория возрожденной Петлюрой Украинской Народной Республики погружалась в хаос. Харьков уже брали большевики, в Екатеринославе хозяйничали махновцы, на Донбасс прорвались русские белогвардейцы: отряд генерала Май-Маевского взял под контроль район Юзовки, «перехватив все пути, идущие с севера и запада к Донецкому каменноугольному бассейну…»[1366]. Наконец, украинские атаманы, что выдвинулись во время петлюровского восстания, думали, стоит ли им подчиняться слабому правительству в Киеве, или переметнуться к большевикам? А может, самим стать самостийными государями в своих уездах?

Тем временем на территории, которая все-таки контролировалась властями УНР, начинались дела страшные.

Во время петлюровского восстания украинские войска заняли Житомир: «…к концу декабря город оказался наполненным массой вооруженных повстанцев-крестьян в числе семи — семи с половиной тысяч»[1367]. Эти солдаты были объединены в несколько полков — Житомирский, Черняховский, Левковский. Однако дисциплина в полках была слабой, единая военная организация отсутствовала. Одними полками управляли командиры, другими, по «демократической» традиции еще 1917 года, — выборные солдатские комитеты[1368]. Таким образом, «город фактически оказался во власти недисциплинированной и неорганизованной массы вооруженных людей»[1369]. Снабжения не было, и солдаты начали организовывать «реквизиции», которые превратились в обыкновенные грабежи. Недовольных арестовывали. Сначала жертвами стали паны, прежде всего помещики. Но богатые паны быстро закончились, наступила очередь евреев. Сыны Израиля издавна держали в своих руках торговлю в Житомире. Значит, их легко было обвинить в спекуляции и саботаже. Эти обвинения стали привычными еще с 1917 года, когда волнения по этому поводу начинались то на одном, то на другом конце Украины. Так, в Елизаветграде в поисках будто бы спрятанных «жидами» продуктов обыскали даже еврейское кладбище.

Однако житомирский погром был невольно спровоцирован местными большевиками, которые решили захватить власть в городе. 5 января большевистский ревком занял почту, телеграф, телефонную станцию, вокзал, здания банков. Но его опора была довольно шаткой: солдаты легко поддавались как большевистской, так и петлюровской агитации. Когда 7 января в город вступили войска Директории под командованием атамана Александра Палиенко, «большевизированные» солдаты или разбежались, или перешли на сторону петлюровцев. Сам Палиенко[1370], овладев городом, заявил, что большевистское восстание — «дело рук жидов», и это «жидам» даром не пройдет.

В Житомире погром начался ранним утром 8 января. У евреев многих городов и местечек были отряды самообороны, «еврейские боевые дружины», которые в 1917-м — начале 1918-го сдерживали погромщиков. Но немцы и украинские власти еще весной 1918-го самооборону распустили[1371]. Тогда это был шаг разумный: в нормальном государстве за порядком следят полиция и жандармерия (при гетмане — державная варта), еще одна вооруженная сила не нужна. Но теперь государственной власти фактически не стало, Директория просто не смогла и не успела ее создать. В Екатеринославе евреи сумели возродить самооборону, в большинстве местечек — нет.

В Житомире попытки вооруженного сопротивления были. 8 января в «центре города, на площади, на Бердичевской, Киевской, Михайловской улицах слышалась почти непрерывающаяся ружейная и револьверная стрельба»[1372]. Но украинские повстанцы были и многочисленнее, и лучше вооружены. Им сочувствовали многие местные жители. Дворники и прислуга из богатых еврейских домов стали наводчиками, указывали погромщикам, куда им идти и где хозяева прячут ценности. Крепкие двери магазинов и лавок взрывали бомбами и ручными гранатами.

Погромщики носили солдатские шинели, каски или папахи с красными шлыками, а то и обычную крестьянскую или мещанскую одежду. Они вытаскивали из разоренных лавок мешки, узлы, коробки с добычей. Что не могли взять с собой, выбрасывали на улицу: «Стоявшие тут же группы женщин, подростков и детей жадно набрасывались на добычу и уносили ее»[1373]. Солдаты, бабы, дети тащили дамские платья, куски дорогой материи. Кто-то тащил красивое розовое одеяло, «конфискованное», очевидно, у какой-то богатой еврейки. Прямо на улицах мещане спокойно сортировали награбленное, разбирали товары, «некоторые из них даже примеряли фуражки»[1374]. Никто никуда не спешил, ведь полиции не было, некому было прекратить погром. И все в городе это прекрасно понимали.

В первые дни больше грабили, редко насиловали, еще реже убивали. Озлобления пока не было, преобладала страсть к легкой добыче. Евреи только печально стояли у ворот своих домов и лавок и наблюдали, как погибает нажитое добро. Но постепенно погромщики входили во вкус. И вот уже какой-то молодой солдат в каске «гнал перед собой по Киевской улице старика-еврея и беспощадно избивал его нагайкой»[1375]. На улице «подозрительных» останавливали, проверяли документы: не еврей ли? Арестованных евреев били жестоко, некоторых расстреливали. Даже не за попытку сопротивления — просто погромщику мог не понравиться ответ еврея на какой-нибудь вопрос.

Комендант Житомира Дмитренко лично участвовал в погроме. Он приходил в самые богатые еврейские дома и не стеснялся подписывать своим именем ордера на обыск. Разумеется, обыск оборачивался обычным грабежом. С такими ордерами «законно» конфисковывали ценности, вынимали даже серьги из ушей. Среди погромщиков встречались люди, как тогда выражались, «полуинтеллигентные». Бывали случаи, когда один из погромщиков садился за рояль и начинал играть, так что грабеж продолжался под музыкальный аккомпанемент[1376].

Иногда погром приобретал удивительные формы. Какой-нибудь «честный» грабитель выдавал своим жертвам удостоверение вроде охранной грамоты: «Обыск произведен, и ничего не найдено. Сечевик Андреевский». Такую расписку получила некая Ганя Пхасис, что проживала в Житомире на Илларионовской улице.

Погром продолжался шесть дней, с 8 по 13 января, и закончился, когда грабить стало уже нечего[1377]. Впрочем, в марте 1919-го петлюровцы устроят в Житомире еще один погром.

Директория учредила комиссию по расследованию погрома, но виновные не были ни выявлены, ни наказаны, да это было бы и невозможно. Как судить население целого города да еще солдат нескольких полков? К суровым методам восстановления дисциплины вроде децимации[1378] в украинской армии не прибегали.

Батьки-атаманы

Погромом в городке Овруч на Волыни руководил атаман, чье имя и биография отчасти известны даже современному русскому читателю.

Из романа Михаила Булгакова «Белая гвардия»: «Всю свою жизнь до 1914 года Козырь был сельским учителем. В четырнадцатом году попал на войну в драгунский полк и к 1917 году был произведен в офицеры. А рассвет четырнадцатого декабря восемнадцатого года под оконцем застал Козыря полковником петлюровской армии, и никто в мире (и менее всего сам Козырь) не мог бы сказать, как это случилось. А произошло это потому, что война для него, Козыря, была призванием, а учительство — лишь долгой и крупной ошибкой. Так, впрочем, чаще всего и бывает в нашей жизни. Целых лет двадцать человек занимается каким-нибудь делом, например, читает римское право, а на двадцать первом — вдруг оказывается, что римское право ни при чем, что он даже не понимает его и не любит, а на самом деле он тонкий садовод и горит любовью к цветам. Происходит это, надо полагать, от несовершенства нашего социального строя, при котором люди сплошь и рядом попадают на свое место только к концу жизни. Козырь попал к сорока пяти годам. А до тех пор был плохим учителем, жестоким и скучным»[1379].

Прототипом булгаковского героя Козыря-Ляшко был петлюровский атаман Олесь (Алексей) Козырь-Зирка («зирка» по-украински — звезда). Он был личностью легендарной. В глазах своих казаков бывший сельский учитель казался таким культурным и образованным человеком, что его считали графом. На самом деле он был сыном зажиточного казака и действительно получил приличное образование в реальном училище Александровска. На руках у Козыря-Зирки были татуировки, что в те времена определенно указывало на связь с преступным миром. Однако достоверных сведений о его уголовном прошлом тоже нет.

Олесь Козырь-Зирка был довольно молодым (немного за тридцать) красавцем, «жгучим брюнетом цыганского пошиба»[1380]. К Овручу он подошел 16 декабря 1918 года с большим и хорошо вооруженным «партизанским» отрядом, в его распоряжении была даже тяжелая артиллерия. Овруч — один из древнейших восточнославянских городов, известный еще с X века, со времен Святослава Игоревича и Владимира Святославича. Но в 1919 году это было скорее еврейское местечко. Из 10 000 жителей две трети составляли евреи.

Первым делом атаман велел арестовать и привести к нему раввина. Козырь-Зирка допросил его, а затем неожиданно отпустил, сказав: «Я знаю, что ты большевик, что все твои родные — большевики, что все жиды — большевики. Знай же, что я всех жидов в городе истреблю. Собери их по синагогам и предупреди об этом»[1381].

Первые убийства произошли уже 16 декабря, но настоящий погром начался только под новый 1919 год. Украинские казаки врывались в еврейские дома, забирали деньги и ценные вещи, насиловали евреек, избивали стариков, расстреливали молодых. Не брезговали ничем. Снимали даже сапоги, одежду.

Козырь-Зирка, к счастью, оказался непоследователен. Он поощрял насилия, грабежи и убийства, но не приступил к массовому уничтожению евреев. О своем плане «окончательного решения» еврейского вопроса в Овруче он как будто позабыл. Далеко было петлюровскому атаману до «цивилизованных», последовательных и непреклонных немцев, которые «решат» еврейский вопрос в Восточной Европе совсем иначе.

Козырь-Зирка наслаждался своим положением полного и неограниченного властелина над евреями Овруча. Он «реквизировал» еврейский оркестр и заставил его играть на казацких застольях. Однажды атаман велел выпороть двух крестьян-большевиков, и, пока шла экзекуция, оркестр продолжал играть. В другой раз заставил нескольких евреев плясать и петь. Те жаловались, что не знают слов песни; тогда один из подручных атамана сам начал напевать им на идиш слова, а евреи подхватывали.

Еврейское население было так напугано, что готово было чем угодно задобрить страшного атамана. Когда Козырь-Зирка приказал всем евреям от пятнадцати до сорока лет явиться к зданию комендатуры, никто не посмел ослушаться. Перепуганные евреи кричали: «Слава атаману! Слава Украине!», а один раввин предложил даже привести евреев города к присяге на верность Украине. Атаман заявил, что в еврейской присяге не нуждается, однако милостиво разрешил евреям «дышать воздухом Украины». Евреи собрали 20 000 рублей «на подарки казакам». Козырь-Зирка сказал, что денег мало, и потребовал еще 50 000[1382].

Кошмар продолжался месяц. Напоследок, отступая из Овруча 15–16 января 1919 года, Козырь-Зирка собрал обманным путем более 50 евреев около вокзала и отдал их на расправу казакам: евреев рубили шашками, стреляли в них разрывными пулями. «Слава богу, батька, трохи постреляли жидов»[1383], — благодарили казаки своего атамана.

За месяц в Овруче было убито около 80 евреев, разгромлено «до 1200 домов. Случайно уцелело не более 10–15 квартир»[1384].

Волынь не была исключением, погромы шли по всей Украине. На Черниговщине атаман Ангел, командир «куреня смерти», останавливал на станции Бахмач пассажирские поезда, отыскивал среди пассажиров евреев, грабил их и устраивал публичную порку[1385].

В Чернобыле появился атаман Илько Струк. Он не только истреблял евреев Чернобыля и окрестных деревень и местечек, но и устроил нечто вроде речного пиратства. Его хлопцы захватывали пароходы на Днепре, отделяли евреев от русских и бросали сынов Израиля в волны Днепра. Так, на пароходе «Козак» было захвачено и утоплено 54 еврея. Выжил только резник[1386] из Чернобыля Бер Борухович Могилевич. Он с криком «Шма Исраель!» («Внемли, Израиль!») сам бросился в воду и чудом уцелел, проплыв под днищем парохода. Незадолго до этого на пароходе «Барон Гинзбург» было утоплено 40 человек. Спаслась одна лишь неграмотная торговка Шифра Шкловская[1387], течение вынесло ее на островок. Женщине удалось добраться до Межигорского монастыря, где ее обогрела и накормила то ли монахиня, то ли сестра милосердия. Однако оставить у себя еврейку она не решилась, и пришлось Шкловской искать спасения в хлеву. Мужик, увидев, что у него спряталась женщина, не выдал ее петлюровцам, но попросил уйти — он тоже боялся укрывать у себя еврейку[1388].

«Мы за душой пришли»

Самый страшный еврейский погром за всю эпоху петлюровщины произошел в подольском городе Проскурове (ныне — Хмельницкий) и в соседнем местечке Фельштине 15–16 февраля 1919 года.

Проскуров был крупным по местным масштабам и быстро развивавшимся городом. За двадцать предреволюционных лет его население выросло вдвое, достигнув 50 000 жителей, из них 25 000 составляли евреи. Они же составляли почти половину (24 из 50) гласных (депутатов) городской думы. До революции высшие административные должности в Проскурове, как и во всей Подольской губернии, принадлежали полякам и русским. Теперь господство в политической жизни перешло к украинцам, они управляли и городом, и всем Подольем. А вот магазины и лавки, работающие, несмотря на тяготы Гражданской войны, были еврейскими, и еврейский народ по-прежнему первенствовал в торговле.

К середине февраля 1919 года большая часть победоносного войска Петлюры или разбрелась по домам, или перешла на сторону красных. Гайдамаки были крайне озлоблены военными неудачами и утомлены беспрерывными боями. Проскуров был тыловым городом, и туда на отдых с фронта отправили Запорожскую бригаду атамана Семесенко и 3-й гайдамацкий полк из 1-й Запорожской дивизии.

Именно в это время подольские большевики, среди которых были и евреи, решили поднять восстание и местом для выступления выбрали Проскуров. Там были расквартированы 15-й Белгородский и 8-й Проскуровский полки. Большевики разагитировали их солдат. Те арестовали своих офицеров и ранним утром 14 февраля захватили почту и телеграф. Тогда же арестовали сотника Юрия Киверчука, коменданта города. Этот Киверчук считался убежденным антисемитом и бывшим черносотенцем. Солдаты двинулись в сторону вокзала, куда как раз прибыли Запорожская бригада и гайдамацкий полк. Когда гайдамаки вышли из вагонов, поставили пулеметы и развернулись в боевой порядок, разагитированные большевиками солдаты бежали и «рассеялись по разным местам». Мятеж был легко подавлен. На вопрос, кто его арестовал, освобожденный из плена Киверчук ответил: «Жиды…»

Политическая и военная власть в городе фактически перешла в руки атамана Семесенко, молодого человека двадцати трех или двадцати четырех лет, согласно одним источникам, или даже двадцати — согласно другим.

В русской армии Семесенко дослужился до прапорщика, а в армии УНР сделал блестящую карьеру. Он служил во 2-м казацком полку имени Полуботка, том самом, что пытался произвести переворот в Киеве еще в июле 1917 года. Возможно, принимал участие в январских боях за Киев. В феврале 1918-го Семесенко вступил в отряд Всеволода Петрова, вместе с ним участвовал в походе на Крым. В июле 1918-го попытался организовать антигетмановский мятеж в Гордиенковском полку, а после неудачи и расформирования полка ушел в партизаны. Осенью 1918-го Семесенко создал «Железный отряд» для борьбы против гетмана и принял самое активное участие в восстании. Это был весьма энергичный и сообразительный командир, к тому же высокого мнения о себе. Он считал, что может и сам вместо Петлюры занять должность главного атамана.

Внешне Семесенко был скорее противоположностью Козырю-Зирке. Среднего роста блондин с серо-голубыми глазами, Семесенко носил шелковую вышиванку, подпоясанную осетинским ремнем, синие галифе с генеральскими лампасами, лакированные сапоги и черную смушковую шапку. Он пользовался успехом у женщин. Однако платой за этот успех стало некое венерическое заболевание, возможно, сифилис, которым атаман страдал в 1919-м.

Семесенко был настоящим, убежденным украинским националистом. Главными врагами Украины он считал большевиков, а среди большевиков было немало евреев. И потому Семесенко был уверен, что «Украина встала жидам поперек горла», и решил по-своему разобраться с ними. Атаман верил в собственную миссию. Он говорил о себе: «Я — нерв украинского организма. Поэтому я как никто остро чувствую его желания, стремления, потребности и намерения. Моя воля — это воля нации, и право судить меня за мои поступки принадлежит непосредственно украинскому народу»[1389]. Это означало, что приказы Петлюры и его генералов он мог игнорировать.

После победы над проскуровскими большевиками на вокзале был устроен большой банкет. Семесенко и Киверчук угощали гайдамаков водкой и коньяком, а в конце банкета атаман произнес речь, где назвал «жидов» главными врагами украинского народа и призвал выреза́ть их всех, чтобы спасти Украину[1390]. Он взял с гайдамаков клятву, что они истребят все еврейское население Проскурова, но «жидовского добра грабить не будут»[1391]. Один из сотников отказался приносить такую присягу и резать безоружных людей. Тогда его сотню передислоцировали за город, чтобы не мешала погрому.

Гайдамаки сдержали слово. Почти не грабили. Только убивали. Евреи привыкли, что от погромщиков можно откупиться. Они протягивали деньги, но гайдамаки отказывались: «Мы только за душой пришли»[1392]. Они даже рвали бумажные деньги[1393], показывая свою «идейность» и презрение к наживе.

Вместе с гайдамаками вовсю «трудился» военврач Скорник. Это был морфинист, человек явно ненормальный. Сестра милосердия сделала ему замечание: «Что вы делаете? На вас повязка Красного Креста». Тогда доктор снял повязку и продолжал резать евреев. В основном именно резали ножами, рубили шашками и кололи штыками — берегли патроны. Стреляли только по убегающим. Тот же Скорник хвастался: в одном из домов нашли столь красивую еврейку, что гайдамаки отступились — не решились убить прекрасную девушку. Однако доктор Скорник лично ее заколол[1394].

Один православный священник попытался остановить убийц, его застрелили.

Красноречивее любых рассказов выписка из регистрационного журнала еврейской городской больницы о раненых, поступивших на лечение после погрома. Большинство раненых — взрослые, но немало и подростков, и совсем маленьких детей.

«Исроэль Коган, 8 лет, колотые раны туловища.

Маля Авербух, 7 лет, колотые раны лица, воспаление левого легкого.

Симха Штейман, 5 лет, рубленые раны головы с нарушением целостности черепных костей.

Ханя Лернер, 12 лет, рубленые раны головы и левой руки.

Лия Натанзон, 13 лет, колотые раны туловища.

Иосиф Натанзон, 4 года, рубленые раны головы с нарушением целостности черепной кости и выпадением мозга»[1395].

Список этот можно продолжать и продолжать. Конечно, в XX веке будут времена и пострашнее. Погром в Проскурове потускнеет рядом с печами Освенцима. Но все же я должен был процитировать этот документ, чтобы читатель мог представить, что стоит за вроде бы привычным, но все-таки далеким от нас понятием «погром»: маленькие дети и девочки-подростки, проткнутые штыками, изрубленные шашками.

Погром прекратил комиссар Директории Таранович, который не был в курсе планов Киверчука и Семесенко. Бывший сельский учитель просто ужаснулся. Он связался по телеграфу с непосредственным начальником Семесенко, командующим украинскими войсками в Подолии Микитой Шаповалом. Тот велел незамедлительно прекратить массовые убийства. Семесенко ответил: «Хорошо, на сегодня резни хватит», — и отдал приказ трубить отбой. Гайдамаки перестали убивать евреев, поспешили к заранее условленному месту сбора, построились в походную колонну и с пением украинских народных песен отправились на вокзал — к месту дислокации. Резня продолжалась всего три с половиной часа. Погибло около 1650 человек.

Однако на следующий день погром продолжился в местечке Фельштин. Городок был значительно меньше, меньше было и жертв — 445 убитых и умерших от ран. Зато гайдамаки, не связанные клятвой, не только убивали, но и грабили, и насиловали. Время погромов на Украине только начиналось.

Безыдейный национализм

1

Украинский национализм в начале XX века не имел своего «Mein Kampf». Идеология Украинской Народной Республики была далека от всех форм антисемитизма. У петлюровцев не было своего Розенберга. В 1918–1919-м на Украине фашистскими идеями еще и не пахло. Слова Михновского, что «москали», «жиды», поляки и венгры являются врагами украинского народа, на особую антисемитскую доктрину никак не тянут.

Сам главный атаман, очевидно, не был антисемитом. Когда Петлюра еще учился в Полтавской духовной семинарии, его за юдофильство прозвали «жидiвським батько». Трудно сказать, в самом ли деле он был филосемитом, или казался таким на фоне своего семинарского окружения. Тем более не был антисемитом женатый на еврейке Розалии Лившиц Владимир Винниченко.

С другой стороны, антисемитизм на Украине имеет давнюю традицию. В хатах еще висели изображения «козака Мамая», где на заднем плане рядом с оседланным казацким конем стояло дерево с повешенным вниз головой евреем. Поколения украинских селян росли, взрослели, мужали, глядя на эти картинки. Древняя тройная вражда (национальная, социальная и религиозная) с евреями не исчезла. И если религия перестала играть важную роль, то противоречия социальные и национальные никуда не делись. В еврее, пускай и самом бедном, продолжали видеть эксплуататора, мошенника и вообще негодяя. В годы мировой войны добавилось и новое обвинение: евреев начали подозревать в шпионаже. С первых дней рекой полились доносы, порой самые удивительные. Евреи будто бы прячут деньги «в яйцах кур ценных пород» и отправляют их в Германию[1396]. В лазаретах врачи-евреи «прививают солдатам сифилис и промышляют членовредительством»[1397]. Некий солдат М. Чепурной (видимо, украинец) писал родным в Черниговскую губернию: «Австрийские войска сделали подземный телехвон, то наши проклятые евреи всё передают, как наши войска, где стоят и куда движутся, то всё передавали покудова поймали, то их под расстрел и сейчас всех евреев грабим разбиваем и следует за то, что они везде хотят обмануть»[1398]. При этом антисемитизм не был явлением исключительно украинским и крестьянским. Военный врач Лев Наумович Войтоловский в своих воспоминаниях о Первой мировой ссылается на приказ генерал-квартирмейстера Юго-Западного фронта (от 20 марта 1915-го), где речь идет о евреях-шпионах: «Еврейские девушки, занимающиеся шпионажем в пользу противника, снабжены шифрованными документами австрийского штаба, по большей части зашитыми в подвязку, и носят шелковые чулки со стрелками»[1399]. И это писал не малограмотный украинский селянин, а высокообразованный русский генерал. Правда, знакомые Войтоловскому русские офицеры подняли этот приказ на смех.

В 1917 году атмосфера была уже такой, что евреи со дня на день ожидали погромов. Между тем ни русские либералы (кадеты) и социалисты, ни украинские эсеры, социал-демократы, социалисты-федералисты не были настроены антисемитски. Черносотенные партии были ликвидированы, Марков и Пуришкевич перешли на нелегальное положение.

Более того, Центральная рада ввела на Украине «национально-персональную» (экстерриториальную) автономию для евреев и других национальных меньшинств. Идею такой автономии разработали австрийские марксисты Отто Бауэр и Карл Реннер, а Украина стала первой страной, где ее решили воплотить в жизнь. Сразу после своей победы украинская Директория восстановила национально-персональную автономию. Украинцы этим до сих пор гордятся, хотя воплотить в жизнь идею политического и культурного равноправия национальных меньшинств было тогда просто невозможно. Либеральнейший закон особенно выделялся на фоне исторической реальности, что все больше напоминала времена Хмельнитчины и Колиивщины. Дмитрий Дорошенко писал, что уже осенью 1917-го украинские деревни были охвачены «аграрным движением погромного характера». Создание в правительстве УНР особого министерства по еврейским делам (во главе с евреем Пинхасом Красным) не могло спасти положения.

Андреа Грациози, один из крупнейших специалистов по истории Гражданской войны на Украине, находит в идеологии одной из украинских партий — у социалистов-самостийников — «протофашистские» идеи. К этой партии принадлежали известные и влиятельные люди — министр Иван Липа, генерал Осецкий, полковник, затем генерал Александр Шаповал. Однако реальное влияние социалистов-самостийников на народ стремилось к нулю.

Украинский антисемитизм в годы Гражданской войны не был идеологическим, политическим. Это был именно народный бытовой антисемитизм. Его носители не писали мудреных книжек, не разбирались в иудейской догматике, ничего не слышали о расовой теории. Они просто знали, что «жиды» — это враги. Евреев убивали так же, как убивали их далеких предков гайдамаки Гонты и Зализняка, козаки Хмельницкого и Кривоноса.

2

Трудно найти было на Украине тех лет силу, вовсе не запятнавшую себя антисемитизмом. Даже немецкие колонисты на юге Украины одно время сражались с «еврейским правительством Одессы»[1400].

Если украинский национализм не был антисемитским официально, то анархо-коммунизм махновцев и подавно: «…я воспитал в себе глубокую ненависть к антисемитизму еще со времен 1905–1906 годов»[1401], — утверждал сам Нестор Махно. Он не только декларировал интернационализм, но и внедрял его насколько мог энергично — винтовкой и шашкой. Еще когда Махно только вернулся в Гуляй-Поле, он столкнулся с явно антисемитскими настроениями. Местные евреи были на стороне гетмана и немцев, потому что им нравились мир и порядок, безопасность и борьба с погромщиками. Крестьяне же считали «жидов» предателями. Махно пришлось немало потрудиться, разъясняя землякам преимущество интернационализма. Да и евреев ему тоже удастся привлечь на сторону повстанцев.

И в окружении Махно встречались евреи, вспомнить хотя бы его легендарного начальника разведки Льва Задова[1402]. Поколения русских читателей хохотали над фразой: «…я Лева Задов, со мной брехать не надо. Я тебе буду пытать, ты будешь отвечать…» Между тем «пытать» по-украински значит «спрашивать». Лев Задов (Лейба Зодов, Лев Николаевич Зиньковский) мало чем напоминал образ одесского уголовника, сочиненный Алексеем Толстым. Даже внешне ничего похожего. Герой Алексея Толстого был «пышно кудрявый», а Задов на сохранившихся фотографиях — огромный детина, бритоголовый или с короткой стрижкой. Был он не одесситом, а родился на Донбассе, в еврейской земледельческой колонии Веселая, в бедной многодетной семье. Работал на металлургическом заводе (в доменном цехе). Стал анархистом, участвовал в «экспроприациях», попал на царскую каторгу.

На службе у Махно Задов создал агентурную сеть, в которую старался вовлекать тех, кто менее всего вызывал подозрения: молодых девушек, подростков, стариков[1403]. Девушке, ребенку, старику было нетрудно проникнуть в деревню, занятую белогвардейским или красноармейским отрядом, подсчитать, сколько бойцов, есть у них артиллерия, где стоят пулеметы.

Помимо Задова в рядах махновцев воевало еще немало евреев. И Нестор Иванович их ценил и защищал. Откуда же взялась дурная слава махновцев, мало в чем уступающая «славе» петлюровцев?

Полетишь дорогой чистой,

Залетишь в ворота,

Бить жидов и коммунистов —

Легкая работа![1404]

Эдуард Багрицкий в Красной армии служил с апреля по июнь 1919-го, Махно в это время был еще верным союзником большевиков. Вряд ли поэт видел, как махновцы били «жидов и коммунистов». Писал Багрицкий свою «Думу про Опанаса» в те времена, когда имя Махно стало столь же одиозным и ненавистным для советской пропаганды и массовой культуры, как имена Деникина и Колчака. Объективности от Багрицкого ждать просто смешно. Но вот свидетельство человека, который сражался и с махновцами, и с большевиками, — воспоминания белогвардейца Сергея Мамонтова: «Махно выдумал лозунг: „Бей жидов, спасай Россию“. Но никого он не спасал, а жил разгульно, в свое удовольствие»[1405]. Почти то же самое передает и Михаил Пришвин в своем дневнике: «Говорят, что между солдатами нашей 42-й дивизии очень распространено „учение“ Махно: „Долой жидов и коммунистов, да здравствует Советская власть“»[1406]. Жители Екатеринослава, который махновцы ненадолго отбили у петлюровцев в декабре 1918-го, весьма своеобразно хвалили соратников батьки: это, мол, «не петлюровцы, жидами купленные»[1407].

Удивляться здесь нечему. Как ни старался Махно, он не мог контролировать действия многочисленных отрядов, воевавших на огромной территории от Донецкого бассейна до Правобережья Днепра. И многие атаманы, называвшие себя махновцами, не имели никакого отношения к интернационализму анархо-коммунистов.

Белоэмигрант Н. Я. Рощин, увидев в Париже Махно («худого человека с бабьим лицом»), припомнил бронепоезд, захваченный белыми у махновцев где-то в Донбассе: «Теплушки были пестро размалеваны всяческими лозунгами не столько анархического, сколько просто разбойничьего, против всего и всех, содержания, а на самом видном месте нарисован был повешенный еврей, и надпись под рисунком гласила: „За каждого жида три пуда муки!“»[1408]

Махно с антисемитизмом боролся, как мог. В апреле 1919-го он издал воззвание от имени «исполкома Военно-революционного совета Гуляйпольского района», где призывал активно бороться с погромщиками: «Еврейская беднота стала истекать кровью от грязных рук сознательных и бессознательных контрреволюционеров. На светлом фоне революции появились несмываемые пятна запекшейся крови бедных мучеников-евреев. Величественная драма революционного повстанческого движения омрачена безумной, дикой вакханалией антисемитизма, священная идея революционной борьбы поругана, оплевана чудовищным кошмаром зверского издевательства над еврейской беднотой, влачащей жалкое, рабское, нечеловеческое существование. <…> Ваш революционный долг — пресечь в корне всякую национальную травлю и беспощадно расправляться со всеми прямыми и косвенными виновниками еврейских погромов. Все лица, сеющие национальную травлю, точно так же, как и те бандиты, которые вырезывают мирных еврейских обывателей, являются врагами трудящихся и революции. Они должны быть сметены с лица земли самым беспощадным образом»[1409].

Слово с делом у Махно не расходились, антисемитов-погромщиков он безжалостно расстреливал. Так, в мае 1919 года Махно казнил крестьян деревни Успеновка за погром, который те устроили в еврейской земледельческой колонии Горькая[1410]. Но побороть древнюю юдофобию, обостренную к тому же красным террором и действиями продотрядовцев на Украине, было не в его силах[1411].

Даже большевики, чей интернационализм не вызывал сомнений, долго не могли справиться с антисемитизмом. В марте 1919 года Антонов-Овсеенко инспектировал советский украинский полк имени Тараса Шевченко (не путать с полком и куренем имени Тараса Шевченко, созданными в 1917-м еще Центральной радой). Командиром полка служил некто товарищ Живодеров — «моряк в кожаной куртке, бородатый и увешанный оружием»[1412], человек «грубый и политически безграмотный». Сам полк состоял из «политически темных крестьян-повстанцев». «Настроение бодрое, революционное, но недружелюбное в отношении евреев»[1413], — заключил товарищ Антонов-Овсеенко. Понятно, что такой красный полк мог бы сравнительно легко трансформироваться в махновский и даже петлюровский отряд, и действовал бы он ничуть не лучше.

Осуждал погромщиков и Петлюра. Он грозил смертной казнью «погромщикам и провокаторам»[1414], но перекладывал ответственность за погромы на большевиков. Последние-де не только мучают еврейское и украинское население, но и подло клевещут на украинское войско: «Наши палачи — большевики — распространяют повсюду слухи, будто украинские повстанцы уничтожают еврейское население. Я, Главный Атаман Украинской Армии, не верю этому. Не верю, ибо знаю украинский народ, который, сам угнетаемый грабителями-завоевателями, не может притеснять другой народ…»[1415]

Петлюра призывал беспощадно карать «коммунистов и других бандитов, которые устраивают еврейские погромы и уничтожают людей». Что до погромов, устроенных его собственными подчиненными, то Петлюра их просто отрицал: «Погромов <…> в действительности не было»; «О погромах, массовых грабежах и убийствах я ничего не знаю и даже не допускаю, чтобы это действительно могло быть»[1416].

Только ли это пропаганда, или еще и самообман, утрата связи с реальностью? Или, обманывая во имя интересов Украины, он и сам в свою ложь поверил?

Впрочем, атамана Семесенко Петлюра наказал, хотя и с большим опозданием. После проскуровского погрома атаман был арестован, но не осужден. Посидев некоторое время в тюрьме Каменец-Подольска, Семесенко при не совсем ясных обстоятельствах вышел на свободу. Уехал в Галицию, женился там, снова вступил в петлюровские войска. Весной 1920-го создал отряд имени гетмана Дорошенко, но вскоре вынужден был распустить бойцов по домам. Семесенко узнал, что Петлюра велел его арестовать, и попытался бежать в Чехословакию, но был схвачен на границе. Военно-полевой суд петлюровской армии приговорил его к расстрелу. Однако расстрел не получился. Семесенко очень хотел жить, «голосил и брыкался <…> как кабан, которого закалывают». К стенке (в его случае — к скале, дело было в предгорьях Карпат) его не удалось поставить. Он кидался на конвоиров и стискивал их «такими железными объятиями, что не было физической силы его оторвать». В конце концов Семесенко повалили на землю и просто забили до смерти[1417].

Часть VII. Восточный ветер. Борьба за Украину в 1919 году

А того не знала глупая Маруся, что не ждет никогда Красная армия, чтобы ее просили. А сама она мчится на помощь…

Аркадий Гайдар. «Голубая чашка»

Смело, товарищи, в ногу!

1

Большевики не теряли времени зря. За 1918 год по всей Украине создали сеть подпольных организаций. Связывались с местными повстанцами, если могли — помогали им, сами вступали в отряды. Станислав Косиор (поляк) и Андрей Бубнов (русский, родом из Иваново-Вознесенска) организовывали подпольную работу в Киеве и на Правобережной Украине. Георгий Пятаков, став во главе Коммунистической партии (большевиков) Украины (КП(б)У), пытался организовать восстание на Левобережье.

В то время как профессиональный военный генерал Рагоза скучал на бесконечных и бессмысленных заседаниях у гетмана, профессиональный революционер Лев Троцкий и военврач (учился курсом младше Булгакова) Эфраим Склянский создавали Красную армию. И у товарищей Троцкого и Склянского дела шли в гору.

Сборище разношерстных отрядов, анархистских или большевистских, постепенно превращалось в хорошую военную машину. У большевиков не было профессиональных знаний, но Троцкий и Склянский обладали пассионарностью и организаторскими способностями. Никакое образование не заменит природного таланта и энергии.

Сразу после революции в Германии в ноябре 1918 года Советская Россия денонсировала Брестский мир, однако войны Киеву (гетманскому, потом — петлюровскому) не объявляла. Пятаков и его сторонники рвались в бой, но их удерживали люди более расчетливые и хладнокровные: Сталин, Артем (Сергеев), Яков Эпштейн. Собирали разведданные и готовились действовать наверняка. Решили создать Временное рабоче-крестьянское правительство Украины и Украинскую армию.

Население на Украине большевистской пропаганде поддавалось хорошо. Тягот военного коммунизма и продразверстки по-коммунистически на Украине еще не знали. Повстанцы, что под петлюровскими знаменами воевали «за Украину и за правду», быстро разочаровались во власти директории. Роман Гуль, сидевший вместе с другими арестованными русскими офицерами в здании Педагогического музея, однажды увидел на стенке туалета украинскую прокламацию: «Она призывала рабочих и крестьян к свержению власти Петлюры и установлению Советской Республики. Не такой, как в Москве, где всю власть взяли прежние буржуи и интеллигенты. „У нас должно быть подлинно рабоче-крестьянское правительство, из нас, братья-рабочие и крестьяне“»[1418].

Это похоже даже не на большевистскую, а на боротьбистскую агитацию. От украинских эсеров откололись левые, которые сначала называли себя эсерами, но в 1919-м станут Украинской коммунистической партией. Боротьбистами их прозвали по имени партийной газеты «Боротьба» («Борьба»).

В январе 1919-го появится еще одна Украинская коммунистическая партия, отколовшаяся от украинских социал-демократов (левее левого Винниченко). Ее возглавил известный нам Михаил Ткаченко, резко полевевший к тому времени. Идеологию этих партий справедливо считают «национал-коммунистической».

К национал-коммунизму были близки и многие украинцы-большевики из компартии большевиков Украины, однако при Пятакове в ней по-прежнему преобладали люди, не умевшие говорить по-украински: сам Пятаков, Квиринг, Сергеев и другие. Ленину это не нравилось, но за украинизацию этой партии тогда взяться не успели. Когда Затонский предложил Ленину поставить во главе украинского правительства Пятакова, тот покачал головой, но все же согласился. Армию (позднее — Украинский фронт), как и год назад, возглавил Антонов-Овсеенко. Создали Украинский ревсовет в составе товарищей Сталина, Пятакова, Затонского, Антонова-Овсеенко[1419].

Один из лидеров украинских большевиков Яков Эпштейн, обобщив разведданные, пришел к такому выводу: «…несмотря на то, что рабочие и многие крестьяне, особенно на Черниговщине, на нашей стороне, нечего и рассчитывать без переброски значительных сил Красной Армии не только на успех революционного движения на Украине, но на самое его возникновение»[1420]. Поэтому решили не только навести порядок в «повстанческих», «партизанских» частях, но и передать вооруженным силам большевистской Украины несколько регулярных красноармейских соединений. Пусть русские красноармейцы воюют под видом украинских повстанцев. Да впрочем, не только русские. Кроме Московской рабочей дивизии, 43-го рабочего полка, Орловской бригады артиллерии, бронепоездов, в состав созданного большевиками Украинского фронта вошли и отряды венгерских, латышских, китайских «интернационалистов».

2

Первый китайский батальон создал Иона Якир еще зимой 1918-го. Это было в Бессарабии. Якир, сын кишиневского провизора, и не думал служить в армии. Мировую войну он отсиделся на военном заводе. В апреле 1917-го вступил в партию большевиков, в декабре его включили в состав Бессарабского ревкома. На Бессарабию наступали румыны, заняли Кишинев, начали обстреливать Тирасполь. И вот однажды под утро товарища Якира разбудил китаец «в какой-то синей кофте».

«— Китайси надо?

— Какие тебе китайцы?

А он все свое твердит:

— Китайси надо?»[1421]

Во время мировой войны в Россию приехали несколько сотен тысяч китайских рабочих — «трудовые мигранты» того времени. Русские сражались на фронте, надо было их кем-то заменить. Трудились китайцы и в Бессарабии. Румыны почему-то заподозрили их в шпионаже и расстреляли трех человек. Китайцы решили отомстить, потому и пришли к большевикам. Их было четыреста пятьдесят. По словам Якира, были они «голые» и «голодные». Оружия у большевиков было много, а людей мало, поэтому и решили вооружить китайцев: «…чем не солдаты? Будущее показало, что прекрасные солдаты были… Одели, обули, вооружили. Смотришь — не батальон, а игрушка»[1422]. Пополнили отряд, всего в китайском батальоне у Якира стало 530 штыков. Все воевали за деньги. Самые настоящие наемники. И притом недорогие — по 50 рублей получали. Воевали с румынами, с немцами, а потом отступали через всю Украину на Дон, далее — к Воронежу. В 1919-м китайские батальоны были уже привычным явлением в Сибири, на Урале, на Украине. Надежные, послушные, совершенно чужие местному населению, китайцы наряду с венграми и латышами были незаменимы для «частей особого назначения» (ЧОН), но сражались и на фронте, в составе регулярной армии. В белогвардейских мемуарах упоминания о китайцах не редкость: «…за сараем в поле длинной шеренгой лежали убитые большевики, из которых двое были в матросской форме и человек шесть китайцев»[1423], — вспоминал штаб-ротмистр Чеченской конной дивизии Дмитрий де Витт.

Спокойная, деловитая жестокость китайцев покоробила даже большевика Михаила Кольцова. Из фельетона Михаила Кольцова «Китайские будни»: «Так же буднично и старательно, как по утрам желтые красноармейцы мыли свои жесткие круглые головы, пошли они теперь на Волгу и на Украину, стреляют в черные незнакомые дома, опустошают кумирни незнакомых и ненужных им богов»[1424].

Сражались хорошо, как будто и самой смерти не боялись. Владимир Короленко записал в дневнике интересный случай. Дело было уже летом 1919-го, когда белогвардейцы погнали большевиков с Украины. При отступлении из Полтавы красные забыли снять с караула китайцев. Китайцы так и остались в городе до самого прихода деникинцев. Белые китайцев, конечно же, расстреляли[1425].

3

Важным преимуществом большевиков была хорошо налаженная военная разведка. Сведения обо всех передвижениях войск Директории на Левобережной Украине поступали одновременно на стол полковнику Болбочану и комфронта Антонову-Овсеенко. Болбочан почти ничего не знал о войсках большевиков, в то время как Антонов-Овсеенко получал весьма подробные и достоверные сведения и о численности, и о боеспособности петлюровских войск, и об их настроениях.

Разведслужбы у Директории не было никакой. Поразительно, но в декабре 1918 года начальник петлюровского штаба генерал Осецкий был уверен, что восточным границам Украины ничто не угрожает[1426]. А тем временем Антонов-Овсеенко писал заместителю Троцкого Эфраиму Склянскому, что «в Харькове всего 300 петлюровцев; харьковские рабочие везде выносят большевистские резолюции; город можно взять шутя <…>. Пособите, <…> надо спешить»[1427]. Уже 19 декабря с боем взяли Белгород. Началось наступление на Харьков. Товарищ Эпштейн поднял в городе восстание рабочих, а рабочими там были русские и евреи. В Новый год после ожесточенного боя при станции Казачья Лопань красные разбили петлюровцев и уже 3 января вступили в Харьков. Вскоре туда переехало и Временное рабоче-крестьянское правительство.

Руководство УНР не хотело верить в неизбежность войны. И Чеховский, и Винниченко стояли за союз с Москвой, ведь Ленин признал право наций на самоопределение, украинская нация свой выбор сделала, враги у Киева и Москвы общие: офицеры, белогвардейцы, сторонники «единой и неделимой» России. Петлюра считал такой взгляд наивным, но Винниченко, председатель Директории, упорно не желал смотреть правде в глаза. Даже после падения Харькова Директория и правительство УНР посылали в Москву одну ноту за другой, возмущались, требовали вывести войска и взывали к классовой и политической солидарности. Чеховский («Алёша Карамазов») заверял: «…мы социалисты, стоим за власть трудового народа…»[1428]

Москва сначала вообще не отвечала, и только 6 января наркоминдел товарищ Чичерин с неподражаемым лицемерием ответил: Советская Россия не воюет с Украиной. Красной армии на Украине нет. А воюет с Директорией правительство советской Украины, воюют восставшие украинские рабочие и крестьяне. Между тем в то время украинская компартия даже формально была частью Российской коммунистической партии (большевиков), а войска Украинского фронта (Украинской советской армии) оставались частью «общероссийской» (так в тексте!) Красной армии. Все снабжение армия получала «от центральных учреждений Российской Республики»[1429].

Винниченко направил на переговоры в Москву своего представителя, украинского коммуниста Семена Мазуренко. Тот от имени Директории предлагал Советской России союз против Деникина, Антанты и поляков. Совет народных комиссаров направил на переговоры своего представителя, тоже украинского коммуниста — Дмитрия Мануильского. И если бы наступление Антонова-Овсеенко провалилось и Временное рабоче-крестьянское правительство Украины бежало бы на восток уже в январе, то переговоры могли окончиться вполне успешно. Сила была и остается самым лучшим аргументом в дипломатических переговорах. Но сила и на этот раз была за большевиками. Войска Антонова-Овсеенко шли тогда от победы к победе.

Украинская катастрофа

Масштаб этой новой украино-большевистской войны намного значительнее первой войны, выигранной подполковником Муравьевым. Сражались уже не отряды наемников и добровольцев, а настоящие полки, дивизии, корпуса, укомплектованные призывниками. Но и на этот раз огромную роль играли агитация и пропаганда, а здесь с большевиками никто не мог сравниться.

Большевики в Киеве опубликовали текст договора, который Директория будто бы заключила с Антантой. Первым пунктом там значилось: Украина входит в состав единой и неделимой России. Одно это уже указывало, что документ — очевидная фальшивка. Винниченко справедливо назвал этот «договор» «смешным абсурдом»[1430]. Вернуться в состав «единой и неделимой» значило отречься от всех достижений Украинской революции, от государственности, от всего, что было дорого украинским националистам.

Представитель Директории генерал Греков действительно вел переговоры с представителями Антанты, но столь абсурдных требований никто не выдвигал. Однако сам факт переговоров с Антантой подрывал репутацию Петлюры и его сторонников. Фальшивке поверили не только простые хлопцы, но и атаман Григорьев, у которого под ружьем было не меньше 15 000 бойцов. Григорьев вскоре перейдет на сторону большевиков.

Огромная крестьянская армия Петлюры уже в январе 1919-го начала рассыпаться.

Командир 1-й Днепровской дивизии Данило Терпило, оставшийся в истории под именем атаман Зеленый, оставил Петлюру не по своей воле. Петлюра приказал Днепровской дивизии идти в поход на Галицию, помогать сечевым стрельцам воевать с поляками. Зеленый-Терпило будто бы попытался этот приказ выполнить и «со слезами на глазах уговаривал бойцов» (по агентурным данным, поступавшим в штаб Антонова-Овсеенко). Но бойцы, прихватив винтовки и пулеметы, разошлись по домам. Вскоре атаман Зеленый, «похожий на обыкновенного украинского семинариста», собрал в своем родном Триполье раду — крестьянский сход — и, посоветовавшись с народом, решил перейти на службу к большевикам.

Атаман Самокиш, выбивший махновцев из Екатеринослава, остался без войска. Его хлопцы частью разошлись по домам (с оружием, конечно), частью отправились грабить богатых немцев-колонистов; из этих немецких колоний добро вывозили целыми подводами[1431].

Батько Ангел самовольно оставил позиции на большевистском фронте и некоторое время даже воевал «за власть Советов», правда, «без жидов и коммунистов».

«Поскольку крестьянские лидеры проводили свою собственную политику, силы Директории менялись порой от 100 до 25 000 в течение недели»[1432], — справедливо заметил товарищ Дукельский, чекист, долго работавший на Украине.

Наверное, самым сильным ударом для Петлюры стала измена Омелько Волоха, старого товарища Петлюры, ветерана январских боев за Киев. Сначала Волох арестовал командира Запорожского корпуса (и фактически командующего всеми войсками УНР на Левобережной Украине) Болбочана и сам стал командующим. В честь этого великого успеха он закатил пьянку, после которой свалился с высокой температурой — тиф. За полтора месяца его болезни красные заняли всю Левобережную Украину, взяли Киев. Запорожский корпус переправился через Днепр. Там Волох решил принять сторону сильнейшего — перейти к большевикам. Создал у себя ревком, объявил бойцам, будто Петлюра арестован, а Винниченко вместе со всей армией УНР присоединился к Красной армии. Волох издал даже «универсал» о союзе с большевиками.

В конце концов начала распадаться и сама Директория. Винниченко разругался с Петлюрой и уехал за границу. К тому же на отставке Винниченко настаивал французский полковник Фрейденберг, представлявший Антанту на переговорах с украинскими властями. Так вслед за Грушевским с политической арены ушел один из главных вождей украинской революции. Популярный писатель, блистательный публицист, замечательный оратор, изворотливый политик был неуместен на Украине в страшном 1919-м. Вся власть фактически перешла к Петлюре, хотя Директория формально существовала вплоть до ноября 1920 года[1433].

Не следует думать, будто в лагере большевиков все было благополучно. Правительство советской Украины погрязло в интригах и раздорах. Артем, Ворошилов, Квиринг отстранили от власти Пятакова и даже решили снять с должности Антонова-Овсеенко, хотя к последнему вроде не должно было быть никаких претензий: наступление развивалось успешно, большевики стояли под Киевом. Раздоры могли погубить все дело, если бы вовремя не вмешался Ленин. Он не восстановил Пятакова в должности, но не согласился и с кандидатурой товарища Артема. Руководить украинским правительством он отправил болгарина Христиана Раковского (Христо Станчева). Решение изумило харьковских товарищей, как изумил и сам Раковский. Европеец в цивильном костюме казался чужеродным среди товарищей в кожанках и френчах, увешанных маузерами и шашками. Отнеслись к нему сначала враждебно, ни одно его предложение харьковские наркомы не желали одобрить. Но Раковский оказался искусным политиком и дипломатом. Он терпеливо вел переговоры с каждым из наркомов, перетягивая их на свою сторону. В конце концов Раковский надежно забрал власть в свои руки и навел порядок.

5 февраля 1919 года в Киев вошла 2-я бригада 1-й Украинской советской дивизии. Ею командовал двадцатитрехлетний Николай Щорс.

Бригада состояла из двух полков, которые прославились именно в боях с петлюровцами, — Богунского и Таращанского. Даже внешне бойцы напоминали не регулярную армию, а большой и хорошо вооруженный партизанский отряд. Они еще не носили единообразных красноармейских шинелей и буденовок и не так уж сильно отличались от петлюровцев, увешанных бомбами и ручными гранатами, или от красногвардейцев 1918 года. «Трудно было понять, как богунцы могли передвигаться по земле, столько на них было оружия, — вспоминал Константин Паустовский. — Тут было все: пулеметы, ружья, гранаты, винтовки, обрезы, штыки, маузеры, финки, сабли, кинжалы и, кроме того, как воспоминание о сентиментальной мирной жизни, лиловые и красные граммофонные трубы. Как только богунцы заняли город, из всех окон понеслись рулады давно позабытых жестоких романсов. Снова угрюмый баритон жаловался, срываясь с голоса, что ему некуда больше спешить и некого больше любить, а шепелявый тенор сетовал, что не для него придет весна, не для него Буг разольется и сердце радостно забьется, не для него, не для него»[1434].

Сечевые стрельцы, оборонявшие Киев, ушли из города без боя. Петлюра вместе с Директорией переехал в Фастов, затем в Винницу, а потом еще дальше — в Ровно, на границу с Галицией. Из 300 000 штыков и сабель, с которыми Петлюра вступил во вторую войну с большевиками, осталось не больше 30 000, и только 15 000 были боеспособны[1435]. Армия растаяла. В апреле — мае 1919-го появилась шутка: мол, в вагоне сидит Директория, а под вагоном вся ее территория. Еще ярче писал о действиях своих недавних соратников Владимир Винниченко, назвавший штаб и правительство УНР «цыганским табором в вагонах». Он как будто злорадствовал: «Безначалие, дезорганизация, растерянность, деморализация. Директория живет в вагонах, вокруг которых кучи нечистот, мусору, грязи. Министры ссорятся, грызутся <…>, арестовывают один другого. Войск нет, только штабы да атаманы во главе с „Главным Атаманом“»[1436].

Петлюра хотел набрать побольше войск в Галиции. Однако галичане тогда ничем не могли помочь Петлюре. Они вели тяжелые бои с поляками, не теряя надежды вернуть Львов. Петлюра предлагал пойти на компромисс с поляками, но лидер галицких украинцев Евген Петрушевич категорически отказался.

Надежды Петрушевича тоже не сбылись. В мае 1919 года в Галицию передислоцировалась армия генерала Юзефа Галлера. Ее называли Голубой армией — по цвету солдатских шинелей, сшитых из синего французского сукна. Голубую армию сформировали и вооружили на французские деньги еще в ходе мировой войны. Она была укомплектована поляками-добровольцами, вернувшимися из США, такими же добровольцами, прежде служившими Франции, а также бывшими поляками-военнопленными и поляками — солдатами австро-венгерской армии. Ее вооружение, подготовка, дисциплина были на порядок выше, чем у «повстанческих» армий, сражавшихся тогда на Украине.

Эту армию Антанта предполагала использовать против большевиков — пусть отважные поляки поберегут драгоценную французскую кровь. Французское командование категорически запретило использовать Голубую армию против галичан. Но поляки этим запретом пренебрегли, именно против галичан и бросили армию Галлера. За два месяца она решила исход войны. Галичанам не помог даже толковый русский генерал Александр Греков, которого они пригласили к себе на службу (Петлюра Грекова побаивался, а потому охотно отпустил в Галицию). К июлю 1919-го Галицкая армия была разбита и отброшена за реку Збруч, старую границу двух погибших империй — Австрийской и Российской. Остатки двух армий, Галицкой и петлюровской, были зажаты между победоносными польскими войсками на западе и наступающими с востока большевиками.

Украина без украинцев

«Я не помню, при какой власти это происходило — при украинцах или при красных, — каждая старалась перещеголять другую»[1437], — так Надежда Яковлевна Мандельштам писала про «великий и страшный» 1919 год в Киеве.

Уже в марте большевики овладели большей частью Украины. Только на западе Волыни и Подолья еще сопротивлялись петлюровцы, а на юго-востоке создавали свои «вольные советы» анархисты батьки Махно. И тогда же, в марте, начались и первые восстания против большевиков. Новая власть настроила против себя народ почти так же быстро, как петлюровская.

Украинские коммунисты (из тех, что только в январе откололись от социал-демократов Винниченко) писали в своей еще не запрещенной большевиками газете «Червоний прапор» («Красное знамя»): новая власть пришла «как завоеватель, как оккупант»[1438].

Причины разочарования народа в коммунистах-большевиках давно и хорошо известны: политика военного коммунизма, продразверстка и красный террор. Однако на Украине была и своя национальная специфика. Общероссийский лозунг крестьянских восстаний[1439] «За советы без коммунистов!» дополнялся лозунгами местными: «Мы — украинские большевики!», «Мы за власть Советов», но «против жидов и кацапов», «За самостийную Украину» и, конечно же, «Бей жидов и москалей!»[1440].

В марте 1919-го на III Всеукраинском съезде Советов вождем украинской революции объявили русского интернационалиста Георгия Пятакова. Правда, Всеукраинский ЦИК возглавил другой человек — старый большевик Григорий Петровский, а правительством по-прежнему руководил Христиан Раковский. Но влияние Пятакова, секретаря ЦК Компартии большевиков (Украины), было таким, что большевистская политика ассоциировалась как раз с его именем.

Георгий Пятаков был, как мы помним, давним и последовательным противником любого национализма, в том числе и украинского. Легкость победы над петлюровцами и крушение Украинской Народной Республики окончательно убедили его в собственной правоте.

Большевики Донбасса (Ворошилов, Артём, Межлаук, Квиринг) оставались противниками Пятакова и его сторонников — левых коммунистов. Но в украинском вопросе обе группировки сходились: «реакционен» не только украинский сепаратизм, но даже украинский язык. Глава советского украинского правительства в этом мало чем отличался от Пятакова. Искусный дипломат Христиан Раковский не сразу сумел понять всю сложность «украинского вопроса». Его русские товарищи, по всей видимости, внушили Раковскому вполне русский национальный взгляд на украинских «сепаратистов». Полиглот, который говорил с немцем по-немецки, с французом по-французски, с англичанином по-английски и даже с румыном по-румынски, объявил делопроизводство на украинском языке «реакционным».

Новые правители Украины не только не знали украинского, но и не считали нужным его знать. Если петлюровцы спешно переводили делопроизводство на украинский, то большевики так же спешно возвращали русский, потому что «…в советской России пишут только русским языком»[1441]. Если на заседании III Всеукраинского съезда Советов делегат начинал речь по-украински, русские делегаты тут же кричали ему: «Мы не понимаем», — и заставляли переходить на русский.

Советские комдивы и командармы не всегда знали язык своих же солдат. Командир легендарной 1-й Заднепровской Украинской советской дивизии Павел Дыбенко говорил, что в его штабе «никто не умеет читать по-хохляцки»[1442]. А ведь под командованием Дыбенко воевали бригады Григорьева и Махно, почти полностью украинские.

Владимир Затонский, член реввоенсовета 12-й армии, разговаривал по телефону с атаманом Федором Гребенко. Оба они были украинцами и говорили по-украински. Рядом с товарищем Затонским стоял и слушал «непонятную украинскую речь» Николай Семёнов, бывший царский полковник, выпускник Николаевской академии, получивший от Временного правительства погоны генерал-майора. Теперь Семёнов стал военспецом, командующим большевистской 12-й армией. Из всего разговора Семёнов обратил внимание на одну лишь фразу Гребенко: «Чи виконувати ций приказ, чи ни?» («Исполнять этот приказ или нет?») К счастью для красного атамана, командарм решил, будто слово «виконувати» («исполнять») как-то связано с конями. Семёнов спросил Затонского: «Что это у него с конским составом происходит?»[1443]

Выборы на III Всеукраинский съезд Советов и в местные Советы проводились по такой избирательной системе, что явно дискриминировала украинскую деревню. Так, в городе избирательный участок в 7000 жителей избирал одного делегата, а в деревне одного делегата избирали 30 000–40 000 человек. Непропорционально много избиралось и красноармейцев: «Все это может дать представление о том, что это был за съезд, на котором судьбу Украины должны были решать курские и рязанские красноармейцы»[1444]. Правда, именно этот съезд провозгласил создание новой Украинской Социалистической Советской Республики и принял ее конституцию, но эта независимость была эфемерной. Даже Украинская советская армия подчинялась реввоенсовету Российской республики и лично товарищу Троцкому вплоть до июня 1919-го, когда и эта формальная независимость была ликвидирована и украинские советские дивизии стали частью Красной армии.

Большевики стремились перенести Гражданскую войну в деревню, противопоставив бедняков «кулакам». Весной 1919-го по инициативе товарища Пятакова на Украине начали создаваться комбеды — комитеты сельской бедноты («комітети незаможного селянства»). Такие комитеты в России уже довели до «кулацких мятежей», то есть до крестьянских восстаний. Теперь пришла очередь Украины.

Весной 1919-го на Украину распространили действие декрета о продразверстке на хлеб. Цель декрета понятна: накормить прежде всего Красную армию, накормить жителей голодающих городов. Большевики, марксисты-догматики, запретили торговлю и ввели систему пайков, распределяя продовольствие между жителями. Но распределять было практически нечего. Крестьяне не хотели отдавать продовольствие даром, советские деньги обесценились, а городских товаров для прямого товарообмена с деревней не хватало: многие заводы и фабрики стояли еще с 1917-го. Поэтому продразверстка неизбежно превратилась в простую реквизицию зерна.

Украина была жизненно необходима Советской России, страдавшей от экономической блокады, развернутой державами Антанты. Белогвардейцами были захвачены самые богатые зерном, хлебные губернии. В Москве и Петрограде царил голод. Украинский хлеб, украинский сахар были товарами стратегическими, не менее важными, чем металл и уголь Донбасса. И всю первую половину 1919 года большевики стремились выкачать из Украины как можно больше продовольствия. Как мы помним, еще в 1917 году селяне начали самовольно распахивать под пшеницу плантации сахарной свеклы, лишив сахарорафинадные заводы источников сырья. И большевики тогда селян поощряли. Теперь же ситуация изменилась кардинально. Земли объявили государственной собственностью и начали их просто отнимать у селян, переводить в распоряжение государственного треста Главсахар. Шаг, обоснованный экономически, ведь сахар был особо ценным, дефицитным товаром, стал неожиданным и тяжелым ударом по украинской деревне. Все завоевания революции таяли на глазах. И не контрреволюционеры-белогвардейцы, а сами революционеры-коммунисты отнимали землю и хлеб.

Вот как видел задачу своей работы нарком продовольствия советской Украины Александр Шлихтер[1445]: «Богатая Украина, хлебная Украина — наша: не будет голодать московский пролетариат»[1446]. Так что важнейшей задачей для Украины стало снабжение Москвы[1447].

Украинские националисты трактовали большевистскую политику вполне однозначно: на Украине установилась «диктатура одной небольшой части пролетариата (русского) над другой частью пролетариата (украинской) и над всем украинским селянством», а сама Украина стала «колонией России»[1448]. Социал-демократ Винниченко, обходя критикой Ленина, обвинял во всем Пятакова и его соратников, русских с Украины. Ненавистная «пятаковщина» под предлогом «защиты революции, интернационализма и тому подобных хороших и справедливых идей» проводила старую царскую, черносотенную «политику русификации и уничтожения украинской национальности. Она раздувала национальную вражду, обостряла противоречия между социалистами двух наций, пугала Москву украинским „шовинизмом“ и „мелкобуржуазностью“»[1449].

Правда, Винниченко и его бывшие товарищи по Директории забыли прибавить, что с деревней русской большевики обращались точно так же, как с украинской. Так что в колонию превратили, если уж на то пошло, всю крестьянскую страну от украинского Подолья до Поволжья[1450]. Метрополией выступала не нищая, ограбленная Россия, а некий «авангард мировой революции».

Много ли «заготовленных» продотрядами муки, зерна и других продуктов досталось голодным горожанам или хотя бы Красной армии? Или же они сгнили, были съедены мышами на складах?

«И разграблю я сто городов…»

Уже в январе вместе со Шлихтером из России прибыло 87 продотрядов общей численностью в 2500 человек. Это было только начало. Продотряды прибывали и позднее[1451]. Реквизировать у крестьян должны были только «излишки», но понятие «излишки» трактовалось весьма широко. Продразверстки превратились в простую реквизицию хлеба у крестьян. Крестьяне, естественно, не хотели отдавать хлеб даром, прятали его, продотрядовцы искали утаенное зерно и муку. Злоупотребления приняли такой масштаб, что даже товарищ Межлаук (нарком по военным делам в правительстве УССР) возмутился и в телеграмме В. И. Ленину написал о «продработниках», что воспринимают «Украину как обетованную страну, откуда можно многое черпать без учета»[1452]. А сам командующий Украинским фронтом Антонов-Овсеенко в апреле 1919-го направил Ленину записку, где критиковал и земельную, и национальную политику своих товарищей-большевиков: советовал «заставить наезжих „великороссов“ с величайшим тактом относиться к местным людям и местным особенностям» и «прекратить хищническое (хапающее) отношение к хлебу, углю Украины»[1453]. В мае он будет писать о «бестактном отношении центральных властей к национальным чувствам Украины»[1454]. Но исправить все пороки национальной политики в короткий срок было невозможно.

Весной 1919-го на Украине, как еще раньше в России, возникло убеждение, что коммунисты — это не большевики, а совсем другая, враждебная трудовому народу партия. Это и неудивительно. Большевики отдали селянам панскую землю, коммунисты забирали и землю, и хлеб. Большевики распустили армию и прекратили надоевшую, бессмысленную войну, а коммунисты начинали теперь новую войну.

Руководство большевиков действительно готовило «освободительный» поход в Европу. Общегерманская революция не удалась, но в апреле началась революция в Баварии. Баварская Советская Республика просуществовала около месяца. За нее сражался и русский батальон, одетый в немецкую форму, причем после разгрома республики «русские все без исключения были замучены»[1455]. Два русских батальона сражались за Венгерскую Советскую Республику, которая оказалась гораздо жизнеспособнее Баварской. Главная опасность для Венгерской Советской Республики исходила из соседней Румынии, но в тылу у Румынии стояла Украинская советская армия. Она и должна была выступить в освободительный поход, на помощь Венгерской красной армии.

Известие о новой войне с Румынией во имя интересов советской Венгрии возмутило бойцов, и без того уставших от нескончаемой (с 1914 года) войны. Защищать свою землю — другое дело, бороться против белогвардейцев или интервентов — это понятно, но цели и задачи румынско-венгерского похода было объяснить не так легко. «Коммуния всюду встречает ненависть», — замечал Короленко. Он же обратил внимание на неожиданное возрождение народной религиозности. Давно ли мужики сами оскверняли церкви, грабили и убивали попов. А весной 1919-го храмы были полны народу. Большевистский запрет на крестные ходы вызвал возмущение[1456]. И сами священники «подтянулись», «явилась ревность к гонимой вере»[1457]. Церковь была отделена от государства, уже второй год Закон Божий не преподавали в школах. И тогда священники решили устраивать уроки при храмах. Боялись, что никто не придет. Но классы оказались переполнены: «…мы увидели веселые группы детишек, поднимавшихся по лестнице вверх, — вспоминал Короленко. — Мою Сонечку так и потянуло за ними. Входим. Дети сидят на партах в часовенке, обращенной в класс Закона Божия. <…> На лестнице встречаю священника. Он идет, окруженный гурьбой девочек и мальчиков»[1458].

Не только богомольные крестьяне, но и немногочисленные еще местные украинские коммунисты-националисты были возмущены новыми порядками: «Мы ждали великого, заслуженного, оплаченного кровью и страданиями миллионов будущего, — писала в своем праздничном, первомайском выпуске газета „Червоний прапор“. — Мы ждали настоящей весны для порабощенных и эксплуатируемых всего света. Проходят месяцы. Долгие, полные тревог месяцы, пережили мы <…> и сегодня, накануне рабочего праздника спрашиваем друг друга: куда мы идем? <…> Склонить ли свою несчастную голову, пасть на колени и шептать старую молитву покорности?»[1459]

Эта газета была весьма популярна. За интересные репортажи из сельской жизни ее ценил даже Василий Шульгин, а Владимир Винниченко охотно цитировал «Червоний прапор»: «Самозванных правителей теперь развелось столько, что они терроризируют целые сёла, грабя и разоряя реквизициями и контрибуциями все добро и хозяйство трудящихся селян»[1460].

У селян реквизировали не только «излишки» зерна, но и припрятанные царские деньги (они были еще в цене), кадушки топлёного масла, холст, даже домашнюю птицу (она сразу шла на стол продотрядовцам). Однажды на такую реквизицию пригласили… Марину Цветаеву: «Так герцоги, в былые времена, приглашали на охоту». Дело было, правда, не на Украине, а на Тамбовщине[1461], куда Марина Ивановна приехала за мукой и пшеном для детей, голодавших в большевистской Москве: «Едемте с нами <…>, целый вагон муки привезете. Вам своими руками ничего делать не придется — даю вам честное слово коммуниста: даже самым маленьким пальчиком не пошевельнете!»[1462] Она не поехала, конечно, хотя прожила несколько дней рядом с продотрядовцами. О своем положении среди этих людей написала такими словами: «Я по самой середине сказки, mitten drinnen [изнутри (нем.).]. Разбойник, разбойникова жена — и я, разбойниковой жены служанка»[1463].

Комиссары останавливались в лучших домах, быстро заводили себе прислугу. «Горничная, совсем девочка, спала в столовой на полу, отдельная комната ведь — „буржуазный предрассудок“! Часто она ложилась спать после 4-х часов утра — „господа“ играли в карты, а в 6–7 она уже вставала»[1464], — пишет автор воспоминаний, опубликованных в берлинско-пражском сборнике «На чужой стороне» в 1925 году: «Утром мужья-комиссары уходили на службу, жёны — две сестры — смотрели за уборкой комнат, которые старались устроить как можно лучше, как у буржуев. Конечно, они достали себе никелированные кровати. Блестящая никелированная кровать, особенно же золоченая, — это венец коммунистических мечтаний. Все такие кровати у нас в городе были реквизированы, и на них спали самые видные большевики»[1465].

Большие начальники не наводили порядок, а нередко сами подавали дурной пример. Недавние бедняки, получив в свои руки оружие и власть, просто удержу не знали. Сын железнодорожного служащего из Луганска Климент Ворошилов, став командующим 10-й армией, вел себя как екатерининский вельможа. В январе 1919 года он ездил «в шикарном экипаже, запряженном шестеркой лошадей, в сопровождении десяти повозок с оруженосцами». За ними следовали «около 50 подвод, груженных полными сундуками, бочками и всякой всячиной»[1466]. И ведь именно Климента Ефремовича Ворошилова догадались назначить наркомом внутренних дел советской Украины, то есть следить за порядком и законностью в стране. Что уж тогда говорить о рядовых бойцах революции! Среди них встречались и фанатики, и романтики, но было немало всякого рода проходимцев и просто уголовников, бандитов, которые спешили поживиться за счет всяких буржуев, «контриков» и «буржуазных националистов».

Иван Бунин в очерке «Красный гимн» пересказывает слова одного офицера, который оказался в Жмеринке в петлюровской тюрьме вместе с тремя революционными матросами. Матросы служили прежде в легендарном Таращанском полку, которым командовал Василий Боженко, герой Гражданской войны, соратник Щорса. Петлюровцы собирались судить этих «революционных» матросов за «зверское убийство» и ограбление какого-то «буржуазного хищника» из «чистокровных украинцев». «Все трое были ребята рослые, широкогрудые, точно битюги, с валкой, но крепкой походкой, с теми бычьими шеями, на которых, по народному выражению, хоть дуги гни, так что матросы даже сутулились слегка, в наклоне держали головы. Один, самый дюжий, носил на груди георгиевский крест третьей степени, а на фуражке — белую кокарду из черепа и скрещенных под ним костей. <…> Помимо всепобеждающей наглости и каиновых печатей на лицах этих „интернационалистов“, была у всех у них уйма денег»[1467]. Из карманов они доставали целые пачки купюр и отправляли кого-нибудь из караульных солдат на базар: купить «колотухи» (ряженки), самогона, папирос, пирожков с мясом, с яблоками. «…Напившись, наевшись, накурившись до отвала, икая от плотной сытости, они растянулись на нарах и начали играть в карты на разостланном полушубке из белой овчины, явно содранном с чьих-то офицерских плеч»[1468].

Один из революционеров запел:

Наберу я товарищей смелых

И разграблю я сто городов,

Раздобуду казны, самоцветов —

И отдам ето всё за любовь…

Но слушателя-офицера, как и самого Бунина, больше поразила другая песня, точнее, частушка.

Э-эх, жил бы да был бы,

Пил бы да ел бы,

Не работал никогда!

Жрал бы,

Играл бы,

Был бы весел завсегда!

«И всё это так ярко, так легко и откровенно, с такой полнотой и убежденностью вырвалось у него из груди, что я так и подскочил:

— Вот он, вот, подлинный, настоящий красный гимн! Не марсельеза там какая-то, не интернационал, вовсе нет, а именно она, эта изумительная, ошеломляющая своим ритмом и своей жаждой „пить да жрать“ частушка! Тут для этого „борца за коммунизм“ весь закон и все пророки!»[1469]

«Власть в руках невежественных „испанцев“»

Это тема запретная, но честный исследователь не имеет права забыть о ней. И украинские националисты, и белогвардейцы дружно называли большевистскую власть властью еврейской. Именно здесь, на Украине, которая почти целиком входила в границы царской черты оседлости, евреи сыграли заметную, даже выдающуюся роль в победе большевизма. Александр Солженицын в своей монографии «Двести лет вместе» задается вопросом: почему же евреи поддержали большевиков? Ведь среди них было немало богатых адвокатов, сахарозаводчиков, банкиров, торговцев, словом, настоящих буржуев. И многие из этих буржуев уже в годы Гражданской войны лишатся и собственности, и самой жизни. Так что же им надо было? Ответа на этот вопрос у писателя нет, поэтому сам вопрос оборачивается обвинением еврейского народа.

А правильнее всего ответить вопросом на вопрос: а кого же евреи должны были поддержать? Неужели украинских националистов? Так их и поддержали еще в 1917 году, когда представители еврейских политических партий вошли в Центральную раду. Весной 1918-го евреи стояли за гетманско-германскую власть. Бунд — старейшая и авторитетнейшая еврейская рабочая партия — поддержал петлюровское восстание в ноябре — декабре 1918-го. Евреи приветствовали новую власть в Киеве. Но евреев, как мы помним, отблагодарили такими погромами, каких Украина не знала полтораста лет.

Может быть, следовало поддержать белогвардейцев? И в самом деле, весной 1919-го ходили слухи, будто Добровольческая армия дисциплинированна, не допускает грабежей и насилия. А летом — осенью 1919-го Добрармия наконец-то пришла на Украину и на юг Великороссии (черноземные губернии). Веселые молодые белогвардейцы ломились в дома богатых евреев: «Жид, дай денег!» И хорошо, если отставали, получив деньги или золото. Бывало и много хуже. После взятия Екатеринослава и Елизаветграда «изнасиловались десятками невинные еврейские девушки и даже девочки. Это часто совершалось в присутствии родителей, и это делали солдаты и даже офицеры»[1470]. Кавалеристы знаменитого Шкуро, захватив район Гуляй-Поля, устроили погром, изнасиловали более 800 евреек[1471]. После взятия Ельца, который пал почти одновременно с Киевом (31 августа 1919 года), казаки искали и убивали не коммунистов и не советских служащих, а только евреев. Когда один казак доложил знаменитому казачьему генералу Мамонтову, что убил трех евреев, тот очень удивился: почему только трех?[1472]

В феврале уже следующего 1920 года бойцы 2-й Терской пластунской бригады будут почти неделю громить местечко Корсунь. Местного раввина после долгих издевательств и пыток зарежут, а некоего Давида Подольского сожгут. Дома разграбят, около тридцати женщин изнасилуют. Если в политике и на фронте у белогвардейцев с петлюровцами союз никак не получался, то во время погрома долгожданный союз с разделением прав и обязанностей будет достигнут. Местные селяне, не принимавшие участия в погроме, после ухода терцев приедут на запряженных волами возах, погрузят на них все еврейское добро и развезут по своим деревням[1473].

Словом, евреям и податься более было не к кому, кроме как к большевикам. Среди них тоже было немало погромщиков, но коммунисты с этим злом хотя бы боролись. И не на словах, а на деле. Большевики были их естественными друзьями и союзниками. И местечковый еврей смотрел на большевиков как на партию Троцкого, Свердлова, Урицкого, Зиновьева, Каменева. Советское государство формально возглавлял еврей Яков Свердлов, председатель Всероссийского центрального исполнительного комитета Советов рабочих, крестьянских, солдатских и казачьих депутатов. Еврей Лев Троцкий создавал Красную армию. Евреи легко делали карьеру в советском государственном аппарате.

С другой стороны, евреи работали и в Центральной раде, и в украинском правительстве. Так что наступление войск Муравьева на Киев привело к расколу среди еврейства. Бунд отказался поддержать январское восстание против Рады. Сионисты тем паче были против вмешательства в эту войну, совершенно ненужную еврейскому народу. В мае 1918-го Всеукраинский съезд раввинов проклянет советскую власть, но многие киевские евреи, прежде всего рабочие и ремесленники Подола, поддержат большевиков.

В 1919-м уже большинство евреев будет поддерживать большевиков. И когда десятки тысяч русских людей (офицеров, интеллигентов, купцов и прочих «буржуев») побегут из Киева накануне очередного наступления большевиков, стотысячное еврейское население города останется ждать красных. Ждать как освободителей.

Весной 1919-го «в учреждения нового государства хлынул поток новых служащих, в основном выходцев из настроенного крайне антиукраински городского мещанства»[1474], — пишет историк Андреа Грациози. Но стоит задать вопрос о национальной принадлежности этого мещанства. Поляков среди городских мещан было немного, значит, речь о русских и опять-таки о евреях? Молодые евреи в 1918-м часто вступали в отряды красной гвардии, а в 1919-м — в Красную армию, шли служить в советские учреждения, в том числе и в ЧК.

Еврейский народ не хуже и не лучше других. И как среди русских, украинцев, поляков появлялись убийцы, грабители и просто хамы, так и еврейский народ дал революции не одних лишь героев и мучеников. Местечковый еврей, получив в руки оружие и власть, случалось, вел себя не лучше прежних своих угнетателей. «Мы дали вам Бога, дадим и Царя»[1475], — будто бы хвастались евреи перед казаками. Журналист Григорий Ландау с горечью писал о своих единоплеменниках: «…поразило нас то, чего мы всего менее ожидали встретить в еврейской среде, — жестокость, садизм, насильничанье, казалось, чуждое народу, далекому от физической воинственной жизни; вчера еще не умевшие владеть ружьем сегодня оказались среди палачествующих»[1476].

Если Всероссийскую ЧК возглавлял поляк Дзержинский, Всеукраинскую — латыш Лацис, то Киевскую губчека — еврей Иосиф Блувштейн, взявший себе псевдоним Сорин, по фамилии чеховского героя. Сорин-Блувштейн пользовался большим авторитетом у сотрудников, потому что рассказывал о своем участии в убийстве царской семьи. Это была наглая ложь, среди цареубийц ни фамилия Сорин, ни фамилия Блувштейн не встречается.

В числе сотрудников Сорина были люди с украинскими и русскими фамилиями: Савчук, Яковлев, Ковалев. Заместителем Сорина был украинец Петро Дегтяренко. После отъезда Сорина (в апреле 1919-го) этот Дегтяренко займет место начальника. Однако большинство в руководстве Киевской губчека в самом деле составляли евреи: Самуил Цвибак, Михаил Цвибак, Наум Рубинштейн, Мотя Гринштейн, Лившиц, Фаерман, Финкельштейн, Шварцман. А в Киевском губпромкомитете из 150 сотрудников 120 были евреями[1477].

Академик Вернадский никогда не был антисемитом, однако и в его дневниковых записях 1918–1919-го можно встретить неприязненные высказывания о евреях. С раздражением описывает он бесцеремонное поведение киевских евреев-большевиков, их грубость и бестактность: «Власть в руках невежественных „испанцев“, как здесь говорят. Невольно антисемитизм даже там, где его не хотят. Ф[омин] рассказывал, что комиссары, молодые евреи с семьями, были в саду, хотели проникнуть и в научную часть — но удовольствовались тем, что лежали на траве перед его домом. А публика такая: дама со студентом явилась и срезала всю коллекцию кавказских ирисов»[1478].

Кому-то покажутся наивными слова Вернадского, оплакивавшего коллекцию кавказских ирисов. Но ведь для ученого потеря редкой коллекции — несчастье, которое трудно понять обычному человеку.

В это же самое время чекисты арестовывали и расстреливали одного за другим членов Киевского клуба русских националистов, не сумевших или не догадавшихся вовремя покинуть город. Арестовывали прямо по спискам клуба. Так погибли известный врач и убежденный борец с «южнорусским сепаратизмом» (то есть украинским национализмом) Сергей Никифорович Щёголев, профессор Киевского университета и бывший директор киевских Высших женских курсов Петр Яковлевич Армашевский, известный ученый-византинист и славист Тимофей Дмитриевич Флоринский. Чекисты не простили им правых («черносотенных») взглядов. Эти расстрелы пришлись на время руководства Дегтяренко Киевским губчека и произвели сильнейшее впечатление не только на современников. Талантливый российский историк Антон Чемакин называет их политической «смертью русского Киева». Но чекисты убивали не одних лишь русских националистов. Там же, в застенках Киевского ЧК, погиб идейный оппонент Щёголева и Флоринского, украинский филолог Владимир Павлович Науменко, бывший главный редактор замечательного научного журнала «Киевская старина». Недолгое время он, на свою беду, успел поработать в украинском правительстве при гетмане Скоропадском. Эти люди не совершили никаких преступлений против советской власти, но заслужили смерть как «чуждые элементы».

Идейные основы красного террора изложил председатель Всеукраинской ЧК Мартын Иванович Лацис.

Из брошюры тов. Лациса «Чрезвычайные комиссии по борьбе с контрреволюцией»: «Чрезвычайная Комиссия — это не следственная комиссия и не суд. И не трибунал. Это — орган боевой, действующий по внутреннему фронту Гражданской войны, пользующийся в своей борьбе приемами и следственных комиссий, и судов, и трибуналов, и военных сил.

Он врага не судит, а разит. Не милует, а испепеляет всякого, кто с оружием в руках по ту сторону баррикад и кто ничем не может быть использован для нас»[1479].

Еще первый исследователь красного террора Сергей Петрович Мельгунов заметил, что Лацис не изобрел ничего нового, а в сущности повторил слова из речи Максимилиана Робеспьера в Конвенте: «…чтобы казнить врагов Отечества, достаточно установить их личность. Требуется не наказание, а уничтожение их»[1480].

Классовый принцип заставил расстрелять бывшего киевского губернатора Суковкина, хотя за него просили тысячи евреев Киева. Суковкин еще в 1913 году выступил в защиту Менделя Бейлиса во время печально известного процесса. Теперь многие киевские евреи искренне хотели ему помочь — не получилось. Даже слов своих соплеменников товарищи из Чрезвычайки слышать не хотели.

В Полтаве жестокость чекистов не без успеха старался умерять Короленко своими постоянными хлопотами, бесстрашными письмами, обращениями, статьями. В Киеве было гораздо хуже. Город был объят ужасом.

Как по улицам Киева-Вия

Ищет мужа не знаю чья жинка,

И на щеки ее восковые

Ни одна не скатилась слезинка.

Не гадают цыганочки кралям,

Не играют в купеческом скрипки,

На Крещатике лошади пали,

Пахнут смертью господские Липки[1481].

Красный террор не был тайной для киевлян, но воображение дополняло и без того страшные картины расстрелов. Будто бы чекисты заставляли обреченных на казнь контрреволюционеров есть мозг уже убитых товарищей. Вероятно, легенда родилась после того, как киевляне увидели трупы с пробитыми головами: чекисты убивали выстрелом из крупнокалиберного револьвера системы Кольта, стреляли с близкого расстояния, оттого и такие страшные раны. Другой слух передает Надежда Мандельштам: ей сказали, что кровь убитых стекала по специально устроенному желобу, так много было расстрелянных. Своими глазами Надежда Яковлевна видела такую картину: «…солдаты привезли на телеге обросшего бородой человека с завязанными назад руками. Он стоял в телеге на коленях и вопил во весь голос, взывая к людям, чтобы они спасли, помогли, потому что его везут на расстрел. В тот год толпа могла отбить заключенного, но на улицах никого не было — комендантский час…»[1482] Юрий (Георгий) Рапопорт видел, как пятьдесят китайцев с винтовками наизготовку вели «из Чека в Лукьяновскую тюрьму» большую (человек двести) группу арестантов[1483].

Киевляне не узнавали собственного города. Весной 1919-го большевики переименовали Фундуклеевскую в улицу Ленина, Александровская стала улицей Октябрьской революции. Среди белых, красных, синих, желтых, ярких, «как пасхальные яйца», домов «нелепыми серыми пятнами» торчали гипсовые памятники Марксу, Ленину, Троцкому, Карлу Либкнехту, Розе Люксембург и даже Фердинанду Лассалю[1484].

Имя Розы

1

Забежим на несколько месяцев вперед. 30 августа 1919 года украинские войска снова вступили в западные пригороды Киева, а с востока уже подходили белогвардейцы — отряд генерала Бредова. Добровольческая конница заняла мосты через Днепр. Красные бежали. Украинцы (петлюровцы и галичане) разоружили киевскую милицию, русских и украинцев отпустили, евреев (человек сорок) тут же расстреляли. А тем временем сами киевляне ловили и убивали… молодых рыжих женщин. Это не легенда, охоту за рыжими женщинами наблюдала Надежда Мандельштам из своего окна, выходившего на здание городской думы. Они вместе с Осипом Эмильевичем видели своими глазами, как разъяренные жители «уничтожили несколько женщин»[1485].

Дело в том, что в Киеве еще весной — летом 1919 года в разгар красного террора появился слух, будто бы в ЧК особенно зверствует некая рыжеволосая еврейка по имени Роза. Некоторые называли даже ее фамилию — Роза Шварц. Иногда уточняли и ее прежнюю профессию: проститутка. А раз проститутка, значит и нимфоманка. Про садистские наклонности этой Розы толки ходили самые невероятные. Сластолюбивая. Фантастически жестокая. Красная фурия… Рассказы о зверствах «кровавой Розы» казались такими достоверными, что им поверила та же Н. Я. Мандельштам.

В Одессе рассказывали похожую историю про девушку-палача по имени Дора Любарская, или Дора Евлинская, или Вера Гребеннюкова. И она тоже была совсем молоденькой (двадцать лет), и тоже проституткой. Показывали даже ее фотографию. На ней этой «двадцатилетней» Вере-Доре лет сорок, а то и все пятьдесят. Эта история попала на страницы классической работы С. П. Мельгунова[1486]. Он называет женщину Верой Гребеннюковой, а в скобках добавляет «Дора».

О более чем сомнительной Вере-Доре судить не берусь, но у «кровавой Розы» и в самом деле был свой прототип. А возможно, даже два прототипа. Правда, в Киевской губчека никакой Розы не было. Зато некая Роза действительно работала следователем ЧК в Полтаве. Там эту Розу видел и описал Владимир Галактионович Короленко. У Короленко безупречная репутация. Его авторитет был лучше любой охранной грамоты. Ни большевики, ни белые Короленко и трогать не смели. Так что его свидетельству вне всякого сомнения можно доверять.

Итак, по словам Короленко, эта Роза была вовсе не проституткой, а бывшей швеёй. Фамилии Короленко не знал, все называли ее просто «товарищ Роза»: «Это была молодая девушка, еврейка. Широкое лицо, вьющиеся черные волосы, недурна собой, только не совсем приятное выражение губ. На поясе у нее револьвер в кобуре…»[1487]

Достоверных сведений о патологической жестокости полтавской Розы нет, но дровишек в костер антисемитизма эта девушка невольно подбросила. Вот сидит эта девица в своем кабинете, а к ней приходят женщины. Бойкие украинские крестьянки, гордые русские дворянки. В числе прочих даже госпожа Дейтрих, жена бывшего сенатора и члена Государственного совета, вице-губернатора Великого княжества Финляндского. Просит того же, что и другие: дайте свидание с арестованным мужем! И товарищ Роза думает, отказать или нет. Казнить или миловать мужей просительниц, решает тоже она. И русские дворянки, и украинские крестьянки смотрят на эту «жидовку» и делают свои выводы.

Многие евреи, поступившие тогда на службу в ЧК или другие советские учреждения, никак не были готовы к своей новой работе. «Не трудно представить, как проводили следствие и творили расправу вчерашние портные или наборщики, имевшие за плечами четыре класса образования»[1488], — пишет о евреях в ЧК современный историк Олег Будницкий. Молодая еврейка, в жизни никогда не служившая в полиции или в судебном ведомстве, не знала других методов допроса, кроме угроз. Как же не запугивать обвиняемых, «если они не признаю́тся?» — «в простоте сердечной»[1489] спрашивала товарищ Роза.

Там же, в Полтаве, в местном жилотделе «какой-то „товарищ“[1490] требовал у хозяина квартиры выделить комнату „для одной коммунистки“». Этой «коммунисткой» оказалась «еврейка совершенно ветхозаветного вида, даже в парике». Очевидно, один из «товарищей» просто решил пристроить старенькую маму или другую родственницу. К практике «уплотнения» еще не привыкли, пускать чужого человека в дом не хочется:

«— Ну ее к черту! Пусть ищет сама!

— Но товарищ… Согласитесь… ведь это коммунистка.

Старая еврейка всем своим видом старается подтвердить свою принадлежность к партии…»

В конце концов «коммунистка» получила комнату и водворилась «революционным путем в чужую квартиру и семью».

Короленко, записав эту историю, не удержался и от грустного вывода: «„Мой дом — моя крепость“, — говорит англичанин. Для русского человека теперь нет неприкосновенности своего очага, особенно если он „буржуй“»[1491].

Конечно, точно так же могли вселить в чужой дом и русского «товарища» или его матушку, тоже какую-нибудь «коммунистку». Но такова уж природа человека: что простят своему, то припомнят чужому. И если даже Короленко, образец толерантности и справедливости, обратил внимание на национальность «коммунистки», то что говорить о других?

Однако у «кровавой Розы» был и другой прототип. Если верить изданному в 1923 году в Берлине дневнику художницы Натальи Давыдовой, бывшей узницы Одесской губчека, то в Одессе работала некая чекистка по имени Роза Вакс. Дело было уже в 1920–1921-м. Роза Вакс исполняла роль «тюремного соглядатая», то есть следила за женщинами-заключенными, подслушивала их разговоры, провоцировала на откровенность собственными рассказами: «От ее глаз мало что можно было утаить — всё видят эти красивые, злые глаза»[1492]. Роза Вакс хвасталась своей жестокостью, будто бы она лично расстреливала людей и не брезговала мародерством: «Восемнадцать обручальных колец сняла сама с руки». Мародерство стало источником ее благосостояния: «Зато ребенок мой воспитывается, как принцесса, ест куриный бульон каждые два часа; я получаю всё: башмаки, чулки, материю»[1493]. Бульон каждые два часа? Даже грудных младенцев кормят реже. Но сказано это было явно в расчете на эффект: вот, мол, какая я богатая! Куриный бульон как доказательство жизненного успеха. Даже на благодатной Украине жили уже бедно, и если не голодали, то нуждались сильно.

Но личность этой Розы так и осталась загадкой. В 1930 году в Киеве, а затем и в Москве объявилась некая Роза Иосифовна Эфрус, которая утверждала, будто она — Роза Вакс, бывшая сотрудница ЧК, участница Гражданской войны и член партии с 1918 года. Двадцать три человека в Киеве «засвидетельствовали ее личность и чекистскую деятельность». В Москве ее личность подтвердили сотрудник наркомата обороны Абрамов, некая Л. Вольштейн и советский писатель и журналист Яков Бельский: «Я, Бельский Яков Михайлович, уполномоченный по борьбе с контрреволюцией Одесской губернской Чрезвычайной Комиссии, знаю тов. Розу Вакс с 1920 г. как чекиста…»[1494] Роза Вакс сумела не только восстановить партийный билет, но и получить персональную пенсию и даже орден Красного Знамени. Однако уже в 1935 году НКВД Украинской ССР провел расследование, разоблачившее Розу как самозванку и авантюристку[1495]. Но если Роза Эфрус и присвоила себе биографию Розы Вакс, из этого не следует, будто настоящей Розы Вакс не было.

Мальвина Ивановна

Вспомним о поездке Марины Цветаевой на Тамбовщину. Это было в сентябре 1918 года, неподалеку от станции Усмань[1496]. Но продразверстки на юге России осенью 1918-го и на Украине весной 1919-го не так уж различались, мало различался и национальный состав продотрядовцев. В деревню Цветаева попала вместе с вполне интернациональной бандой, где были и русские, и евреи. И вот интересно, как она воспринимает тех и других.

Один русский ей скорее неприятен: «…чичиковское лицо, васильковые свиные прорези глаз. Кожу под волосами чувствую ярко-розовой. Смесь голландского сыра и ветчины». Но вот уже русский мальчишка-адъютант гораздо симпатичнее: «Круглое лицо, голубые дерзкие глаза, на белых, бараном, кудрях лихо заломлена фуражка. Смесь амура и хама».

В другого продотрядовца Цветаева, кажется, влюбилась. Читала ему свои стихи (и переписала на память), подарила книжку о Москве и серебряный перстень с двуглавым орлом. Описание нежное-нежное, почти восторженное: «Стенька Разин. Два Георгия. Лицо круглое, лукавое, веснушчатое: Есенин, но без мелкости. Только что, вместе с другими молодцами (где Стенька, там у нее „молодцы“, а евреев зовет „опричниками“. — С. Б.), вернулся с реквизиции. <…> Разин! — Не я сказала: сердце вызвонило!»[1497]

Интерес Марины Ивановны к этому «Стеньке» (его подлинного имени мы не знаем, да это и неважно) совершенно определенный, и здесь дело уже не в национальности. Но для нас важнее другое. Евреев как мужчин она даже не воспринимает. Нет ни одной черты, ни намека на внешность. Правда, она называет их фамилии, может быть, подлинные, а может, навеянные ей священной историей (Левит) или текущей политикой (Каплан). Пишет она о евреях с иронией, пожалуй, даже не без сарказма: «Еврей со слитком золота на шее»; Рузман — «…еврей-семьянин („Если Бог есть, он мне не мешает, если нет — тоже не мешает“)»; Левит… Этому характеристики вообще не досталось, зато в разговоре он показан человеком явно мерзким: «Ваши колокола мы перельем на памятники», «Вы изволили выразиться про идейную жертву — жид?!»

Но самой колоритной персоной показана еврейка, «жена опричника со слитком»:

«— Это у вас платиновые кольца?

— Нет, серебряные.

— Так зачем же вы носите?

— Люблю.

— А золотых у вас нет?

— Нет, есть, но я вообще не люблю золота: грубо, явно…

— Ах, что вы говорите! Золото — это ведь самый благородный металл. Всякая война, мне Иося говорил, ведется из-за золота».

Сколько словесного яда!

На прощание Цветаева устроила этой корыстной, но наивной местечковой еврейке целый спектакль. Назвала свое «настоящее» имя:

«— Циперович, Мальвина Ивановна.

(Из всей троичности уцелел один Иван, но Иван не выдаст!)

— Представьте себе, никак не могла ожидать. Очень, очень приятно.

— Это моего гражданского мужа фамилия, он актер во всех московских театрах.

— Ах, и в опере?

— Да, еще бы: бас. Первый после Шаляпина. — (Подумав.) — …Но он и тенором может.

— Ах, скажите! Так что, если мы с Иосей в Москву приедем…

— Ах, пожалуйста, во все театры! В неограниченном количестве! Он и в Кремле поет.

— В Крем…?!

— Да, да, на всех кремлевских раутах. <…>

— …И скажите, много ваш супруг зарабатывает?

Я: Деньгами — нет, товаром — да. В Кремле ведь склады. В Успенском соборе — шелка́, в Архангельском (вдохновляясь) — меха и бриллианты…»[1498]

Мальвина, она же Марина Ивановна, дала «жене опричника» такой адрес: Москва, Лобное место <…>, Брутова улица, переулок Троцкого.

«— Ах, уже и такой есть?

Я: Новый, только что пробит»[1499].

«Жену опричника» не жалко, жалко крестьян, которых грабила эта еврейско-русская компания. И все-таки замечу: отношение к русским (своим) даже у Цветаевой совсем не такое, как к чужакам-евреям[1500].

Немудрено, что антисемитизм на Украине и юге России был явлением повсеместным, и с каждым месяцем положение становилось все хуже, все безысходнее. «Не только простонародье, но и интеллигенция были страшно настроены против евреев»[1501], — вспоминал генерал Шкуро. Осенью 1919-го В. И. Вернадский вдоволь наслушался разговоров о евреях: «Ехали (в поезде. — С. Б.) бабы, бывшие в местах убийства, в чрезвычайках Киева. В Харькове, говорят, все это было в гораздо меньшей степени. Антисемитизм чрезвычаен. „Жид“ — слово, принятое в обществе, где я еду»[1502].

«Да здравствует советская незалежная Украина!»

Украинский крестьянин в 1919 году по-прежнему был храбрым и умелым бойцом, а его командиры — Махно, Каретник, Белаш, Григорьев, Зеленый, Тютюнник — отлично умели использовать его лучшие боевые качества. Гуляй-Поле, Верблюжка или Александрия дали Махно и Григорьеву больше надежных солдат, чем дал Скоропадскому огромный Киев. Волости и большие села нередко сами выставляли «целые полки с пулеметами и даже с артиллерией»[1503].

Исаак Бабель попал на Украину уже в 1920 году, но успел застать и оценить военный потенциал украинского села.

Из книги Исаака Бабеля «Конармия»: «Рубить эту армию трудно, выловить — немыслимо. Пулемет, закопанный под скирдой, тачанка, отведенная в крестьянскую клуню, — они перестают быть боевыми единицами. Эти схоронившиеся точки, предполагаемые, но не ощутимые слагаемые, дают в сумме строение недавнего украинского села — свирепого, мятежного и корыстолюбивого. Такую армию, с растыканной по углам амуницией, Махно в один час приводит в боевое состояние; еще меньше времени требуется, чтобы демобилизовать ее»[1504].

А вот как выглядели эти украинские крестьяне после мобилизации. Вспомним Федора Гребенко, вождя и героя Звенигородско-Таращанского восстания. В 1919 году Гребенко командовал кавалерийской бригадой, сформированной из его земляков. Это были «полторы тысячи великолепно вооруженных, отлично одетых, хотя и не по форме, кавалеристов, около 100 пулеметов на тачанках, лошади — звери, 16 орудий тоже с великолепной упряжью»[1505].

Зимой 1919-го украинские коммунисты, эсеры, социал-демократы еще надеялись на договор с большевиками, на украинизацию советской власти и компартии Украины. Но весной 1919-го эти надежды растаяли, а потому в апреле ультралевые украинцы собрались в Киеве на свой тайный съезд и приняли решение о борьбе с «оккупационной российской коммунистической властью»[1506]. В апреле под Шепетовкой на сторону петлюровцев перешел Миргородский полк. Его командир, некто товарищ Пиявко, застрелился[1507]. В тылу у красных начались крестьянские восстания. На своих сходах селяне принимали решение «бить жидов и коммунистов» и незамедлительно приступали к делу. И одними из первых начали чернобыльский Илько Струк и Терпило-Зеленый.

Если программа Струка была предельно простой и почти исключительно антисемитской, то Зеленый оказался атаманом идейным. Он был сторонником украинских коммунистов-«незалежников» и действовал в соответствии с программой их ревкома. В сущности, это и есть программа украинского национал-коммунизма[1508].

Свою политическую программу глава повстанческого ревкома Грудницкий подкрепил призывом к «братьям селянам». Призыв этот гораздо эмоциональнее и ярче сухого языка политической декларации, и принципы украинского национал-коммунизма здесь обретают истинный смысл. Оригинал, разумеется, на украинском. Автор текста игнорирует законы и русского, и украинского правописания, ставит запятые произвольно, поэтому я позволю себе не только перевести текст, но и расставить знаки препинания: «…всем вам ведомо, как разоряет наш бедный народ партия российских да жидовских коммунистов <…>. Хлеб и всякие припасы вывозят в Москву, а над верой нашей и церковью насмехаются. Селянство на Правобережье уже восстало <…>, дело за вами, братья-полтавчане. Поднимайтесь же с оружием в руках и расправляйтесь как следует с коммунистическими бандами. <…> Да здравствует селянство Украины! Защищайте свои хаты и сундуки от банд коммунистов. Да здравствует советская незалежная Украина!»[1509]

Киевщина была охвачена восстанием, которое докатилось вскоре до Куренёвки, предместья Киева. 7–10 апреля киевляне боялись выходить на улицу. Зеленый располагал всего 5000 штыков и сабель, но действовал в союзе с отрядами (бандами) Струка и Соколовского. Большевиков застали врасплох. Повстанцам удалось прорваться даже на Подол.

Киев спас решительный Клим Ворошилов, который лично возглавил оборону города. Город тогда защищали караульные и запасные полки, чекисты, матросы, курсанты, а также отряд китайцев и латышская рота[1510].

Зеленый со своими хлопцами захватил несколько пароходов, превратившись из сухопутного разбойника в речного. Повстанцы обстреливали неприятельские пароходы, а случалось, и брали их на абордаж, будто флибустьеры в Карибском море. Атаман назвал свои войска 1-й Киевской дивизией, а вскоре сформировал и 2-ю Киевскую. Вместе с другими отрядами они составляли армию советской незалежной Украины: 8000 штыков и сабель, 6 орудий, 40 пулеметов, 4 бронированных речных корабля[1511].

27 апреля Зеленый снова штурмовал Киев. Против армии незалежников большевики выставили Днепровскую военную флотилию и больше двадцати тысяч красноармейцев, включая интернациональный полк Фекете, сформированный из венгров и предназначенный для похода в Европу. Товарищ Фекете и его «интернационалисты» вызвали на Украине всеобщую ненависть. Даже Антонов-Овсеенко обвинял товарища Фекете в «избытке революционной энергии». Жестокость карателей-«интернационалистов» провоцировала население, «разжигая шовинизм»[1512]. По-видимому, не уступал интернационалистам и славный матрос Андрей Полупанов, командир Днепровской военной флотилии. Он наконец-то сменил свой бронепоезд на пароход, превращенный в импровизированную канонерскую лодку. Его канонерки и бронекатера разбили флотилию атамана Зеленого и снесли с лица земли добрую половину села Триполье, родины атамана. Соединенными усилиями армии и речного флота армия незалежников (она же «банда Зеленого») была разбита, но не уничтожена. Остатки ее, разделившись на малые группы, перешли к партизанской войне против большевиков (а позднее и против белых).

Летом 1919-го Зеленый со своими бойцами переправится через Днепр и возьмет древний Переяславль, где расстреляет семьдесят пять «коммунистов и советских работников». Там же Зеленый торжественно объявит, что разрывает Переяславский договор 1654 года[1513], символически отделив Украину от России.

Атаман, который захотел стать гетманом

Бои со Струком, Соколовским и Зеленым померкли, когда 8 мая 1919 года поднял восстание знаменитый атаман Никифор Григорьев[1514]. Несмотря на свою вполне «москальскую» фамилию, это был «справжній» украинец с Подолья. Его настоящая фамилия — Серветник, Ничипир (Ничишр, Никифор) Серветник. Григорьевым он стал по названию села Григорьевка на Херсонщине, куда будущий атаман переселился в молодости. Участник двух войн — Русско-японской и мировой, — Григорьев-Серветник дослужился в царской армии до звания штабс-капитана. Он был активным участником украинской революции, выступал на полковых митингах, ездил в Киев на войсковые съезды. Однако жизнь Григорьева до поздней осени 1918 года очень мало изучена. На историческую арену он выходит незадолго до петлюровского восстания, когда начинает партизанскую войну против немцев и гетманцев в Елизаветградском уезде. В этих местах Григорьев поселился еще до войны, дом его был в городке Александрия — это Херсонская губерния. Многие его боевые товарищи были именно с Херсонщины, а первый полк его будущего войска назывался Верблюжским — по соседнему селу Верблюжка. Во время петлюровского восстания Григорьев добился больших успехов, благо противник был слабым: немцы и австрийцы эвакуировались с Украины, а у гетмана не нашлось надежных и боеспособных войск. Легкие победы вскружили удачливому партизану голову. Григорьев объявил себя «атаманом повстанческих войск Херсонщины, Запорожья и Таврии», хотя дальше Херсонщины его влияние тогда не простиралось. Вскоре он потребовал от Директории назначить себя военным министром! Петлюра назначил его командиром Херсонской дивизии (сформированной из повстанческих полков Григорьева) и подчинил генералу Грекову. Но атаману этого показалось мало, и в разгар войны между большевиками и Директорией он перешел на сторону сильнейшего, предав Украинскую республику. Большевики назвали его войско 1-й бригадой Заднепровской дивизии. Комдивом был Павел Дыбенко, а 3-й бригадой этой славной дивизии командовал сам Нестор Махно. Атаман Григорьев прославился тем, что разбил иностранных интервентов и заставил их эвакуироваться из портов Николаева, Херсона, Одессы. Правда, интервенты воевали плохо и неохотно. Григорьевцы даже захватили у французов пять танков. Это были первые танки, что получили в свое распоряжение советские войска.

Французское командование поручило защищать Херсон союзникам-грекам, которые поразили русских и украинцев тем, что передвигались не на лошадях, а на мулах. Григорьев взял Херсон после шестидневного штурма (9 марта 1919-го). Победитель велел наполнить трупами греков пароход и отправил его в Одессу в качестве «подарка» союзному командованию. Союзное командование оценило все правильно и вскоре начало эвакуацию из Николаева и Одессы. Николаев остались защищать всё те же греческие войска. Они будут почти полностью уничтожены во время штурма города григорьевцами (14 марта 1919-го). Одессу никто не защищал, хотя там «было значительное количество русских офицеров, болтавшихся в городе вместо того, чтобы быть на фронте»[1515]. 8 апреля войска Григорьева вступили в Одессу «под черными, красными и желто-голубыми» знаменами[1516]. Это были настоящие украинские вояки в папахах и свитках, что странно смотрелись на улицах европейского города, залитого апрельским солнцем. Впрочем, многие григорьевцы уже успели переодеться в трофейные греческие мундиры и французские каски.

Атаман, по одним источникам, въехал в город на белом коне, а по другим — на автомобиле. Толпы горожан окружали его: «Кто-то ухватил атаманскую руку и поцеловал ее. После этого Григорьев уже сам протягивал руку для поцелуя»[1517]. Это был настоящий триумф крестьянского сына. За взятие Одессы Григорьева представили к ордену Красного Знамени — в то время единственному советскому ордену. Правда, о́рдена не дали, зато развернули его бригаду в дивизию, предложили возглавить поход на Румынию, помочь героической Венгерской республике победить ее опаснейшего врага и далее нести в Центральную Европу пролетарскую революцию на штыках и шашках.

Большевистское командование и лично Антонов-Овсеенко хорошо понимали психологию этого полевого командира, играли на его честолюбии. Но большевики забыли, что командир повстанцев или партизан подчас больше зависит от своих подчиненных. Григорьев был одним из последних выборных военачальников Гражданской войны. Его бойцы жили не в казармах, а размещались по селам, а сёла были — родные. И эти новые «красные герои» увидели произвол продотрядовцев и чекистов, в большинстве своем отнюдь не местных, не украинцев. И в апреле 1919-го, еще до начала так называемого мятежа Григорьева, его бойцы начали убивать чекистов, разгонять продотряды и, конечно же, громить евреев. Григорьев был вовлечен в это восстание самой силой вещей. Его опорой были его бойцы, без них он не был нужен ни Красной, ни Украинской советской армии. Там уже хватало и военспецов, и толковых командиров, более надежных, чем бывший петлюровец Григорьев.

Положение большевиков на Украине было шатким. Войска́ Антонова-Овсеенко, не считая надежных «интернациональных» частей (венгров и китайцев), мало чем отличались от повстанцев Зеленого или Григорьева. Даже самые боеспособные, покрывшие себя славой Богунский и Таращанский полки чуть было не повернули оружие против большевиков. А дело было так. Как раз в начале апреля во время наступления Струка, Соколовского, Зеленого на Киев до командира Таращанского полка товарища Боженко дошло страшное известие: в Киевской ЧК убили его жену, «социалистку 23 лет». Боженко пришел в ярость. Он сообщил в Киев: «Срочно телеграфируйте расследовать о ее смерти, дайте ответ через три дня, выступим для расправы с ЧК, дайте ответ, иначе не переживу. Арестовано 44 буржуя, уничтожена будет ЧК». Бедные буржуи, попавшиеся под горячую руку товарища Боженко! Но этого мало. Командир Богунского полка и всей 44-й дивизии Николай Щорс поддержал боевого товарища. Если бы эти войска — а они сражались на фронте против Петлюры — оставили свои позиции и пошли на Киев мстить за жену Боженко, уже в апреле для большевиков на Украине наступила бы военная катастрофа. «Общее состояние советской власти на Украине таково, что приходится удивляться, на чем она держится»[1518], — так оценивала обстановку польская военная разведка. Началом катастрофы станет именно восстание Григорьева.

В день восстания Григорьев, следуя традиции Центральной рады, малороссийских гетманов и польских королей, выпустил свой универсал. Украинский историк Савченко считает, что текст универсала мог написать его начальник штаба, хорошо известный нам Юрий Тютюнник, украинский националист, в то время примыкавший к боротьбистам.

Григорьев лично по телефону зачитал свой универсал командующему Украинским фронтом Антонову-Овсеенко. «Атаман партизанов Херсонщины и Таврии» обращался к «народу украинскому»: «Труженик святой! Божий человек! Посмотри на свои мозолистые руки и посмотри кругом; неправда, ложь и неправда. Ты царь земли, ты кормилец мира, но ты же раб благодаря святой простоте и доброте своей. Крестьянин и работник, вас 92 % на Украине, а кто управляет вами? Все те же, кто хотел крови народа»[1519]. Это, конечно же, «комиссары с московской обжорки и той земли, где Христа распяли», то есть русские и евреи. Григорьев объявлял низложенным «правительство авантюриста Раковского», обещал ввести «диктатуру трудового народа» и подлинную советскую власть на Украине. Советы должны были составляться по принципу пропорционального представительства наций. 80 % всех мест — украинцам, 5 % — евреям, 15 % — «для всех прочих национальностей».

Григорьев объявил в универсале свободу «слова, печати, совести, собраний, союзов, стачек и профессий, неприкосновенность личности, мысли, жилища, убеждений и логики» (так в тексте! — С. Б.). Начиная новый этап Гражданской войны, призывал: «Народ Божий! Любите друг друга, не проливайте братской крови»[1520].

Через несколько дней Григорьев объявил себя гетманом.

К 8 мая 1919-го под его началом было от 16 000 до 20 000 штыков и сабель, 52 пушки, 7 бронепоездов. С первых же дней к повстанцам присоединялись рабочие, крестьяне, красноармейцы. Универсал народу понравился, но еще больше нравились ему настоящие цели и задачи Григорьева, Тютюнника и их соратников. Прежде всего расправлялись с ненавистными чекистами: лозунг «Долой ЧК!» стал главным у бойцов Григорьева. Вместе с чекистами убивали продотрядовцев. В захваченных городах начинались не только еврейские, но и русские погромы. Так, в Екатеринославе было убито около 100 евреев и 150 русских[1521]. Народ сплотился против общего «врага»[1522]. И все-таки первой жертвой становились снова евреи, их григорьевцы «вырезали под корень». Сам Григорьев, впервые приехав в штаб к Нестору Махно, спросил: «А у вас тут жидов нет?» Получив ответ, что есть, усмехнулся: «Так будем бить»[1523].

Комиссар 2-й Украинской советской армии товарищ Вишневецкий докладывал в штаб Украинского фронта о массовой поддержке Григорьева: «Рабочие Елизаветграда встречали наши войска с оружием в руках. Крестьяне обеспечивали Григорьева продовольствием и добровольно приносили ему тысячи пудов хлеба. Желающих вступить в ряды войска Григорьева было столько, что у него не хватало оружия. Деревни встречали наши отряды ружейным и пулеметным огнем»[1524]. В город Лубны отправили 1-й полк Червонного казачества, красу и гордость Красной армии. Но червонные казаки неожиданно выдвинули лозунг «Бей жидов и коммунистов» и, руководствуясь такой политической программой, разоружили в Лубнах милицию и ЧК.

Ненависть к ЧК и «коммуне», а также к евреям и «москалям», которые ассоциировались опять же с ЧК и «коммуной», помогала Григорьеву лучше целой армии агитаторов.

Восстание Григорьева превратилось в настоящую войну с несколькими фронтами. Короткую, но ожесточенную. Бои шли на обоих берегах Днепра. И вот здесь и сказалась ограниченность Григорьева как полководца. Он слишком распылил свои силы, пытаясь наступать на Киев, на Елизаветград, на Екатеринослав, на Одессу и даже через Кременчуг на Полтаву и далее на Харьков. Сам Григорьев хвастливо обещал занять Харьков уже через несколько дней, но недооценил организаторских талантов харьковского военкома Александра Пархоменко, чья звезда взошла как раз во время григорьевского восстания. «Луганскому ястребу» (Пархоменко был родом с Луганщины) пришел на помощь его друг Ворошилов, назначенный командовать Харьковским военным округом. На Украину вернулся Павел Егоров, герой первого (муравьевского) штурма Киева, и вместе с Пархоменко ударил на Кременчуг. Из-за своего положения на Днепре город имел большое стратегическое значение. Кременчуг, что некогда понравился императрице Екатерине больше самого Киева, трижды переходил из рук в руки. В конце концов победа осталась за большевиками. Все достаточно надежные части — прежде всего «интернациональные», то есть не русские и не украинские, — были брошены в бой. Мобилизовали коммунистов и комсомольцев. Из России прибыл особый Московский полк ЧК — настоящие каратели. Бо́льшая часть красных частей на Украине все-таки сохранила верность большевикам. «Одумались» и червонные казаки. Флотилия Полупанова громила григорьевцев орудиями своих канонерок.

Войска Григорьева и в лучшие времена не отличались хорошей дисциплиной. Им не хватало квалифицированных офицеров, вовсе не было военспецов. Так что после первых же сильных контрударов его войско начало распадаться. Вторая половина мая — полный разгром повстанцев. Григорьева выбили даже из его «столицы» — Александрии, но поймать и ликвидировать тогда не сумели. Около 3000 григорьевцев продолжали сопротивляться, вести партизанскую войну. Сам Григорьев погибнет только в июле 1919-го. Как известно, он будет убит на переговорах с Нестором Махно. Убил его то ли сам Махно, то ли махновец Алексей Чубенко.

Большевики теряют Украину

Восстание Григорьева изменило военно-политическую обстановку на Украине и юге России. План похода в Румынию и Венгрию провалился. Венгерская республика, оставшись без помощи, будет разгромлена летом 1919-го. Но это еще полбеды. Страшнее была катастрофа в Донбассе. Все резервы Украинского фронта были брошены на борьбу с Григорьевым, а тем временем соседний Южный фронт терпел от Добровольческой и Донской армий одно поражение за другим. «Это восстание сразу создало много атаманов разных банд. По Киевщине прокатилась волна погромов»[1525], — вспоминал Виталий Примаков.

В довершение ко всему большевики умудрились рассориться с самым ценным своим союзником на Украине — с Нестором Махно. С первых дней григорьевского восстания от Махно ожидали, что он присоединится к повстанцам. К тому же «партизанщина», процветавшая на Украине (не только у Григорьева и Махно, но и у Щорса с Боженко), надоела военному руководству большевиков. Троцкий создавал регулярную армию. На Махно не без оснований смотрели как на нового Григорьева и хотели «ликвидировать» его вместе с махновщиной: командиров расстрелять, а бойцов распределить по обычным красным дивизиям. Наконец, анархист Махно был для большевиков в лучшем случае «попутчиком», временным союзником. «Вольные советы» Махно были для большевиков явлением недопустимым.

Весной 1919-го махновцам, страдавшим от нехватки боеприпасов, поставляли итальянские винтовки. Патроны к ним были на складах, которые контролировали большевики, — таким образом махновцев пытались держать в узде. Когда белогвардейцы прорвали «черно-красный» (анархистско-большевистский) фронт в Донбассе, ответственность за поражение переложили на Махно. 25 мая Махно был объявлен вне закона. Но время для расправы выбрали неудачное.

Белогвардейский генерал Май-Маевский, имея всего 50 000 штыков и сабель против стотысячного Южного фронта красных (им командовал военспец Гиттис, бывший царский офицер), искусно маневрируя и концентрируя войска на направлении главного удара, нанес противнику сокрушительное поражение. Три советские армии (8-я, 9-я, 13-я) были разгромлены. Тяжелое поражение потерпела спешно сформированная из частей Украинского фронта 14-я армия Ворошилова. Великолепная конница Шкуро (кубанские казаки, черкесы, кабардинцы) прорвала фронт Махно под Волновахой, заняла его столицу Гуляй-Поле и «погнала к Днепру Ворошилова». Будущий первый маршал на своем бронепоезде «Руднев» попал на станции Гайчур в окружение, из которого его спас Махно. Ворошилов «рассыпался в изъявлениях благодарности» и пригласил Махно к себе в салон, но Махно, подозревая «старого друга по борьбе за торжество революции»[1526] в коварстве, отказался. И не зря. Ворошилов вскоре отблагодарил украинских анархистов, велев арестовать членов махновского штаба — Бурбыгу и Михалева-Павленко[1527].

Тем временем конница Шкуро достигла Днепра, перешла его по мосту у Екатеринослава и ворвалась в город. В Приазовье группа генерала Виноградова наступала на Бердянск и Мелитополь (Мариуполь был уже в руках у добровольцев). Генерал Слащев выбил большевиков из Крыма.

В Киев срочно прибыл председатель Реввоенсовета республики (разумеется, не украинской, а российской — РСФСР) товарищ Троцкий: «На совещании Реввоенсовета с его участием выяснилась безнадежная картина: 13-я армия, разбитая, бежит, бросая оружие; 14-я сильно потрепана, почти небоеспособна. Деникинцы уже подходят к Харькову, и нет надежды на его спасение»[1528].

На Харьков наступали 1-й армейский корпус генерала Кутепова и Терская дивизия генерала Топоркова: «Терцы Топоркова 1 июня захватили Купянск; к 11-му, обойдя Харьков с севера и северо-запада, отрезали сообщение харьковской группы большевиков на Ворожбу и Брянск и уничтожили несколько эшелонов подходивших подкреплений… Правая колонна генерала Кутепова 10 июня внезапным налетом захватила Белгород, отрезав сообщение Харькова с Курском. А 11-го, после пятидневных боев на подступах к Харькову, левая колонна его ворвалась в город и после ожесточенного уличного боя заняла его. <…> Разгром противника на этом фронте был полный, трофеи наши неисчислимы», — торжествовал Антон Иванович Деникин.

А тем временем на другом конце Украины напомнила о себе разбитая, зажатая в клещи между большевистскими и польскими войсками петлюровская армия. Заместитель начальника штаба армии Украинской Народной Республики Василь Тютюнник предложил смелый план: прорваться из западной Волыни в Подолье. Тогда украинцы выходили бы из-под удара поляков и оставались один на один с большевиками. Неудача означала военную катастрофу петлюровской армии и гибель Украинской республики. Собственно, эта республика состояла тогда из 13 000 бойцов (и не у всех были оружие и боеприпасы) и десятитысячного обоза, в котором шли украинские министры, чиновники и даже их жены и дети[1529]. В случае провала плана их ждали бы смерть или плен.

Петлюровцы были близки к этой катастрофе, так как не сразу сумели прорвать фронт. Решающий удар нанесли не сечевые стрельцы, которые уже считались чем-то вроде гвардии УНР, а Запорожский корпус. Его костяк составляли полки, защищавшие Киев от армии Муравьева еще в январе 1918-го. Запорожцы за шесть дней прошли с боями 160 километров и с марша атаковали позиции большевиков под стратегически важной станцией Волочиск. План Тютюнника удался. Фронт был прорван, петлюровцы заняли Проскуров и Каменец-Подольск. Подолье станет основным плацдармом для армии УНР, а Каменец на полгода будет столицей Украинской республики.

Войск для продолжения наступления не хватало. Но не было бы счастья, да несчастье помогло. В июне — начале июля 1919 года после ожесточенных боев с польскими войсками Галицкая армия была разбита и отступила за пограничную реку Збруч. Поляки их не преследовали. Галичане пошли на поклон к Петлюре и в конце концов согласились воевать под его руководством. Это была внушительная сила: больше 50 000 штыков, 160 пушек и даже 20 аэропланов[1530]. Их «прекрасную артиллерию» и «великолепный командный состав»[1531] отмечали и большевики, вообще-то не склонные восхвалять противника. Галицкую армию не стали сливать в единое целое с остатками армии УНР. Просто теперь на Западной Украине воевали целых две украинские национальные армии: петлюровская Действующая армия (Надднепрянская) и Галицкая армия (Надднестрянская), которые вместе составляли «соборную» армию так же, как объединенная Галиция и Надднепрянская Украина считались после январской «злуки» 1919 года единым государством.

К Петлюре, который снова обретал силу и авторитет, начали присоединяться отряды украинских атаманов. Юрий Тютюнник, начальник штаба атамана Григорьева, после неудачи восстания ушел с небольшим отрядом на Подолье, где присоединился к войскам УНР. Атаман Ефим Божко, решивший восстановить на Украине Запорожскую Сечь, тоже присоединился к Петлюре. Его «запорожцы» (не путать с Запорожским корпусом) приняли участие в летней кампании 1919 года.

Объединенный штаб Галицкой армии и петлюровской Действующей армии принял странное решение: организовать одновременно два наступления — на Одессу и на Киев. Наступление по расходящимся направлениям — плохое решение. Это замена удара кулаком на удар растопыренными пальцами: ударить ударишь, но не убьешь и не нанесешь серьезного вреда. К тому же и войск было мало. Действующая армия была размером с дивизию — не больше 15 000 бойцов и 120 орудий. В Галицкой армии осталось 47 000 боеспособных солдат, 160 орудий и 20 самолетов[1532]. Но Симон Петлюра предвкушал уже новый парад в освобожденном от большевиков Киеве. За три дня до вступления в Киев Петлюра обратился к своим войскам с такими словами.

Из воззвания (в оригинале — «вiдозва») к военнослужащим Украинской армии, 27 августа 1919 года: «Воины Украинской армии! Украинское народное республиканское войско Надднепрянщины и Надднестрянщины, объединенное в одну Армию, победным маршем идет вперед, разбивая врага, и с каждым днем занимает всё новые и новые пространства Украины, освобождая от грабителей-большевиков, и тем несет Украинскому народу свободу, волю и надежду на светлые дни государственного мира и порядка.

Большевистская анархия и безначалие, страшный красный террор, власть чрезвычаек, каторжников, у которых нет в жизни ничего святого, высосали последние соки у нашего народа и залили наши степи реками невинной крови и слезами людскими.

С церковным звоном, с хлебом-солью, с цветами и слезами радости встречает утомленный, обессиленный, оборванный Украинский народ вас, храбрые рыцари…»[1533]

Через три дня после того, как Петлюра напишет эти слова, произойдет одно из центральных событий Гражданской войны на Украине — встреча русских и украинских войск в Киеве. Но прежде чем рассказать об этой встрече, посмотрим на военно-стратегическую обстановку.

Мертвый угол

28 апреля на Восточном фронте Южная группа Михаила Фрунзе перешла в контрнаступление и разгромила под Бугурусланом, Белебеем, а затем под Уфой армию генерала Ханжина. Это был перелом в борьбе с войсками адмирала Колчака. Но до окончательной победы было еще далеко. Войск для наступательных операций не хватало. Ленин требовал действовать «по-революционному» и мобилизовать в прифронтовой полосе все мужское население с 18 до 45 лет[1534]. Сохранялась опасность соединения колчаковцев с Кавказской армией барона Врангеля, которая в июне 1919-го наконец-то взяла Царицын.

Южный фронт красных потерпел тяжелое поражение. В штыках он по-прежнему превосходил белых, но моральное состояние бойцов было неважным. Бойцы 13-й армии еще в апреле-мае массами расходились по домам. Оставшиеся митинговали, смещали командиров и выбирали себе новых, хотя выборность командного состава в Красной армии была уже отменена[1535]. Целые части оставляли фронт или грозились оставить в ближайшее время. Командир Старобельского полка в своем рапорте писал: «Довожу до сведения, красноармейцы категорически заявляют, что мы дальше действовать не можем, потому что мы, во-первых, голодные, во-вторых, босые, раздетые, нас насекомые заели, потому что мы с первого дня восстания нашей организации до сих пор не получали ничего. Просим вас принять самые энергичные меры, если не будет смены, то мы самовольно бросаем указанные нам позиции и следуем в тыл»[1536].

На юге Правобережной Украины была отрезана целая группировка из трех красноармейских дивизий (с 18 августа 1919 года — Южная группа под командованием Ионы Якира). С севера наступали петлюровцы, на западе стояли румынские войска, на юге, в Одессе, при поддержке английского флота высадился десант Добровольческой армии. С востока подходил Махно. Красные бойцы были готовы воевать с белыми, но не с махновцами: «…не было уверенности, что нас свои же не перережут или не поведут к Махно. Наши красноармейцы все время переходили к нему в одиночку и группами. Кавалерия, недавно наша, а теперь уже махновская, маячила на горизонте, подбивая ребят идти на вольную жизнь к батьке», — вспоминал украинский большевик Владимир Затонский, член реввоенсовета Южной группы[1537]. Махно обещал «перерезать» коммунистов, а простых бойцов принять в свою «армию для защиты завоеваний революции от белых…»[1538].

От Махно войска Якира спас… покойный атаман Григорьев. Один из красных полков был укомплектован жителями села Верблюжка, которые прежде служили у Григорьева и любили своего атамана. Махно, убийцу Григорьева, они терпеть не могли: «…Григорьевцы не выдали и действительно оказали махновцам вооруженное сопротивление»[1539].

Будущий советский маршал Егоров в своем классическом труде «Разгром Деникина» подводил печальные для красных итоги кампании: «…восемь месяцев напряжения, 67 % потерь живой силы и моральное разложение армий Южного фронта»[1540].

Казалось бы, искусные и опытные белые генералы воспользуются слабостью Южного фронта, постараются добиться его полного разгрома и на плечах отступающих большевиков ворвутся в Воронеж, Курск, Орел, Тулу и приблизятся к Москве. Но Деникин неожиданно возьмет оперативную паузу, дожидаясь успеха на флангах фронта, который стал просто гигантским: правый фланг упирался в Волгу, левый — доходил до Днепра. Деникин дождался падения Царицына (30 июня) и уже там 3 июля подписал свою знаменитую «московскую директиву».

Все три белогвардейские армии должны были наступать в общем направлении на Москву. Врангель со своими кубанцами — через Саратов, Пензу, Арзамас, Нижний Новгород и Владимир. Генерал Сидорин с донскими казаками должен был наступать двумя колоннами: через Воронеж и Рязань и через Елец и Каширу. Главный удар в направлении Курск — Орел — Тула — Москва наносила Добровольческая армия генерал-лейтенанта Май-Маевского.

Барон Врангель писал, что они с генералом Юзефовичем (в то время заместителем Врангеля), услышав этот приказ от самого Деникина, «буквально остолбенели». Врангель считал московскую директиву «смертным приговором армиям Юга России» и не мог понять, «как мог этот документ выйти из-под пера генерала Деникина»[1541].

В директиве было положение, во многом перевернувшее весь ход кампании: «Генералу Май-Маевскому <…>. Для обеспечения с запада выдвинуться на линии Днепра и Десны, заняв Киев и прочие переправы на участке Екатеринослав — Брянск.

Генералу Добровольскому выйти на Днепр от Александровска до устья, имея в виду в дальнейшем занятие Херсона и Николаева»[1542].

Казалось бы, все логично. Днепр — естественная преграда. Вытеснив красных за нее, белые оставляли их на растерзание полякам и воспрявшим петлюровцам. Однако дела пошли совершенно не так, как надеялись белые, как с тревогой ожидали большевики. Откроем известную работу военного теоретика, преподавателя академии имени Фрунзе, автора многих исследований по вопросам оперативного искусства Николая Какурина. Николай Евгеньевич был царским офицером, выпускником академии Генштаба, а в годы Гражданской войны служил Центральной раде, гетману, Галицкой армии и, наконец, стал военспецом у большевиков. «Выполнение плана Деникина осуществлялось в формах, отличных от тех, которые мыслились согласно его приказу, — писал Какурин. — Оно вылилось в целую экспедицию на Украину, в течение которой силы южных белых армий проявили слабую деятельность на центральных операционных направлениях»[1543].

Проще говоря, вместо того чтобы наступать на Москву уже летом 1919-го, Деникин направил немалую часть своих сил на Украину. Но зачем? Донбасс (тогда чаще писали «каменно-угольный бассейн») был необходим: уголь, оружейные заводы. Нужен был и Харьков, важнейший промышленный центр и железнодорожный узел. Допустим, имело смысл занять Левобережную Украину, но уж взятие Киева не было необходимостью. Эффект от его взятия был скорее психологическим, а углубляться в Заднепровье, на Правобережную Украину было решением и вовсе абсурдным. С точки зрения стратегии, это был «мертвый угол». Наступая за Днепр, белые уходили далеко в сторону с главного, жизненно важного для них московского направления. Распыляли силы. Теряли драгоценное время. А большевики грамотно использовали передышку. Укомплектовывали потрепанные части, подтягивали резервы. Ревтрибуналы судили и казнили изменников, трусов и дезертиров. Карательные отряды подавляли мятежи. Укрепляли тыл, приводили в порядок фронт. Когда войска Колчака будут отброшены за Уральские горы, появится возможность перебрасывать дивизии с Восточного фронта на Юго-Восточный и Южный.

Белогвардейская «экспедиция» на Украину была столь странной и труднообъяснимой, что Антон Иванович Деникин придумал для нее даже два объяснения.

Первое объяснение — необходимость пополнить армию. Мобилизационные ресурсы Дона и Северного Кавказа, мол, уже были истощены, а на Украине они еще громадны. Между прочим, товарищ Троцкий опасался, что Деникину это удастся, ведь на Украине было «очень много офицеров, помещичьих, буржуазных сынков и озверелого кулачья»[1544]. Однако надежды Деникина и опасения Троцкого не сбылись. Наступил «момент истины» для киевского и одесского офицерства, для той самой воспетой Булгаковым белой гвардии. Увы, в Киеве белым удалось набрать только около 1500 добровольцев[1545]. Сам Деникин призна́ет, что «в Киевской области» войска «против ожидания весьма мало» пополнили «свой состав»[1546].

Но на службу к белым поступил атаман Струк, его банда теперь называлась 1-м Малоросскийским добровольческо-партизанским отрядом по борьбе с коммуной и анархией. Очевидно, Струку было все равно, под каким знаменем убивать евреев и коммунистов — хоть под желто-голубым украинским национальным, хоть под трехцветным имперским. Петлюровский генерал Омельянович-Павленко называл Струка «русофильским партизаном», по которому «давно веревка плачет»[1547]. Белые и сами вскоре пожалели, что приняли на службу откровенного разбойника. Но он хотя бы воевал, а не прятался от мобилизации.

Другое объяснение генерала Деникина — соединиться с польскими войсками, которые тоже сражались против большевиков. Поляки располагали отличной, закаленной в боях армией. Большевики были их очевидными врагами. Союз с ними в самом деле был нужен.

У Антона Ивановича Деникина имелись и личные причины для полонофильства. Мать Деникина была полячкой, польский был с детства ему столь же родным языком, как и русский. Его отец, доблестный русский воин Иван Ефимович Деникин, бывший крепостной, выслужившийся из рядовых в майоры, уже в старости женился на бедной молодой полячке Эльжбете Вжесиньской, которая зарабатывала на жизнь вышиванием. Отец говорил только по-русски, а мать — по-польски, но друг друга понимали. Однако в жизни Деникина полонофильство как будто не проявлялось, он оставался прежде всего русским человеком.

Из всех народов Российской империи лишь полякам белые готовы были предоставить государственность, но с оговорками. Даже спустя много лет после проигранной Гражданской войны Деникин будет утверждать, будто «окончательное замирение Восточной Европы, ликвидация старинных русско-польских споров и само бытие целокупной и суверенной Польши могли быть обеспечены только путем объединения ее с новой будущей Россией на правах конфедерации…»[1548].

Между прочим, у Юзефа Пилсудского был свой план конфедерации для стран Восточной Европы: Междуморье, огромная страна от Финляндии до Балкан, от Польши и Чехии до Белоруссии и Украины. Но Россию в эту конфедерацию приглашать не собирались, а отказ от Западной Руси стал бы для России просто повторением Брестского мира. Более скромные претензии польских националистов на Волынь и Подолию были для Деникина тоже неприемлемы, ведь эти земли считались исконно русскими. Вопроса о будущей русско-польской границе Деникин избегал. В секретных телеграммах командирам передовых белых частей он приказывал «ни в какие политические и стратегические разговоры с поляками не входить. Можно договариваться по мелким вопросам, возникающим на местах… <…> В пунктах соприкосновения с поляками в занятых нашими войсками Проскурове, Ярмолищах (вероятно, речь о подольском селе Ярмолинцы. — С. Б.), Дунаевцах надлежит оставлять хотя бы небольшой гарнизон <…>, вывешивать русские национальные флаги…»[1549]

По словам белого генерала Павла Шатилова, главнокомандующий «воздерживался давать какие-либо обещания от имени России, не считая себя для этого правомочным». На что же он тогда мог надеяться? На страх перед большевиками? Но Юзеф Пилсудский, создатель нового польского государства, боялся Вооруженных сил Юга России не меньше, чем большевиков: «Он ясно давал понять и большевикам, и Деникину, что „мы — сила, а вы — трупы“. Внутренняя борьба между ними не имела для него значения до тех пор, пока не угрожала интересам Польши»[1550]. Понятно, что Деникину и его добровольцам, борцам за «единую и неделимую Россию», поляки не доверяли.

Россия единая и неделимая

Антон Иванович Деникин был отличным боевым генералом и настоящим русским патриотом. Такими же были и его предшественник генерал Алексеев, и начальник штаба Вооруженных сил Юга России генерал Романовский, и сам адмирал Колчак, чью верховную власть Деникин признал весной 1919-го. Эти люди не могли и не хотели мириться с распадом России. Даже ради борьбы с большевизмом не могли поступиться «ни пядью русской земли», даром что этой «русской землей» были горные сёла Сванетии и Шида-Картли, аулы Ичкерии, эстонские и латышские мызы и хутора. К тому же в новых независимых государствах, что появились на карте мира в 1917-м (Финляндия) или 1918-м (Грузия, Эстония, Латвия), русское население оказалось на положении иностранцев, чужаков, граждан второго сорта. Финны «русских ненавидели, Россию как целое презирали — открыто и без прикрас, глубоко и без лицемерия»[1551]. В Грузии новые национальные власти начали гонения «на все русское». В Тифлисе «все русские учреждения <…> были закрыты, чиновники и служащие разъехались»[1552]. Как же можно было сотрудничать с откровенными русофобами?

В мае 1919-го на Парижской мирной конференции Англия и США признали независимость Финляндии. Тогда главнокомандующий Вооруженными силами Юга России направил союзникам телеграмму: «…решение финляндского вопроса, принятое независимо от России и без соображения с ее первостепенными государственными интересами, в первую голову стратегическими, является для русского народа неприемлемым»[1553].

Со своей стороны, грузины, эстонцы, финны резонно полагали, что русские белогвардейцы им враги не лучше большевиков. Большевики хотя бы признаю́т право наций на самоопределение. В 1919 году и финны, и эстонцы могли бы помочь Северо-Западной армии генерала Юденича взять большевистский Петроград, но требовали признания независимости. Министр иностранных дел Эстонии А. И. Пийп говорил русским общественным деятелям: «Признайте сначала нашу независимость, и тогда мы будем вместе с вами драться против большевиков». Министр юстиции И. И. Поска жаловался «на русских, которые не понимают, что без эстонцев Петрограда не взять, а без признания независимости Эстонии эстонцев не двинуть вперед»[1554].

Но Эстонию не признали, а против похода финнов на Петроград возражал сам Деникин. Он писал французскому генералу Франше д’Эспере, командующему войсками Антанты на Востоке: «Ко мне начинают поступать известия, что со стороны Держав Согласия будто бы последовало разрешение начальнику вооруженных сил в Финляндии генералу барону Маннергейму принять участие в военных действиях на севере России для освобождения русской территории от большевиков. <…> Русский народ не может допустить такого вмешательства в его внутренние дела финляндской вооруженной силы и просит довести до Вашего Превосходительства, что я категорически протестую против вступления финляндских войск в пределы русских губерний, и если такое разрешение было уже дано, то я настоятельно прошу его отменить. Русские коренные земли должны быть и будут освобождены от насильников только русскими и дружественными руками»[1555].

Прекрасные слова благородного русского человека, но, увы, проигравшего свою войну. К тому же белогвардейское благородство сочеталось и с великодержавным высокомерием, если не сказать спесью. Когда к Деникину пришли делегаты от правительства Горской республики, он даже не соизволил их принять[1556].

Между тем отношения с кавказскими народами требовали и такта, и дипломатического искусства. С одной стороны, в 1918-м горцы совершали частые набеги на терские казачьи станицы. Не только грабили, но и захватывали у казаков землю. А терские казаки сражались на стороне Добровольческой армии. С другой стороны, ингуши, чеченцы, осетины, кабардинцы, черкесы могли бы стать верными союзниками белых. Ингуши и чеченцы до революции о большевизме даже и не слышали, не было в их аулах ни пролетариата, ни классовой борьбы (была борьба между тейпами, но это совсем другое). Агрессивно-богоборческий режим большевиков был общим врагом и казаков, и горцев, и белых. Не случайно в 1920-е годы в Чечне не будут стихать антикоммунистические восстания. Но Деникин решил поступить с горцами по-ермоловски: снести непокорные аулы с лица земли, уцелевших заставить покориться. В марте 1919-го против Чечни была отправлена карательная экспедиция генерала Д. П. Драценко. «Многие аулы были сожжены и разбиты казаками, и много крови было пролито здесь в горах, пока чеченцы не признали над собой власть Главнокомандующего»[1557]. Горцев привели к покорности, Деникин отдал распоряжение сформировать из них Ингушскую бригаду и Чеченскую дивизию. Части сформировали, но их личный состав не понимал целей войны за пределами родной Ичкерии. Ингуши и чеченцы охотно сражались бы за царя, за представителя династии Романовых. Еще в 1919 году «буквально в каждой сакле» висел портрет великого князя Михаила Александровича, бывшего командира «Дикой дивизии». Идеи белых они плохо себе представляли и вообще «относились с недоверием ко всему, что не было санкционировано законным монархом»[1558]. Дмитрий де Витт, служивший в Чеченской конной дивизии[1559], и генерал-лейтенант Яков Слащев[1560] (под его командованием некоторое время воевали чеченцы) дают своим кавалеристам такие характеристики, что современный чеченец пришел бы в ярость, если б их прочитал, а современный русский был бы наверняка удивлен. Барон Врангель жаловался, что прибывшие на фронт ингуши и дагестанцы «были совершенно не боеспособны. Люди не обучены, не хватало седел, не было вовсе шашек»[1561]. Горцы прибыли на войну без шашек? Видимо, они совсем не хотели воевать.

В июне 1919-го началось восстание в горном Дагестане, в августе — в горной Чечне. Большевики создали в Дагестане так называемую Армию свободы (до 11 000 человек)[1562]. В сентябре дагестанский шейх Узун-Хаджи создал Северо-Кавказский эмират, попытавшись таким образом возродить теократическое государство по образцу имамата Шамиля. Причем вместе с кавказскими исламистами против Вооруженных сил Юга России сражались и грузинские националисты под командованием злейшего врага России Лео Кереселидзе, и большевики Николая Гикало. Гикало, между прочим, был по происхождению украинцем, а вырос в Грозном.

Кроме того, часть сил белым приходилось держать на границе с Грузией, отношения с ней были все хуже и хуже. И это при том, что осенью 1919-го для белых ценностью был каждый лишний эскадрон, каждая казачья сотня, каждый бронепоезд. Между тем, как писал белогвардеец Андрей Алексеевич Власов, к середине октября «не менее семи бронепоездов Добровольческой армии находились в тыловых районах, в том числе и на северо-восточном Кавказе, для борьбы с разными отрядами повстанцев и для охраны больших участков железнодорожных линий»[1563].

У белых тяжело складывались отношения даже с донскими казаками, которые составляли больше трети общей численности Вооруженных сил Юга России. А конфликт с кубанскими казаками сам Деникин считал одной из главных причин поражения белого дела.

Кубанское казачье войско состояло из двух частей: линейцев и черноморцев. Линейцы — потомки великороссов и донских казаков, переселившихся на Кубань, — были лояльны Деникину. Другое дело черноморцы. Они были прямыми потомками запорожских козаков, переселившихся на Кубань и Таманский полуостров при Екатерине II. Черноморцы очень долго сохраняли украинский язык и культуру. Многие украинские народные песни были записаны этнографами именно у черноморских казаков. Они не любили «москалей», поддерживали культурные связи с Украиной. Сам Тарас Шевченко назвал Кубань Сечью и собирался приехать туда к своему старому другу Кухаренко, наказному атаману Кубанского войска. Украинские националисты включали земли черноморских казаков в «этнографическую территорию» украинского народа и не отказывались от территориальных претензий на Кубань. Петлюра некогда работал на Кубани в архивах под руководством историка, члена-корреспондента Академии наук Федора Андреевича Щербины, помогал ему собирать материал для «Истории Кубанского казачьего войска». Во время Гражданской войны Федор Андреевич примкнул к белым, на семидесятом году жизни принял участие в тяжелейшем Ледяном походе, а после создания Кубанской республики вошел в состав Кубанской краевой рады.

Еще с 1917 года на Кубани украинизировали станичные школы, маленькие казаки учились по украинскому букварю. В Екатеринодаре выходили украинская газета «Чорноморець», в Новороссийске — «Чорноморська Рада»[1564]. В 1918-м Кубанская республика вела тайные переговоры о присоединении к Украинской державе Скоропадского, кубанские казаки получали оружие (винтовки, патроны, снаряды к трехдюймовым орудиям) с Украины. При этом Кубань поддержала борьбу Добровольческой армии, кубанские казаки сражались с большевиками и на Кавказе, и под Царицыным, и на Украине. Но руководство Вооруженных сил Юга России не поладило с Краевой и Законодательной радами Кубанской республики. Деникин, его начальник штаба Романовский и тем более Шульгин не могли примириться с тем, что Кубань — тыл белого движения на юге России и его продовольственная база — была в руках «самостийников». Деникин и его сторонники были не способны к компромиссу и умудрились испортить отношения с кубанцами летом 1919-го, когда наступили дни решающих сражений с большевиками. В конце концов, «Кубанская Рада, ища союзников, приняла украинофильскую, вернее, петлюровскую ориентацию», — писал генерал Шкуро[1565]. Поэтому и боролись с этими «самостийниками» беспощадно, силу предпочитая дипломатии.

13 июня был убит председатель Кубанской Законодательной рады Николай Рябовол. Убийство приписали сторонникам Деникина. Отношения между русскими и кубанцами расстраивались с каждым днем. Кубань перестала присылать на фронт пополнения — ни казаков, ни лошадей. Между тем Кавказская армия барона Врангеля, взявшая Царицын и наступавшая на правом (восточном) фланге фронта, была составлена в основном из кубанцев. Хуже того, в октябре 1919-го, когда под Воронежем и Орлом развернулись решающие сражения с конницей Буденного, на Кубани возник политический кризис. Деникин решил разделаться с «самостийниками», вызвав с фронта своих лучших кавалерийских генералов — Врангеля и Покровского. Белые произвели на Кубани переворот, отстранили от власти и арестовали «самостийников», поставили атаманом Кубанского казачьего войска лояльного русским генерала Успенского, который через месяц умер от тифа. Эти события пагубным образом отразились на судьбе белого движения. Среди кубанцев началось массовое дезертирство, которое способствовало распаду всей военной организации белогвардейцев на юге России.

«Ничему не научились»

«Для деникинцев революция прошла бесследно. Они из нее ничего не извлекли, ничему не научились»[1566], — писал в своих воспоминаниях украинский военачальник Антон Кравс. В национальной политике белые показали себя упрямыми догматиками, не способными к компромиссам. Едва Добровольческая армия освободила Левобережную Украину, как Май-Маевский, назначенный «главноначальствующим» (генерал-губернатором) Курской, Харьковской, Полтавской и Екатеринославской губерний, запретил преподавать украинский язык в государственных, городских и земских школах, гимназиях, училищах и других учебных заведениях[1567]. Городским думам и земствам было запрещено выделять деньги на преподавание украинского. Украинский теперь можно было изучать только в частных школах, которых в разоренной войной стране почти не осталось. Новые власти сделали все возможное, чтобы «очистить школы от засевших в них (украинских. — С. Б.) учителей-агитаторов»[1568]. Месяц спустя белые закроют Украинский университет и Академию наук.

Совсем недавно петлюровцы заменяли русские вывески на украинские, что вызывало ярость у русских жителей. А теперь уже русские запрещали вывески на «галицийском» (так они называли украинский) языке. Из государственных учреждений убирали портреты Шевченко. Даже сами слова «Украина», «украинский», «украинцы» стали крамольными. Их употребляли только заключив в кавычки: «так называемая Украина», «так называемые украинцы». Удивительно, ведь белые генералы и офицеры некогда учились в гимназиях и уж конечно должны были помнить строки пушкинской «Полтавы»:

Украйна глухо волновалась.

Давно в ней искра разгоралась.

Слово «Украина» великий поэт использовал не раз. Правда, Александр Сергеевич не знал, что Украину создали враги России на немецкие деньги, дабы «разрушить выкованное в тяжелой борьбе единство русского племени»[1569]. И это не бред сумасшедшего, а слова из подписанного генералом Деникиным обращения «К населению Малороссии». Но у Антона Ивановича было много других забот, поэтому текст, по мнению американской исследовательницы Анны Процык, сочинили юрист Новгородцев и начальник отдела народного просвещения Малинин. По мнению Александра Пученкова, автором был сам Шульгин.

В руках Василия Витальевича Шульгина была сосредоточена национальная политика Деникина. Впрочем, взгляды Антона Ивановича Деникина от взглядов Шульгина не отличались. Разве не подписался бы Василий Витальевич под этими словами Деникина: «Никогда, конечно, никогда никакая Россия — реакционная или демократическая, республиканская или авторитарная — не допустит отторжения Украины. Нелепый, безосновательный и обостряемый извне спор между Русью Московской и Русью Киевской есть наш внутренний спор, никого более не касающийся, который будет разрешен нами самими»[1570].

Позвольте, но ведь последние слова снова отсылают к Пушкину. Ну конечно же:

Оставьте: это спор славян между собою,

Домашний, старый спор, уж взвешенный судьбою,

Вопрос, которого не разрешите вы.

Это сказано русским поэтом о русских и поляках. Однако «домашний спор» с поляками уже близился к концу. Польское национальное государство было создано, и вопрос стоял только о его границах. В этой невольной политико-литературной аллюзии Деникин явно не увидел грозного предзнаменования. Да что там предзнаменования — эти господа не могли разглядеть, понять, оценить многомиллионный украинский народ, его интересы, надежды, чаяния.

Деникин, подписавший обращение «К населению Малороссии», и авторы этого документа — Шульгин, Новгородцев, Малинин — сделали украинцам несколько уступок. Разрешили говорить на «малороссийском языке» в присутственных местах, в земских учреждениях, в суде. Допускались украинская пресса и книгоиздание, разрешенные, впрочем, и до революции. И, как великое одолжение: можно преподавать малороссийский язык «в его классических образцах», но только факультативно («если найдутся желающие» его учить). Кроме того, «в первые годы обучения в начальной школе может быть допущено употребление малорусского языка для облегчения учащимся усвоения первых зачатков знания»[1571].

В сущности, это всё. Для 1913 года такая программа стала бы достижением. Но в 1919-м эти обещания звучали как издевательство. Уже созданы Украинская академия наук и два украинских университета (в Киеве и Каменец-Подольске), а тут милостиво дозволяют использовать малорусский язык «для облегчения усвоения первых зачатков знания».

Деникин и другие авторы этого документа по-прежнему отрицали само существование украинцев. Они говорили лишь о «малорусской ветви русского народа» и призывали сражаться «за Единую и Неделимую Россию». Шульгин, совсем потеряв чувство реальности, был уверен, что Деникин своим «Обращением» «исправлял былые ошибки царского правительства и выдергивал из-под ног украинствующих доску, на которой они стояли…»[1572].

Было еще неопределенное обещание «децентрализации» и «самоуправления» на юге России, но оно не имело ничего общего даже с национальной автономией. Шульгин был сторонником территориального, а не национально-территориального деления. Никакой Украине или даже Малороссии не было места в «Единой и Неделимой». Предполагалось создать несколько больших областей-регионов — Киевскую, Одесскую, Харьковскую или Екатеринославскую. Нечто вроде старых генерал-губернаторств. И никаких национальных автономий.

Маньяки единства

Практика белых была намного хуже их идеологии. Владимир Короленко не раз видел, как белогвардейцы глумились и над украинским языком, и над украинской одеждой. К примеру, подходит к местным жителям белогвардеец с винтовкой и просит помочь ему снять вывеску «на собачьем языке». Жители (очевидно, украинцы) потрясены и возмущены. С места не двигаются. Тогда белогвардеец «кое-как сбивает вывеску винтовкой и с досады начинает бить по жести прикладом. Жесть оказывает крамольное сопротивление. И смех, и грех…»[1573].

В 1919 году в деревнях и даже в городах еще носили национальную одежду. Так было и в центральной России и на Дону, на Кубани, на Украине. И вот идет по улице Полтавы компания украинских девушек в ярких народных нарядах. Навстречу им офицеры Добровольческой армии, кавалеристы. И эти герои начинают потешаться над девушками, спрашивают, «что это у них за азиатские костюмы?»[1574]. Уж и не знают, как обозвать украинцев: то они «австрийцы» или «поляки», существующие на немецкие деньги, то азиаты.

Подобные случаи вовсе не мелочь. Офицеры и солдаты Добровольческой армии не просто исполняли приказы начальства. Они искренне не любили и не принимали все украинское, кроме, быть может, украинского борща. И гонения на украинскую культуру они охотно поддержали, потому что была она им чуждой, непонятной и враждебной и в самом деле едва ли не немецкой.

Отсюда же и грубое, бестактное поведение даже главнокомандующего. Андрей Шкуро вспоминал, как в Екатеринославе Деникину поднесли хлеб-соль «представители украинофилов-самостийников». Каравай был обернут рушником, расшитым национальными узорами и украшенным надписью на украинском: «Не той казак, что поборов, а той, что выкрутився». Деникин принял хлеб-соль, но в застольном тосте сказал, обращаясь к украинцам:

«— Ваша ставка на Петлюру бита.

Затем он добавил, что Петлюра будет повешен, если попадется в руки Добрармии, как изменник»[1575].

Украинские газеты — а они выходили не только в петлюровской столице Каменец-Подольске, но и в Киеве (в деле свободы печати Деникин был необычайно либерален), — обвиняли белых в глумлении над украинской культурой. Если верить украинской (петлюровской) прессе, белогвардейцы даже сжигали украинские книги (118 наименований). Осенью 1919-го национальная политика в Киеве оказалась в руках Анатолия Савенко. Он так рьяно искоренял «украинство», что даже среди русских белогвардейцев заработал репутацию «ограниченного фанатика».

Советская официозная «История Гражданской войны в СССР» (том 4) писала: «Захватив Украину, деникинцы тотчас стали проводить жестокую великодержавную политику национального угнетения. <…> Они срывали в городах украинские вывески, громили музеи, библиотеки, сжигали украинские книги. <…> Белогвардейцы глумились над памятниками украинской культуры и искусства: в Киеве они под исступленный вой офицерско-буржуазного сборища сбросили с пьедестала бюст великого украинского поэта и революционного демократа Тараса Шевченко, портреты Шевченко были изъяты из всех учреждений»[1576]. Советскому изданию здесь и возразить трудно.

Самое поразительное, что белые были убеждены в поддержке народа, уверены, что украинский национализм, придуманный поляками, австрийцами и немцами, поддерживает лишь немногочисленная украинская интеллигенция, точнее, «полуинтеллигенция». Генерал Деникин получал сообщения от своей разведки, что в местности, где действовали отряды атамана Зеленого, повсюду были расклеены плакаты такого содержания: «Хай живе Вiльна Україна!», «Геть всеросійських узурпаторів!» Однако он делал из этих сообщений удобные себе выводы: «Все эти политические союзы, самостийные лозунги и схемы государственного устройства исходили или лично от „атаманов“ и „батек“, или от их политического окружения, вербовавшегося главным образом из украинских социалистов и тонкого слоя украинской полуинтеллигенции — сельских учителей, кооператоров и других — почти сплошь приверженцев Директории. В народе же и повстанчестве ни самостийничество, ни шовинизм сколько-нибудь серьезно не проявлялись»[1577]. Того же мнения был и Май-Маевский: «Глубоких корней в массах идея Петлюры не имеет и обречена на гибель»[1578].

Большевики оценивали положение куда более трезво. «В деревне был силен середняк, поддерживавший „куркуля“, попа, украинского интеллигента»[1579], — писал Виталий Примаков. Николай Муралов высказался еще откровеннее: «Национализм пропитал население всех возрастов»[1580].

И все-таки не считаться с реальностью невозможно было даже белогвардейцам. Русский историк Александр Пученков нашел в фондах Российского государственного архива военной истории интереснейший источник. Это телеграмма командующего 2-м армейским корпусом генерал-лейтенанта Михаила Промтова. Командующий просит присылать ему подкрепления только из великороссов, потому что «уроженцы Украины подвержены петлюровской агитации». Даже среди «мобилизованных офицеров значительный процент ярых самостийников»[1581].

Селяне новую власть возненавидели еще больше, здесь национальную вражду усиливала классовая борьба. В ночь на 16 сентября 1919 года крестьяне села Баштанка (60 километров севернее Николаева) подняли восстание против белых. К повстанцам присоединились крестьяне соседних сёл. Так появилось нечто вроде крестьянской республики, каких на Украине 1919 года было немало[1582]. Вооруженные силы повстанцев были довольно значительны — около 2000 бойцов. Белые отправили против них карательную экспедицию генерала Слащёва, бои развернулись ожесточенные и продолжались дольше недели — с 9 по 18 ноября. Белые сожгли до 300 хат и расстреляли 852 человека, но оставшиеся в живых повстанцы ушли в партизаны и сражались против белогвардейцев до самого прихода Красной армии[1583].

Двадцать лет спустя в дружественной русским людям Сербии Василий Шульгин снова размышлял об «украинцах», точнее, об «украинствующих». Существование этой нации он так и не признал. Но надо было как-то объяснить, откуда взялись украинские националисты. Шульгин разделил их на три категории: 1. «Честные, но незнающие. Это те, которых обманывают»; 2. «Знающие, но бесчестные; призвание сих — обманывать „младшего брата“»; 3. «Знающие и честные. Это маниаки раскола; они обманывают самих себя»[1584].

Пожалуй, эта классификация больше объясняет не украинский национализм, а украинофобию многих русских националистов и прежде всего самого Шульгина. Конечно же, он был знающим (столько лет прожил в Киеве и на Волыни) и притом честным человеком. В бесчестности Василия Витальевича никто не упрекал. Значит, остается третий вариант. Шульгин, как и многие его товарищи, замечательные русские патриоты, был «маниаком единства». И все, что ставило под сомнение единство России, он отрицал. А залог единства России — в единстве русского народа. Без малороссов и белорусов русские уже не составляли абсолютного большинства населения империи. Хуже того, признать малороссов особой нацией — значит признать за ними и право на свою государственность. Это значило бы крах самой идеи «Единой и Неделимой» России. Белое движение лишилось бы смысла своего существования.

Последний шанс

Компромисс между русскими националистами-имперцами и украинскими националистами-сепаратистами был невозможен, но до самой осени 1919 года оставалась надежда на хотя бы временный союз. Таких союзов в Гражданскую войну заключалось множество. Большевики терпеть не могли Махно с его анархизмом и «вольными советами», однако сотрудничали с ним, сражались против общего врага. Петлюровцы недолюбливали того же Махно за отсутствие украинского национализма и незнание родной мовы, но тоже могли с махновцами договариваться. Донской атаман Краснов принимал помощь от вчерашних врагов — немцев. Исламисты Узуна-Хаджи не были друзьями большевиков, но могли действовать с ними заодно. Большевики в 1918-м сотрудничали с Винниченко и его соратниками, а в октябре 1919-го согласились на сотрудничество с Петлюрой. 11 октября Политбюро ЦК РКП(б) приняло такое постановление: «Соглашение с Петлюрой, как политическое, так и военно-техническое, признается желательным. <…> Все переговоры вести как соглашение с буржуазией угнетенной нации против великорусского монархизма и империализма»[1585]. Правда, до реализации этого постановления на практике дело не дойдет.

Между тем летом 1919-го власти Украинской республики обсуждали как раз союз с Деникиным против большевиков. Категорически против был тогдашний премьер-министр, украинский социал-демократ Исаак Мазепа. Он считал Деникина худшим врагом украинского дела, чем большевики. А вот галичане во главе с Евгением Петрушевичем как раз поддерживали союз с белогвардейцами и категорически противились сближению с красными. На Киев наступали основные силы галичан. Большевики с тревогой следили за сближением двух армий, русской и украинской, за войсками Деникина и Петлюры.

Итак, вернемся в исторические августовские дни 1919-го. В Гражданской войне мог произойти решительный поворот. На Киев наступали украинские войска, группировка генерала Кравса: два корпуса Галицкой армии (1-й полковника Микитки и 3-й под командованием самого Кравса), Запорожский корпус полковника Сальского, а также партизаны атаманов Ангела и Зеленого. Всего 40 000 штыков, 2000 сабель, 35 легких и 6 тяжелых батарей[1586]. В рядах запорожцев сражались ветераны украинской революции: дорошенковцы, богдановцы, гордиенковцы, мазепинцы. Галичане, судя по описаниям, в большинстве своем носили старую австрийскую форму, хотя весной 1919-го уже была разработана особая украинская военная форма. Кроме того, петлюровцы снабжали их одеждой со своих складов. Уже в августе галичане начали менять свои кепи и шапки-мазепинки на фуражки-петлюровки, принятые у надднепрянцев. Вид запорожцев был гораздо ярче: «Полки выглядели элегантно», — писал Омельянович-Павленко, их будущий (с 8 сентября 1919 года) боевой командир. Каждая часть имела свою «физиономию». Особенно выделялась гайдамацкая бригада, хорошо вооруженная и боеспособная. Однако ее бойцы никак не желали «модернизироваться» и расставаться с «завоеваниями революции». Внешне они подражали запорожцам в том виде, как их изобразил Репин, только вместо самопалов и кривых сабель в дорогих ножнах — винтовки, карабины и шашки. Гайдамаки считались «революционной гвардией»[1587]. Среди гайдамаков встречались и герои январских боев за Киев, которые под командованием Петлюры и атамана Волоха сражались за Николаевский цепной мост и атаковали мятежный «Арсенал».

30 августа 1919 года галичане и запорожцы, охватив город полукольцом, начали наступление. Большевики дрались крепко, но, опасаясь оказаться в окружении, отступили из Киева. Среди них был и пятнадцатилетний курсант Голиков, будущий знаменитый писатель Аркадий Гайдар. Он расскажет об этом отступлении в своей первой книге. Эту раннюю юношескую вещь редко кто читает. В общем, и правильно. Настоящий Гайдар начинается с «Р. В. С.», с повести «На графских развалинах», со «Школы», наконец. Но для нас слова Гайдара интересны. Молодой и очень наивный писатель не скрывает, что киевляне радовались уходу большевиков, стреляли им в спину.

Из книги Аркадия Гайдара «В дни поражений и побед»: «В разных концах города раздавались с чердаков выстрелы по отступающим. Бухали церковные колокола — где набатом, где пасхальным перезвоном.

Это торжествовала контрреволюция.

Но вот и Цепной мост. Не без труда наши товарищи протиснулись к нему и, подхваченные людской массою, стали продвигаться вперед.

Где-то на окраинах стала раздаваться трескотня и сзади задавили еще отчаянней. <…>

Пора было уходить.

— Ну! Прощай, Украина! — сказал один.

— Прощай! — мысленно, эхом, повторили другие.

— Опять здесь скоро будем!

— Будем!..»[1588]

В Киеве тогда же, в августе 1919-го, жил Осип Мандельштам. Он упоминает об отступлении красных в финале зловещего стихотворения «Как по улицам Киева-Вия…»:

Уходили с последним трамваем

Прямо за город красноармейцы,

И шинель прокричала сырая:

«Мы вернемся еще — разумейте…»

Но Гайдар напишет свою повесть только в 1925-м, а стихотворение Мандельштама датировано 1937-м. В августе же 1919-го судьба Киева еще не была решена. Галичане и петлюровцы заняли западные предместья (Жуляны, Пост-Волынский, Святошин) и начали медленно продвигаться в центр города. Однако мосты через Днепр занять просто забыли или не успели. Разведка снова подвела украинцев: они не знали, что Добровольческая армия уже подходит к Киеву с востока. Украинцев победа просто опьянила.

Утром 31 августа начался праздник. Украинцы-киевляне (а их в городе было несколько десятков тысяч) встречали галичан и запорожцев с портретами Шевченко и Петлюры[1589]. «Галицкая армия, в драных ботинках перешедшая Збруч, дошла до Киева босая, но победоносная, ободранная, дисциплинированная, окровавленная, но бодрая»[1590], — писал украинский поэт Роман Купчинский, а в то время сечевой стрелец, боец Галицкой армии. «Через Киев ко Львову! — неслось по галицким полкам. Через Киев к самостийности! — шумело по Надднепрянским». «Слава Украине!», «Слава воинам-галичанам!», «Хай живе отаман Петлюра!»[1591]

В это же время с востока к мостам через Днепр подошел полтавский отряд генерал-лейтенанта Николая Бредова. Его основу составляла 7-я пехотная дивизия, немногочисленная, но хорошо обученная, отлично вооруженная и экипированная. Солдаты носили английскую форму цвета хаки и английские же стальные каски. В дивизии было даже несколько танков, присланных опять же англичанами. Вместе с дивизией наступали сводно-гвардейская бригада генерал-майора барона фон Штакельберга и 5-й кавалерийский корпус (это не казаки, а именно регулярная кавалерия) генерал-лейтенанта Якова Юзефовича. Все трое — опытные командиры, отлично проявившие себя и на фронтах мировой войны, и на войне Гражданской.

Передовые отряды перешли Днепр по цепному мосту. По Никольской и Александровской спускались на Царскую площадь. Где-то далеко за Киевом грохотала артиллерия. Видимо, красные, отступая из города, от кого-то отбивались. Но от кого? От поляков? Или от корпуса генерал-лейтенанта Шиллинга? Но поляки были далеко — в Галиции, корпус Шиллинга воевал на юге, в Новороссии.

Деникинцев встречали торжественно и шумно, с цветами и трехцветными флагами. Но встречали — свои, русские киевляне. Девушки целовали солдат, кричали «ура!». Пели «Боже, царя храни!». Даже танки были украшены цветами[1592].

Две победоносные армии встретились на Крещатике. Русские остолбенели, увидев перед собой колонну солдат в серо-голубой форме, на головах вместо русских фуражек или английских касок — австрийские кепи: «Да это австрияки, откуда они?»

Из воспоминаний белогвардейца Н. В. Волкова-Муромцева: «Подъехал батальонный. Все глазели на австрийскую колонну. Эйден медленно ехал посередине улицы по направлению к австрийцам. Мы смотрели в ожидании. Эйден вернулся и громко сказал:

— Они говорят, что они украинцы, командует ими какой-то Петлюра.

— Да ну их к черту! <…>

Мы прошли до Бессарабки и остановились»[1593].

Флаги над Киевом

Первая киевская встреча добровольцев с украинскими войсками окончилась вполне благополучно. Галичане не были в глазах деникинцев столь одиозны, как собственно петлюровцы. На галичан смотрели как на подданных другого (пусть и рухнувшего уже) государства, на петлюровцев — только как на предателей «общерусского дела». Со своей стороны, и галичане не были озлоблены на русских.

В городской думе состоялись предварительные переговоры между бароном фон Штакельбергом, Кравсом и полковником Осипом Микиткой, командиром 1-го Галицкого корпуса. И эти переговоры тоже были вполне успешны. Русские отходили за Днепр, который был определен как демаркационная линия. Однако над зданием городской думы должны были водрузить российский трехцветный флаг — украинский сине-желтый там уже висел. Два флага. Два народа. Две армии. Дальнейшие переговоры оставались на долю генерала Бредова.

И вот над зданием городской думы рядом с украинским флагом вывесили российский. Русские ликовали, а украинцев этот флаг просто взбесил. Галичан объявили «зрадниками» (изменниками), раздались крики «Геть!» («Долой!»). Мол, предают Украину и отдают москалям уже освобожденный город. Через некоторое время на площади появился конный отряд — командир Запорожского корпуса Владимир Сальский с эскортом. Владимир Петрович сам еще недавно служил в Русской императорской армии, окончил академию Генерального штаба. Он был очень обижен тем, что Кравс отстранил его от переговоров. Увидев российский флаг, Сальский воскликнул: «Не будемо парадувати перед московським прапором!» То ли сам полковник велел сорвать флаг, то ли это сделал по своему почину «какой-то фанатик» — так или иначе, а флаг сорвали и бросили за землю, под ноги коням Сальского и его кавалеристов[1594]. Тогда один из добровольцев помчался прямо на Сальского, но ординарец украинского полковника успел первым выхватить шашку и зарубил добровольца. Толпа разорвала ненавистный «московский прапор». Вспыхнула перестрелка, причем стреляли русские, потому что Антон Кравс отдал приказ не вступать в перестрелку с белогвардейцами. Этот приказ исполнили, хотя кто-то бросил в автомобиль Кравса ручную гранату. Генерал не пострадал, граната разорвалась рядом, но взрывной волной из машины выбросило его адъютанта.

В галичан стреляли не только военные. Из окон и с балконов их обстреливали сами киевляне. Кто это был? Большевистские провокаторы? Большевикам конфликт добровольцев с украинскими националистами был выгоден, но, как видим, петлюровцы и добровольцы и без постороннего вмешательства готовы были вцепиться друг другу в горло. Ликующий Шульгин писал: «Петлюровцы бежали „быстрее лани“»[1595].

Русских было около 6000. Украинская группировка генерала Кравса насчитывала 40 000 штыков, 2000 сабель, 35 легких и 6 тяжелых батарей[1596]. Тем не менее русские быстро заняли весь Киев и вытеснили оттуда запорожцев и галичан, причем запорожцы умудрились оставить в Киеве даже несколько пушек, а несколько сотен галичан попали в плен.

Кравс поехал на переговоры к генерал-лейтенанту Бредову, но оказался едва ли не под арестом. Кравс предлагал разойтись по разные стороны демаркационной линии и вместе воевать против большевиков. На это русский генерал заявил, что «Киев, мать городов русских, никогда не был и не будет украинским»[1597], так что никакой компромисс невозможен. Переговоры Бредов согласился вести только с Галицкой армией, потому что УНР не признаёт. Отношение Бредова к петлюровцам было столь враждебным, что Кравс почел за благо отмежеваться от них: будто бы он ничего не знает о подчинении Галицкой армии Петлюре. Галицкую армию деникинский генерал согласился считать «экстерриториальной» и сражающейся с большевизмом. Кравса вынудили подписать договор на крайне невыгодных для украинцев условиях. Украинские войска ушли из предместий Киева, что произвело тяжелое, даже деморализующее впечатление и на галичан, и на петлюровцев.

Бредов обещал отпустить пленных, захваченных русскими добровольцами 31 августа, но, как считает украинский историк Валерий Солдатенко, обещания своего не выполнил. Несколько сотен галичан были отправлены под Дарницу, в спешно созданный лагерь. Оттуда их через несколько дней освободил атаман Зеленый, совершивший налет на Дарницу[1598].

Петлюра все же послал к Бредову на переговоры Михаила Омельяновича-Павленко, георгиевского кавалера, бывшего офицера лейб-гвардии Волынского и командира гвардии Гренадерского полков[1599]. Петлюра предлагал военный союз против большевиков, а судьбу Украины должно было решить созванное после войны Учредительное собрание. Но в штабе генерала Бредова делегацию сначала не приняли. Омельяновичу-Павленко велели передать: если он приедет, то будет расстрелян[1600]. Правда, вскоре решение переменили. На станции Пост-Волынский Омельянович-Павленко встретился с делегацией Добровольческой армии, которую возглавлял генерал-майор Петр Непенин (он командовал бригадой в 7-й дивизии). Но эти переговоры сразу же зашли в тупик.

В кольце врагов

Действия генерала Бредова не были его частной инициативой. Он выполнял приказ главнокомандующего, разосланный войскам еще 10 августа 1919 года: «Петлюровцы могут быть или нейтральны, тогда они должны немедленно сдать оружие и разойтись по домам; или же примкнуть к нам, признавши лозунги, один из которых широкая автономия окраин. Если петлюровцы не выполнят этих условий, то их надлежит считать таким же противником, как и большевиков»[1601].

Белые дорого заплатят за свой фанатизм. Храбрая, но малочисленная Добровольческая армия осталась практически без союзников. Даже французы в это время сосредоточили силы на помощи Польше. И оказались правы: поляки остановят большевиков, а русским добровольцам это не удастся. Помогали Добрармии англичане. Во многом благодаря усилиям дальновидного военного министра Великобритании Уинстона Черчилля. Но помощь была весьма ограниченной. В лучшем случае артиллерия их крейсеров оказывала белым огневую поддержку. Британские транспортные суда спасали белых при эвакуации из Новороссийска в 1919-м, из Одессы и Севастополя в 1920-м. Англичане были готовы поставлять русским винтовки, патроны и даже танки, но не воевать в России, не умирать за русских.

11–13 октября 1919-го под Орлом и Воронежем началось хорошо подготовленное Троцким контрнаступление Южного фронта большевиков: «Группировка сил противника не была для нас тайной; но ввиду отсутствия у нас резервов парировать намеченные удары можно было лишь соответствующей перегруппировкой войск», — писал Деникин. Тридцать дней беспрерывных кровопролитных боев, искусного маневрирования, столкновений больших масс кавалерии превратились в настоящее генеральное сражение. Его выиграли красные, имевшие большой численный перевес. Будённый разбил конницу Шкуро, создалась угроза окружения 1-го корпуса генерала Кутепова, главной ударной силы белых. И деникинцы начали отступать, оставляя большевикам недавно занятые Воронеж, Орел, Курск. Это и было началом конца Вооруженных сил Юга России. Им придется оставить и Харьков, и Ростов, и Новочеркасск, и всю Область войска Донского — и отступать дальше и дальше, до самого Новороссийска. До новороссийской катастрофы.

Конечно, планам белых существенно мешали как объективные (отчаянное сопротивление большевиков, их мужество и военное искусство), так и субъективные обстоятельства. Врангель был в сильнейшей ссоре с Деникиным и его начальником штаба Романовским. Он не стеснялся даже подрывать авторитет командующего. Донцы генерала Сидорина, освободив от красных Область войска Донского, не хотели идти дальше: пусть там «кадеты» воюют с красными за свою «Русь» и Москву. Командующий Добрармией Владимир Зенонович Май-Маевский (российский зритель знает его по образу генерала Ковалевского из популярного некогда фильма «Адъютант его превосходительства») был отличным полководцем, бесстрашным солдатом, но сильно пьющим человеком. И чем больше были успехи его войска, тем больше он спивался. Закусывал генерал, как в старые добрые царские времена, семгой, балыком, икрой и даже омарами[1602]. Его личный адъютант Макаров (прототип капитана Кольцова из «Адъютанта его превосходительства») спекулировал спиртом и сахаром.[1603] Большевикам он в то время, видимо, еще не служил, зато успешно добывал для командующего ви́на и закуски. Белогвардейский офицер Борис Штейфон характеризует Макарова как человека «малоинтеллигентного», «полуграмотного», «без признаков даже внешнего воспитания». Писал Макаров с такими грамматическими ошибками, что его бумаги приходилось править начальнику штаба армии[1604]. Но ему всё прощали за умение наилучшим способом организовать «отдых» его превосходительства генерал-лейтенанта Май-Маевского. Впрочем, у донского генерала Сидорина было не лучше. Его штаб напоминал кочующий ресторан: «Все были пьяны: и сам Сидорин, и начальник штаба армии»[1605].

Но все-таки главной причиной стало отсутствие резервов, а резервы, как признал сам Деникин, были брошены на борьбу с разнообразными повстанцами на Украине — как с националистами Зеленого, Петлюры и Омельяновича-Павленко, так и с интернационалистами Махно.

Этот анархист причинил белым больше вреда, чем все петлюровские атаманы. Спасаясь от белых, Махно ушел на Правобережную Украину, где почти без патронов, со множеством раненых попал в окружение под Уманью (с севера и запада были петлюровцы, с востока и юга — белые). Но Махно договорился с петлюровцами, разжился у них оружием, отдал на их попечение своих раненых и атаковал 4-ю пехотную дивизию генерала Слащева, замкнувшего кольцо окружения. Пехоту посадил на тачанки и вместе с конницей проделал марш, который удивил белых: за 11 дней — 600 верст, по тем временам — невероятно. Махно прорвался на Левобережную Украину, захватил Мелитополь, Бердянск, Мариуполь. В Бердянске махновцы взорвали артиллерийские склады Добровольческой армии. Остановили отряды повстанцев всего лишь за сто верст до Таганрога, где размещалась ставка Деникина. Главком Вооруженных сил Юга России бросил на Махно чеченцев, терских и донских казаков. Это было как раз в середине октября 1919-го, когда казачья и горская конница пригодилась бы в боях с Будённым. Но деваться было некуда: война с украинскими селянами разрушила тыл Добровольческой армии.

Пусть читатель забудет стереотипы нашего времени. Сто лет назад украинский крестьянин-махновец был противником куда более серьезным, чем, к примеру, абрек с Северного Кавказа. «Гоголевская Украина. Добродушно-ленивая. Парубки, хороводы, дивчата со звонкими песнями. Где она? — спрашивал Аркадий Гайдар в своей ранней автобиографической повести. — Нету! Кипит, как в котле, разбурлившаяся жизнь. Решетятся пулями белые хаты, неприбранные стоят поля. А по ночам играет небо отблесками далеких пожаров»[1606].

Гайдар знал по книжкам гоголевскую Украину, но не знал Украины шевченковской. А между тем она бы ему понравилась, в «Гайдамаках» он узнал бы знакомую ему страну:

Минають дні, минає літо,

А Україна, знай, горить;

По селах голі плачуть діти —

Батьків немає. Шелестить

Пожовкле листя по діброві;

Гуляють хмари; сонце спить;

Нігде не чуть людської мови…

Украинский народ будто вернул себе свою славную и страшную молодость. Петлюровцы и махновцы были достойны козаков и гайдамаков прошлого. Штаб-ротмистр Чеченской конной дивизии Дмитрий де Витт писал, что «махновцев расстреливали поголовно, благодаря чему и случаи сдачи с их стороны в плен были чрезвычайно редки. Они дрались упорно, после чего разбегались по домам и, не нося отличительных знаков, легко растворялись среди сочувствующего им населения, выжидая удобного случая, чтобы снова ударить на нас с тыла»[1607].

Генерал Деникин рассказывал о решающих битвах с махновцами эмоционально и ярко, явно радуясь временной победе над сильным, отважным и жестоким противником: «Наши войска в течение месяца наносили один удар за другим махновским бандам, которые несли огромные потери и вновь пополнялись, распылялись и воскресали, но всё же катились неизменно к Днепру. Здесь у Никопольской и Кичкасской переправ, куда стекались волны повстанцев в надежде прорваться на правый берег, они тысячами находили смерть…»[1608] Однако Махно и тут не был уничтожен. Он снова прорвался на правый берег Днепра и взял Екатеринослав. Белые с немалым трудом его оттуда выбивали.

А ведь был еще фронт на Волыни и в Подолье, где добровольцы вели войну сразу с двумя врагами: большевиками Ивана Дубового и Ионы Якира и с украинскими (галицийскими и надднепрянскими) войсками Василия Тютюнника, Михаила Омельяновича-Павленко, Мирона Тарнавского, Евгена Коновальца. Причем в ходе этой борьбы большевикам удалось ненадолго захватить Киев.

В составе Киевской области (командующий генерал от кавалерии Абрам Драгомиров) и Новороссийской области (командующий генерал-лейтенант Николай Шиллинг) в общей сложности было 24 000 человек. Немного, но это четверть армии — всего на фронте от Киева до Астрахани у белых было 98 000 штыков и сабель. Петлюровцы и галичане терпели от белых одно поражение за другим. Сечевые стрельцы так и не научились противостоять внезапным набегам казачьей конницы[1609]. Доблестные русские войска немного не дошли до Каменец-Подольска — столицы Петлюры (этот город займут поляки). Но плодами их побед воспользуются разве что большевики.

Тиф

Украинская армия погибала. Намного страшнее красноармейских штыков и белогвардейских сабель оказались дизентерия и тиф. Особенно сыпной тиф.

Ученые много десятилетий пытались найти природный очаг тифа, ведь очень многие болезни перешли к человеку от животных. Но тщетно. Единственным природным резервуаром для риккетсии Провачека (возбудителя сыпного тифа) оказался подвид белки-летяги, что обитает на востоке США. Однако не человек получил инфекцию от этой летучей белки, а белка заразилась от человека. И было это только в XVIII–XIX веках, а люди болеют тифом с античных времен.

Зато известно, что риккетсия Провачека десятилетиями живет в организме человека, переболевшего тифом, в его лимфоузлах, в печени, даже в легких. Здоровый и сытый человек не болеет, но голод или стресс, нервное потрясение снижают иммунитет и провоцируют развитие болезни. Если на больном живет головная и, особенно, платяная вошь, то, насосавшись крови, она становится источником инфекции. У человека начинается жар, температура поднимается до 40 градусов и выше. Вшам жить на таком больном уже неуютно, и они начинают искать другую жертву, переползают с больного человека на здорового. Тиф недаром называли «тюремной горячкой»: в казармах, в тюремных камерах, в бараках, в окопах и блиндажах — словом, там, где вынуждены жить десятки, сотни людей, вши легко перебираются с больного на здорового, кусают его, вызывая сильный зуд. Вшей ловят и давят, а укушенные места, естественно, расчесывают. Так в кровь попадают экскременты вши, в которых кишмя кишат риккетсии Провачека. Они попадают в кровь и лимфу, накапливаются в лимфоузлах и, размножившись, снова поступают в кровоток. Повреждают клетки (риккетсия — внутриклеточный паразит) и, погибая, выбрасывают в кровь сильнейший эндотоксин. Результат — интоксикация с температурой 39–40, поражение сосудов (в том числе сосудов головного мозга, негнойный менингоэнцефалит), заторможенность сознания, бред, галлюцинации.

В годы мировой войны тиф свирепствовал в немецких и австрийских концлагерях (большинство жертв Талергофа умерли как раз от тифа) и в лагерях для военнопленных. Именно в лагере для русских военнопленных Хотебуз заразился, заболел и умер австрийский врач Станислав Провачек, первооткрыватель возбудителя тифа.

Во время Гражданской войны от тифа страдали все армии, кроме большевистского Северного фронта и воевавшей против него армии генерала Миллера. Зато эпидемия свирепствовала в Сибири и на Урале. На Дону, на Кубани и на Северном Кавказе она не миновала большие города (Ростов), казачьи станицы и даже горные аулы. Вши — переносчики возбудителя инфекции — были повсюду. На ростовском вокзале носильщик снял вошь с пальто академика Вернадского[1610].

Конечно же, часто болели и умирали бойцы всех воюющих армий. Болезнь не обошла и командиров. Тифом переболел комдив Дмитрий Жлоба, очень тяжело болели, едва не умерли барон Врангель и батько Махно. От тифа умер легендарный казачий генерал Константин Мамонтов, которого Будённый считал самым сильным своим противником. Атаман Кубанского казачьего войска генерал-майор Николай Успенский заразился тифом, когда посещал больных в военном госпитале. Его смерть усугубила политический кризис на и без того неблагополучной Кубани. Николай Михновский так тяжело переболел тифом, что вынужден был вообще отойти от политической деятельности — настолько было подорвано его здоровье. В госпитале Каменец-Подольска умер от тифа и начальник санитарной службы петлюровской армии, однокурсник Михаила Булгакова Дмитрий Одрина — заразился во время обхода больных.

Но самая страшная эпидемия вспыхнула почему-то в рядах Галицкой армии. Даже соседи-петлюровцы (надднепрянцы) пострадали несколько меньше. Первые случаи тифа отмечены еще в августе, а в сентябре началась настоящая эпидемия, причем с каждым месяцем положение становилось все хуже и хуже.

Известный украинский политик Кость Левицкий, глава правительства Западно-Украинской Народной Республики, с ужасом осматривал переполненную больницу в Виннице: «Представьте себе большие залы и коридоры. <…> На полу скупо расстелена старая, стертая солома. На ней в рваных, изношенных одеждах больные, некоторые прикрыты плащами, многие без всякого покрывала. Вповалку лежат больные, так что пройти между ними невозможно. Издали видно вшей, которые ползут по больным, стенам, рамам под окном. Больные в горячке — воздух холодный как на улице. Со всех сторон тянутся к вам руки: один умоляет дать воды, второй — чая, иной — одеяла или хотя бы соломы. <…> Несколько (человек. — С. Б.) лежали не шелохнувшись. Их муки уже закончились…»[1611] Понятно, что выжить в такой «больнице» могли люди только очень крепкого здоровья и притом чрезвычайно везучие. В одной лишь Жмеринке к концу сентября умерло 600 сечевых стрельцов. Как знать, не было ли среди них тех ветеранов, что в августе 1914-го маршировали по улицам Львова, шли воевать за «хорошего императора Франца», а осенью 1918-го — уже за незалежную Украину. В ноябре 1919-го в госпитале Винницы от сыпного тифа скончался тридцатилетний офицер Микола Федюшко, больше известный как украинский литературовед и литературный критик Микола Евшан. Тот самый, что мечтал «прорубить окно в Европу для украинской литературы». Как это часто бывает, светлая мечта привела в тифозный барак.

Современный украинский историк Валерий Солдатенко пишет, будто к началу ноября личный состав Галицкой армии уменьшился на 22 % (на 10 000 — 11 000). Если так, то численность армии сократилась с приблизительно 47 000 до 37 000, причем «в некоторых бригадах осталось по 80–90 солдат»[1612]. Однако непосредственный участник тех событий генерал-хорунжий Удовиченко, командир 3-й Железной пехотной дивизии, приводит совсем другие данные. По его словам, уже к концу октября боевой состав Галицкой армии сократился до 10 000 бойцов[1613]. Удовиченко и сам переболел тифом, а Василий Тютюнник, один из лучших петлюровских генералов, от тифа умер[1614]. Омельянович-Павленко писал о полной небоеспособности Галицкой армии: «…превратилась армия в один большой госпиталь, в котором здоровые (невзирая на чины) ухаживали за больными»[1615]. За один лишь день 23 октября 1919 года только из 2-го корпуса Галицкой армии в госпиталь отправили 10 офицеров и 1063 рядовых[1616]. Доктор Бурачинский, главный врач Галицкой армии, так оценивал ее состояние: «Наша армия — это уже никакое не войско, даже и не госпиталь, а передвижной магазин трупов» («мандруючий магазин трупів»)[1617].

Украинские историки недоумевали: откуда взялась небывалая эпидемия и почему именно Галицкая армия пострадала до такой степени, что потеряла боеспособность? Высказывались прозрачные намеки на «польский след»[1618]. Некто доктор Михайло Дымицкий (специалист по физической химии) в 1975 году отправил в Филадельфию украинскому историку-эмигранту и бывшему капеллану дивизии СС «Галичина» Исидору Нагаевскому довольно странное письмо. Дымицкий писал, что еще в 1943–1944-м, когда он учился во Львовском политехническом институте, слышал от студентов страшную историю. Будто бы агенты ненавистного украинцам генерала Юзефа Галлера (того самого, что выиграл у них войну за Восточную Галицию) выкрали в Париже в институте Пастера сыворотку сыпного тифа, чтобы при ее помощи вызвать эпидемию в Галицкой армии и среди украинского населения Галиции. То есть речь ни много ни мало о первом в Европе применении бактериологического оружия. Дальнейшие подробности столь же фантастичны. Поляки подмешивали тифозную сыворотку в молоко и отдавали его «избранным девчатам». Эти «девчата» переходили демаркационную линию между польскими и украинскими войсками и приносили молоко в город. Ничего не подозревающие украинские воины выпивали зараженное молоко, а «избранных девчат» отправляли домой. Так будто бы и началась эпидемия, погубившая целую армию[1619].

Ни Дымицкий, ни Нагаевский, ни даже Солдатенко, очевидно, не знали, что сыпным тифом нельзя заразиться таким путем. Так можно заразить холерой, дизентерией или брюшным тифом, который связан с сыпным тифом только названием. Сыпняк так не передается. И причины эпидемии объяснить несложно. Голода на Западной Украине осенью 1919-го не было, но скученность, антисанитария, отсутствие мыла, чистого белья, медикаментов, нехватка врачей — все это способствовало распространению инфекции.

Зато история про отравленное молоко многое говорит о национальных стереотипах, о чувствах украинцев-галичан к полякам. Недаром галичане тогда говорили: «Хоть с чертом, лишь бы против поляков».

Между тем именно с поляками и хотел договориться Петлюра. Это был единственно возможный союзник, ведь белые украинцам отказали, а большевики, поняв, что реальной боевой силы украинские войска уже не представляют, не стали с ними сотрудничать. Галичане противились договору с поляками и сами неожиданно заключили договор со злейшим врагом — с белыми. Галицкая армия перешла под командование Деникина, выговорив, правда, себе условие: не воевать с Петлюрой. Галичане надеялись, что Деникин поможет им медикаментами и боеприпасами, потому что снарядов и патронов у галичан не хватало. Украинские войска оказались в «треугольнике смерти» между красными, белыми и поляками. Военных заводов на контролируемой украинцами территории не было, Антанта не могла ничем помочь: Добровольческая армия не пропустила бы транспорт с оружием. Решение галичан оказалось неудачным. Белые вскоре сами начали отступление, которое обернулось массовой гибелью все от того же сыпного тифа: «На железнодорожных путях стояли бесчисленные эшелоны тифозных больных, умирающих или уже умерших, брошенных на произвол судьбы. Жуткие стоны солдат, отдавших свои жизни за благополучие белогвардейцев, плыли по необъятным равнинам полей, тщетно взывая о помощи», — писал чекист С. С. Дукельский[1620].

Избежавшие заразы стрельцы начали дезертировать, переходить на сторону Петлюры или присоединяться к отрядам верных Петлюре атаманов. Когда атаман Яков Шепель захватил Винницу и поднял там желто-голубой флаг, к нему перешли немногие оставшиеся в городе живые и здоровые (3000 человек лежали в госпитале) галичане[1621].

Последние залпы

Предательство Галицкой армии (прежде всего ее руководства во главе с генералом Мироном Тарнавским) поставит войска Украинской республики в положение вовсе отчаянное. Петлюра наконец-то решится на союз с поляками и уедет в Варшаву. Евген Коновалец объявит о роспуске «до лучших времен» подчиненных ему сечевых стрельцов. Омелько Волох, который уже предавал Петлюру, но возвращался под его знамена, снова предал. Он поднял красное знамя и толкнул своих гайдамаков на мятеж. Волоху удалось захватить часть республиканской казны. Украинский историк Савченко недоумевает: куда ушли эти деньги? Волох утверждал, будто кормил на них своих гайдамаков, однако на самом деле гайдамаки кормили себя сами — устраивали реквизиции. Хорошо знавший Волоха Омельянович-Павленко писал, что тот никогда и никому не доверял армейскую казну. Все деньги Волох носил с собой, в специальном походном мешке. Так что вопрос о судьбе республиканской казны отпадает сам собой. Волох надеялся, что большевики сделают его красным командиром высокого ранга и позволят по-старому руководить гайдамаками. Но большевики хорошо знали, кто такой Волох. Человека, метившего чуть ли не в командармы, отправили командовать ротой в запасной полк под Харьковом. Его бойцов распределили по разным полкам.

Однако на Украине останется еще небольшой отряд верных Петлюре войск, гордо именовавший себя армией: 3500–5000 штыков и сабель под командованием генерала Михаила Омельяновича-Павленко. Омельянович вместе с умирающим Василием Тютюнником решил вернуться к партизанской войне.

6 декабря 1919 года Омельянович-Павленко и Юрий Тютюнник (однофамилец Василия) начали поход по тылам отступающей Добровольческой армии и наступающих большевиков. Каменец-Подольск, последняя столица УНР, к этому времени был уже занят поляками. Тыла у петлюровцев больше не было — только фронт. Прошли с боями Волынь, Киевщину. Сил штурмовать Киев не было, и петлюровцы повернули на юг, к Умани, далее — Елизаветграду и дальше на юг — на Херсонщину; на юге развернулись на запад и пробились в Подолье. Таким образом, они сделали огромный неполный круг по Правобережной Украине. Захватывали небольшие города и села, вместо красных или трехцветных знамен поднимали сине-желтые. Под Уманью чуть было не захватили в плен штаб генерала Бредова. Николай Эмильевич спасся благодаря густому туману и своему хорошему автомобилю. Пленные белогвардейцы спрашивали: «Кто вы такие? Большевики или махновцы?» Узнав, что перед ними «украинская регулярная армия», очень удивлялись — были уверены, что с петлюровцами давно покончено[1622]. К петлюровским отрядам присоединялись селяне, бывшие сечевые стрельцы и просто «национально ориентированные» разбойники, что раньше сражались за атамана Зеленого (он погиб в боях с русскими добровольцами). Приток этот был не слишком велик, отряды не превратились в армию и даже в дивизии или полки, однако к концу похода бойцов было несколько больше, чем в начале: более 6300 солдат и офицеров.

3–4 апреля 1920-го петлюровцы прорвали большевистский фронт у Тульчина и вышли на соединение… с польской армией. Петлюра, к ужасу и негодованию галичан, заключил с Пилсудским союз и присоединился к походу польской армии на Киев: поляки обещали ему восстановить украинское государство. Петлюровские войска показали, что еще могут сражаться, но воевать на равных с Красной армией им было уже не под силу. 7 мая 1920-го петлюровцы последний раз войдут в Киев. Только если в 1918-м они были вспомогательными войсками для немцев, то теперь — для поляков. Однако многие жители Правобережной Украины станут на сторону Петлюры и Пилсудского: «При отступлении наших частей население Бердичевского, Липовецкого и др. уездов выходило целыми селами, вооруженные винтовками, вилами, топорами, на дороги, нападали на наши обозы, брали в плен красноармейцев, причем коммунистов, евреев, комиссаров расстреливали, великороссов били, раздевали и направляли в „Курск“, украинцев раздевали и отпускали домой, куда кто хочет, или вербовали в свои банды. Таким образом, погибло большинство обозов и орудий 44-й дивизии»[1623], — сообщал 17 мая 1920 года член реввоенсовета 12-й армии Н. И. Муралов в докладной записке, адресованной Ленину, Дзержинскому, Преображенскому, Рыкову и Данишевскому (председателю Ревтрибунала). А ведь 44-я дивизия (бывшая 1-я советская украинская) была одной из самых знаменитых в Красной армии, ею некогда командовал сам Щорс.

Месяц спустя Красная армия заставит поляков и петлюровцев оставить Киев. Польский генерал Рыдз-Смиглы взорвет цепной мост, лишив Киев одного из лучших его украшений. Однако наступление Юго-Западного фронта (командующий — Егоров, член Реввоенсовета — Сталин) остановится к востоку от Львова, причем оборонять Львов вместе с поляками будут и украинские войска Омельяновича-Павленко. Реввоенсовет прикажет перебросить Первую конную армию из-под Львова на варшавское направление, в помощь Тухачевскому. На пути красной конницы оказался польский город Замостье. Его обороняли польские бронепоезда, полк польской пехоты и дивизия сечевых стрельцов, которой командовал украинский полковник Марко Безручко. Они отбили все атаки утомленных беспрерывными боями буденновцев, чем помогли Польше выиграть войну. Поляки сохранили за собой и Восточную Галицию, и Западную Волынь.

О надеждах украинских националистов польские власти и не вспомнят. Украинцы не получат, в сущности, ничего, останутся под властью достаточно сильного польского национального государства. Но в борьбе со старыми врагами-поляками украинский национализм начал заметно меняться, мутировать. Переменам способствовала и атмосфера Центральной и Восточной Европы двадцатых годов. Все большее распространение получали авторитаризм и фашизм. Муссолини был одним из самых популярных политиков того времени. Впрочем, идейная эволюция и превратности судьбы, что привели многих героев украинской революции к сотрудничеству с нацистами, находятся за пределами нашей книги. Вернемся лучше на советскую Украину.

Театр как жизнь и жизнь как театр

Уже в 1919 году Владимир Винниченко написал пьесу «Мiж двох сил» («Между двух сил»)[1624]. Тема для своего времени новая, а конфликт в пьесе традиционный и для украинской, и для русской литературы — предательство близкого человека, перешедшего на сторону врага. И, конечно, неизбежная кара предателю. Как в «Тарасе Бульбе» Гоголя или как в «Гайдамаках» Шевченко, где сотник Гонта убивает детей, прижитых от жены-католички.

Действие пьесы происходит в Киеве в январе — феврале 1918 года, во время первого «завоевания» города армией Муравьева. На родину возвращается София, актриса-украинка, сделавшая карьеру в московских театрах. Она убежденная большевичка. Ее отец — Микита Слипченко, «свидомый украинец», то есть украинский националист. Два брата Софии — Марко и Арсен, а также муж ее сестры Панас (сама София влюблена в него) — тоже националисты. Третий брат Софии, Тихон, встает на сторону большевиков.

Большевики (русские и евреи) презирают украинцев, уничтожают украинскую культуру, а их «интернационализм» парадоксально соединяется с русским великодержавием. Прибывший из Петрограда комиссар Сорокин приказывает закрыть украинскую школу и сжечь все украинские учебники. Так он борется с национализмом: «Никакой вашей Украины не было, нет и не будет. Все это буржуазно-интеллигентская сентиментальная чепуха, с которой я буду бороться беспощадно».

При этом и «свидомые украинцы» с презрением смотрят на большевиков: «Они по-украински не понимают, они только по кацапско-большевистскому молитвеннику умеют молиться», — говорит Марко.

София искренне убеждена, что большевики несут Украине свободу и «зарю новой жизни», а ее отец и двое братьев не понимают этого. Большевики побеждают, брат Марко и отец оказываются в тюрьме — они, «вольные казаки», сражались с оружием в руках против большевиков.

София пытается спасти отца и брата. Ради этого она готова переспать с комиссаром Гринбергом, но тот обманывает наивную девушку: приказывает выпустить только ее отца, а брата Марко незамедлительно расстрелять.

Но вот большевики бегут, побеждают немцы и вольные казаки. Софию арестовали ее же отец, Микита Иванович, вместе с Арсеном и Панасом. Отец обращается к дочери: «Слушай, ты! Да слушай украинским ухом, а не кацапским. Твои дружки, кацапские красные грабители, полностью разбиты. В город вступают украинские казаки и друзья Украины — немецкие воины, кацапню сметем. А предателей покараем. Слышишь: жестоко покараем. <…> Ты предательница. Ты продала свою нацию. Ты убила своего брата. Ты с кацапами разоряла наш край».

Микита Слипченко все-таки далеко не Тарас Бульба и не Иван Гонта. Он не может убить собственную дочь, а лишь грозит ей судом, правда, обещает вступиться за нее, если София покается, отречется от большевиков. София отказывается, и родной отец называет ее «шлюхой кацапской».

Другой большевик, Тихон, под шумок бежит из-под стражи, оставив сестре свой револьвер. Та обещает Тихону: «Я уйду, но по-другому» — и кончает жизнь самоубийством. Из-за окна слышатся украинская песня и радостные крики «Ура! Слава! Слава!».

Все очевидно, как и полагается в трагедии: противоречия непреодолимы, конфликт разрешается только смертью героя.

Однако история многообразнее и сложнее. Ее «спектакль» бесконечно удивляет нас. Русско-украинская война окончилась не взаимоистреблением, не завоеванием, не подчинением одной нации другой. Большевики привлекли на свою сторону и русских, и украинцев, постарались найти место и для тех, и для других. Но особенно старались угодить именно украинцам. Их трудно было победить, гораздо легче — сделать своими союзниками. Использовать их сильные стороны, оперировать слабостями, эксплуатировать национальные стереотипы. Когда поляки заняли Киев, Троцкий уже на следующий день опубликовал статью «Киев в руках польских панов!» Он назвал Киев не «матерью городов русских», а «столицей советской Украины»[1625], хотя столицей советской Украины в то время вообще-то был Харьков. Лев Давыдович пугал украинцев польской угрозой, убеждал их, будто «свою независимость и самостоятельность Украина сможет сохранить только под Советской властью»[1626]. Уже в 1919 году на митингах советских украинских войск вместе с «Интернационалом» обязательно пели шевченковский «Заповит»[1627].

Советская Украина формально с марта 1919-го считались особым государством, республикой, которая лишь находится в военно-политическом союзе с РСФСР. Этот статус она утратит 30 декабря 1922 года, когда УССР вместе с советской Россией, советской Белоруссией и федерацией трех закавказских республик станет соучредителем СССР. Независимость советской Украины всячески старались подчеркнуть. Даже договор о военном союзе с Махно был подписан от имени Совета народных комиссаров УССР, а не РСФСР. Рижский мир с Польшей вместе с представителями России и Белоруссии подписывал представитель УССР — Юрий Коцюбинский.

Георгий Пятаков был от украинских дел отставлен, а товарищ Раковский постарался исправить свои ошибки и проводил новую национальную политику: «Мы желаем, чтобы украинский язык стал господствующим языком Украины…»[1628], — заявлял председатель Совнаркома УССР.

Впрочем, не такой уж и новой была эта политика. Ленин еще в 1917-м не уставал подчеркивать особость Украины, право украинцев на самоопределение и требовал даже воевать с Украиной украинскими же силами (насколько это возможно). «…Мы, великорусские коммунисты, должны быть уступчивы при разногласиях с украинскими коммунистами-большевиками и боротьбистами, если разногласия касаются государственной независимости Украины, форм ее союза с Россией, вообще национального вопроса»[1629], — утверждал Ленин в своем «Письме к рабочим и крестьянам Украины по поводу побед над Деникиным» от 28 декабря 1919 года.

Большевики взяли курс на самую настоящую украинизацию. Еще 4 декабря 1919 года VIII Всероссийская партконференция приняла предложенную Лениным резолюцию по украинскому вопросу: «Ввиду того, что украинская культура (язык, школа и т. д.) в течение веков подавлялась российским царизмом и эксплуататорскими классами, ЦК РКП вменяет в обязанность всем членам партии всеми средствами содействовать устранению всех препятствий к свободному развитию украинского языка и культуры. <…> Члены РКП на территории Украины должны на деле проводить право трудящихся масс учиться и объясняться во всех советских учреждениях на родном языке, всячески противодействуя русификаторским попыткам оттеснить украинский язык на второй план, превращая его в орудие коммунистического просвещения трудовых масс»[1630].

На той же конференции Яков Яковлев (Эпштейн) говорил, что политика на Украине должна показать народу, будто советская власть «не является специально московской или кацапской властью, а является народной властью, что эта власть <…> дает полную свободу крестьянам и рабочим и обеспечит возможность украинскому народу учиться, развиваться, говорить на его родном языке, что возникающая на Украине советская власть является именно властью украинской»[1631].

Петлюровцы строят советскую Украину

Ой чи пан, чи пропав,

Двічі не вмирати.

Гей, нумо, хлопці, до зброї…[1632]

Под эту песню осенью 1920-го червонные казаки Виталия Примакова ехали воевать с поляками и петлюровцами[1633]. Петлюровцы, отправляясь воевать с буденновцами и червонными казаками, могли петь ту же самую песню Марко Кропивницкого. В годы Гражданской войны ее уже считали народной.

Большевики, начав украинизацию, пытались использовать в своих интересах украинское национальное движение. Ленин, Сталин, Троцкий, в отличие от Деникина и Шульгина, понимали, что нельзя остановить национальное возрождение многомиллионного народа. Остановить нельзя, лучше организовать и возглавить. «Поймать волну», а не ждать, пока она сметет их самих или унесет в море: «…недавно еще говорилось, что украинская республика и украинская нация — выдумка немцев, — замечал Сталин 10 марта 1921 года на X съезде РКП(б). — Между тем ясно, что украинская нация существует, и развитие ее культуры составляет обязанность коммунистов. Нельзя идти против истории. Ясно, что если в городах Украины до сих пор еще преобладают русские элементы, то с течением времени эти города будут неизбежно украинизированы»[1634].

И первое, и второе наступление большевиков на Украину начинались не под российскими, а под советско-украинскими знаменами. Но практика русских большевиков тогда слишком отличалась от теории. Теперь же и на практике большевики старались подстраиваться под украинцев.

Восстановили закрытую белыми Украинскую академию наук. Украинский университет, правда, не восстановили, зато начали украинизацию Киевского университета, да так рьяно, что уже в двадцатые годы некоторые родители (евреи и русские) стали переводить своих детей-студентов в Москву. Спешно открывались курсы украинского языка, чтобы учить советских служащих и школьных учителей. Не выучивших украинский грозились увольнять с работы (на практике, кажется, до этого не доходило). Делопроизводство постепенно переводили на украинский язык, в каждом областном городе издавались газеты на украинском языке. Нарком просвещения УССР (с 1927 года) товарищ Скрипник вел заседания коллегии своего наркомата только по-украински. Если кто-то начинал говорить по-русски, нарком прерывал его словами: «Не розумію».

В двадцатые годы на советскую Украину переехали и многие украинцы-галичане. Образованные, прекрасно знающие мову, они были очень нужны для украинизации. Так советскими гражданами стали бывший западноукраинский дипломат Михайло Лозинский и бывший сечевой стрелец Петро Франко. Сын знаменитого украинского поэта, прозаика, ученого, написавшего «Не пора, не пора, не пора москалеві й ляхові служіть!», станет депутатом Верховного совета УССР. Бывший командир сичевых стрельцов Григорий Коссак сменит мазепинку на будёновку и пойдет преподавать в харьковскую школу красных командиров.

Важнейшей целью украинизации были города, населенные русскими и русифицированными украинцами. Теперь украинская интеллигенция при помощи советского государства пыталась украинизировать их и достигла определенных успехов: «Киев оказался совершенно чужим городом, таким же иностранным, как Грузия, — писала Надежда Яковлевна Мандельштам. — Украина обособлялась от русского языка с удвоенной силой»[1635].

Во главе Совнаркома УССР собирались поставить Владимира Винниченко. Премьер-министр времен Центральной рады и глава Директории стал бы вождем советской Украины! Но Винниченко не сторговался с большевиками и снова уехал в Европу, как выяснится — навсегда.

В 1923-м на посту председателя Совнаркома УССР Раковского сменит этнический украинец Влас Чубарь. Высокие посты достались Николаю (Миколе) Скрипнику, Дмитрию Мануильскому, Владимиру Затонскому. Правда, с кадрами у коммунистов первое время было трудно. Русские не очень хотели учить мову, а и без того немногочисленная украинская интеллигенция была или боротьбистской, или прямо петлюровской. Тогда большевики подали руку украинским национал-коммунистам, которые были представлены двумя небольшими партиями: Украинской компартией (боротьбистов) и Украинской компартией (укапистов). Те и другие были за создание независимого украинского социалистического государства со своей армией, с диктатурой всего «трудового народа» вместо диктатуры пролетариата[1636]. Неожиданным союзником национал-коммунистов оказался Троцкий. Он был сторонником создания советских национальных армий, из которых и состояла бы общесоюзная Красная армия. Против столь смелого проекта высказался Сталин, которого поддержало большинство советской партийной элиты. Проект национальных армий не прошел. Однако перевес был на стороне большевиков, так что национал-коммунистам пришлось смириться с правом сильного и мирно интегрироваться в Компартию (большевиков) Украины: боротьбисты — уже в 1920-м, укаписты — в 1925-м.

Весной 1920-го, когда Омелько Волох переходил на сторону Красной армии и прощался с родными червонными гайдамаками, он выступил перед ними с речью: «Сегодня день объединения красного шлыка с красной звездой <…>. Так вперед же, за всемирную революцию! Да здравствует Третий боевой коммунистический интернационал! Слава червонным гайдамакам!»[1637]

Союз красной звезды с красным шлыком, большевизма и украинского национализма состоялся. И до самого начала тридцатых будет продолжаться их «медовый месяц». Бывшие боротьбисты и петлюровцы будут все чаще поступать на службу советской Украине. Сам Волох вступит в компартию и некоторое время будет заведовать приемной председателя Всеукраинского Центрального исполнительного комитета товарища Петровского, формально — первого лица советской Украины. Правда, на таких высотах Волох не удержится, спустится на уровень чиновника «среднего звена». Бывший премьер Украинской Народной Республики Всеволод Голубович станет скромным тружеником в отделе капитального строительства Совнархоза УССР. Погромщик Козырь-Зирка якобы начнет работать в ОГПУ, передавать украинским чекистам свой богатый опыт[1638].

Вернется на советскую Украину и «последний герой» петлюровщины Юрий Тютюнник. В ноябре 1921-го он с небольшим отрядом решит повторить Зимний поход, но времена изменились. Сил было меньше, а врагов больше. Отряд был разгромлен. В 1923-м чекистам удастся заманить Тютюнника в ловушку и арестовать его. Большевики не обещали Тютюннику помилования — слишком много за ним числилось разных «подвигов», — однако решили, что он может быть им полезен. Один из самых известных петлюровских атаманов, чье имя попало даже на страницы романа «12 стульев», вел теперь занятия в харьковской школе красных командиров. Кроме того, он писал воспоминания, где обличал Петлюру, который продавал-де Польше украинские земли. Самой же интересной стороной деятельности Юрия Тютюнника станет кинематограф. Он будет соавтором сценария одного из шедевров советского и мирового кинематографа — фильма Александра Довженко «Звенигора».

Но и сам Довженко прошел интересный жизненный путь. Недолго прослужив среди петлюровских гайдамаков, он вступил в партию боротьбистов, затем — в компартию (большевиков) Украины и начал делать замечательную карьеру. Довженко был назначен секретарем Киевского губернского отдела народного образования, а затем, сменив еще несколько должностей, зачислен в аппарат Народного комиссариата иностранных дел, то есть стал советским дипломатом. Некоторое время работал в советском торгпредстве в Германии, но не прошел чистку. Его исключили из партии, однако увлечение графикой, живописью, а затем и кинематографом послужит утешением несостоявшемуся дипломату. Уже к началу 1930-х после трилогии фильмов об Украине («Звенигора», «Арсенал», «Земля») Довженко превратится в одного из величайших кинорежиссеров XX века.

Олена Степанив, давно сменившая военную службу на работу ученого и преподавателя, с 1939-го трудилась в системе Академии наук УССР.

Николай Михновский не эмигрировал, но не нашел себя в новой жизни. Советская власть привечала левых украинских националистов, а Михновский был правым. Его арестовали, но почему-то отпустили. 3 мая 1924 года Михновского нашли повесившимся в саду его друга Михаила Шемета. Сам Шемет работал в академической комиссии по составлению словаря украинского языка. Сергей Ефремов, вовремя отошедший от политической жизни (по крайней мере, легальной), стал украинским академиком и посвятил себя украинскому литературоведению. Михаил Грушевский вернется из эмиграции, станет профессором Киевского университета и академиком Украинской академии наук, возглавит ее историко-филологическое отделение. В 1929-м Грушевского изберут и в Академию наук СССР, признав его заслуги перед исторической наукой. Новую украинскую литературу создавали и украинский большевик, бывший чекист Микола Хвылевой (автор лозунга «Прочь от Москвы!»), и бывший гайдамак Владимир Сосюра, и Павло Тычина, воспевавший подвиг студентов, убитых большевиками в бою при станции Круты. В 1918-м он посвятил погибшим плохие, но очень патриотичные стихи:

Вмерли в Новім Заповіті

З славою святих. —

На Аскольдовій Могилі

Поховали їх.

А тридцать лет спустя Тычина напишет текст гимна советской Украины. Стихи эти не лучше, но, пожалуй, и не хуже прежних:

Живи, Україно, прекрасна і сильна,

В Радянськім Союзі ти щастя знайшла.

Між рівними рівна, між вільними вільна,

Під сонцем свободи, як цвіт, розцвіла.

Бывший чекист Хвылевой в конце концов покончил с собой, а Сосюра и Тычина стали классиками советской литературы, лауреатами Сталинской премии. Сосюра получит два ордена Ленина, а Тычина — пять! Тычина к тому же будет Героем Социалистического труда, членом ЦК Компартии Украины, украинским министром, академиком и председателем Верховного совета (Верховной рады) УССР, то есть формально — первым лицом республики.

Дух Петлюры

Многие «рыцари украинизации»[1639] кончили плохо. Были расстреляны, как Юрий Тютюнник и Лесь Курбас, умерли в тюрьме, как Ефремов и Голубович, или застрелились, как Николай Скрипник. Но в середине 1920-х украинизация была в самом разгаре, а ее «рыцари» — полны сил и энергии.

В 1926 году Московский художественный театр поставил пьесу «Дни Турбиных» бывшего киевлянина Булгакова. Пьеса была очень хороша, но ее фантастический успех объясняется не одними лишь художественными достоинствами. Столичные интеллигенты и «бывшие буржуи», бывшие офицеры, их родственники и друзья были потрясены. Впервые за десять послереволюционных лет людей в мундирах с погонами показали не врагами, не контрреволюционерами, не мерзавцами, негодяями и палачами трудового народа. На сцене появились симпатичные благородные люди, которые понравились не только «недобитым буржуям», но самому товарищу Сталину. Он не уставал ходить на новые представления «Дней Турбиных». Зато спектакль возмутил украинских писателей, что приехали в Москву на Неделю украинской книги. 12 февраля 1929 года Сталин встретился с писателями. Стоило ему сказать, что Булгаков своими «Турбиными» «принес все-таки большую пользу, безусловно», как в зале начался шум. «Украинцы не согласны», — сказал генеральный секретарь ЦК КП(б) Украины Лазарь Каганович.

Какой-то отважный украинский писатель посмел возразить Сталину: «Вы говорили о „Днях Турбиных“. Мы видели эту пьесу. Для меня лично и многих других товарищей [существует] некоторое иное освещение этого вопроса. Там есть одна часть, в этой пьесе. Там освещено восстание против гетмана. Это революционное восстание показано в ужасных тонах, под руководством Петлюры, в то время когда это было революционное восстание масс, проходившее не под руководством Петлюры, а под большевистским руководством. Вот такое историческое искажение революционного восстания, а с другой стороны — изображение крестьянского повстанческого [движения] как (пропуск в стенограмме) по-моему, со сцены Художественного театра не может быть допущено, <…> во всяком случае, такое изображение революционного движения и украинских борющихся масс не может быть допущено»[1640].

Двадцатилетний прозаик Олекса Десняк возмущался: «Когда я смотрел „Дни Турбиных“, мне прежде всего бросилось то, что большевизм побеждает этих людей не потому, что он есть большевизм, а потому, что делает единую великую неделимую Россию. Это концепция, которая бросается всем в глаза, и такой победы большевизма лучше не надо». Кто-то крикнул с места: «Почему артисты говорят по-немецки чисто немецким языком и считают вполне допустимым коверкать украинский язык, издеваясь над этим языком?» Сталин, уловив настроения публики, осудил «великодержавный шовинизм», чем только ободрил украинских товарищей. Снова раздался голос из зала: «Стало почти традицией в русском театре выводить украинцев какими-то дураками или бандитами»[1641]. Украинские писатели единодушно потребовали запретить пьесу. Сталин, видимо, не ожидавший такой публичной дискуссии, защищал «Дни Турбиных», одновременно делая уступки украинцам: «…безобразное изображение украинцев — это безобразная сторона, но есть и другая сторона»[1642].

Через месяц пьесу Булгакова сняли с репертуара Московского художественного театра.

«Дух Симона Петлюры добил „Турбиных“, — пишет современный русский писатель Алексей Варламов. — Сталин, на словах Булгакова защищавший, уступил и сдал его подобно тому, как сдал беззащитного Иешуа еврейскому синедриону человек по имени Понтий Пилат»[1643].

Может ли быть, чтобы Сталин, уже тогда почти всесильный, спасовал перед группой украинских писателей? Боялся их? Нет, конечно. Но Сталин, много лет занимавшийся национальным вопросом, понимал, с какой грозной силой имеет дело. Оскорбленные национальные чувства опасны, тут лучше отступить, пожертвовав пьесой любимого драматурга.

А между тем националиста Петлюры уже не было в живых. Его убил Самуил Шварцбурд, поэт, часовщик (в Париже у него была своя мастерская), ветеран французского Иностранного легиона, участник мировой войны и войны Гражданской. В 1920-м Шварцбурд сражался в коннице Котовского. Почти все его родственники погибли во время петлюровских погромов. Шварцбурд убил бывшего главного атамана пятью выстрелами из револьвера, после чего тут же сдался полиции. Это было 26 мая 1926 года на углу рю Расин и бульвара Сен-Мишель. До сих пор неизвестно, был Шварцбурд агентом большевиков и исполнял приказ Кремля, или просто оказался мстителем-одиночкой.

Симона Васильевича Петлюры давно нет на этом свете, но жив «дух Петлюры», дух украинского национализма. Только темнее стала тень гетмана Мазепы, что был героем для главного атамана и его соратников.

Однако русско-украинская вражда не вечна. В годы наполеоновских войн трудно было представить, что Англия и Франция всего через полвека станут союзниками, а еще через полвека появится Антанта. В 1814 году британские войска захватили Вашингтон, сожгли Белый дом и Капитолий. Кто мог тогда предвидеть будущий Северо-Атлантический договор и особые отношения, что связывают теперь две англосаксонские державы? Настанет новая эпоха и для России с Украиной. И тогда тень Мазепы отступит в прошлое, Деникин и Петлюра, Муравьев и Грушевский займут свое место в академических монографиях и учебниках истории.

Библиография

Документы, дневники, письма, публицистика

4-й Універсал Української Центральної Ради. 9 січня 1918 р. // Центральний державний архів вищих органів влади та управління України. Ф. 1063. Оп. 2. Спр. 2. Арк. 2–4.

1917 год на Киевщине: Хроника событий. Киев: Госиздат Украины, 1928. 583 с.

Бенуа А. Н. Дневник. 1916–1918. М.: Захаров, 2016. 768 с.

Бердяев Н. А. Падение священного русского царства: публицистика 1914–1922. М.: Астрель, 2007. 1179 с.

Бiй пiд Крутами в национальнiй пам’яти: Збірник документів і матеріалів. Киïв: ДП НВЦ «Пріоритети», 2013. 288 с.

Булгаков М. А. Под пятой (дневник 1923–1925). URL: http://bulgakov.lit-info.ru/bulgakov/publicistika/pod-pyatoj.htm.

Бунин И. А. Полное собрание сочинений: в 13 т. Т. 8. «Это самая наша Русь!»; Любимые имена; Из «Великого дурмана»; Публицистика (избранное). М.: Воскресенье, 2006. 544 с.

Вернадский В. И. Дневники 1917–1921. Октябрь 1917 — январь 1920. Киев: Наукова думка, 1994. 272 с.

Вернадский В. И. Украинский вопрос и русское общество / публ., вступ. ст. и примеч. В. Брюховецкого // Дружба народов. 1990. № 3. С. 248–254.

Воззвание Временного правительства к украинскому народу. URL: http://nik1911.ucoz.ru/blog/vozzvanie_vremennogo_pravitelstva_ k_ukrainskomu_narodu_sobytija_16_ijunja_1917_g/2017-07-15-3491.

Восьмая конференция РКП(б). Декабрь 1919 г. М.: Партиздат, 1934. 290 с.

Государственная дума. Четвертый созыв. Сессия II. Часть II. Заседание 37. 11 февраля 1914 г.: стенографический отчет.

Государственная дума. Четвертый созыв. Сессия II. Часть II. Заседание 38. 12 февраля 1914 г.: стенографический отчет.

Государственная дума. Четвертый созыв. Сессия II. Часть II. Заседание 40. 19 февраля 1914 г.: стенографический отчет.

Государственная дума. Четвертый созыв. Сессия II. Часть II. Заседание 43. 26 февраля 1914 г.: стенографический отчет.

Грамота ко всему украинскому народу. URL: http://cn.archives.gov.ua/expos/temat/independ/4.html.

Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слiдча справа М. А. Муравйова: документована iсторiя. Київ: Iн-т iсторiї України НАН, 2001. С. 47–337.

Грушевський М. На переломі // На порозі нової України: Гадкі і мрії. Київ: Друкарня акц. т-ва «Петро Барський у Київі», 1918. 120 с.

Грушевский М. С. Освобождение России и Украинский вопрос: статьи и заметки. СПб.: Тип. т-ва «Общественная польза», 1907. 306 с.

Императорская академия наук об отмене стеснений малорусскаго печатнаго слова. СПб.: Тип. Императ. акад. наук, 1905. 96 с.

Кендзерский В. А. Малорусский театр М. П. Старицкого в Воронеже (с 8 по 26 июля 1884 г.). СПб.: Тип. В. С. Балашова, 1885. 54 с.

Кистяковский Б. В защиту права (Интеллигенция и правосознание) // Вехи. М., 1909. С. 122–149.

Книга погромов. Погромы на Украине, в Белоруссии и европейской части России в период Гражданской войны 1918–1922 гг.: сб. документов. М.: РОССПЭН, 2007. 1032 с.

Книппер О. Л. — Чехова М. П. Переписка: в 2 т. Т. 1. 1899–1927. М.: НЛО, 2017. 733 с.

Козлов Ю. «Ну и свобода, в тарары бы ее…»: Семейная переписка о жизни в Симбирске, на родине Ильича, осенью 1917 года // Российская газета. 2017. 1 июня.

Кольцов М. Китайские будни // Фрадкин В. Дело Кольцова. URL: https://biography.wikireading.ru/138922.

Кольцов М. Петлюровщина. Пг.: Госиздат, 1922. 43 с.

Красный террор в годы Гражданской войны: по материалам Особой следственной комиссии по расследованию злодеяний большевиков / ред. — сост. Ю. Г. Фельштинский. London: Overseas Publications Interchange Ltd, 1992. 432 с.

Лацис (Судрабс) [М. И.]. Чрезвычайные комиссии по борьбе с контрреволюцией. М.: Госиздат, 1921. 62 с.

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. 5-е изд. Т. 25. М.: Политиздат, 1961. 647 с.

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. 5-е изд. Т. 30. М.: Политиздат, 1962. 562 с.

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. 5-е изд. Т. 31. М.: Политиздат, 1962. 572 с.

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. 5-е изд. Т. 32. М.: Политиздат, 1962. 606 с.

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. 5-е изд. Т. 35. М.: Политиздат, 1962. 599 с.

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. 5-е изд. Т. 39. М.: Политиздат, 1963. 623 с.

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. 5-е изд. Т. 40. М.: Политиздат, 1963. 506 с.

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. 5-е изд. Т. 50. М.: Политиздат, 1965. 623 с.

Леся Українка. Зібрання творів: у 12 т. Т. 12. Київ: Наукова думка, 1975. 708 с.

Леся Українка. Творi: в 4 т. Т. 4. Київ: Дніпро, 1982. 438 с.

Милюков П. Н. Дневник П. Н. Милюкова. 1918–1921. М.: РОССПЭН, 2004. 847 с.

Москвофiльство: документи i матерiали / уклад. О. Сухий. Львiв: Видавничий центр ЛНУ iм. Iвана Франка, 2001. 236 с.

Неизданный В. Г. Короленко: в 2 т. Т. 1. Дневники и записные книжки 1914–1918. М.: Пашков дом, 2013. 352 с.

Неизданный В. Г. Короленко: в 2 т. Т. 2. Дневники и записные книжки 1919–1921. М.: Пашков дом, 2013. 400 с.

Неизданный В. Г. Короленко: в 3 т. Т. 1. Публицистика 1914–1916. М.: Пашков дом, 2011. 352 с.

Неизданный В. Г. Короленко: в 3 т. Т. 2. Публицистика 1917–1918. М.: Пашков дом, 2012. 448 с.

Неизданный В. Г. Короленко: в 3 т. Т. 3. Публицистика 1919–1921. М.: Пашков дом, 2012. 464 с.

Огiенко I. Українська культура. Коротка iстория культурного життя українського народа. Київ: Вид-во книгарнi Череповського, 1918. 272 с.

Палеолог М. Дневник посла. М.: Захаров, 2018. 864 с.

Петлюра С. Главный атаман: в плену несбыточных надежд / под ред. М. Поповича и В. Мироненко. М.; СПб.: Летний сад, 2008. 479 с.

Письма В. Я. Брюсова к П. П. Перцову 1894–1896 гг. (к истории раннего символизма). М.: Гос. акад. худож. наук, 1927. 81 с.

Польско-советская война 1919–1920: Ранее не опубликованные документы и материалы. М.: Ин-т славяноведения и балканистики РАН, 1994. Ч. 1. 215 с.

Пришвин М. М. Дневники. 1914–1917. СПб.: Росток, 2007. 608 с.

Пришвин М. М. Дневники. 1918–1919. М.: Моск. рабочий, 1994. 383 с.

Протоколы Третьего съезда партии социалистов-революционеров, состоявшегося в Москве 25 мая — 4 июня 1917 г. (Стенографический отчет). Пг., 1917. 16 с.

Розанов В. В. Апокалипсис нашего времени. М.: Захаров, 2001. 253 с.

Сайн-Витгенштейн Е. Н. Дневник 1914–1918. Париж: YMCA-Press, 1986. 300 с.

Седьмая (апрельская) Всероссийская конференция РСДРП (большевиков); Петроградская общегородская конференция РСДРП (большевиков). Апрель 1917 года: Протоколы. М.: Госполитиздат, 1958. 424 с.

Спор о России: В. А. Маклаков — В. В. Шульгин. Переписка 1919–1939 гг. / сост., вступ. ст. и примеч. О. В. Будницкого. М., 2012. 439 с.

Сталин И. В. Сочинения. Т. 5. М.: ОГИЗ; Госполитиздат, 1947. 446 с.

Суворин А. С. В ожидании XX века. Маленькие письма (1889–1903). М.: Алгоритм, 2005. 1024 с.

Съезды Советов в документах 1917–1936 гг.: в 3 т. Т. 2. М.: Госюриздат, 1960. 614 с.

Троцкий Л. Д. Как вооружалась революция. Т. 1. Тысяча девятьсот восемнадцатый год. М.: Высш. воен. ред. совет, 1923. 430 с.

Троцкий Л. Д. Как вооружалась революция. Т. 2. Кн. 1. Тысяча девятьсот девятнадцатый год. М.: Высш. воен. ред. совет, 1924. 476 с.

Троцкий Л. Д. Как вооружалась революция. Т. 2. Кн. 2: Тысяча девятьсот двадцатый год. М.: Высш. воен. ред. совет, 1924. 322 с.

Троцкий Л. Д. Киев в руках польских панов! URL: https://www.marxists.org/russkij/trotsky/magister/trotl784.html.

Українська ідентичність і мовне питання в Російській імперії: спроба державного регулювання (1847–1914): Збірник документів і матеріалів. Київ.: Ін-т історії України НАН України, 2013. LХII; 810 с.

Франко І. Я. Зібрання творів: у 50 т. Т. 45. Київ: Наукова думка, 1986. 575 с.

Франко І. Я. Зібрання творів: у 50 т. Т. 48. Київ: Наукова думка, 1986. 767 с.

Франко І. Я. Історія моєї хвороби. Листи з 1908 року // Парадигма. 1998. Вип. 1. С. 178–192.

Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем: в 30 т. М.: Наука, 1974–1983. Письма. Т. 2. 1887 — сентябрь 1888. 584 c.

Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем: в 30 т. М.: Наука, 1974–1983. Письма. Т. 4. Январь 1890 — февраль 1892. 656 с.

Чикаленко Є. Щоденник. Львів: Червона калина, 1931. 496 с.

Чикаленко Є. Щоденник (1918–1919). Київ: Темпора, 2011. 424 с.

Чикаленко Є., Винниченко В. Листування. 1902–1929. Київ: Темпора, 2010. 448 с.

Чуковский К. И. Дневник: в 3 т. Т. 3. 1936–1969. М.: ПРОЗАиК, 2011. 640 с.

Мемуары и ранняя историография, созданная участниками событий

Антонов-Овсеенко В. А. Записки о Гражданской войне: в 3-х т. Т. 1. М.: Высш. воен. ред. совет, 1924. 300 с.

Антонов-Овсеенко В. А. Записки о Гражданской войне: в 3-х т. Т. 2. М.: Высш. воен. ред. совет, 1924. 297 с.

Антонов-Овсеенко В. А. Записки о Гражданской войне 1917–1918. Кн. 1. Т. 1–2. М.: Кучково поле, 2016. 832 с.

Антонов-Овсеенко В. А. Записки о Гражданской войне 1918–1919. Кн. 2. Т. 3. М.: Кучково поле, 2016. 640 с.

Антонов-Овсеенко В. А. Записки о Гражданской войне 1919. Кн. 3. Т. 4. М.: Кучково поле, 2016. 608 с.

Антонов-Овсеенко [В. А.] На Украину! // Лiтопис революцiї. 1929. № 4 (37). С. 173–212.

Аршинов П. История махновского движения. Берлин: Изд. «Группы Русских Анархистов в Германии», 1923. 258 с.

Бармин А. Г. Соколы Троцкого. М.: Современник, 1997. 525 с.

Белаш А. В., Белаш В. Ф. Дороги Нестора Махно: историческое повествование. Киев: Проза, 1993. 592 с.

Берзин Р. И. Этапы в строительстве Красной Армии // Этапы большого пути: Воспоминания о Гражданской войне. М.: Воениздат, 1962. С. 101–136.

Бiлiнський М. З минулого пережитого. 1870–1888 // Україна. 1928. № 2. С. 117–133.

Бочкарева М. Яшка: Моя жизнь крестьянки, офицера и изгнанницы. В записи Исаака Дон Левина. М.: Воениздат, 2001. 448 с.

Бош Е. Год борьбы: Борьба за власть на Украине с апреля 1917 г. до немецкой оккупации. М.; Л.: Госиздат, 1925. 272 с.

Брусилов А. А. Мои воспоминания. М.: Олма-пресс, 2004. 448 с.

Булгаков без глянца. СПб.: Амфора, 2010. 414 с.

Великий князь Александр Михайлович. Книга воспоминаний. URL: http://militera.lib.ru/memo/russian/a-m/05.html.

Вернадский Г. В. Пермь — Москва — Киев: Воспоминания // Новый журнал. Нью-Йорк. 1971. Т. 104. С. 177–188.

Вернадский Г. В. «Считаю себя украинцем и русским одновременно» // Ad imperio. 2006. № 4. С. 347–369.

Вертинская Л. В. Синяя птица любви. М.: Вагриус, 2004. 463 с.

Вертинский А. Н. Дорогой длинною… М.: Правда, 1991. 572 с.

Винниченко В. Вiдродження нацiї (Історія української революції: марець 1917 р. — грудень 1919 р.). Київ; Відень, 1920. Ч. 1. 348 с.

Винниченко В. Вiдродження нацiї (Історія української революції: марець 1917 р. — грудень 1919 р.). Київ; Відень, 1920. Ч. 2. 328 с.

Винниченко В. Вiдродження нацiї (Історія української революції: марець 1917 р. — грудень 1919 р.). Київ; Відень, 1920. Ч. 3. 536 с.

Витт де Д. Чеченская конная дивизия. 1919 год // Звезда. 2005. № 10. С. 120–170.

Войтоловский Л. Н. Всходил кровавый Марс: по следам войны. М.: Воениздат, 1998. 430 с.

Волков-Муромцев Н. В. Юность; От Вязьмы до Феодосии (1902–1920) / предисл. А. И. Солженицына. Paris: YMCA-Press, 1983. 426 с.

Врангель П. Н. Записки. Ноябрь 1916 г. — ноябрь 1920 г.: в 2 т. Т. 1. Минск: Харвест, 2003. 480 с.

Врангель П. Н. Записки. Ноябрь 1916 г. — ноябрь 1920 г. в 2 т. Т. 2. Минск: Харвест, 2003. 384 с.

В. С. Экспедиция Л. Б. Каменева для продвижения продгрузов к Москве в 1919 г. // Пролетарская революция. 1925. № 6 (41). С. 116–154.

Гамарник Я. Воспоминания друзей и соратников. М.: Воениздат, 1978. 191 с.

Герцог Г. Н. Лейхтенбергский. Воспоминания об «Украине». 1917–1918 / авт. пер. с фр. Берлин, 1921. 52 с.

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год: сборник документов. М.: РОССПЭН, 2014. 1087 с.

Гольденвейзер А. А. Из киевских воспоминаний // Революция на Украине: по мемуарам белых. М.; Л.: Госиздат, 1930. С. 1–63.

Гончаренко А. Бій під Крутами // Бюлетень Союзу бувших українських вояків у Канаді. Торонто. 1962. Ч. 10, січень-березень. С. 4–8.

Гончаренко И. Красногвардейский отряд Паровозостроительного завода // Літопис революції. 1928. № 1. С. 187–197.

Гофман М. Война упущенных возможностей. СПб.: Лимбус-Пресс, 2016. 240 с.

Гражданская война в России: Оборона Крыма. М.: ACT; СПб.: Terra Fantastica, 2003. 534 с.

Гуль Р. Б. Киевская эпопея (ноябрь — декабрь 1918 г.) // Булгаков М. А. Белая гвардия. М.: Ладомир, Наука. С. 341–370.

Деникин А. И. Очерки русской смуты: в 3 кн. Кн. 2. Т. 2. Борьба генерала Корнилова. М.: Айрис-пресс, 2015. С. 7–340.

Деникин А. И. Очерки русской смуты: в 3 кн. Кн. 2. Т. 3. Белое движение и борьба Добровольческой армии. М.: Айрис-пресс, 2015. С. 341–734.

Деникин А. И. Очерки русской смуты: в 3 кн. Кн. 3. Т. 4. Вооруженные силы Юга России. М.: Айрис-пресс, 2015. С. 7–352.

Деникин А. И. Очерки русской смуты: в 3 кн. Кн. 3. Т. 5. Вооруженные силы Юга России. М.: Айрис-пресс, 2015. С. 353–831.

Деникин А. И. Путь русского офицера. М.: ПРОЗАиК, 2014. 669 с.

Дневники императора Николая II (1894–1918): в 2 т. / отв. ред. С. В. Мироненко. Т. 2. 1905–1918. Ч. 2. 1914–1918. М.: РОССПЭН, 2013. 784 с.

Довженко О. П. Автобіографія // Центральний державний архів-музей літератури і мистецтва України. Ф. 690. Оп. 1. Спр. 16. Арк. 1–15.

Дорошенко Д. Мої спомини про недавнє-минуле (1914–1920). Мюнхен, 1969. 543 с.

Дукельский С. С. ЧК на Украине. Chalidze Publications and Canadian Institute of Ukrainian Studies, 1989. 151 с.

Дуров В. Мои звери. М.: Детгиз, 1955. 104 с.

Євген Коновалец та його доба. Мюнхен: Видання Фундації ім. Євгена Коновальца, 1974. 1021 с.

Затонский В. П. Водоворот (Из прошлого) // Этапы большого пути: Воспоминания о Гражданской войне. М.: Воениздат, 1962. С. 154–181.

Затонский В. П. На заре Красной армии // Этапы большого пути: Воспоминания о Гражданской войне. М.: Воениздат, 1962. С. 153–154.

Затоньский В. Уривки з спогадiв про Українську революцiю // Лiтопис революцiї. 1929. № 4 (37). С. 139–172.

Збiрник памяти Симона Петлюри (1879–1926). Прага: Друкарня «Легiографiя», 1930.

Зеньковский В. В. Пять месяцев у власти [Воспоминания] / под ред. М. А. Колерова. М.: REGNUM, 2011. 648 с.

Иваненко Д. А. Записки и воспоминания 1888–1908 гг. Полтава: Изд. ред. «Полтавский голос», 1909. URL: http://www.histpol.pl.ua/ru/novosti?id=3742.

Игренев Г. Екатеринославские воспоминания. Август 1918 — июнь 1919 гг. // Архив русской революции. Берлин: Изд. И. В. Гессен, 1922. Т. 3. С. 234–243.

Иоффе А. А. Брест-Литовск: Воспоминания // Новый мир. 1927. № 6. С. 190–198.

Кирденцов Г. Л. У ворот Петрограда (1919–1920). М.: Кучково поле, 2016. 352 с.

Кравс А. За українську справу: Спомини про ІІІ корпус У. Г. А. після переходу за Збруч. Львів: Червона калина, 1937. 99 с.

Курдидик А. Мій райдужний перший // День. 2010. 12 листопада. № 207.

К. Ц. Типы Гойи (из воспоминаний о 1919 г.) // На чужой стороне: историко-литературные сборники / под ред. С. П. Мельгунова. № IX. Берлин; Прага, 1925. С. 105–110.

Левитский В. М. Борьба на юге. 1923 г. // Пученков А. С. Украина и Крым в 1918 — начале 1919 года. СПб.: Нестор-История, 2013. С. 238–246.

Левицький К. Великий зрив. Львів, 1931. 149 с.

Левицький К. Iсторiя полiтичноï думки галицьких українцiв 1848–1914: На підставі споминів. Львів: З друкарні оо. василіан у Жовкві, 1926. URL: http://archive.li/WgitD.

Лемке М. К. 250 дней в царской ставке (25 сент. 1915 — 2 июля 1916). Пб.: Госиздат, 1920. 859 с.

Леся Украинка в воспоминаниях современников / пер. с укр. М.: Худож. лит., 1971. 511 с.

Лозинський М. Галичина в рр. 1918–1920. Б.м.: Institut Sociologique Ukrainien, 1922. 229 с.

Людендорф Э. Мои воспоминания о войне 1914–1918 гг. М.: Вече, 2014. 704 с.

Мазепа I. Большевизм i окупацiя України. Львiв: З друкарнi «Дiла», 1922. 156 с.

Мазепа I. Україна в огнi й бурi революцiї. 1917–1921. Т. 1. Б.м.: Прометей, 1950. 210 с.

Мазепа I. Україна в огнi й бурi революцiї. 1917–1921. Т. 2. Б.м.: Прометей, 1950. 245 с.

Мазепа I. Україна в огнi й бурi революцiї. 1917–1921. Т. 3. Прага: «Пробоєм», 1943. 234 с.

Мамонтов С. И. Походы и кони. М.: АСТ, 2018. 448 с.

Мандельштам Н. Я. Воспоминания. М.: Вагриус, 2006. 448 с.

Мандельштам Н. Я. Вторая книга. М.: Вагриус, 2006. 608 с.

Марков А. Л. В Ингушском конном полку (Кавказская конная Туземная дивизия). URL: http://golos.ruspole.info/node/5746.

Махно Н. И. Азбука анархиста. М.: Вагриус, 2005. 571 с.

Милюков П. Н. История второй русской революции. М.: РОССПЭН, 2001. 764 с.

Митрополит Вениамин (Федченков). На рубеже двух эпох. М.: Отчий дом, 2016. 704 с.

Митрополит Евлогий (Георгиевский). Путь моей жизни: Воспоминания. М.: Моск. рабочий; ВПМД, 1994. 621 с.

Моисеев С. И. Полк рабочей Москвы. М.: Воениздат, 1960. 108 с.

Монкевич Б. Дещо про співпрацю панцирних авт підчас оборони Київа в січні 1918 р. // Літопис Червоної калини. 1931. Ч. 6. С. 11–12.

Монкевич Б. Слідами новітніх запорожців: Похід Болбочана на Крим. Нью-Йорк: Накладом товариства ім. полк. Петра Болбочана в Америці, 1956. 288 с.

Нилов И. П. Маскарад (Одесса под большевиками) // Шульгин В. В. 1919 год: в 2 т. / сост., науч. ред., авт. вступ. ст. и коммент. А. А. Чемакин. М.: Кучково поле, 2018. Т. 1. С. 249–362.

Омельянович-Павленко М. Спогади командарма (1917–1920). Київ: Темпора, 2007. 608 с.

Петров В. Н. Спомини з часів української революції (1917–1921). URL: https://uk.wikisource.org/wiki/Спомини_з_часів_української_революції_(1917–1921)_(Петрів).

Пече Я. Красная гвардия в Москве в боях за Октябрь. URL: http://scepsis.net/library/id_2033.html.

Полетика Н. П. Виденное и пережитое (из воспоминаний). Тель-Авив: Библиотека Алия, 1982. 433 с.

Полупанов А. Свобода или смерть! Симферополь: Крымиздат, 1956. 192 с.

Примаков В. М. Борьба за Советскую власть на Украине // Этапы большого пути: Воспоминания о Гражданской войне. М.: Воениздат, 1962. С. 182–245.

Примаков В. М. «Червонцы» // Этапы большого пути: Воспоминания о Гражданской войне. М.: Воениздат, 1962. С. 209–239.

Протопресвитер Георгий Шавельский. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. М.: Изд-во Крутицкого подворья; О-во любителей церковной истории, 2010. 701 с.

Рапопорт Ю. К. Киев под большевиками // Шульгин В. В. 1919 год: в 2 т. / сост., науч. ред., авт. вступ. ст. и коммент. А. А. Чемакин. М.: Кучково поле, 2018. Т. 1. С. 365–444.

Рощин Н. Я. Парижский дневник. М: ИМЛИ РАН, 2015. 488 с.

Рыбаков А. Роман-воспоминание. М.: Вагриус, 1997. 384 с.

Семенов Г. М. О себе: Воспоминания, мысли и выводы. М.: Центрполиграф, 2007. 302 с.

Скоропадский П. Мое детство на Украине // Смирнов А. С. Проект «Украина», или Звездный год гетмана Скоропадского. М.: Алгоритм, 2008. С. 358–382.

Скоропадский П. Мои воспоминания // Смирнов А. С. Проект «Украина», или Звездный год гетмана Скоропадского. М.: Алгоритм, 2008. С. 33–357.

Скоропадський П. Спогади (кінець 1917 — грудень 1918) Київ — Філадельфія: Інститут української археографії та джерелознавства ім. М. С. Грушевського НАН України; Інститут східноєвропейських досліджень НАН України; Східноєвропейський дослідний інститут ім. В. Липинського, 1995. 493 с.

Старицька-Черняхівська Л. Двадцять п’ять років українського театру (Спогади та думки) // УкрЛіб: Бібліотека Української літературі. URL: https://www.ukrlib.com.ua/books/printitzip.php?tid=12620.

Стихи и письма: Анна Ахматова; Н. Гумилев / публ., сост., примеч. и вступ. ст. Э. Г. Герштейн // Новый мир. 1986. № 9. С. 196–227.

Паустовский К. Г. Повесть о жизни // Собр. соч.: в 8 т. М.: Худож. лит., 1961–1968. Т. 4. 712 с.

Середа М. Отаманщина: Отаман Біденко // Літопис Червоної калини. 1930. Ч. 6. С. 17–20.

Середа М. Отаманщина: Отаман Козир-Зірка // Літопис Червоної калини. 1930. Ч. 11. С. 11–13.

Середа М. Отаманщина: Отаман Семесенко // Літопис Червоної калини. 1930. Ч. 4. С. 12–14.

Середа М. Сторiнка з історії визвольної боротьби (Памяти генералів Гандзюка і Сафоніва) // Літопис Червоної калини. 1931. Ч. 11. С. 15–17.

Терлецький О. З життя полонених-Українців в Німеччині в 1916 році // Літопис Червоної Калини. 1932. № 7–8. С. 8–10.

Терлецький О. Українці в Німеччині 1915–1918: Історія української громади в Раштаті 1915–1918. Київ; Ляйпциґ: Українська накладня, 1919. 429 с.

Титов Ф. Памяти священномученика Владимира. URL: http://pravoslavye.org.ua/2005/05/posledniy_den_zhizni_mitropolita_vladimira_bogoyavlenskogo/.

Троцкий Л. Д. Моя жизнь: опыт автобиографии. М.: ПРОЗАиК, 2014. 476 с.

Тютюнник Ю. О. Революційна стихія. Зимовий похід 1919–1920 рр. Львів: Універсум, 2004. 192 с.

Фокке Д. Г. На сцене и за кулисами Брестской трагикомедии (мемуары участника Брест-Литовских мирных переговоров) // Архив русской революции. Берлин, 1930. Т. 20. С. 5–207.

Хаммер А. Мой век — двадцатый. Пути и встречи / авториз. пер. с англ. Г. Салливан. М.: Прогресс, 1988. 304 с.

Христюк П. О. Замiтки и матерiали до iсторiї української революцiї 1917–1920 рр.: у 5 т. Wien: J. N. Vernay, 1921. Т. 1. 151 с.

Христюк П. О. Замiтки и матерiали до iсторiї української революцiї 1917–1920 рр. Б.м., 1921. Т. 2. 204 с.

Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революції 1917–1920 рр. Б.м., 1921. Т. 3. 159 с.

Христюк П. О. Замiтки и матерiали до iсторiї української революцiї 1917–1920 рр. Б.м., 1922. Т. 4. 192 с.

Цвейг С. Вчерашний мир: Воспоминания европейца // Цвейг С. Вчерашний мир / пер. с нем. М.: Радуга, 1991. 542 с.

Цветаева М. И. Вольный проезд // Собр. соч.: в 7 т. Т. 4. Воспоминания о современниках; Дневниковая проза. М.: Эллис Лак, 1994. С. 427–450.

Чикаленко Е. Уривок з моїх споминів за 1917 р. Прага: Вид. Фонду ім. Євгена Чикаленка при Українському Академічному Комітеті, 1932. 56 с.

Чуковская Л. К. Записки об Анне Ахматовой: в 3 т. Т. 1. 1938–1941. М.: Время, 2007. 592 с.

Шаповал М. Велика революцiя и українська визвольна програма. Прага: Вільна спілка, 1928. 335 с.

Шарий І. Січовики під Крутами // Січень 1918 року: документи, матеріали, дослідження, кіносценарій. Київ: Просвіта, 2008. С. 168–171.

Шкловский В. Б. Сентиментальное путешествие. М.: Новости, 1990. 368 с.

Шкуро А. Г. Гражданская война в России: Записки белого партизана. М.: ACT; Транзиткнига, 2004. 540 с.

Шлихтер А. Г. Борьба за хлеб на Украине в 1919 году // Лiтопис революцiї. 1928. № 2 (29). С. 96–135.

Штейфон Б. А. Кризис добровольчества. Белград, 1928. URL: http://militera.lib.ru/memo/russian/shteifon_ba/index.html.

Шульгин В. В. 1919 год: в 2 т. / сост., науч. ред., авт. вступ. ст. и коммент. А. А. Чемакин. Т. 1. М.: Кучково поле, 2018. 496 с.

Шульгин В. В. 1919 год: в 2 т. / сост., науч. ред., авт. вступ. ст. и коммент. А. А. Чемакин. Т. 2. М.: Кучково поле, 2018. 464 с.

Шульгин В. В. Годы. Дни. 1920. М.: Новости, 1990. 832 с.

Шульгин В. В. Последний очевидец: Мемуары. Очерки. Сны / сост., вступ. ст., послесл. Н. Н. Лисового. М.: Олма-пресс, 2002. 588 с.

Шульгин В. В. Тени, которые проходят. СПб.: Нестор-История, 2012. 688 с.

Шульгин В. В. Три столицы. М.: Современник, 1991. 496 с.

Шульгин В. В. Украинствующие и мы! Белград: Изд. Н. З. Рыбинскаго, 1939. 32 с.

Эренбург И. Люди, годы, жизнь: в 3 т. Т. 1 (Кн. 1, 2, 3). М.: Текст, 2005. 784 с.

Якир И. Э. Воспоминания о Гражданской войне. М.: Воениздат, 1957. 40 с.

Якир И. Э. Десять лет тому назад // Этапы большого пути: Воспоминания о Гражданской войне. М.: Воениздат, 1962. С. 66–84.

Mączyński C. Boje lwowskie — Oswobodzenie Lwowa (1–24 listopada 1918 roku). T. 1. Warszawa: Rzeczpospolita, 1921. 334 s.

Этнография и фольклор

Лукашевич П. Малороссийские и червонорусские народные думы и песни. СПб.: Тип. Эдуарда Пгаца и К, 1836. 170 с.

Познанский Б. С. Воронежские хохлы // Киевская старина. 1885. Т. 11. Апрель. С. 613–648.

Художественная литература и литературная критика

Антоненко-Давидович Б. Печатка. Мельборн: Ластівка, 1979. 85 с.

Бабель И. Э. Конармия: рассказы, пьесы. М.: АСТ, 2002. 315 с.

Булгаков М. А. Белая гвардия. М.: Ладомир, Наука. 824 с.

Булгаков М. А. Дни Турбиных: пьеса // Собр. соч.: в 10 т. Т. 4. М.: Голос, 1997. 672 с.

Бунин И. А. Полное собрание сочинений: в 13 т. М.: Воскресенье, 2006. Т. 2. Стихотворения (1912–1952); Повести, рассказы (1902–1910). 592 с.

Бунин И. А. Полное собрание сочинений: в 13 т. М.: Воскресенье, 2006. Т. 3. Повести, рассказы (1911–1914); Тень птицы (1907–1911). 552 с.

Бунин И. А. Полное собрание сочинений: в 13 т. М.: Воскресенье, 2006. Т. 5. Жизнь Арсеньева: роман (1927–1929; 1933); Божье древо. Рассказы (1927–1931). 480 с.

Винниченко В. Мiж двох сил: драма на чотирі дії. Київ; Відень, 1919. 136 с.

Гайдар А. В дни поражений и побед // Собр. соч.: в 3 т. Т. 3. Ранние и неоконченные произведения. М.: Правда, 1986. С. 5–120.

Гашек Я. Похождения бравого солдата Швейка во время мировой войны. СПб.: ЭГОС, 1993. 728 с.

Гумилев Н. С. Полное собрание сочинений: в 10 т. М.: Воскресенье, 1998–2007. Т. 6. 544 с.

Катаев В. П. Разбитая жизнь, или Волшебный рог Оберона // Собр. соч.: в 10 т. М.: Худож. лит., 1983–1986. Т. 8. 741 с.

Катаев В. П. Юношеский роман // Собр. соч.: в 6 т. М.: Книжный клуб «Книговек», 2013. Т. 6. С. 299–573.

Куприн А. И. Собрание сочинений: в 6 т. М.: ГИХЛ, 1957–1958. Т. 2. 592 с.

Куприн А. И. Собрание сочинений: в 6 т. М.: ГИХЛ, 1957–1958. Т. 3. 582 с.

Куприн А. И. Собрание сочинений: в 6 т. М.: ГИХЛ, 1957–1958. Т. 4. 790 с.

Лесков Н. С. Печерские антики // Собр. соч.: в 11 т. М.: Гослитиздат, 1956–1958. Т. 7. 570 с.

Малышев И. Номах. Искры большого пожара: роман. СПб.: Лимбус Пресс; Изд-во К. Тублина, 2018. 544 с.

Нечуй-Левицький I. C. Сьогочасне літературне прямування, або Непотрібність великоруської літератури для України і для слов’янщини. Павлоград: Народна книжка, 2010. 68 с.

Панас Мирний (П. Я. Рудченко). Зібрання творів: у 7 т. Київ: Наукова думка, 1968–1971. Т. 7. 664 с.

Рот Й. Марш Радецкого / пер. с нем. Н. Манн. М.: Худож. лит., 1978. 344 с.

Семенко [М.] Дерзання: Поези. Киiв: Кверо, 1914. 8 с.

Старицький М. За двома зайцями: комедія із міщанського побиту з співами і танцями в 4-х діях // Старицький М. Поетичні твори; Драматичні твори. Киiв: Наукова думка, 1987. С. 474.

Стефаник В. Новеллы. М.: Наука, 1983. 288 с.

Франко И. А. Собрание сочинений: в 3 т. / пер с укр. М.: Худож. лит., 1990. Т. 3. Повести. 668 с.

Франко І. Я. Зібрання творів: у 50 т. Т. 20. Київ: Наукова думка, 1979. 506 с.

Чернышевский Н. Г. Полное собрание сочинений: в 15 т. М.: Гослитиздат, 1939–1953. Т. 7. 1097 с.

Шкурупiй Г. Жанна-батальйонерка. URL: http://www.ukrcenter.com/Література/Гео-Шкурупій/56499-2/Жанна-батальйонерка.

Газеты, журналы и альманахи

Відродження.

Двуглавый орел.

День.

Державний вістник.

Дiло.

Диктатура труда.

Донецкий пролетарий.

Еврейская неделя.

Известия.

Искры: Иллюстрированный художественно-литературный журнал с карикатурами.

Киевлянин.

Киевская жизнь.

Киевская мысль.

Киевская старина.

Літературний збірник. В доповненє XIII річника часописи «Правда».

Літопис революції.

Літопис Червоної калини.

Нова Рада.

Новая Россiя.

Новое время.

Почаевские известия.

Правда (Часть літературно-наукова). Річник.

Рада.

Речь.

Робітнича газета.

Российская газета.

Русская воля.

Русские ведомости.

Русское слово.

Україна.

Украинская жизнь.

Червоний прапор.

Исследования

Айрапетов О. Участие Российской империи в Первой мировой войне (1914–1917). 1914. Начало. М.: Кучково поле, 2014. 335 с.

Айрапетов О. Участие Российской империи в Первой мировой войне (1914–1917). 1915. Апогей. М.: Кучково поле, 2014. 315 с.

Айрапетов О. Участие Российской империи в Первой мировой войне (1914–1917). 1916. Сверхнапряжение. М.: Кучково поле, 2015. 381 с.

Аксенов Г. Вернадский. М.: Молодая гвардия, 2015. 526 с.

Бахтурина А. Ю. Политика Российской империи в Восточной Галиции в годы Первой мировой войны. М.: АИРО-ХХ, 2000. 264 с.

Берберова Н. Н. Люди и ложи: Русские масоны XX столетия. М.: Прогресс-Традиция; Харьков: Калейдоскоп, 1997. 400 с.

Бойко О. Д. Бiй пiд Крутами: iсторiя вивчення // Український історичний журнал. 2008. № 2. С. 43–54.

Бондаренко В. Легенды Белого дела. М.: Молодая гвардия, 2017. 360 с.

Борисёнок Е. Ю. Концепции «украинизации» и их реализация в национальной политике в государствах восточноевропейского региона (1918–1941 гг.): дис. … д-ра ист. наук. М., 2015. 948 л.

Будницкий О. Евреи и ВЧК (1917–1921) // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории. 2012. № 9. С. 124–142.

Булдаков В. П. Хаос и этнос. Этнические конфликты в России, 1917–1918 гг.: условия возникновения, хроника, комментарий, анализ. М.: Новый хронограф, 2010. 1092 с.

Бялосинская Н., Панченко Н. Косой дождь // Нарбут В. Стихотворения. М.: Современник, 1990. С. 5–44.

Варламов А. Михаил Булгаков. М.: Молодая гвардия, 2012. 840 с.

Васильев И. Ю. Украинское национальное движение и украинизация на Кубани в 1917–1932 гг. Краснодар: Кубанькино, 2010. 164 с.

Верига В. Визвольні змагання в Україні 1914–1923 pp.: у 2 т. Львiв: Вид-во Отців Василіан «Місіонер», 1998. Т. 524 с.

Верига В. Визвольні змагання в Україні 1914–1923 pp.: у 2 т. Львiв: Вид-во Отців Василіан «Місіонер», 1998. Т. 2. 504 с.

Власов А. А. О бронепоездах Добровольческой армии. URL: http://ava.telenet.dn.ua/bookshelf/Belye_bronepoezda/02-vlasov-gl_12.html.

Волков С. В. Трагедия русского офицерства. М.: Центрполиграф, 2002. 507 с.

Гай-Нижник П. П. Викрадення банкіра А. Доброго в квітні 1918 року (реконструкція та аналіз подій) // Наукові записки: збірник наукових праць. Сер. педагогічні та історичні науки. Вип. СХХ (120). Киïв: Вид-во НПУ ім. М. П. Драгоманова, 2014. С. 210–225.

Гайсенюк В. В. Москвофiльство в Галичинi та на Буковинi в роки Першої свiтової вiйни: дис. … канд. іст. наук. Чернівці, 2015. 240 л.

Гладкова И. 25 екатеринбургских тайн. Екатеринбург: Уральское изд-во, 2003. 272 с.

Голованов В. Нестор Махно. М.: Молодая гвардия, 2008. 482 с.

Гоштовт Г. А. Кирасиры Его Величества в Великую войну. 1916, 1917 гг. Paris: Возрождение, [1944]. 367 с.

Грациози А. Большевики и крестьяне на Украине, 1918–1919 годы: очерк о большевизмах, национал-социализмах и крестьянских движениях. М.: АИРО-XX, 1997. 196 с.

Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Штрихи до портрета Михайла Муравйова // Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слiдча справа М. А. Муравйова: документована iсторiя. Київ: Iн-т iсторiї України НАН, 2001. С. 3–45.

Грицкевич А. П. Борьба за Украину, 1917–1921. Минск: Совр. школа, 2011. 528 с.

Дзюба И. Из истории празднования Шевченковских юбилеев. URL: https://day.kyiv.ua/ru/article/panorama-dnya/sto-let-nazad.

Дмитриев А. Три лета Михаила Грушевского: нация как выбор. URL: http://gefter.ru/archive/11630.

Дмитрик И. А. Украинизация Донбасса в 1923–1938 гг.: Общественное мнение // Советские нации и национальная политика в 1920–1950-е годы: материалы VI международной научной конференции. Киев, 10–12 октября 2013 г. М.: РОССПЭН, 2014. С. 105–114.

Дроздов К. С. Политика украинизации в Центральном Черноземье, 1923–1933 гг. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2016. 487 с.

Дубинский И., Шевчук Г. Червонное казачество. Киев: Политиздат Украины, 1977. 220 с.

Егоров А. И. Разгром Деникина. М.: Вече, 2017. 333 с.

Животко А. Історія українскої преси. Київ: Наша культура і наука, 1999. 368 с.

Зарубин А. Г., Зарубин В. Г. Без победителей: Из истории гражданской войны в Крыму. Симферополь: Антиква, 2008. 728 с.

Зиньковский В. Правда о Зиньковском-Задове Льве Николаевиче, анархисте, чекисте. Геленджик, 1999. 125 с.

История Гражданской войны в СССР: в 5 т. М.: Госполитиздат, 1935–1958. Т. 4. Март 1919 — февраль 1920. 444 с.

История Киева: в 3 т. Т. 2. Киев периода позднего феодализма и капитализма. Киев: Наукова думка, 1983. 462 с.

Какурин Н. Е. Как сражалась революция: в 2 т. Т. 1. 1917–1918. 2-е изд., уточн. М.: Политиздат, 1990. 271 с.

Какурин Н. Е. Как сражалась революция: в 2 т. Т. 2. 1919–1920. 2-е изд., уточн. М.: Политиздат, 1990. 431 с.

Какурин Н. Е., Вацетис И. И. Гражданская война. 1918–1921. СПб.: Полигон, 2002. 672 с.

Каширин В. Б. Взятие горы Маковка: Неизвестная победа русских войск весной 1915 года. М.: Regnum, 2010. 388 с.

Киянская О. И., Фельдман Д. М. Очерки истории русской советской литературы и журналистики 1920–1930-х годов: Портреты и скандалы. М.: Форум, 2015. 448 с.

Корнилов В. В. Донецко-Криворожская республика: расстрелянная мечта. Харьков: Фолио, 2011. 603 с.

Косач-Кривинюк О. Леся Українка: хронологія життя і творчості. Нью-Йорк, 1970. 923 с.

Костенко А. Леся Украинка / авториз. пер. с укр. В. Хелемендика. М.: Молодая гвардия, 1971. 352 с.

Крип’якевіч І. Історичні проходи по Львові. Львів: Каменяр, 1991. 167 с.

Ландау Г. А. Революционные идеи в еврейской общественности // Россия и евреи. Париж: YMСA-Press, 1978. С. 97–119.

Ланник Л. В. Цена победы: к вопросу о потерях германской армии на Востоке в 1918 году // Труды III Головинских чтений. Сб. статей. СПб: Скрипториум, 2013. С. 1–28.

Лотман Ю. М. Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин»: комментарий. Л.: Просвещение, 1983. С. 130.

Любовець О. М. Всеукраїнський союз земельних власників у політичній системі гетьманату П. Скоропадського // Український історичний журнал. 2008. Вип. 4. C. 60–72.

Марков С. Звенигородско-таращанское восстание против германских интервентов // Исторический журнал. 1942. № 1–2. C. 72–82.

Марьямов А. Довженко. М.: Молодая гвардия, 1968. 384 с.

Мельгунов С. П. Красный террор в России. М.: Вече, 2017. 445 с.

Миллер А. Украинский вопрос в Российской империи. Киев: Laurus, 2013. 416 с.

Миронов Б. Н. Благосостояние населения и революции в императорской России. XVIII — начало XX века. 2-е изд., испр., доп. М.: Весь мир, 2012. 844 с.

Миронов Б. Н. Социальная история России периода империи (XVIII — начало XX в.). Генезис личности, демократической семьи, гражданского общества и правового государства: в 2 т. 2-е изд., испр. СПб.: Дмитрий Буланин, 2000. Т. 1. 548 с.

Михайловский Г. Н. Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914–1920 гг. Кн. 1. URL: https://biography.wikireading.ru/276176.

Михутина И. В. Украинский Брестский мир. М.: Европа, 2007. 278 с.

Михутина И. В. Украинский вопрос в России (конец XIX — начало XX века). М.: ИС РАН, 2003. 287 с.

Могилянский Н. Трагедия Украины (из пережитого в Киеве в 1918 году) // Волков С. В. 1918 год на Украине. М.: Центрполиграф, 2001. С. 22–36.

Монолатій І. Зі зброєю і без жертв. URL: http://m.tyzhden.ua/Publication/3745.

Монолатій І. Українські легіонери: формування та бойовий шлях Українських січових стрільців, 1914–1918 рр. Киiв: Темпора, 2008. 88 с.

Морозова О. Легендарный командир Стальной дивизии Дмитрий Жлоба (1887–1938) — глазами своих бойцов. URL: http://www.relga.ru/Environ/WebObjects/tgu-www.woa/wa/Main?textid=2258&level1=main&level2=articles.

Мусаев В. А. Первые русские общественные и политические организации в независимой Финляндии (1918 — начало 1919 гг.) // Россия и Финляндия: проблемы взаимовосприятия. XVII–XX вв. М., 2006. С. 294–303.

Нагаєвський І. Історія Української держави двадцятого століття. Рим, 1989. 486 с.

Пайпс Р. Русская революция: в 3 кн. Кн. 3. Россия под большевиками. 1918–1924. URL: http://bookre.org/reader?file=42463&pg=4.

Пашаева Н. М. Очерки истории русского движения в Галичине XIX–XX вв. М.: Гос. публ. ист. б-ка, 2001. 201 с.

Полян П. М. Вайнахи в эпоху российского междувластия. 1917–1922 гг. // Вайнахи и имперская власть: Проблема Чечни и Ингушетии во внутренней политике России и СССР (начало XIX — середина XX в.). М.: РОССПЭН, 2011. С. 261–282.

Попович М. Петлюра // Петлюра С. Главный атаман: в плену несбыточных надежд / под ред. М. Поповича и В. Мироненко. М.; СПб.: Летний сад, 2008. С. 5–34.

Протоиерей Максим Хижий. История одного расстриги: иеромонах Илиодор (Труфанов). URL: http://lib.pravmir.ru/library/readbook/343.

Прочко И. С. Артиллерия в боях за Родину. М.: Воениздат, 1957. 328 с.

Пученков А. С. Национальная политика генерала Деникина (весна 1918 — весна 1920 г.). М.: Научно-политическая книга, 2016. 399 с.

Пученков А. С. Украина и Крым в 1918 — начале 1919 года: очерки политической истории. СПб.: Нестор-История, 2013. 352 с.

Пушкарева Н. Л., Щербинин П. П. Организация призрения семей нижних чинов в годы Первой мировой войны // Журнал исследований социальной политики. Т. 3. № 2. С. 147–162.

Рассказ о почетном шахтере: Н. С. Хрущев в Донбассе. Сталино: Кн. изд-во Сталино-Донбасс, 1961. 273 с.

Савченко В. А. Авантюристы Гражданской войны. М.: АСТ; Харьков: Фолио, 2000. 365 с.

Савченко В. А. Измена «батьки» Махно и «железная метла» Л. Д. Троцкого (Причины и следствия махновского мятежа 1919 г.) // История СССР. 1990. № 2. С. 75–90.

Савченко В. А. Павло Скоропадський — останній гетьман України. Харків: Фоліо, 2008. 378 с.

Савченко В. А. Симон Петлюра. Харьков: Фолио, 2004. 415 с.

Сапожникова И. Ю. Комментарии // Зеньковский В. В. Пять месяцев у власти [Воспоминания] / под ред. М. А. Колерова. М.: REGNUM, 2011. С. 335–647.

Сергеев С. М. Русская нация, или Рассказ об истории ее отсутствия. М.: Центрполиграф, 2017. 575 с.

Солдатенко В. Ф. Георгий Пятаков: оппонент Ленина, соперник Сталина. М.: Полит. энциклопедия, 2017. 423 с.

Солдатенко В. Ф. Гражданская война в Украине. 1917–1920 гг. М.: Новый хронограф, 2012. 635 с.

Солдатенко В. Ф. Прихід П. Скоропадського до влади: механізм державного перевороту та визначальні чинники закріплення режиму // Український історичний журнал. 2008. № 4. С. 5–19.

Солженицын А. И. Двести лет вместе. Ч. 2. М.: Русский путь, 2002. 512 с.

Солженицын А. И. Красное колесо: Повествование в отмеренных сроках. Узел III: Март Семнадцатого. Кн. 1. М.: Время, 2008. 744 с.

Солженицын А. И. Красное колесо: Повествование в отмеренных сроках. Узел III: Март Семнадцатого. Кн. 2. М.: Время, 2008. 800 с.

Солженицын А. И. Красное колесо: Повествование в отмеренных сроках. Узел III: Март Семнадцатого. Кн. 3. М.: Время, 2009. 776 с.

Солженицын А. И. Красное колесо: Повествование в отмеренных сроках. Узел III: Март Семнадцатого. Кн. 4. М.: Время, 2009. 736 с.

Солженицын А. И. Красное колесо: Повествование в отмеренных сроках. Узел IV. Апрель Семнадцатого. Кн. 1. М.: Время, 2009. 624 с.

Солженицын А. И. Красное колесо: Повествование в отмеренных сроках. Узел IV. Апрель Семнадцатого. Кн. 2. М.: Время, 2009. 792 с.

Солоух С. Комментарий к русскому переводу романа Ярослава Гашека «Похождения бравого солдата Швейка». — М.: Время, 2019. 912 с.

Старцев В. И. Очерки по истории петроградской Красной гвардии и рабочей милиции (март 1917 — апрель 1918 г.). М.; Л.: Наука, 1965. 310 с.

Степанов С. А. Черная сотня. М.: Эксмо, Яуза, 2005. 544 с.

Сулея В. Юзеф Пилсудский. М.: Летний сад, 2009. 440 с.

Тинченко Я. Белая гвардия Михаила Булгакова. Киев; Львов: Місіонер, 1997. 352 с.

Тинченко Я. Офіцерський корпус Армії Української Народної Республіки (1917–1921). Кн. 1. URL: https://coollib.com/b/178327/read#t15.

Тинченко Я. Перша Українсько-Більшовицька війна (грудень 1917 — березень 1918). URL: http://vijsko.milua.org/Tinchenko-1UBV_1.htm#top.

Тинченко Я. Українські збройні сили: березень 1917 — листопад 1918 (організація, численність, бойові дії). Київ: Темпора, 2009. 480 с.

Труба Р. Дiяльнiсть Омеляна Терлецького у таборах для вiйсковополонених українцiв у Нiмеччинi 1916–1919 рр. URL: http://dspace.tnpu.edu.ua:8080/jspui/bitstream/123456789/4262/1/Truba.pdf.

Уткин А. И. Забытая трагедия: Россия в Первой мировой войне. Смоленск: Русич, 2000. 640 с.

Федевич К. К. Тарас Шевченко и малорусские монархисты в империи Романовых. URL: http://www.historians.in.ua/index.php/en/doslidzhennya/1868-klimentij-fedevich-taras-shevchenko-i-malorusskie-monar-khisty-v-imperii-romanovykh.

Федевич К. К., Федевич К.І. За Віру, Царя і Кобзаря. Малоросійські монархісти і український національний рух (1905–1917 роки) / пер. з рос. К. Демчук. Київ: Критика, 2017. 308 с.

Федюшин О. С. Украинская революция. 1917–1918. М.: Центрполиграф, 2007. 336 с.

Финкельштейн Ю. Е. Симон Петлюра // Козлов А. Генерал Деникин; Финкельштейн Ю. Симон Петлюра. Ростов-н/Д.: Феникс, 2000. С. 349–510.

Чемакин А. Единая свободная Русь: Львов — Киев — Москва // Вопросы национализма. 2015. № 3 (23). С. 99–127.

Чемакин А. А. «И останется, как прежде, нашим, русским Киев-град»: Внепартийный блок русских избирателей и выборы в Киевскую городскую думу 23 июля 1917 г. // Революция 1917 года в России: новые подходы и взгляды. Сб. научн. статей. СПб., 2018. С. 247–254.

Черномаз В. А. Украинское национальное движение на Дальнем Востоке (1917–1922 гг.). Владивосток, 2009. 559 с.

Черных В. А. Летопись жизни и творчества Анны Ахматовой. М.: ИНДРИК, 2008. 768 с.

Чудакова М. О. Жизнеописание Михаила Булгакова. 2-е изд., доп. М.: Книга, 1988. 672 с.

Шарый А., Шимов Я. Корни и корона. Очерки об Австро-Венгрии: судьба империи. М.: КоЛибри, 2011. 448 с.

Шевченко К. В. Русины и межвоенная Чехословакия: к истории этнокультурной инженерии. М.: Модест Колеров, 2006. 272 с.

Шлянта П. «Братья-славяне» или «азиатские орды»? Польское население и российская оккупация Галиции в 1914–1915 годах // Большая война России: Социальный порядок, публичная коммуникация и насилие на рубеже царской и советской эпох: сб. ст. М.: НЛО, 2014. С. 21–40.

Юдин Н. В. Патриотический подъем в странах Антанты в начале Первой мировой войны. М: Русский фонд содействия образованию и науке, 2017. 288 с.

Яси О. Распад Габсбургской монархии. М.: Три квадрата, 2011. 608 с.

Bloch M. Memoirs of War. 1914–1915. London, 1980. 177 p.

Klimecki M. Polsko-ukrainska wojna o Lwow i Galicje Wschodnia 1918–1919. Warszawa: Volumen, 2000. 292 s.

Nicieja S. S. Lwowskie Orlęta: czyn i legenda. Warszawa: Iskry, 2009. 307 s.

Энциклопедии. Словари

Католическая энциклопедия: в 5 т. Т. 1. М.: Изд-во францисканцев, 2002. 1906 с.

Католическая энциклопедия: в 5 т. Т. 2. М.: Изд-во францисканцев, 2005. 1818 с.

Католическая энциклопедия: в 5 т. Т. 3. М.: Изд-во францисканцев, 2007. 1910 с.

Католическая энциклопедия: в 5 т. Т. 4. М.: Изд-во францисканцев, 2011. 1962 с.

Католическая энциклопедия: в 5 т. Т. 5. М.: Изд-во францисканцев, 2013. 933 с.

Россия: Энциклопедический словарь. Л.: Лениздат, 1991. 922 с.

Энциклопедический словарь. Т. XXVII. СПб.: А. Ф. Брокгауз (Лейпциг), И. А. Ефрон (С.-Петербург), 1899. 576 с.

Электронные ресурсы

Библиотека Якова Кротова. URL: http://krotov.info.

«Відкрита книга»: електронна бібліотека класики української та світової літератури. URL: https://sites.google.com/site/openbookclassic.

Вiкiпедiя, вiльна енциклопедия. URL: http://uk.wikipedia.org/wiki/Головна_сторінка.

Википедия. Свободная энциклопедия. URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/Википедия.

Гефтер. ру. URL: http://gefter.ru/.

Електронний архів Українського визвольного руху. URL: http://avr.org.ua.

Енциклопедія життя і творчості Івана Франка. URL: https://www.i-franko.name/

Енциклопедія життя і творчості Лесі Українки. URL: https://www.l-ukrainka.name/

Енциклопедія Українознавства: онлайн-версія. URL: http://izbornyk.org.ua/encycl/eu.htm.

ЛитРес — магазин электронных и аудиокниг. URL: http://www.litres.ru.

Официальный сайт Нестора Ивановича Махно. URL: http://www.makhno.ru/lit.php.

Національна бібліотека України імені В.І.Вернадського. http://www.nbuv.gov.ua/

Традиция: Свободная русская энциклопедия. URL: http://traditio-ru.org/wiki/Заглавная_страница.

Україна православна: Официальный сайт Украинской Православной Церкви. URL: http://pravoslavye.org.ua.

УкрЛіб: Бібліотека Української літературі. URL: https://www.ukrlib.com.ua.

Электронная еврейская энциклопедия. URL: http://www.eleven.co.il.

Diasporiana: електронна бібліотека. URL: http://diasporiana.org.ua.

Wikipedia, wolna encyklopedia. URL: https://pl.wikipedia.org/wiki/Wikipedia: Strona_głо́wna.

Источники вне классификации

Библия. Книги Священного Писания Ветхого и Нового Завета. Канонические / совр. рус. пер. М.: Российское библейское общество, 2011. 1408 с.

Герцен А. И. Былое и думы. Ч. 4–5. М.: Гослитиздат, 1958. 708 с.

Достоевская А. Г. Дневник 1867 года. М.: Наука, 1993. 454 с.

Сказочные иллюстрации: Г. И. Нарбут. URL: https://litobozrenie.com/2017/11/skazochny-e-illyustratsii-g-i-narbut/.

Фотографии

Анатолий Савенко — журналист и депутат Государственной Думы, убежденный русский националист малороссийского происхождения

Василий Шульгин — депутат Государственной Думы, издатель знаменитой газеты «Кіевлянинъ»

Граф Георгий Бобринский, русский генерал-губернатор Галиции и Буковины в 1914–1915 гг.

Граф Владимир Бобринский — депутат Государственной Думы, русский националист, известный покровитель русофилов (москвофилов) Галиции

Евгений (Евген) Чикаленко — украинский националист и меценат, потративший состояние на поддержку украинского национального движения

Брошюра Михновского «Самостийна Украина»

Николай (Микола) Михновский — последовательный и радикальный украинский националист, не сделавший, однако, карьеры в УНР

Проход 1-го украинского казацкого полка имени Богдана Хмельницкого, который для Центральной рады стал чем-то вроде преторианской гвардии, на демонстрации в Киеве в марте 1917 г. На большом флаге надпись — «Восходит солнце на Украине».

Знамя полка.

Украинская демонстрация на Софийской площади в Киеве, 1 апреля 1917

Владимир (Володимир) Винниченко

Сергей Ефремов — украинский политик и литературовед, автор «Истории украинской литературы»

Митинг перед зданием Украинского генерального военного комитета в Киеве во время проведения I Всеукраинского военного съезда. Май 1917

Провозглашение I Универсала Украинской Центральной Рады на Софийской площади. Текст зачитывает член УЦР, публицист Николай Ковалевский, слева от него — Михаил Грушевский

Первый состав Генерального Секретариата, 1917. Стоят, слева направо: Павло Христюк (генеральный писарь), эсер Микола Стасюк (генеральный секретарь по делам продовольствия), Борис Мартос (генсек по делам земледелия). Сидят: Иван Стешенко (генсек по вопросам просвещения), Христофор Барановский (генсек по вопросам финансов), Владимир Винниченко (глава Генерального секретариата и генсек внутренних дел), Сергей Ефремов (генсек по межнациональным отношениям) и Симон Петлюра (генсек по военным делам)

Здание Педагогического Музея, где заседала Украинская Центральная Рада

Провозглашение III Универсала (о создании УНР) на Софийской площади. В центре — С. Петлюра, М. Грушевский, В. Винниченко. 7 ноября 1917

Полк имени Шевченко, 1917

Всеволод Петров (Петрiв) — полковник русской армии, генерал-хорунжий украинской армии и военный министр УНР

Юрий (Юрко) Тютюнник — генерал-хорунжий армии УНР, один из самых известных петлюровских атаманов

Симон Петлюра, 1915

Серожупанную (Серую) дивизию сформировали после Брестского мира из украинцев, находившихся в австрийских лагерях для военнопленных. В августе 1918-го Австро-венгерское командование передало дивизию вооруженным силам Украинской державы. На фото: серожупанники в лагере пленных, в середине — командир Серой дивизии Иван Перлик

«Синежупанный» полк набирали из солдат дивизий, распущенных в апреле 1918-го по домам. Петлюра велел сформировать из них полк, но собрали только курень, т. е. батальон. Крестьянскому войску не хватало обмундирования, и часть солдат одели вместо шинелей или жупанов в больничные халаты темно-синего сукна

Леся Украинка. Эта фотография 1896 года была использована на купюре 200 гривен

Украинские дворянки носят крестьянскую одежду (Леся Украинка с сестрой Ольгой, 1896)

Дети русских (Исаакий Солженицын) и обрусевших (Таисия Щербак) крестьян стараются одеваться как городские господа

Константин Паустовский

Михаил Булгаков в 1910-х годах во время учебы в Киевском университете

Иван Франко

Владимир Короленко

о. Антоний (Храповицкий)

о. Евлогий (Георгиевский)

о. Андрей (Шептицкий)

Владимир Винниченко

Здание цирка в Киеве, где 28 апреля 1918 года гетман Скоропадский был провозглашен гетманом Украины

Молебен на Софийской площади по случаю избрания Скоропадского гетманом Украины. 28 апреля 1918

Гетман Скоропадский в сопровождении командующего конвоя Николая Устимовича, генерального писаря Ивана Полтавца и немецких офицеров

Авто с гетманом Скоропадским возле крыльца гетманского дворца на ул. Институтской, 40 в Киеве. Здание не сохранилось — было взорвано польскими войсками при отступлении из города в мае 1920-го

Скоропадский в окружении соратников. Слева от гетмана — премьер-министр Ф. Лизогуб, позади между ними — Сахно-Устинович, справа — начальник штаба генерал В. Дашкевич-Горбацкий. 1918

Военный министр Александр Францевич Рагоза. Гетман признавался, что, когда Рагоза входил в кабинет, ему хотелось вытянуться во фрунт

Гетман Скоропадский в рабочем кабинете. 1918

Василенко Николай Прокофьевич, министр просвещения

Федор Лизогуб

Дмитрий (Дмитро) Дорошенко — украинский политик, министр, историк, мемуарист

Гетман Скоропадский и кайзер Вильгельм II

Гетман Скоропадский проводит смотр Серожупанной дивизии, 1918

Парад немецких войск в Харькове, в центре — Александр Натиев. 1918

Группа украинских, немецких и австро-венгерских воинов на прибывающем в Киев немецком поезде. 1918

Немецкие солдаты на базаре в Киеве

Командующий немецкими войсками на Украине фельдмаршал Эйхгорн (слева), убитый в Киеве 30 августа 1918 года боевиком-эсером

Броненосец Первого Запорожского отряда. 1918

Бронированный панцерник на улицах Киева и в войсках

Буквы З и К из украинской Азбуки Георгия Нарбута

Эскиз герба Украины Георгия Нарбута

100 карбованцев УНР, 1917. Дизайн Георгия Нарбута

100 гривен, 1918. Дизайн Георгия Нарбута

Академик Владимир Иванович Вернадский

Основатели Украинской академии искусств. Стоят, слева направо: Георгий Нарбут, Василий Кричевский, Михаил Бойчук. Сидят: Абрам Маневич, Александр Мурашко, Федор Кричевский, председатель УЦР Михаил Грушевский, генеральный секретарь образования Иван Стешенко, Николай Бурачек. Ноябрь 1917

Владимир Винниченко и Симон Петлюра во время парада украинских войск на Софийской площади по случаю вступления Директории в Киев. Кадр кинохроники. 19 декабря 1918-го

Председатель Директории УНР, Главный атаман войск УНР Симон Петлюра со своими сотрудниками. Каменец-Подольский, 1919

А так Петлюру встречали в г. Проскурове после его возвращения из Галичины с Украинской Галицкой армией. Июль 1919

Владимир Антонов-Овсеенко

Виталий Примаков

Иона Якир

Антон Иванович Деникин

В галицких украинских войсках не хватало старших офицеров, поэтому на службу охотно принимали немцев. Так генералом УГА (Украинской галицкой армии) стал подполковник австрийской армии Антон Кравс (его мать была украинкой, отец — немец)

Николай Эмильевич Бредов. «Кравс поехал на переговоры к генерал-лейтенанту Бредову, но оказался едва ли не под арестом. Кравс предлагал разойтись по разные стороны демаркационной линии и вместе воевать против большевиков. На это русский генерал заявил, что „Киев, мать городов русских, никогда не был и не будет украинским“, так что никакой компромисс невозможен. <…> Белые дорого заплатят за свой фанатизм. Храбрая, но малочисленная Добровольческая армия осталась практически без союзников».

Иван Маркурович Компаниец — учитель, сотник конной сотни полка гайдамаков Холодного Яра. 1920

Атаман Емельян Иванович Волох

Нестор Махно

Разные лица войны… Ефим Божко, атаман Запорожской Сечи, апрель 1919.

Петр Болбочан, полковник армии УНР, командир 2-го Запорожского полка и украинский националист (состоял в УПСС — партии социалистов-самостийников)

Старшины II-го корпуса Украинской галицкой армии. Стрый, 1919

Евген Коновалец — полковник армии УНР, командир куреня, полка, особого отряда, корпуса сечевых стрельцов. В 1920–1930-е годы стал одним из идеологов и лидеров украинского национализма

Евген Петрушевич — Президент ЗУНР в 1918–1919

Кость Левицкий — юрист, Председатель Государственного Секретариата, один из самых известных и влиятельных общественно-политических деятелей Галичины

С. Петлюра и В. Винниченко на Софийской площади на митинге по случаю провозглашения Акта воссоединения УНР и ЗУНР. Январь 1919

Поручик Петр Франко — сын писателя Ивана Франко — в форме сечевых стрельцов. С 1914-го он был сотником Легиона УСС

Олена Степанив — легенда украинского национального движения. Воевала в легионе Украинских сечевых стрельцов, отличилась в боях за Маковку, пережила российский плен, участвовала в Листопадовой революции и боях за Львов. Жена Романа Дашкевича, героя знаменитого боя под Мотовиловкой. Сменила военную службу на карьеру ученого. Защитила диссертацию в Венском университете, преподавала во Львовском университете, работала в системе Академии наук УССР

Сечевые стрельцы — главная ударная сила антигетмановского восстания 1918 г.

Наследник австрийского престола Карл Габсбург осматривает части легиона УСС (сотня Р. Дудинского). 1915

Примечания

1

Рiк в переводе с украинского значит «год». Шевченко родился 25 февраля 1814 года, умер 26 февраля 1861 года (соответственно, 9 и 10 марта по новому стилю).

2

Чуковский К. И. Дневник: в 3 т. Т. 3. 1936–1969. М.: ПРОЗАиК, 2011. С. 378.

3

Українська ідентичність і мовне питання в Російській імперії: спроба державного регулювання (1847–1914): збірник документів і матеріалів. Київ.: Ін-т історії України НАН України, 2013. С. 529–530.

4

Государственная дума. Четвертый созыв. Сессия II. Часть II. Заседание 43. 26 февраля 1914 г.: стенографический отчет. Стб. 1195.

5

Леся Украинка в воспоминаниях современников / пер. с укр. М.: Худож. лит., 1971. С. 206.

6

Паустовский К. Г. Повесть о жизни // Собр. соч.: в 8 т. М.: Худож. лит., 1961–1968. Т. 4. С. 8–9.

7

Не знаю, как верба, а дуб и сейчас стоит, подле него мемориальная табличка: «Дуб Тараса Григоровича Шевченка».

8

Українська ідентичність і мовне питання в Російській імперії… С. 540.

9

Бунин И. А. Казацким ходом // Полн. собр. соч.: в 13 т. М.: Воскресенье, 2006. Т. 2. С. 490.

10

Могила Шевченко находится на правом берегу, но Валентин с отцом поднимались вверх по реке, поэтому Катаев и написал о левом береге.

11

Катаев В. П. Разбитая жизнь, или Волшебный рог Оберона // Собр. соч.: в 10 т. М.: Худож. лит., 1983–1986. Т. 8. С. 381.

12

Государственная дума. Четвертый созыв. Сессия II. Часть II. Заседание 43. 26 февраля 1914 г.: стенографический отчет. Стб. 1166.

13

По другим данным, не 100 000 человек, а 130 000 домохозяев. См.: Степанов С. Черная сотня. М.: Эксмо; Яуза, 2005. С. 137.

14

Шульгин В. В. Последний очевидец: Мемуары. Очерки. Сны / сост., вступ. ст., послесл. Н. Н. Лисового. М.: Олма-пресс, 2002. С. 83.

15

Там же. С. 56.

16

Шульгин В. В. Последний очевидец. С. 56.

17

Федевич К. К., Федевич К.І. За Віру, Царя і Кобзаря. Малоросійські монархісти і український національний рух (1905–1917 роки) / пер. з рос. К. Демчук. Київ: Критика, 2017. С. 22, 69.

18

См.: Степанов С. А. Черная сотня. С. 300.

19

Там же. С. 319.

20

Федевич К. К., Федевич К.І. За Віру, Царя і Кобзаря. С. 69.

21

Федевич К. К., Федевич К.І. За Віру, Царя і Кобзаря. С. 88.

22

Там же. С. 50.

23

Степанов С. А. Черная сотня. С. 226.

24

Государственная дума. Четвертый созыв. Сессия II. Часть II. Заседание 43. 26 февраля 1914 г.: стенографический отчет. Стб. 1204.

25

Федевич К. К. Тарас Шевченко и малорусские монархисты в империи Романовых. URL: http://www.historians.in.ua/index.php/en/doslidzhennya/ 1868-klimentij-fedevich-taras-shevchenko-i-malorusskie-monarkhisty-v-imperii-romanovykh.

26

Там же.

27

Федевич К. К., Федевич К. I. За Вiру, Царя и Кобзаря. С. 23.

28

См., например: Бузина О. Вурдалак Тарас Шевченко: интеллектуальный триллер. Киев: Прометей, 2000.

29

Государственная дума. Четвертый созыв. Сессия II. Часть II. Заседание 43. 26 февраля 1914 г.: стенографический отчет. Стб. 1182.

30

Государственная дума. Четвертый созыв. Сессия II. Часть II. Заседание 40. 19 февраля 1914 г.: стенографический отчет. Стб. 912.

31

Федевич К. К. Тарас Шевченко и малорусские монархисты в империи Романовых.

32

Старец Архимандрит Антоний, бывший наместник Киево-Печерской Лавры. 15 апреля 1911 года. Киев, Лавра. Тип. «Русской печати». Цит. по: Дзюба И. Из истории празднования шевченковских юбилеев. URL: https://day.kyiv.ua/ru/article/panorama-dnya/sto-let-nazad.

33

Федевич К. К. Тарас Шевченко и малорусские монархисты в империи Романовых.

34

До 1906 года ввоз на территорию Российской империи заграничных изданий на малороссийском языке был запрещен.

35

Впрочем, гипотеза Климентия Федевича убедительна, однако на все вопросы не отвечает. Образованные и обеспеченные люди могли и прежде без особого труда достать полное издание «Кобзаря». Чехов, например, просто купил эту книгу во Львове. Можно было достать и контрабандное издание. Кроме того, в России задолго до 1907 года печатали шевченковскую «Катерину», а эта поэма начинается знаменитыми словами «Кохайтеся ж, чорнобриві, та не з москалями, бо москалі — чужі люде…» Николай Гербель даже перевел поэму на русский язык.

36

Еще в XVIII веке Дьяковы породнились с малороссийским дворянством, когда Александра Алексеевна Дьякова вышла замуж за поэта и драматурга, известного патриота Малороссии Василия Васильевича Капниста.

37

Киевлянин. 1914. 4 февраля.

38

Государственная дума. Четвертый созыв. Сессия II. Часть II. Заседание 43. 26 февраля 1914 г.: стенографический отчет. Стб. 1181.

39

Українська ідентичність і мовне питання в Російській імперії… С. 520.

40

Государственная дума. Четвертый созыв. Сессия II. Часть II. Заседание 40. 19 февраля 1914 г.: стенографический отчет. Стб. 775.

41

Государственная дума. Четвертый созыв. Сессия II. Часть II. Заседание 37. 11 февраля 1914 г.: стенографический отчет. Стб. 717, 718.

42

Там же. Стб. 928.

43

Українська ідентичність і мовне питання в Російській імперії… С. 526.

44

Искры: иллюстрированный художественно-литературный журнал с карикатурами. 1914. № 10. С. 74.

45

События шевченковских дней в Киеве реконструируются преимущественно по донесению начальника Киевского губернского жандармского управления полковника А. Ф. Шределя директору департамента полиции тайному советнику С. П. Белецкому от 28 февраля 1914 года. Документ опубликован в сборнике: Українська ідентичність і мовне питання в Російській імперії… С. 526–529.

46

Дiло. 1914. 13 березня. Здесь и далее, кроме оговоренных случаев, перевод с украинского автора.

47

Евгений Букреев, учившийся на параллельном с Голубевым и Булгаковым отделении Первой киевской гимназии, называет Степана Тимофеевича Голубева «невероятно черносотенным» профессором. См.: Чудакова М. О. Жизнеописание Михаила Булгакова. М.: Книга, 1988. С. 25.

48

«Союзники» — от организации «Союз русского народа». Термин, употреблявшийся в отношении не только членов этого союза, но и вообще всех черносотенцев.

49

Искры. 1914. № 10. С. 74.

50

Вообще грузины проявили удивительную солидарность со сторонниками Шевченко. Грузинский националист князь Варлаам Геловани одним из первых в Государственной думе выступил с протестом против запрета чествовать Шевченко. (См.: Государственная дума. Четвертый созыв. Сессия II. Часть II. Заседание 37. 11 февраля 1914 г.: стенографический отчет. Стб. 638–641.) Грузины, задержанные во время беспорядков 25–26 февраля 1914 года, в полиции называли себя украинцами.

«— Да какой же вы украинец, — спрашивал их полицейский пристав. — Вы же грузин, видно по вам.

— Пиши: украинец. Ты „Кавказ“ Шевченко читал? Его написал украинец, и я тоже хочу быть украинцем».

См.: Чикаленко Є. Щоденник. Львів: Червона калина, 1931. С. 437.

51

Чикаленко Є. Щоденник. С. 437.

52

Двуглавый орел. 1914. 9 марта.

53

Искры. 1914. № 10. С. 74.

54

Для Владимира Голубева это был «последний бал». Через несколько месяцев он отправится в действующую армию, где, как говорят, зарекомендует себя выдающимся организатором. Ему, прапорщику, доверят командовать ротой, наградят Георгиевским крестом, но уже в октябре 1914 года он получит смертельное ранение.

55

Государственная дума. Четвертый созыв. Сессия II. Часть II. Заседание 37. 11 февраля 1914 г.: стенографический отчет. Стб. 718.

56

См.: Левицький К. Iсторiя полiтичної думки галицьких українцiв 1848–1914: На підставі споминів. Львів: З друкарні оо. василіян у Жовкві, 1926. URL: http://archive.li/WgitD.

57

См. речь Дзюбинского: Государственная дума. Четвертый созыв. Сессия II. Часть II. Заседание 40. 19 февраля 1914 г.: стенографический отчет. Стб. 893–901.

58

Государственная дума. Четвертый созыв. Сессия II. Часть II. Заседание 38. 12 февраля 1914 г.: стенографический отчет. Стб. 778.

59

Ленин В. И. К вопросу о национальной политике // Полное собрание сочинений (далее ПСС). 5-е изд. Т. 25. М.: Политиздат, 1969. С. 66.

60

Того самого Петровского, в честь которого город Екатеринослав назовут Днепропетровском.

61

Этого сделать не удалось, так как большевики были временно отстранены от участия в заседаниях.

62

Государственная дума. Четвертый созыв. Сессия II. Часть II. Заседание 43. 26 февраля 1914 г.: стенографический отчет. Стб. 1195.

63

Паустовский К. Г. Повесть о жизни. С. 64.

64

Эренбург И. Г. Люди, годы, жизнь: в 3 т. Т. 1 (Кн. 1, 2, 3). М.: Текст, 2005. С. 292.

65

Булгаков без глянца. СПб.: Амфора, 2010. С. 129, 130.

66

Вертинский А. Н. Дорогой длинною… М.: Правда, 1991. С. 24–25.

67

Там же. С. 25.

68

Паустовский К. Г. Повесть о жизни. С. 64.

69

Лесков Н. С. Печерские антики // Собр. соч.: в 11 т. М.: Гослитиздат, 1956–1958. Т. 7. С. 136.

70

Там же. C. 134.

71

Катаев В. П. Разбитая жизнь, или Волшебный рог Оберона. С. 382.

72

Киевский клуб был несколько левее Союза русского народа. Многие его участники принадлежали к Всероссийскому национальному союзу — первой русской современной националистической партии.

73

Стихи и письма: Анна Ахматова; Н. Гумилев / публ., сост., примеч. и вступ. ст. Э. Г. Герштейн // Новый мир. 1986. № 9. С. 205.

74

Чуковская Л. К. Записки об Анне Ахматовой: в 3 т. Т. 1. 1938–1941. М.: Время, 2007. С. 56.

75

Черных В. А. Летопись жизни и творчества Анны Ахматовой. М.: ИНДРИК, 2008. С. 44.

76

Стихи и письма: Анна Ахматова; Н. Гумилев. С. 205.

77

Паустовский К. Г. Повесть о жизни. С. 14.

78

Паустовский К. Г. Повесть о жизни. С. 16.

79

Там же. С. 27–28.

80

Паустовский К. Г. Повесть о жизни. С. 79.

81

Вертинский А. Н. Дорогой длинною… С. 18.

82

Сохранившиеся древнерусские храмы были перестроены в XVII веке именно в стиле мазепинского (козацкого, украинского) барокко.

83

День. 2009. 29 марта. URL: https://day.kyiv.ua/ru/article/kultura/aleksandr-vertinskiy-kiev-i-neoromans.

84

Вертинский А. Н. Дорогой длинною… С. 354.

85

Вертинская Л. В. Синяя птица любви. М.: Вагриус, 2004. С. 203.

86

Там же. С. 277.

87

Вертинская Л. В. Синяя птица любви. С. 254–255.

88

Там же. С. 287.

89

Зеньковский В. В. Пять месяцев у власти [Воспоминания] / под ред. М. А. Колерова. М.: REGNUM, 2011. С. 276–277.

90

Там же. С. 277.

91

Спор о России: В. А. Маклаков — В. В. Шульгин. Переписка 1919–1939 гг. / сост., вступ. ст. и примеч. О. В. Будницкого. М., 2012. С. 333. Письмо от 25 апреля 1929 года.

92

Сапожникова И. Ю. Комментарии // Зеньковский В. В. Пять месяцев у власти. С. 506.

93

Винниченко В. Вiдродження нацiї (Історія української революції: марець 1917 р. — грудень 1919 р.). Київ; Відень, 1920. Ч. 2. С. 42.

94

Мандельштам Н. Я. Вторая книга. М.: Вагриус, 2006. С. 78.

95

Записки Юго-Западного отдела Императорского русского географи- ческого общества. Т. 2 за 1874 год. Киев, 1875. С. 201.

96

Рыбаков А. Роман-воспоминание. М.: Вагриус, 1997. С. 8–9.

97

Там же. С. 9.

98

Вертинский А. Н. Дорогой длинною… С. 42.

99

Там же. С. 16.

100

Познанский Б. С. Воронежские хохлы // Киевская старина. 1885. Т. 11. Апрель. С. 633.

101

Старицький М. За двома зайцями: комедія із міщанського побиту з співами і танцями в 4-х діях // Старицький М. Поетичні твори; Драматичні твори. Київ: Наукова думка, 1987. С. 458.

102

Старицька-Черняхівська Л. Двадцять п’ять років українського театру (Спогади та думки) // УкрЛіб: Бібліотека Української літературі. URL: https://www.ukrlib.com.ua/books/printitzip.php?tid=12620.

103

Леся Украинка в воспоминаниях современников. С. 204.

104

Косач-Кривинюк О. П. Леся Українка: хронологія життя і творчості. Нью-Йорк, 1970. С. 12.

105

Леся Украинка в воспоминаниях современников. С. 65.

106

Костенко А. Леся Украинка / авториз. пер. с укр. В. Хелемендика. М.: Молодая гвардия, 1971. С. 56.

107

Там же. С. 37.

108

Лист до М. I. Павлика. 14(27) березня 1903 р. Сан-Ремо. URL: http://www.l-ukrainka.name/uk/Corresp/1903/19030327mip.html.

109

Хотя все основные сочинения Шевченко, конечно же, украинские. На русском он писал просто профессионально, по-украински — гениально.

110

Земли Российской империи, населенные преимущественно украинцами (малороссиянами).

111

Українська ідентичність і мовне питання в Російській імперії… С. 147.

112

Там же. С. 280; Україна. 1927. № 1/2. С. 193.

113

Семенко [М.] Дерзання: Поези. Киiв: Кверо, 1914. С. 1.

114

Его настоящее имя Микола Осипович Федюшко.

115

Леся Українка. Творi: в 4 т. Київ, 1982. Т. 4. С. 232, 233, 234–237.

116

Миллер А. Украинский вопрос в Российской империи. Киев: Laurus, 2013. C. 185.

117

Нечуй-Левицький I. C. Сьогочасне літературне прямування, або Непотрібність великоруської літератури для України і для слов’янщини. Павлоград: Народна книжка, 2010. С. 8.

118

Нечуй-Левицький I. C. Сьогочасне літературне прямування. С. 22.

119

Там же. С. 23–24.

120

Нечуй-Левицький I. C. Сьогочасне літературне прямування. С. 16.

121

Там же. С. 29.

122

Нечуй-Левицький I. C. Сьогочасне літературне прямування. С. 34.

123

Там же С. 41, 42.

124

Чикаленко Є., Винниченко В. Листування. 1902–1929. Київ: Темпора, 2010. С. 101.

125

См.: Императорская академия наук об отмене стеснений малорусскаго печатнаго слова. СПб.: Тип. Императ. акад. наук, 1905. С. 1–96.

126

Россия // Энциклопедический словарь. Т. XXVII. СПб.: А. Ф. Брокгауз (Лейпциг), И. А. Ефрон (С.-Петербург), 1899. С. 142.

127

Вернадский В. И. Украинский вопрос и русское общество / публ., вступ. ст. и примеч. В. Брюховецкого // Дружба народов. 1990. № 3. С. 249.

128

Во многих слободах русско-украинского этнографического пограничья это слово было не обидной кличкой для украинцев, а настоящим самоназванием.

129

Федевич К. К., Федевич К. I. За Віру, Царя і Кобзаря. С. 79; Волынские епархиальные ведомости. 1910. 18 марта. № 12. С. 231–232.

130

Федевич К. К., Федевич К. I. За Віру, Царя і Кобзаря. С. 44.

131

Познанский Б. С. Воронежские хохлы. С. 633.

132

Дроздов К. С. Политика украинизации в Центральном Черноземье, 1923–1933 гг. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2016. С. 63, 70.

133

У Ивана Ильича Скоропадского не было потомков по мужской линии.

134

Скоропадський П. Спогади (кінець 1917 — грудень 1918). Київ — Філадельфія, 1995. С. 387–388.

135

Скоропадский П. Спогади. С. 53.

136

Винниченко В. Вiдродження нацiї. Ч. 2. С. 265.

137

Шкурупiй Г. Жанна-батальйонерка. URL: http://www.ukrcenter.com/Література/Гео-Шкурупій/56499-2/Жанна-батальйонерка.

138

Миронов Б. Н. Благосостояние населения и революции в императорской России. XVIII — начало XX века. М.: Весь мир. С. 101.

139

Там же. С. 123.

140

Миронов Б. Н. Социальная история России периода империи (XVIII — начало XX в.). Генезис личности, демократической семьи, гражданского общества и правового государства: в 2 т. СПб.: Дмитрий Буланин, 2000. Т. 1. С. 208.

141

Миронов Б. Н. Социальная история России. Т. 1. С. 101, 123.

142

Познанский Б. С. Воронежские хохлы. С. 632.

143

Суворин А. В ожидании XX века. Маленькие письма (1889–1903). М.: Алгоритм, 2005. С. 986.

144

Бунин И. А. Казацким ходом. С. 484.

145

Бунин И. А. Суходол // Полн. собр. соч.: в 13 т. Т. 3. С. 38.

146

Миронов Б. Н. Благосостояние населения и революции в императорской России. С. 316.

147

Мазепа I. Большевизм i окупацiя України. Львiв: З друкарнi «Дiла», 1922. С. 6.

148

Другое дело, что слишком быстрое развитие промышленности требовало много рабочих. Подсобных рабочих на Украине было в достатке, а вот квалифицированных не хватало. Их проще и дешевле было привезти прямо из Великороссии. Городское население теперь росло за счет русского пролетариата. Украинские селяне, попадая в город, оказывались в русском окружении. Уже во втором поколении они мало чем отличались от русских.

149

Катаев В. П. Разбитая жизнь, или Волшебный рог Оберона. С. 378.

150

Там же.

151

Нарбут В. Русь.

152

Костенко А. Леся Украинка. С. 56.

153

Федевич К. К., Федевич К. I. За Віру, Царя і Кобзаря. С. 196.

154

Митрополит Евлогий (Георгиевский). Путь моей жизни: Воспоминания. М.: Моск. рабочий; ВПМД, 1994. С. 223.

155

Шульгин В. В. Годы. Дни. 1920. М.: Новости, 1990. С. 39.

156

Этот указ также называли законом Юзефовича — по имени его инициатора и вдохновителя Михаила Юзефовича. Это тот самый поэт Юзефович, которого упоминает Пушкин в своем «Путешествии в Арзрум». Михаил Владимирович Юзефович сделал карьеру, был председателем Археографической комиссии в Киеве и попечителем Киевского учебного округа. Уже после отставки он стал последовательным противником украинского национального движения, в борьбе с ним Юзефович не брезговал и доносами.

157

Этот запрет был, однако, снят уже в 1881 году.

158

Грушевский М. С. Позорной памяти… // Освобождение России и Украинский вопрос: статьи и заметки. СПб.: Тип. т-ва «Общественная польза», 1907. С. 112, 114.

159

Українська ідентичність і мовне питання в Російській імперії… С. 38.

160

История Киева: в 3 т. Т. 2. Киев периода позднего феодализма и капитализма. Киев: Наукова думка, 1983. С. 287.

161

Короленко В. Г. Котляревский и Мазепа // Неизданный В. Г. Короленко: в 3 т. Т. 1. Публицистика 1914–1916. М.: Пашков дом, 2011. С. 267.

162

См.: Иваненко Д. А. Записки и воспоминания 1888–1908 гг. Полтава: Изд. ред. «Полтавский голос», 1909. URL: http://www.histpol.pl.ua/ru/novosti?id=3742.

163

Короленко В. Г. Котляревский и Мазепа. С. 267.

164

Иваненко Д. А. Записки и воспоминания 1888–1908 гг.

165

Короленко В. Г. Котляревский и Мазепа. С. 266.

166

Костенко А. Леся Украинка. С. 242–243.

167

Короленко В. Г. Котляревский и Мазепа. С. 268.

168

Цвейг С. Вчерашний мир: воспоминания европейца // Цвейг С. Вчерашний мир / пер. с нем. М.: Радуга, 1991. С. 59–60.

169

Рот Й. Марш Радецкого / пер. с нем. Н. Манн. М.: Худож. лит., 1978. С. 176.

170

Названия Цислейтания и Транслейтания появились после конституционной реформы 1867 года, превратившей Австрийскую империю в дуалистическую Австро-Венгрию. Часть границы между австрийскими и венгерскими землями проходила по реке Лейте. Российскому читателю Цислейтания и Транслейтания известны, скорее всего, еще из книги Ярослава Гашека «Похождения бравого солдата Швейка».

171

Яси О. Распад Габсбургской монархии. М.: Три квадрата, 2011. С. 294.

172

Справедливости ради замечу, что уровень грамотности в землях Венгерской короны был не выше. 47,7 % населения Хорватии старше шести лет были неграмотны. Самой же отсталой землей Австро-Венгрии оставалась аннексированная у турок Босния и Герцеговина, там неграмотны были четверо из пяти — 82,9 %.

См.: Яси О. Распад Габсбургской монархии. С. 294.

173

Митрополит Евлогий (Георгиевский). Путь моей жизни. С. 232.

174

Москвофiльство: документи i матерiали. Львiв: Видавничий центр ЛНУ iм. Iвана Франка, 2001. С. 174.

175

Там же.

176

Москвофiльство: документи i матерiали. С. 95.

177

Москвофiльство: документи i матерiали. С. 95.

178

Австрийцы долго называли их Ruthenen (рутены), то есть русскими.

179

Лукашевич П. Малороссийские и червонорусские народные думы и песни. СПб.: Тип. Эдуарда Пгаца и К, 1836. С. 107.

180

Там же. С. 103–104.

181

Грушевский М. С. Из польско-украинских отношений Галиции // Освобождение России и Украинский вопрос. С. 208.

182

Грушевский М. С. Встревоженный муравейник // Там же. С. 267.

183

Леся Українка. Творi: в 4 т. Т. 4. С. 245, 246.

184

Народное пожелание сбылось в полной мере. Суд приговорил Сичинского к смертной казни, которую император заменил на двадцать лет заключения. Но Мирослав вскоре бежал из тюрьмы, уехал в Норвегию, затем перебрался в Швецию, а с 1914-го поселился в США, где прожил очень долгую жизнь. В 1968 году он, уже почтенным старцем, приехал в Советский Союз, побывал во Львове. Он ничуть не раскаялся в убийстве Потоцкого. Мирослав Сичинский скончался в доме для престарелых в Вестленде (штат Мичиган) на девяносто втором году жизни. Интересная деталь: племянницы Сичинского (Ольга и София Федак) вышли замуж за известных украинских националистов, командиров сечевых стрельцов Евгена Коновальца и Андрия Мельника.

185

Москвофiльство: документи i матерiали. С. 125.

186

Митрополит Евлогий (Георгиевский). Путь моей жизни. С. 307.

187

Грицкевич А. П. Борьба за Украину, 1917–1921. Минск: Совр. школа, 2011. С. 159.

188

Пьемонт — область в северо-западной Италии, центр Сардинского королевства. После Венского конгресса Италия была разделена на несколько государств, где правили преимущественно неитальянские правители (Габсбурги и Бурбоны). Только в Пьемонте правила Савойская династия, которую итальянцы считали своей, национальной. Именно Пьемонт начнет успешно объединять Италию, а Савойская династия станет в 1861 году общеитальянской и будет править вплоть до 1946 года.

189

Вернадский Г. В. «Считаю себя украинцем и русским одновременно» // Ad imperio. 2006. № 4. С. 351.

190

Франко И. А. Раздорожье // Собр. соч.: в 3 т. / пер. с укр. М.: Худож. лит., 1990. Т. 3. С. 288, 289.

В оригинале у Ивана Франко контора (канцелярія) «руськая» и язык назван мовой «руськой». Но советский переводчик не переврал текст, его перевод точен. В Галиции народ на рубеже XIX–XX веков еще сохранял свое древнее русское (руськое, русинское) имя, но имена обманчивы. Эти «руськие» собственно русских, великороссов, называли «москалями». Понятие «руський» означало у Ивана Франко именно «украинский». Скажем, в письме к Феликсу Щасному от 11 апреля 1875 года Франко сообщает: «Наші українські (руські) справи в Дрогобицькій гімназії, як звичайно…» (Наши украинские (руськие) дела в Дрогобычской гимназии, как обычно…). Франко І.Я. Зібрання творів у 50-и томах. — К.: Наукова думка, 1986. Т. 48. С. 17.

191

Дорошенко Д. Мої спомини про недавнє-минуле (1914–1920). Мюнхен, 1969. С. 13.

192

Цит. по: Лотман Ю. М. Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин»: комментарий. Л.: Просвещение, 1983. С. 130.

193

Этот журнал имел интересный подзаголовок: «Письмо литературно- научное для руських семей», но печатался на украинском языке.

194

Леся Українка. Творi: в 4 т. Т. 4. С. 247.

195

Магистерская диссертация в России того времени была эквивалентом современной кандидатской диссертации.

196

Сочинения Татищева, Щербатова, Миллера оставались известны только в академической среде. «Киевский синопсис», по которому полтораста лет изучали отечественную историю, уже в XVII веке был сочинением глубоко архаичным и от науки очень далеким.

197

Митрополит Евлогий (Георгиевский). Путь моей жизни. С. 228.

198

Цвейг С. Вчерашний мир: воспоминания европейца. С. 211.

199

Эренбург И. Люди, годы, жизнь. Т. 1. С. 161.

200

Bloch M. Memoirs of War. 1914–1915. L., 1980. P. 78. Цит. по: Юдин Н. В. Патриотический подъем в странах Антанты в начале Первой мировой войны. М: Русский фонд содействия образованию и науке, 2017. С. 205.

201

Юдин Н. В. Патриотический подъем в странах Антанты в начале Первой мировой войны. С. 211.

202

Там же. С. 210.

203

Брусилов А. А. Мои воспоминания. М.: Олма-пресс, 2004. С. 50.

204

Лемке М. К. 250 дней в царской ставке (25 сентября 1915 — 2 июля 1916). Пб.: Госиздат., 1920. С. 16.

205

Бердяев Н. А. Падение священного русского царства: публицистика 1914–1922. М.: Астрель, 2007. С. 399.

206

Цит. по: Булдаков В. П. Хаос и этнос. Этнические конфликты в России, 1917–1918 гг.: условия возникновения, хроника, комментарий, анализ. М.: Новый хронограф, 2010. С. 50.

207

Савенко, впрочем, сказал это через полгода после начала войны.

208

Однако и в первые месяцы этой великой, но совсем не отечественной войны находились люди, не поддавшиеся всеобщему энтузиазму. Военный врач Лев Войтоловский уже в октябре 1914-го слышал от русских солдат вполне антивоенные речи: «Ничем меня немец не обидел, <…> и воевать нам не за для ча»; «И кто ее придумал, эту войну? Ни врагу, ни нам от нее ни проку, ни корысти»; «А какая в ней польза? Я в ево целюсь, он в меня целится. Как два разбойника. Вот и польза». См.: Войтоловский Л. Н. Всходил кровавый Марс: по следам войны. М.: Воениздат, 1998. С. 74, 75.

209

Маяковский В. Война объявлена.

210

Петлюра С. Война и украинцы // Украинская жизнь. 1914. № 7. С. 3–7.

211

Булдаков В. П. Хаос и этнос. С. 105.

212

Дорошенко Д. Мої спомини про недавнє-минуле. С. 28.

213

Шкурупiй Г. Жанна-батальйонерка.

214

Шевченко К. В. Русины и межвоенная Чехословакия: К истории этнокультурной инженерии. М.: Модест Колеров, 2006. С. 85.

215

Цит. по: Батій Я. О. Андрей Шептицький. Харків: Фоліо, 2016. Здесь и далее ссылки даются по электронной версии книги. URL: https://www.litres.ru/ya-o-bat-y/andrey-sheptickiy. С. 29.

216

Левицький К. Iсторiя полiтичноï думки галицьких українцiв 1848–1914. С. 720–722.

217

Интересно, что украинская фракция в рейхсрате называлась Украинский клуб, а в сейме — Русский клуб, хотя там давно преобладали украинские националисты.

218

Лозинський М. Галичина в рр. 1918–1920. Прага: Institut Sociologique Ukrainien, 1922. С. 38.

219

Стрельцы (укр.) — стрелки, а слово «сечевых» отсылало не только к славным традициям Запорожской Сечи. Источником кадров для сечевых стрельцов были первоначально молодежные спортивные общества «Сокол» («Сокiл») и «Сечь» («Сiч»).

220

Дорошенко Д. Мої спомини про недавнє-минуле. С. 13.

221

Стефаник В. Новеллы. М.: Наука, 1983. С. 112.

222

Каширин В. Б. Взятие горы Маковка: Неизвестная победа русских войск весной 1915 года. М.: Regnum, 2010. С. 67–68.

223

Терлецький О. Українці в Німеччині 1915–1918: Історія української громади в Раштаті 1915–1918. Київ; Ляйпциґ: Українська накладня, 1919. С. 18.

224

Цит. по: Труба Р. Дiяльнiсть Омеляна Терлецького у таборах для вiйсковополонених українцi у Нiмеччинi 1916–1919 рр. URL: http://dspace.tnpu.edu.ua:8080/jspui/bitstream/123456789/4262/1/Truba.pdf.

225

Там же.

226

Терлецький О. Українці в Німеччині… С. 416–420.

227

Терлецький О. Українці в Німеччині… С. 326.

228

Положение изменится после Февральской революции и создания Центральной рады. Но и в 1917 году денег украинцам отпускали скупо. Если большевикам шли миллионы марок, то украинцам выделяли по нескольку десятков тысяч в месяц.

229

Федюшин О. С. Украинская революция. 1917–1918. М.: Центрполиграф, 2007. Здесь и далее ссылки даются по электронной версии книги. URL: http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=617215. С. 26–27.

230

Там же. С. 27.

231

См.: Чикаленко Є. Щоденник (1918–1919). Київ: Темпора, 2011. С. 54.

232

Главнокомандующим вооруженными силами Австро-Венгрии был эрцгерцог Фридрих.

233

Айрапетов О. Участие Российской империи в Первой мировой войне (1914–1917). 1914. Начало. М.: Кучково поле, 2014. С. 34.

234

Айрапетов О. Участие Российской империи в Первой мировой войне (1914–1917). 1914. Начало. С. 34.

235

Там же. С. 155.

236

Дорошенко Д. Мої спомини про недавнє-минуле. С. 14.

237

Куприн А. И. Поединок // Собр. соч.: в 6 т. М.: ГИХЛ, 1958. Т. 3. С. 333–334.

238

Айрапетов О. Участие Российской империи в Первой мировой войне. С. 216.

239

Брусилов А. А. Мои воспоминания. С. 73.

240

Отель «Жорж» существует и в наши дни.

241

Войтоловский Л. Н. Всходил кровавый Марс: по следам войны. С. 187.

242

Войтоловский Л. Н. Всходил кровавый Марс: по следам войны. С. 187, 196.

243

Булдаков В. П. Хаос и этнос. С. 47.

244

Айрапетов О. Участие Российской империи в Первой мировой войне. С. 233.

245

Там же. С. 233.

246

Булдаков В. П. Хаос и этнос. С. 100.

247

Катаев В. П. Юношеский роман // Собр. соч.: в 6 т. М.: Книжный клуб «Книговек», 2013. Т. 6. С. 481.

248

Пришвин М. М. Дневники. 1914–1917. СПб.: Росток, 2007. С. 100.

249

Митрополит Евлогий (Георгиевский). Путь моей жизни. С. 244.

250

Гумилев Н. С. Записки кавалериста // Полн. собр. соч.: в 10 т. М.: Воскресенье, 1998–2007. Т. 6. С. 125.

251

Шлянта П. «Братья-славяне» или «азиатские орды»? Польское население и российская оккупация Галиции в 1914–1915 годах // Большая война России: Социальный порядок, публичная коммуникация и насилие на рубеже царской и советской эпох: сб. ст. М.: НЛО, 2014. С. 25.

252

Гумилев Н. С. Записки кавалериста. С. 148.

253

Шлянта П. «Братья-славяне» или «азиатские орды»? С. 28–29.

254

Там же. С. 34, 35.

255

Там же. С. 32.

256

Айрапетов О. Участие Российской империи в Первой мировой войне. С. 158.

257

Шевченко К. В. Русины и межвоенная Чехословакия. С. 68.

258

Там же. С. 69.

259

Там же. С. 68.

260

Животко А. Історія українскої преси. Київ: Наша культура і наука, 1999. С. 58.

261

Чернышевский Н. Г. Национальная бестактность // Полн. собр. соч.: в 15 т. М.: Гослитиздат, 1939–1953. Т. 7. С. 776.

262

Гайсенюк В. В. Москвофiльство в Галичинi та на Буковинi в роки Першої свiтової вiйни. Дис. … канд. іст. наук. Чернівці, 2015. Л. 56.

263

Гайсенюк В. В. Москвофiльство в Галичинi та на Буковинi… Л. 56.

264

Москвофiльство: документи i матерiали. С. 127.

265

Там же. С. 118.

266

Миллер А. Украинский вопрос в Российской империи. С. 231.

267

Русофилов и прежде называли москвофилами. Мы будем для удобства называть москвофилами именно радикалов-неомосквофилов.

268

См.: Гайсенюк В. В. Москвофiльство в Галичинi та на Буковинi… Л. 45–46.

269

Там же. Л. 47.

270

Там же. Л. 57.

271

Пришвин М. М. Дневники. 1914–1917. С. 112.

272

Пашаева Н. М. Очерки истории русского движения в Галичине XIX–XX вв. М.: Гос. публ. ист. б-ка. С. 127.

273

Москвофiльство: документи i матерiали. С. 98.

274

Неизданный В. Г. Короленко: в 3 т. Т. 1. С. 278.

275

Пашаева Н. М. Очерки истории русского движения в Галичине XIX–XX вв. С. 126.

276

Пришвин М. М. Дневники. 1914–1917. С. 111.

277

Цит. по: Гайсенюк В. В. Москвофiльство в Галичинi та на Буковинi… Л. 46.

278

Москвофiльство: документи i матерiали. С. 99.

279

Пашаева Н. М. Очерки истории русского движения в Галичине XIX–XX вв. С. 114.

280

Миллер А. Украинский вопрос в Российской империи. С. 228.

281

Там же. С. 229.

282

Об этом нам известно из письма священника русской посольской церкви в Вене Михаила Федоровича Раевского обер-прокурору Святейшего синода Константину Победоносцеву (см.: Пашаева Н. М. Очерки истории русского движения в Галичине XIX–XX вв. С. 115). Сам Раевский был незаурядным ученым-славистом, поддерживал деловые контакты со многими выдающимися славянскими учеными и политиками Габс- бургской монархии. Как видим, он выполнял и особые поручения, присущие скорее дипломату и разведчику.

283

Речь о потерях в Русско-турецкой войне 1877–1878 годов.

284

Цит. по: Пашаева Н. М. Очерки истории русского движения в Галичине XIX–XX вв. С. 115.

285

Там же.

286

Москвофiльство: документи i матерiали. С. 104–107.

287

Солоух С. Комментарий к русскому переводу романа Ярослава Гашека «Похождения бравого солдата Швейка». М.: Время, 2019. С. 122–124.

288

Гашек Я. Похождения бравого солдата Швейка во время мировой войны. СПб.: ЭГОС, 1993. С. 55.

289

Там же. С. 180.

290

Москвофiльство: документи i матерiали. С. 101.

291

Там же. С. 92–93.

292

Там же. С. 100.

293

Москвофiльство: документи i матерiали. С. 98.

294

Там же. С. 157.

295

Гашек Я. Похождения бравого солдата Швейка во время мировой войны. С. 123.

296

Канонизирован Польской православной церковью, Русской зарубежной церковью и Русской православной церковью как священномученик Максим Горлицкий. День его поминовения 6 сентября.

297

Цит. по: Гайсенюк В. В. Москвофiльство в Галичинi та на Буковинi… Л. 81.

298

Завоевание Восточной Галиции. М.: Тип. т-ва И. Д. Сытина, 1914. С. 12–14.

299

См.: Бахтурина А. Ю. Политика Российской империи в Восточной Галиции в годы Первой мировой войны. М.: АИРО-ХХ, 2000. С. 103.

300

Гайсенюк В. В. Москвофiльство в Галичинi та на Буковинi… Л. 86.

301

Дорошенко Д. Мої спомини про недавнє-минуле. С. 26.

302

Бахтурина А. Ю. Политика Российской империи в Восточной Галиции… С. 80.

303

Там же.

304

Цит. по: там же.

305

Митрополит Евлогий (Георгиевский). Путь моей жизни. С. 241.

306

Бахтурина А. Ю. Политика Российской империи в Восточной Галиции… С. 82.

307

Там же.

308

Митрополит Евлогий (Георгиевский). Путь моей жизни. С. 241.

309

Там же. С. 233.

310

Брусилов А. А. Мои воспоминания. С. 89.

311

Цит. по: Айрапетов О. Участие Российской империи в Первой мировой войне. С. 231.

312

Бахтурина А. Ю. Политика Российской империи в Восточной Галиции… С. 95.

313

Там же.

314

Там же. С. 96; Прикарпатская Русь. 1914. 23 октября.

315

Цит. по: Бахтурина А. Ю. Политика Российской империи в Восточной Галиции… С. 92.

316

Булдаков В. П. Хаос и этнос. С. 101.

317

Вернадский В. И. Украинский вопрос и русское общество. С. 251.

318

Дорошенко Д. Мої спомини про недавнє-минуле. С. 47.

319

Михутина И. В. Украинский вопрос в России (конец XIX — начало XX века). М.: ИС РАН, 2003. С. 204, 215–215.

320

Ленин В. И. ПСС. Т. 30. С. 185.

321

Стефаник В. Новеллы. С. 113, 114.

322

Предшественник Евлогия на Волынской митрополии архиепископ Антоний (Храповицкий) был по рождению русским дворянином, сыном генерала, вырос на Псковщине, вдалеке от Малороссии.

323

Митрополит Евлогий (Георгиевский). Путь моей жизни. С. 86.

324

Там же. С. 226.

325

С. М. Труфанов был сыном псаломщика из Области войска Донского, окончил Санкт-Петербургскую духовную академию.

326

Почаевские известия. 1907. 23 января. См. также: Протоиерей Максим Хижий. История одного расстриги: иеромонах Илиодор (Труфанов). URL: http://lib.pravmir.ru/library/readbook/343.

327

Протоиерей Максим Хижий. История одного расстриги.

328

После революции вернется в Россию и предложит свои услуги Дзержинскому. Несколько лет будет служить чекистом, пока снова не бежит за границу: сначала в Германию, а затем в Америку, где и окончит свои дни.

329

Цит. по: Федевич К. К., Федевич К. I. За Віру, Царя і Кобзаря. С. 61.

330

Цит. по: Бахтурина А. Ю. Политика Российской империи в Восточной Галиции… С. 143.

331

Дорошенко Д. Мої спомини про недавнє-минуле. С. 25.

332

Митрополит Евлогий (Георгиевский). Путь моей жизни. С. 238.

333

История перевода белорусских и украинских униатов в православие закончилась весьма неожиданно для светских и церковных властей. После того как в 1905 году был разрешен переход из православия в другую веру, не меньше 170 000 бывших униатов (точнее, потомков тех, кого перевели в православие еще при Николае I) перешли из православия в католичество только за 1905–1907 годы. «Их было бы еще больше, — замечает Климентий Федевич, — если бы позволили восстановить греко-католическую церковь (в России. — С. Б.) и если бы местные власти не принялись активно препятствовать новым переходам из православия в католицизм». (Федевич К. К., Федевич К. I. За Віру, Царя і Кобзаря. С. 64.)

334

Зеньковский В. В. Пять месяцев у власти. С. 76.

335

Цит. по: Бахтурина А. Ю. Политика Российской империи в Восточной Галиции… С. 120–121.

336

Там же. С. 121.

337

Доктор — Борис Захарьевич Малама, лейб-медик великого князя Николая Николаевича.

338

Протопресвитер Георгий Шавельский. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. М.: Изд-во Крутицкого подворья; Общество любителей церковной истории, 2010. С. 175.

339

Пришвин М. М. Дневники. 1914–1917. С. 108.

340

Митрополит Евлогий (Георгиевский). Путь моей жизни. С. 244.

341

Полещуки — украинская этнографическая группа, обитатели украинского Полесья.

342

Куприн А. И. Собр. соч.: в 6 т. Т. 4. С. 716, 717.

343

Протопресвитер Георгий Шавельский. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. С. 175.

344

Там же. С. 164.

345

Митрополит Евлогий (Георгиевский). Путь моей жизни. С. 237–238.

346

Там же. С. 238.

347

Протопресвитер Георгий Шавельский. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. С. 167.

348

Там же. С. 167.

349

Там же. С. 170–171.

350

По другим данным — 113.

351

Бахтурина А. Ю. Политика Российской империи в Восточной Галиции… С. 120, 175.

352

Франко І. Соціальна акція, соціальне питання і соціалізм // Зібрання творів: у 50 т. Т. 45. Київ: Наукова думка, 1986. С. 378–379.

353

Митрополит Евлогий (Георгиевский). Путь моей жизни. С. 306

354

Митрополит Евлогий (Георгиевский). Путь моей жизни. С. 304.

355

Там же. С. 306.

356

Там же. С. 307.

357

Там же. С. 305.

358

Священник Сергий Голованов. Андрей Шептицкий, митрополит Галицкий // Библиотека Якова Кротова. URL: http://yakov.works/history/20/1920/199902prim.html.

359

Палеолог М. Дневник посла. М.: Захаров, 2018. С. 190.

360

Цит. по: Батій Я. О. Андрей Шептицький. С. 25.

361

Священник Сергий Голованов. Андрей Шептицкий, митрополит Галицкий.

362

Войтоловский Л. Н. Всходил кровавый Марс: по следам войны. С. 185.

363

Цит. по: Айрапетов О. Участие Российской империи в Первой мировой войне (1914–1917). 1915. Апогей. М.: Кучково поле, 2014. С. 122.

364

Шавельский Г. И. Воспоминания последнего протопресвитера Русской армии и флота. С. 168–169.

365

Булдаков В. П. Хаос и этнос. С. 50.

366

Камяница (пол., укр.) — особый тип старинного здания, характерный для архитектуры Львова эпохи ренессанса и барокко.

367

Дневники императора Николая II (1894–1918): в 2 т. / отв. ред. С. В. Мироненко. Т. 2. 1905–1918. Ч. 2. 1914–1918. М.: РОССПЭН, 2013. С. 122.

368

Войтоловский Л. Н. Всходил кровавый Марс. С. 185.

369

Айрапетов О. Участие Российской империи в Первой мировой войне (1914–1917). 1915. Апогей. С. 104.

370

Айрапетов О. Участие Российской империи в Первой мировой войне (1914–1917). 1915. Апогей. С. 105.

371

Стефаник В. Новеллы. С. 111.

372

Деникин А. И. Путь русского офицера. М.: ПРОЗАиК, 2014. С. 126.

373

Цит. по: Каширин В. Б. Взятие горы Маковка: Неизвестная победа русских войск весной 1915 года. С. 318.

374

Там же. С. 139.

375

Там же. С. 116.

376

Там же. С. 147–148.

377

Брусилов А. А. Мои воспоминания. С. 114.

378

См.: Палеолог М. Дневник посла. С. 190.

379

Айрапетов О. Участие Российской империи в Первой мировой войне (1914–1917). 1915. Апогей. С. 78.

380

Даже для осады Перемышля не хватило орудий нужных калибров. Пришлось снять тяжелые пушки с береговых батарей Кронштадта и доставить их на железнодорожных платформах.

381

Войтоловский Л. Н. Всходил кровавый Марс: по следам войны. С. 215.

382

Деникин А. И. Путь русского офицера. С. 126.

383

Интересно, что Михаил Алексеев еще за несколько недель до Горлицкого прорыва предлагал нанести удар во фланг австрийско-немецкой группировке. У него не было точных сведений о силе и направлении немецкого наступления, но блестящий штабист верно определил угрозу, вычислил ее. Однако главнокомандующий не поддержал идею Алексеева. И снова у лучшего русского стратега не хватило воли, чтобы настоять на своем.

384

Діло. 1915. 23 жовтня.

385

Сайн-Витгенштейн Е. Н. Дневник 1914–1918. Париж: YMCA-Press, 1986. С. 49.

386

Митрополит Евлогий (Георгиевский). Путь моей жизни. С. 253.

387

Москвофiльство: документи i матерiали. С. 65.

388

Митрополит Евлогий (Георгиевский). Путь моей жизни. С. 250.

389

Цит. по: Бахтурина А. Ю. Политика Российской империи в Восточной Галиции… С. 196.

390

Неизданный В. Г. Короленко: в 3 т. Т. 1. С. 290, 291.

391

Неизданный В. Г. Короленко: в 3 т. Т. 1. С. 291.

392

Там же. С. 295–296.

393

Там же. С. 281.

394

Неизданный В. Г. Короленко: в 3 т. Т. 1. С. 279–280.

395

Там же. С. 280; Речь. 1916. 20 августа.

396

И. А. Рутченко.

397

Неизданный В. Г. Короленко: в 3 т. Т. 1. С. 291.

398

Чемакин А. Единая свободная Русь: Львов — Киев — Москва // Вопросы национализма. 2015. № 3 (23). С. 126–128.

399

Митрополит Евлогий (Георгиевский). Путь моей жизни. С. 292.

400

Михутина И. В. Украинский вопрос в России. С. 193.

401

Бахтурина А. Ю. Политика Российской империи в Восточной Галиции… С. 217.

402

Довершилась — закончилась, прошла, миновала (укр.).

403

Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем: в 30 т. М.: Наука, 1974–1983. Письма. Т. 2. 1887 — сентябрь 1888. С. 54.

404

Чехов А. П. Полн. собр. соч. и писем. Письма. Т. 2. 1887 — сентябрь 1888. С. 56–57.

405

Там же. С. 219.

406

Там же. С. 267.

407

Там же. С. 269.

408

Садовский и Саксаганский — псевдонимы, их настоящая фамилия — Тобилевич.

409

Новое время. 1887. 26 сентября.

410

Кендзерский В. А. Малорусский театр М. П. Старицкого в Воронеже (с 8 по 26 июля 1884 г.). СПб.: Тип. В. С. Балашова, 1885. С. 35.

411

Вертинский А. Н. Дорогой длинною… С. 48.

412

Бiлiнський М. З минулого пережитого. 1870–1888 // Україна. 1928. № 2. С. 130; История Киева. Т. 2. С. 287.

413

Здесь и далее в цитате выделено Лесей Украинкой.

414

Леся Украинка здесь цитирует Генриха Гейне.

415

Леся Українка. Зібрання творів: у 12 т. Т. 12. Київ: Наукова думка, 1975. С. 125.

416

Чехов А. П. Полн. собр. соч. и писем. Письма. Т. 2. 1887 — сентябрь 1888. С. 279.

417

Там же. Т. 4. Январь 1890 — февраль 1892. С. 79.

418

Бунин И. А. Жизнь Арсеньева // Полн. собр. соч.: в 13 т. Т. 5. С. 144.

419

Бунин И. А. Жизнь Арсеньева // Полн. собр. соч.: в 13 т. Т. 5. С. 220.

420

Там же. С. 155.

421

Там же. С. 224.

422

Бунин писал «Жизнь Арсеньева» в Грассе, между 1927 и 1933 годами. Позади были и революция, и петлюровщина. Но Бунин передает мысли и чувства человека, жившего до революции, когда Малороссия еще представлялась русским людям страной прекрасного прошлого.

423

Федевич К. К., Федевич К.І. За Віру, Царя і Кобзаря. С. 83; Почаевские известия. 1906. 26 ноября. № 68.

424

Шаповал М. Велика революцiя и українська визвольна програма. Прага: Вільна спілка, 1928. С. 92–93; Солдатенко В. Ф. Гражданская война в Украине. 1917–1920 гг. М.: Новый хронограф, 2012. С. 55.

425

Мазепа I. Україна в огнi й бурi революцiї. 1917–1921. Т. 1. Б. м.: Прометей, 1950. С. 8.

426

Проводивший этот опрос доцент Иван Огиенко трактовал неожиданный пассаж про веру таким образом: среди великороссов встречается немало староверов, поэтому украинец и решил, будто кацапы другой веры. См.: Рада. 1909. 4 іюня (17 червня). № 125. С. 2. Правоту Огиенко подтверждает и фраза про «кацапа», который не даст другому пить из той же посудины, из какой сам пьет. Этот обычай был у многих русских староверов.

427

Рада. 1909. 4 іюня (17 червня). № 125. С. 2.

428

Федевич К. К., Федевич К.І. За Віру, Царя і Кобзаря. С. 111.

429

Франко І.Я. Історія моєї хвороби. Листи з 1908 року // Парадигма. 1998. Вип. 1. С. 191.

430

Там же. С. 181.

431

Михутина И. В. Украинский вопрос в России. С. 242–243.

432

Михутина И. В. Украинский вопрос в России. С. 243.

433

«Нас призрак этот не страшит!» — Враги ликуют хором. Но стихнет скоро божий гнев. Беда минует скоро.

И встанет великан тогда, Расправит плечи снова И разорвет в единый миг Железные оковы. (Пер. Б. Лебедева)

434

Леся Українка. Зібрання творів: у 12 т. Т. 12. С. 16–17.

435

Вертинский А. Н. Дорогой длинною… С. 51.

Вертинский здесь писал о революции 1905 года, но его наблюдение не устарело и в 1917-м, а самое главное, оно передает атмосферу русского общества перед революцией и в первые революционные дни, недели.

436

Розанов В. В. Апокалипсис нашего времени. М.: Захаров, 2001. С. 7.

437

Солженицын А. И. Красное колесо: Повествование в отмеренных сроках. Узел III. Март Семнадцатого. Кн. 4. М.: Время, 2009. С. 36.

438

1917 год на Киевщине: Хроника событий. Киев: Госиздат Украины, 1928. С. 80.

439

1917 год на Киевщине: Хроника событий. С. 101.

440

Там же. С. 107.

441

Солженицын А. И. Красное колесо: Повествование в отмеренных сроках. Узел III. Апрель Семнадцатого. Кн. 4. М.: Время, 2009. С. 611.

442

Корнилов В. В. Донецко-Криворожская республика: расстрелянная мечта. Харьков: Фолио, 2011. С. 252.

443

Солженицын А. И. Красное колесо: Повествование в отмеренных сроках. Узел III. Апрель Семнадцатого. Кн. 4. С. 476.

444

1917 год на Киевщине: Хроника событий. С. 211.

445

Со 123 миллионов тонн в январе 1917-го до 63 миллионов тонн в декабре того же года. См.: Корнилов В. В. Донецко-Криворожская республика: расстрелянная мечта. С. 207.

446

Там же.

447

Солженицын А. И. Красное колесо: Повествование в отмеренных сроках. Узел IV. Апрель Семнадцатого. Кн. 1. М.: Время, 2009. С. 238.

448

Чикаленко Є. Щоденник (1918–1919). С. 29.

449

Там же. С. 29.

450

В России накануне Первой мировой войны уже сформировалась система социального обеспечения для семей, временно (из-за призыва в армию) лишившихся кормильца, а также для вдов и сирот. В 1912 году Государственная дума и Государственный совет приняли «Положение о призрении нижних чинов и их семей». Некоторые солдатки получали довольно большие пособия — по 30–45 рублей в месяц, в два раза больше жалованья дворника или почтальона. См.: Пушкарева Н. Л., Щербинин П. П. Организация призрения семей нижних чинов в годы Первой мировой войны // Журнал исследований социальной политики. Т. 3. № 2. С. 148, 150.

451

Бош Е. Год борьбы: Борьба за власть на Украине с апреля 1917 г. до немецкой оккупации. М.; Л.: Госиздат, 1925. С. 16.

452

Козлов Ю. «Ну и свобода, в тарары бы ее…»: Семейная переписка о жизни в Симбирске, на родине Ильича, осенью 1917 года // Российская газета. 2017. 1 июня.

453

Вернадский В. И. Дневники 1917–1921. Октябрь 1917 — январь 1920. Киев: Наукова думка, 1994. С. 50.

454

Булдаков В. П. Хаос и этнос. С. 424.

455

Там же. С. 467.

456

Булгаков М. А. Под пятой (дневник 1923–1925). URL: http://bulgakov.lit-info.ru/bulgakov/publicistika/pod-pyatoj.htm.

457

Полетика Н. П. Виденное и пережитое. Тель-Авив: Библиотека Алия, 1982. С. 83.

458

1917 год на Киевщине: Хроника событий. С. 22.

459

Волков С. В. Трагедия русского офицерства. М.: Центрполиграф, 2002. С. 20.

460

Там же. С. 23.

461

Еврейская неделя. 1917. 16 июля. С. 17; Булдаков В. П. Хаос и этнос. С. 333–334.

462

Чикаленко Є. Щоденник (1918–1919). С. 32.

463

Вернадский В. И. Дневники 1917–1921. С. 226.

464

См.: Бош Е. Год борьбы. С. 28–29.

465

Милюков П. Н. История второй русской революции. М.: РОССПЭН, 2001. С. 117.

466

Булдаков В. П. Хаос и этнос. С. 273.

467

Там же.

468

Булдаков В. П. Хаос и этнос. С. 273–274.

469

Там же. С. 399.

470

Там же. С. 383.

471

Булдаков В. П. Хаос и этнос. С. 395.

472

Там же. С. 266.

473

Булдаков В. П. Хаос и этнос. С. 266.

474

Там же. С. 270.

475

Там же. С. 214.

476

Там же. С. 342.

477

Тютюнник Ю. О. Революційна стихія. Зимовий похід 1919–1920 рр. Львів: Універсум, 2004. С. 14.

478

1917 год на Киевщине: Хроника событий. С. 15.

479

Чикаленко Є. Щоденник (1017–1918). С. 28.

480

Мазепа I. Україна в огнi й бурi революцiї. 1917–1921. Т. 1. С. 18.

481

Зеньковский В. В. Пять месяцев у власти. С. 79.

482

Эти данные приводит в своих воспоминаниях Владимир Винниченко, главный редактор «Рабочей газеты». В самой газете сведений о тираже нет.

483

Во Владивостоке громада существовала еще с 1907 года. Она устраивала украинские праздники, отмечала годовщины рождения и смерти Тараса Шевченко, собирала деньги на памятник великому кобзарю. См.: Черномаз В. А. Украинское национальное движение на Дальнем Востоке (1917–1922 гг.). Владивосток, 2009. С. 88.

484

Имеется в виду не город Москва (правительство в 1917-м еще заседало в Петрограде), а Москва в этнографическом значении: как символ русской (великорусской) власти, русского (великорусского) господства.

485

Черномаз В. А. Украинское национальное движение на Дальнем Востоке (1917–1922 гг.). С. 186.

486

Довженко О. П. Автобіографія // Центральний державний архів-музей літератури і мистецтва України. Ф. 690. Оп. 1. Спр. 16. Арк. 4.

487

Полетика Н. П. Виденное и пережитое. С. 85.

488

Тютюнник Ю. О. Революційна стихія. Зимовий похід 1919–1920 рр. С. 29.

489

Гольденвейзер А. А. Из киевских воспоминаний // Революция на Украине: по мемуарам белых. М.; Л.: Госиздат, 1930. С. 6.

490

Там же.

491

Цит. по: Христюк П. Замiтки и матерiали до iсторiї української революцiї 1917–1920 рр.: у 5 т. Wien: J. N. Vernay, 1921. Т. 1. С. 39.

492

Зеньковский В. В. Пять месяцев у власти. С. 87.

493

Там же. С. 88.

494

Русское слово. 1917. 14 июня.

495

Примаков В. М. Борьба за Советскую власть на Украине // Этапы большого пути: Воспоминания о Гражданской войне. М.: Воениздат, 1962. С. 182.

496

Достоевская А. Г. Дневник 1867 года. М., 1993. С. 282.

497

Тютюнник Ю. О. Революційна стихія. Зимовий похід 1919–1920 рр. С. 15.

498

1917 год на Киевщине: Хроника событий. С. 6.

499

1917 год на Киевщине: Хроника событий. С. 10.

500

Там же. С. 18.

501

Зеньковский В. В. Пять месяцев у власти. С. 72.

502

Липки — в то время фешенебельный район Киева.

503

Митрополит Вениамин (Федченков). На рубеже двух эпох. М.: Отчий дом, 2016. С. 426.

504

Катаев В. П. Юношеский роман. С. 416.

505

Антоненко-Давидович Б. Печатка. Мельборн: Ластівка, 1979. С. 46–47.

506

Довженко О. П. Автобіографія.

507

Тютюнник Ю. О. Революційна стихія. Зимовий похід 1919–1920 рр. С. 31.

508

Савченко В. А. Симон Петлюра. Харьков: Фолио, 2004. С. 69.

509

Земгор — Главный по снабжению армии комитет Всероссийских земского и городского союзов, общественная организация, занимавшаяся распределением государственных оборонных заказов и снабжением армии.

510

После съезда Петлюру включат и в состав Центральной рады.

511

Булдаков В. П. Хаос и этнос. С. 211.

512

Скоропадский П. Спогади. С. 70.

513

Петлюра С. Главный атаман: в плену несбыточных надежд / под ред. М. Поповича и В. Мироненко. М.; СПб.: Летний сад, 2008. С. 221.

514

День. 1917. 3 июля; Булдаков В. П. Хаос и этнос. С. 335.

515

Антонов-Овсеенко В. А. Записки о Гражданской войне 1917–1918. Кн. 1. Т. 1–2. М.: Кучково поле, 2016. С. 23. Далее ссылки, кроме публикации 1924 года, на это издание.

516

Родоначальником этой семьи был швед, взятый в плен под Полтавой войсками царя Петра. От Петра Великого он и его потомки и получили фамилию Петровы. Всеволод Николаевич Петров был правнуком этого шведа.

517

Примаков В. М. Борьба за Советскую власть на Украине. С. 187.

518

Винниченко В. Вiдродження нацiї. Ч. 1. С. 207, 208.

519

Махно Н. И. Азбука анархиста. М.: Вагриус, 2005. С. 59.

520

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 131.

521

См.: 1917 год на Киевщине. Хроника событий. С. 95.

522

Тютюнник Ю. О. Революційна стихія. Зимовий похід 1919–1920 рр. С. 50.

523

Тютюнник Ю. О. Революційна стихія. Зимовий похід 1919–1920 рр. С. 25.

524

Робітнича газета. 1917. 13 червня.

Кроме того, универсал объявил Центральную раду высшим органом государственной власти на Украине, призывал население к перевыборам местной администрации, к выборам Украинского учредительного собрания, признавал необходимым разработку закона о разделе помещичьих земель.

525

Винниченко В. Вiдродження нацiï. Ч. 1. С. 225.

526

Сейчас там Дом учителя.

527

Тютюнник Ю. О. Революційна стихія. Зимовий похід 1919–1920 рр. С. 36.

528

См.: Воззвание Временного правительства к украинскому народу. URL: http://nik191-1.ucoz.ru/blog/vozzvanie_vremennogo_pravitelstva_ k_ukrainskomu_narodu_sobytija_16_ijunja_1917_g/2017-07-15-3491.

529

Там же.

530

Винниченко В. Вiдродження нацiї. Ч. 1. С. 230.

531

Тютюнник Ю. О. Революційна стихія. Зимовий похід 1919–1920 рр. С. 37.

532

Цит. по: Речь. 1917. 23 июня.

533

Бенуа А. Н. Дневник. 1916–1918. М.: Захаров, 2016. С. 389.

534

Цит. по: Булдаков В. П. Хаос и этнос. С. 239.

535

Винниченко В. Вiдродження нацiï. Ч. 1. С. 179.

536

Киевская мысль. 1917. 6 апреля; Булдаков В. П. Хаос и этнос. С. 227.

537

Русская воля. 1917. 14 июня.

538

Гоголь в глазах большинства русских читателей был именно русским писателем малороссийского происхождения, хотя сведения о его украинофильстве время от времени попадали даже в прессу, а Василий Розанов задолго до революции «разоблачал» этого «ужасного хохла».

539

Киевлянин. 1917. 27 июля; Булдаков В. П. Хаос и этнос. С. 349.

540

Булдаков В. П. Хаос и этнос. С. 383.

541

Украинцев, да еще таких «свидомых» (сознательных, убежденных), как, скажем, отец Никодим (Бессонов), отправляли служить подальше от Украины — например, в Енисейскую и Красноярскую епархию.

542

Булдаков В. П. Хаос и этнос. С. 186.

543

Тютюнник Ю. О. Революційна стихія. Зимовий похід 1919–1920 рр. С. 19.

544

Винниченко В. Вiдродження нацiї. Ч. 1. С. 208.

545

Тютюнник Ю. О. Революційна стихія. Зимовий похід 1919–1920 рр. С. 23.

546

Речь. 1917. 23 июня.

547

Булдаков В. П. Хаос и этнос. С. 346.

548

Винниченко В. Вiдродження нацiї. Ч. 1. С. 247.

549

Там же. С. 297–298.

550

Киевлянин. 1917. 18 июля.

551

Выделено Шульгиным.

552

Киевлянин. 1917. 18 июля.

553

Там же.

554

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 265.

555

Здесь явно в значении «людей, одетых в серое».

556

Тютюнник Ю. О. Революційна стихія. Зимовий похід 1919–1920 рр. С. 46.

557

Гоштовт Г. А. Кирасиры Его Величества в Великую войну. 1916, 1917 гг. Paris: Возрождение, [1944]. С. 106.

558

Булдаков В. П. Хаос и этнос. С. 352.

559

Гоштовт Г. А. Кирасиры Его Величества в Великую войну. С. 123–125.

560

Там же. С. 123–125.

561

Гоштовт Г. А. Кирасиры Его Величества в Великую войну. С. 103.

562

1917 год на Киевщине: Хроника событий. С. 181.

563

Гоштовт Г. А. Кирасиры Его Величества в Великую войну. С. 103.

564

Гоштовт Г. А. Кирасиры Его Величества в Великую войну. С. 104.

565

Там же.

566

Булдаков В. П. Хаос и этнос. С. 349.

567

Там же.

568

1917 год на Киевщине: Хроника событий. С. 181.

569

Гоштовт Г. А. Кирасиры Его Величества в Великую войну. С. 104.

570

Булдаков В. П. Хаос и этнос. С. 322.

571

Речь. 1917. 7 июля.

572

Михайловский Г. Н. Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914–1920 гг. Кн. 1. URL: https://biography.wikireading.ru/276176.

573

См.: Речь. 1917. 7 июля.

574

1917 год на Киевщине: Хроника событий. С. 179.

575

Булдаков В. П. Хаос и этнос. С.362.

576

Винниченко В. Вiдродження нацiї. Ч. 2. С. 41.

577

Булдаков В. П. Хаос и этнос. С. 364.

578

Винниченко В. Вiдродження нацiї. Ч. 1. С. 258.

579

Там же. С. 258, 259.

580

Винниченко В. Вiдродження нацiї. Ч. 1. С. 59–60.

581

Там же. С. 60.

582

Ленин В. И. Украина // ПСС. Т. 32. С. 352.

583

Ленин В. И. Украина и поражение правящих партий России // ПСС. Т. 32. С. 341–342.

584

Мазепа I. Україна в огни и бурi революцiї. 1917–1921. С. 33.

585

Бош Е. Год борьбы. С. 13.

586

Корнилов В. В. Донецко-Криворожская республика: расстрелянная мечта. С. 85.

587

Борисёнок Е. Ю. Концепции «украинизации» и их реализация в национальной политике в государствах восточноевропейского региона (1918–1941 гг.): дис. … д-ра ист. наук. М., 2015. Л. 178.

588

История Киева. Т. 2. С. 316–317.

589

Затоньский В. Уривки з спогадiв про Українську революцiю // Лiтопис революцiї. 1929. № 4 (37). С. 142.

590

1917 год на Киевщине: Хроника событий. С. 104.

591

Имя Симиренко известно, наверное, каждому жителю России. На хуторе Платона Симиренко рос особый сорт крупных кисло-сладких яблок. На эти яблоки обратил внимание сын купца, Лев Платонович, ставший известным на всю Европу садоводом и селекционером. В честь своего отца он и назвал этот сорт Ренет Симиренко.

592

Куприн А. И. Прапорщик армейский // Собр. соч.: в 6 т. Т. 2. С. 118.

593

Там же. С. 114.

594

Россия: Энциклопедический словарь. Л.: Лениздат, 1991. С. 295.

595

Чуковская Л. К. Записки об Анне Ахматовой. Т. 1. С. 55.

596

Солдатенко В. Георгий Пятаков: оппонент Ленина, соперник Сталина. М.: Полит. энциклопедия, 2017. С. 37.

597

Там же. С. 72.

598

Там же.

599

Солдатенко В. Георгий Пятаков. С. 105–106.

600

Седьмая (апрельская) Всероссийская конференция РСДРП (большевиков); Петроградская общегородская конференция РСДРП (большевиков). Апрель 1917 года: Протоколы. М.: Госполитиздат, 1958. С. 212.

601

Там же. С. 214.

602

1917 год на Киевщине: Хроника событий. С. 104–105.

603

Солдатенко В. Георгий Пятаков. С. 142.

604

Там же. С. 143.

605

Винниченко В. Вiдродження нацiї. Ч. 3. С. 161, 189–190.

606

Рапопорт Ю. К. Киев под большевиками // Шульгин В. В. 1919 год: в 2 т. М.: Кучково поле, 2018. Т. 1. С. 407.

607

1917 год на Киевщине: Хроника событий. С. 430.

608

Правда, это выступление Евгении Бош состоялось в декабре 1917-го, когда большевики и украинские социалисты уже видели друг в друге врагов и готовились к большой войне.

609

См.: Прочко И. С. Артиллерия в боях за Родину. М.: Воениздат, 1957; Пече Я. Красная гвардия в Москве в боях за Октябрь. URL: http://scepsis.net/library/id_2033.html.

610

Бош Е. Год борьбы. С. 43.

611

Савченко В. А. Симон Петлюра. С. 93.

612

1917 год на Киевщине: Хроника событий. С. 323.

613

Шаповал М. Велика революцiя i українська визвольна програма. С. 92–93.

614

Робітнича газета. 1917. 8 ноября. № 179.

615

Вернадский В. И. Дневники 1917–1921. С. 43.

616

Петрів В. М. Спомини з часів української революції (1917–1921). URL: https: // uk.wikisource.org/wiki/Спомини_з_часів_української_ революції (1917–1921)_(Петрів).

617

Булдаков В. П. Хаос и этнос. С. 258–459.

618

Федюшин О. С. Украинская революция. 1917–1918. С. 223.

619

Петлюра С. Главный атаман: в плену несбыточных надежд. С. 219.

620

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год: сб. документов. М.: РОССПЭН, 2014. С. 431.

621

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год: сб. документов. С. 435.

622

Там же. С. 435–436.

623

Гольденвейзер А. Из киевских воспоминаний. С. 18.

624

Цит. по: Солдатенко В. Ф. Гражданская война в Украине. 1917–1920 гг. С. 62.

625

Бош Е. Год борьбы. С. 82.

626

Солдатенко В. Ф. Гражданская война в Украине. 1917–1920 гг. С. 45.

627

1917 год на Киевщине: Хроника событий. С. 527.

628

Солдатенко В. Ф. Гражданская война в Украине. 1917–1920 гг. С. 101; Дорошенко Д. Iсторiя України. 1917–1923 рр. Т. 1. С. 282–285.

629

Цит. по: Михутина И. Украинский Брестский мир. М.: Европа, 2007. С. 53.

630

Ленин В. И. Речь на Первом Всероссийском съезде военного флота 22 ноября (5 декабря) 1917 // ПСС. Т. 35. С. 116.

631

Еще одно доказательство того, что в июльском столкновении с богдановцами донские казаки не участвовали.

632

Его брат Георгий к этому времени уехал в Петроград.

633

Винниченко станет одним из самых пробольшевистски настроенных украинских политиков и не раз будет пытаться заключить союз с Лениным.

634

Бош Е. Год борьбы. С. 77.

635

Белаш А. В., Белаш В. Ф. Дороги Нестора Махно: историческое повествование. Киев: Проза, 1993. С. 8; Летопись революции. 1924. № 4. С. 168.

636

Белаш А. В., Белаш В. Ф. Дороги Нестора Махно. С. 8.

637

1917 год на Киевщине: Хроника событий. С. 436.

638

Там же. С. 440.

639

Там же. С. 407.

640

На самом деле до Харькова не доехало и 100 делегатов киевского съезда.

641

Бош Е. Год борьбы. С. 100.

642

Там же. С. 101.

643

На харьковском съезде было создано это правительство — Всеукраинский центральный исполнительный комитет (ВУЦИК), который в повседневной речи и даже в некоторых официальных документах называли ЦИКУкой.

644

Первое официальное название звучало более громоздко: Украинская Народная Республика Советов рабочих, крестьянских, солдатских и казачьих депутатов.

645

1917 год на Киевщине: Хроника событий. С. 541.

646

Булгаков М. А. Белая гвардия. М.: Ладомир; Наука. С. 57–58.

647

Марьямов А. Довженко. М.: Молодая гвардия, 1968. С. 18.

648

Финкельштейн Ю. Е. Симон Петлюра // Козлов А. Генерал Деникин; Финкельштейн Ю. Е. Симон Петлюра. Ростов-н/Д.: Феникс, 2000. С. 353.

649

Цит. по: Савченко В. А. Симон Петлюра. С. 46.

650

Збiрник памяти Симона Петлюри (1879–1926). Прага: Друкарня «Легiографiя», 1930. С. 12.

651

См.: Берберова Н. Н. Люди и ложи: Русские масоны XX столетия. М.: Прогресс-Традиция; Харьков: Калейдоскоп, 1997. С. 188.

652

Савченко В. А. Симон Петлюра. С. 51.

653

Петлюра С. Главный атаман: в плену несбыточных надежд. С. 327.

654

Там же. С. 328.

655

Там же. С. 329.

656

Цит. по: Попович М. Петлюра // Петлюра С. Главный атаман: в плену несбыточных надежд. С. 19.

657

Петлюра С. Главный атаман: в плену несбыточных надежд. С. 331.

658

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 435.

659

Савченко В. А. Симон Петлюра. С. 100.

660

Деникин А. И. Очерки русской смуты: в 3 кн. М.: Айрис-пресс, 2015. Кн. 2. Т. 2. С. 160.

661

Антонов-Овсеенко В. А. Записки о Гражданской войне 1917–1918. Кн. 1. Т. 1. С. 22.

662

Там же. С. 22–23.

663

Там же. С. 65.

664

См.: Савченко В. А. Авантюристы Гражданской войны: историческое расследование. Харьков: Фолио; М.: АСТ, 2000. С. 205.

665

Антонов-Овсеенко В. А. Записки о Гражданской войне 1917–1918. Кн. 1. Т. 1. С. 63.

666

Примаков В. М. Борьба за Советскую власть на Украине. С. 188.

667

Письма В. Я. Брюсова к П. П. Перцову 1894–1896 гг. (к истории раннего символизма). М., 1927. С. 20.

668

Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Штрихи до портрета Михайла Муравйова // Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слiдча справа М. А. Муравйова: документована iсторiя. Київ: Iн-т iсторiї України НАН, 2001. С. 8.

669

Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слiдча справа М. А. Муравйова. С. 261.

670

Там же. С. 245.

671

Семенов Г. М. О себе: Воспоминания, мысли и выводы. М.: Центрполиграф, 2007. С. 69.

672

Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слiдча справа М. А. Муравйова. С. 213.

673

Там же. С. 214.

674

Тинченко Я. Українські збройні сили: березень 1917 — листопад 1918 (організація, численність, бойові дії). Київ: Темпора, 2009. С. 42.

675

Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слiдча справа М. А. Муравйова. С. 287.

676

Там же.

677

Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слiдча справа М. А. Муравйова. С. 288.

678

Там же. С. 305.

679

Там же. С. 201.

680

Там же. С. 289.

681

Антонов-Овсеенко В. А. Записки о Гражданской войне 1917–1918. Кн. 1. Т. 1. С. 62.

682

Там же. С. 66.

683

Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слiдча справа М. А. Муравйова. С. 78.

684

Несколько человек утверждают, что не только пригрозил, но и расстрелял.

685

Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слiдча справа М. А. Муравйова. С. 84.

686

Там же. С. 79.

687

Там же. С. 228, 229, 233.

688

Морозова О. Легендарный командир Стальной дивизии Дмитрий Жлоба (1887–1938) глазами своих бойцов. URL: http://www.relga.ru/Environ/WebObjects/tgu-www.woa/wa/Main?textid=2258&level1=main&level2=articles.

689

Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слiдча справа М. А. Муравйова. С. 202.

690

Весной 1918-го Муравьев пройдет медицинское обследование и будет некоторое время лечиться в частной клинике Чинаковой (за государственный счет, конечно) на Погодинской улице, 12, где в распоряжении пациента будут две меблированные комнаты — по тем временам роскошь. Обследование выявило у Михаила Артемьевича «неврастению в степени выше среднего». См.: Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слiдча справа М. А. Муравйова. С. 32.

691

Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слiдча справа М. А. Муравйова. С. 81.

692

Там же.

693

Антонов-Овсеенко В. А. Записки о Гражданской войне 1917–1918. Кн. 1. Т. 1. С. 92.

694

Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слiдча справа М. А. Муравйова. С. 126.

695

Гончаренко И. Красногвардейский отряд Паровозостроительного завода // Літопис революції. 1928. № 1. С. 193.

696

Старцев В. И. Очерки по истории петроградской Красной гвардии и рабочей милиции (март 1917 — апрель 1918 г.). М.; Л.: Наука, 1965. С. 280.

697

Старцев В. И. Очерки по истории петроградской Красной гвардии и рабочей милиции (март 1917 — апрель 1918 г.). С. 280.

698

Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слiдча справа М. А. Муравйова. С. 49.

699

Там же. С. 155.

700

Антонов-Овсеенко В. А. Записки о Гражданской войне 1917–1918. Кн. 1. Т. 1. С. 188.

701

Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слiдча справа М. А. Муравйова. С. 290.

702

Там же. С. 73.

703

Там же. С. 60.

704

Там же. С. 73.

705

Поощрял бойцов сладким не один Муравьев. Год спустя повстанцы Нестора Махно захватили немецкий эшелон, следовавший из Крыма на Украину. Махновцам достались богатые трофеи: «В эшелоне оказалось кроме оружия и патронов тысячи банок разного варенья, настоек, фруктов, которыми русская буржуазия в Крыму одаривала этих палачей Украинской революции» (Махно Н. И. Азбука анархиста. С. 484).

706

Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слiдча справа М. А. Муравйова. С. 122.

707

Там же. С. 200.

708

Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слiдча справа М. А. Муравйова. С. 223.

709

Там же. С. 286.

710

Там же. С. 62.

711

Там же. С. 70.

712

Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слiдча справа М. А. Муравйова. С. 60.

713

Там же. С. 224.

714

Там же. С. 91.

715

Там же.

716

Тинченко Я. Перша Українсько-Більшовицька війна (грудень 1917 — березень 1918). URL: http://vijsko.milua.org/Tinchenko-1UBV_1.htm#top.

717

Блиндированный поезд — вооруженный пушками и пулеметами поезд, где вместо брони использованы мешки или ящики с песком, шпалы и т. п. подручный материал. Блиндированные поезда часто встречались в первые месяцы Гражданской войны, когда настоящих бронепоездов еще не хватало.

718

Полупанов А. Свобода или смерть! Симферополь: Крымиздат, 1956. С. 65.

719

Бочкарева М. Яшка: Моя жизнь крестьянки, офицера и изгнанницы. В записи Исаака Дон Левина. М.: Воениздат, 2001. С. 322.

720

Бочкарева М. Яшка. С. 322.

721

Тинченко Я. Українські збройні сили… С. 100.

722

Там же.

723

Середа М. Отаманщина: Отаман Біденко // Літопис Червоної калини. 1930. Ч. 6. С. 18.

724

Бош Е. Год борьбы. С. 27.

725

Рутченково — в те годы пригород Юзовки (Донецка).

726

Рассказ о почетном шахтере: Н. С. Хрущев в Донбассе. Сталино: Сталино-Донбасс, 1961. С. 36.

727

Гамарник Я. Воспоминания друзей и соратников. М.: Воениздат, 1978. С. 15.

728

Цит. по: Финкельштейн Ю. Е. Симон Петлюра. С. 429.

729

Антоненко-Давидович Б. Печатка. С. 79.

730

Паустовский К. Г. Повесть о жизни. С. 525–526.

731

Махно Н. И. Азбука анархиста. С. 85.

732

Вернадский В. И. Дневники 1917–1921. С. 229–230.

733

Солдатенко В. Георгий Пятаков. С. 164.

734

Солдатенко В. Георгий Пятаков. С. 164–166.

735

Дорошенко Д. Мої спомини про недавнє-минуле. С. 204.

736

Центральний державний архів вищих органів влади та управління України. Ф. 1063. Оп. 2. Спр. 2. Арк. 6.

737

Савченко В. А. Симон Петлюра. С. 130, 131.

738

См.: Приказ по Армии и Флоту от 05.05.1917 // Волох, Емельян Иванович [Электронный ресурс]. URL: ru.wikipedia.org.

739

Савченко В. А. Симон Петлюра. С. 140.

740

Тинченко Я. Перша Українсько-Більшовицька війна…

741

К собственно сечевым стрельцам-галичанам он отношения не имел.

742

Монкевич Б. Слідами новітніх запорожців: Похід Болбочана на Крим. Нью-Йорк: Накладом Товариства ім. полк. Петра Болбочана в Америці, 1956. С. 13.

743

Євген Коновалец та його доба. Мюнхен: Видання Фундації ім. Євгена Коновальца, 1974. С. 156.

744

Дарница — в то время поселок недалеко от Киева, на левом берегу Днепра.

745

Тинченко Я. Перша Українсько-Більшовицька війна…

746

Гончаренко А. Бій під Крутами // Бюлетень Союзу бувших українських вояків у Канаді. Торонто. 1962. Ч. 10, січень — березень. С. 7.

747

Гончаренко А. Бій під Крутами. С. 6, 7.

748

Антонов-Овсеенко В. А. Записки о Гражданской войне 1917–1918. Кн. 1. Т. 1. С. 178–179.

749

Берзин Р. И. Этапы строительства Красной армии // Этапы большого пути: Воспоминания о Гражданской войне. С. 107.

750

Моисеев С. И. Полк рабочей Москвы. М.: Воениздат, 1960. С. 21–22.

751

См.: Бойко О. Д. Бiй пiд Крутами: iсторiя вивчення // Український історичний журнал. 2008. № 2. С. 43–54.

752

Киевская мысль. 1918. 22 (9) марта.

753

Нова Рада. 1918. 24 (11) березня.

754

Дорошенко Д. Мої спомини про недавнє-минуле. С. 218.

755

Там же. С. 218, 219.

756

Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слiдча справа М. А. Муравйова. С. 123.

757

Там же. С. 241–242.

758

Там же. С. 132.

759

Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слiдча справа М. А. Муравйова. С. 132.

760

Шарий І. Січовики під Крутами // Січень 1918 року: документи, матеріали, дослідження, кіносценарій. Київ: Просвіта, 2008. С. 170.

761

Дубинский И., Шевчук Г. Червонное казачество. Киев: Политиздат Украины, 1977. С. 25.

762

Антонов-Овсеенко В. А. Записки о Гражданской войне 1917–1918. Кн. 1. Т. 1. С. 178, 179.

763

Гончаренко А. Бій під Крутами. С. 5.

764

Там же. С. 5.

765

Тинченко Я. Перша Українсько-Більшовицька війна…

766

Тинченко Я. Перша Українсько-Більшовицька війна…

767

Мазепа I. Україна в огнi й бурi революцїi. 1917–1921. Т. 1. С. 37.

768

Винниченко В. Вiдродження нацiї. Ч. 2. С. 260.

769

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 2. Т. 2. С. 172.

770

Мамонтов С. И. Походы и кони. М.: АСТ, 2018. С. 47–48.

771

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 436.

772

Сергеев С. М. Русская нация, или Рассказ об истории ее отсутствия. М.: Центрполиграф, 2017. С. 442–443.

773

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 2. Т. 2. С. 172.

774

В оригинале — «обсiла» (обсела).

775

Нова Рада. 1918. 11 (24) сiчня; Бiй пiд Крутами в национальнiй пам’яти: Збірник документів і матеріалів. Киïв: ДП НВЦ «Пріоритети», 2013. С. 43.

776

Гончаренко А. Бій під Крутами. С. 6.

777

Вернадский В. И. Дневники 1917–1921. С. 226.

778

Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слiдча справа М. А. Муравйова. С. 222.

779

Там же. С. 216.

780

Там же. С. 297–298.

781

Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слiдча справа М. А. Муравйова. С. 280–281.

782

Дорошенко Д. Мої спомини про недавнє-минуле. С. 225.

783

Ленин В. И. ПСС. Т. 50. С. 50.

784

Бош Е. Год борьбы. С. 110.

785

Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слiдча справа М. А. Муравйова. С. 222.

786

Там же. С. 217.

787

Там же. С. 106.

788

Винниченко В. Вiдродження нацiї. Ч. 2. С. 268.

789

Бош Е. Год борьбы. С. 117.

790

См. свидетельство участника боев за «Арсенал» — солдата 3-го авиационного парка Владимира Семеновича Сергеева. (Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слiдча справа М. А. Муравйова. С. 169.)

791

Цит. по: Михутина И. Украинский Брестский мир. С. 151.

792

Дорошенко Д. Мої спомини про недавнє-минуле. С. 216.

793

Там же. С. 217.

794

Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слiдча справа М. А. Муравйова. С. 170.

795

Там же.

796

Тинченко Я. Українські збройні сили… С. 141.

797

Тинченко Я. Українські збройні сили… С. 151.

798

Полк был назван в честь кошевого атамана Запорожской Сечи Костя Гордиенко, злейшего врага «москалей», который даже Мазепу считал слишком промосковским политиком.

799

Булгаков М. А. Белая гвардия. С. 15.

800

Тинченко Я. Белая гвардия Михаила Булгакова. Киев; Львов, 1997. Его точку зрения приняли и составители академического издания «Белой гвардии». См.: Булгаков М. А. Белая гвардия. С. 521.

801

С весны 1917 года упраздненную Февральской революцией полицию заменила милиция, которую первоначально формировали из добровольцев.

802

Савченко В. А. Симон Петлюра. С. 146.

803

Тинченко Я. Українські збройні сили… С. 139.

804

Монкевич Б. Дещо про співпрацю панцирних авт підчас оборони Київа в січні 1918 р. // Літопис Червоної калини. 1931. Ч. 6. С. 11.

805

В монографии Ярослава Тинченко Астафьев ошибочно назван генералом Остапурой-Степовым, хотя и генеральский чин, и новую фамилию он получит только полгода спустя, во времена гетманата Павла Скоропадского.

806

Цит. по: Тинченко Я. Українські збройні сили… С. 139.

807

Полетика Н. П. Виденное и пережитое. С. 89.

Правда, Полетика пишет, будто видел эти расстрелы 4 января 1918 года, хотя 4 января в Киеве еще не было уличных боев. А на Бибиковский бульвар повстанцы пробились только один раз — 17 января 1918 года.

808

Самокатчики — солдаты на велосипедах, особый вид мобильной пехоты, который существовал в годы Первой мировой войны.

809

Тинченко Я. Українські збройні сили… С. 154–155.

810

Тинченко Я. Українські збройні сили… С. 158.

811

Дорошенко Д. Мої спомини про недавнє-минуле. С. 218.

812

Тинченко Я. Українські збройні сили… С. 159.

813

Не считая одной сотни, которая сражалась вместе с отрядом Петлюры.

814

Могилянский Н. Трагедия Украины (из пережитого в Киеве в 1918 го- ду) // Волков С. В. 1918 год на Украине. М.: Центрполиграф, 2001. С. 28.

815

2-й курень (первый был блокирован арсенальцами в своих казармах).

816

Полк имени Ивана Богуна большей частью бездействовал, но отряд в 35 офицеров и 60 солдат сражался под стенами «Арсенала».

817

Пученков А. С. Украина и Крым в 1918 — начале 1919 года. С. 13.

818

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 439.

819

Там же. С. 441.

820

Тинченко Я. Перша Українсько-Більшовицька війна…

821

Тинченко Я. Українські збройні сили… С. 153.

822

Савченко В. А. Симон Петлюра. С. 148.

823

Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слiдча справа М. А. Муравйова. С. 171.

824

Тинченко Я. Українські збройні сили… С. 161.

825

Там же. С. 160.

826

Петрів В. М. Спомини з часів української революції (1917–1921).

827

Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слiдча справа М. А. Муравйова. С. 171.

828

Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слiдча справа М. А. Муравйова. С. 171–172.

829

Там же. С. 101–102.

830

Петрів В. М. Спомини з часів української революції (1917–1921).

831

Булдаков В. П. Хаос и этнос. С. 620.

832

Гофман М. Война упущенных возможностей. СПб.: Лимбус-Пресс, 2016. С. 6.

833

Федюшин О. С. Украинская революция. 1917–1918. С. 17.

834

Цит. по: там же. С. 20.

835

Гофман М. Война упущенных возможностей. С. 216.

836

Иоффе А. А. Брест-Литовск: Воспоминания // Новый мир. 1927. № 6. С. 137.

837

Здесь необходимо уточнение. В советской делегации было трое левых эсеров (А. А. Биценко, В. А. Карелин, С. Д. Мстиславский) и один беспартийный (Р. И. Сташков), однако большевики численно преобладали и руководили делегацией (сначала — А. А. Иоффе, затем — Л. Д. Троцкий).

838

Гофман М. Война упущенных возможностей. С. 185.

Этот исторический анекдот повторяет и Д. Г. Фокке, который был прикомандирован к советской делегации в качестве военного консультанта. См.: Фокке Д. Г. На сцене и за кулисами Брестской трагикомедии (мемуары участника Брест-Литовских мирных переговоров) // Архив русской революции. Берлин, 1930. Т. 20. С. 37–38.

839

См.: Уткин А. И. Забытая трагедия: Россия в первой мировой войне. Смоленск: Русич, 2000.

840

Фокке Д. Г. На сцене и за кулисами Брестской трагикомедии… С. 35.

841

Там же. С. 79.

842

Троцкий Л. Д. Моя жизнь: опыт автобиографии. М.: ПРОЗАиК, 2014. С. 303.

843

Там же. С. 312.

844

Там же. С. 312.

845

Известия. 1918. 26 января.

846

Гофман М. Война упущенных возможностей. С. 193.

847

Там же. С. 198.

848

Михутина И. Украинский Брестский мир. С. 83.

849

Гофман М. Война упущенных возможностей. С. 206.

850

Иоффе А. А. Брест-Литовск: Воспоминания. С. 143.

851

Ленин В. И. ПСС. Т. 35. С. 314.

852

Украинский общественный и политический деятель. Интересно, что он был племянником Василия Витальевича Шульгина.

853

Михутина И. Украинский Брестский мир. С. 108.

854

Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слiдча справа М. А. Муравйова. С. 310.

855

Там же. С. 311–312.

856

Там же. С. 82.

857

Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слiдча справа М. А. Муравйова. С. 208.

858

Там же. С. 71.

859

Там же. С. 237.

860

Шульгин В. В. Трест (история возникновения книги «Три столицы») // Три столицы. М.: Современник, 1991. С. 390.

861

Дорошенко Д. Мої спомини про недавнє-минуле. С. 220.

862

Винниченко В. Вiдродження нацiї. Ч. 2. С. 255.

863

Могилянский Н. Трагедия Украины (из пережитого в Киеве в 1918 году). С. 30.

864

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 438.

865

Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слiдча справа М. А. Муравйова. С. 118–119.

866

Эти цифры получены из свидетельских показаний М. Муравьева и Р. Берзина. См.: Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слiдча справа М. А. Муравйова. С. 155–157, 314.

867

Петрів В. М. Спомині з часів української революції (1917–1921).

868

Подробнее см.: Петрів В. М. Спомині з часів української революції (1917–1921).

869

Антонов-Овсеенко В. А. Записки о Гражданской войне 1917–1918. Кн. 1. Т. 1. С. 183.

870

Какурин Н. Е., Вацетис И. И. Гражданская война. 1918–1921. СПб.: Полигон, 2002. С. 46.

871

Генерал-майор Кирей после успеха при «Арсенале» был назначен начальником генерального штаба; действиями украинской артиллерии во время муравьевского штурма он, по всей видимости, не управлял.

872

Могилянский Н. Трагедия Украины (из пережитого в Киеве в 1918 году). С. 29.

873

Там же.

874

По происхождению грузин или аджарец. Вспомним, что еще в 1914-м многие грузины оказались на стороне украинцев, поддерживали их против русских.

875

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 438.

876

Примаков В. М. Борьба за Советскую власть на Украине. С. 189.

877

Эти бронепоезда создавались еще в разгар мировой войны и должны были использоваться против германских и австрийских войск.

878

Бош Е. Год борьбы. С. 117.

879

Взорвали только одну ферму (конструкцию моста), так что его довольно быстро удалось починить.

880

Полупанов А. Свобода или смерть! С. 69.

881

Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слiдча справа М. А. Муравйова. С. 310.

882

Примаков В. М. Борьба за Советскую власть на Украине. С. 189.

883

Дорошенко Д. Мої спомини про недавнє-минуле. С. 219.

884

Митрополит Вениамин (Федченков). На рубеже двух эпох.

885

Киевлянин. 1918. 25 февраля (10 марта).

886

Грушевський М. На переломі // На порозі нової України: Гадкі і мрії. Київ: Друкарня акц. т-ва «Петро Барський у Київі», 1918. С. 5.

887

Цит. по: Савченко В. А. Симон Петлюра. С. 160.

888

Шульгин В. В. Три столицы. С. 99.

889

Дорошенко Д. Мої спомини про недавнє-минуле. С. 219.

890

Интересно, что именно по этому пулеметчику, очевидно, и били пушки Полупанова в самом начале штурма. Судя по воспоминаниям бывшего матроса-черноморца, он так никогда и не узнал, что стрелял тогда по своим.

891

Цит. по: Савченко В. А. Авантюристы Гражданской войны. С. 54.

892

Там же. С. 54.

893

Там же.

894

Антонов-Овсеенко В. А. Записки о Гражданской войне: в 3 т. Т. 1. М.: Высш. воен. ред. совет, 1924. С. 156.

895

Цит. по: Михутина И. Украинский Брестский мир. С. 111.

896

Титов Ф. Памяти священномученика Владимира. URL: http://pravoslavye.org.ua/2005/05/posledniy_den_zhizni_mitropolita_vladimira_bogoyavlenskogo/.

897

Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слiдча справа М. А. Муравйова. С. 159.

898

Гончаренко И. Красногвардейский отряд Паровозостроительного завода. С. 197.

899

Там же.

900

Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слiдча справа М. А. Муравйова. С. 75.

901

Там же. С. 190.

902

Полупанов А. Свобода или смерть! С. 71.

903

Там же.

904

Там же. С. 73.

905

Так в источнике.

906

Полупанов А. Свобода или смерть! С. 78. Позднее большевики переименуют «Славу Украине!» в «Свободу или смерть!».

907

Антонов-Овсеенко В. А. Записки о Гражданской войне 1917–1918. Кн. 1. Т. 1. С. 184–185.

908

Гольденвейзер А. А. Из киевских воспоминаний. С. 24.

909

См.: Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слiдча справа М. А. Муравйова. С. 121.

910

Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слiдча справа М. А. Муравйова. С. 138.

911

Там же. С. 231.

912

Там же. С. 127.

913

Там же. С. 73.

914

Там же. С. 294.

915

Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слiдча справа М. А. Муравйова. С. 230.

916

Там же. С. 231.

917

В январе 1918 года Генеральный секретариат Центральной рады был переименован в народное правительство, а секретари стали народными министрами.

918

Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слiдча справа М. А. Муравйова. С. 262.

919

Там же. С. 251.

920

Там же. С. 259.

921

Там же. С. 251.

922

Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слiдча справа М. А. Муравйова. С. 115.

923

Антонов-Овсеенко В. А. Записки о Гражданской войне 1917–1918. Кн. 1. Т. 1. С. 154.

924

Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слiдча справа М. А. Муравйова. С. 52, 242.

925

Там же. С. 139.

926

Там же. С. 126.

927

Там же. С. 293.

928

Там же. С. 53.

929

Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слiдча справа М. А. Муравйова. С. 190.

930

Цит. по: Пученков А. С. Украина и Крым в 1918 — начале 1919 года. С. 14.

931

Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слiдча справа М. А. Муравйова. С. 238.

932

Там же. С. 293.

933

Дорошенко Д. Мої спомини про недавнє-минуле. С. 227.

934

Антонов-Овсеенко В. А. Записки о Гражданской войне 1917–1918. Кн. 1. Т. 1. С. 103.

935

Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слiдча справа М. А. Муравйова. С. 223.

936

Полетика Н. Виденное и пережитое. С. 115.

937

Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слiдча справа М. А. Муравйова. С. 161.

938

Там же. С. 112.

939

Там же.

940

Там же. С. 112–113.

941

Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революції 1917–1920 рр. Т. 2. С. 128.

942

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 443.

943

Дорошенко Д. Мої спомини про недавнє-минуле. С. 222.

944

В оригинале — «кацапчуки».

945

Дорошенко Д. Мої спомини про недавнє-минуле. С. 222.

946

Там же. С. 222–223.

947

Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слiдча справа М. А. Муравйова. С. 222.

948

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 563.

949

Зеньковский В. В. Пять месяцев у власти. С. 92.

950

Митрополит Вениамин (Федченков). На рубеже двух эпох.

951

Дорошенко Д. Мої спомини про недавнє-минуле. С. 223.

952

Впрочем, петлюровцы и солдаты из полка имени Богдана Хмельницкого одевались примерно так же.

953

Пученков А. С. Украина и Крым в 1918 — начале 1919 года. С. 16.

954

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 440.

955

Могилянский Н. Трагедия Украины (из пережитого в Киеве в 1918 году). С. 33.

956

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 442.

957

Вернадский В. И. Дневники 1917–1921. С. 60.

958

Там же. С. 54.

959

Там же. С. 58.

960

Корнилов В. В. Донецко-Криворожская республика: расстрелянная мечта. С. 231–232.

961

Там же. С. 231.

962

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 442.

963

Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слiдча справа М. А. Муравйова. С. 174.

964

Титов Ф. Памяти священномученика Владимира.

965

Титов Ф. Памяти священномученика Владимира.

966

Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слiдча справа М. А. Муравйова. С. 174.

967

См.: Титов Ф. Памяти священномученика Владимира.

968

Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слiдча справа М. А. Муравйова. С. 176.

969

Титов Ф. Памяти священномученика Владимира.

970

Комендант лавры тут же начал расследование, которое ничего не дало, если не считать анонимного письма, направленного Сергееву. В письме организатором убийства назван некий «сибиряк Чалый-Маршак», который жил в Никольской слободке. Его арестовали, однако монахи, видевшие убийц, в этом Чалом-Маршаке не опознали преступника. Видимо, это был ложный след. См.: Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слiдча справа М. А. Муравйова. С. 176–177.

971

Район Киева.

972

Середа М. Сторiнка з iсторiї визвольної боротьби (Памяти генералів Гандзюка і Сафоніва) // Літопис Червоної калини. 1931. Ч. 11. С. 17.

973

Середа М. Отаманщина: Отаман Біденко // Літопис Червоної калини. 1930. Ч. 6. С. 18.

974

Цит. по: Михутина И. Украинский Брестский мир. С. 77.

975

Людендорф Э. Мои воспоминания о войне 1914–1918 гг. М.: Вече, 2014. С. 501.

976

Вернадский В. И. Дневники 1917–1921. С. 229.

977

Троцкий Л. Д. Моя жизнь: опыт автобиографии. С. 310.

978

Михутина И. Украинский Брестский мир. С. 113.

979

Там же. С. 114.

980

Там же. С. 101.

981

Михутина И. Украинский Брестский мир. С. 120.

982

Там же.

983

Людендорф Э. Мои воспоминания о войне 1914–1918 гг. С. 501.

984

Гофман М. Война упущенных возможностей. С. 211.

985

Пученков А. С. Украина и Крым в 1918 — начале 1919 года. С. 15.

986

Бош Е. Год борьбы. С. 146.

987

Там же. С. 147.

988

Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слiдча справа М. А. Муравйова. С. 115.

989

Бош Е. Год борьбы. С. 143.

990

Антонов-Овсеенко В. А. Записки о Гражданской войне. 1917–1918. Кн. 1. Т. 2. С. 400.

991

Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слiдча справа М. А. Муравйова. С. 253.

992

Там же. С. 301.

993

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 2. Т. 2. С. 213.

994

Антонов-Овсеенко В. А. Записки о Гражданской войне. Кн. 1. Т. 2. С. 442.

995

Там же. С. 443.

996

Там же. С. 446.

997

Вернадский В. И. Дневники 1917–1921. С. 63.

998

Там же. С. 64.

999

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 445.

1000

Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слiдча справа М. А. Муравйова. С. 178.

1001

Бош Е. Год борьбы. С. 143.

1002

Там же. С. 150.

1003

Антонов-Овсеенко В. А. Записки о Гражданской войне 1917–1918. Кн. 1. Т. 2. С. 450.

1004

Якир И. Э. Воспоминания о Гражданской войне. М.: Воениздат, 1957. С. 17.

1005

К сожалению, именно показания Ленина или не сохранились в следственном деле, или до сих пор не рассекречены.

1006

Гриневич В. А., Гриневич Л. В. Слiдча справа М. А. Муравйова. С. 97.

1007

Вернадский В. И. Дневники 1917–1921. С. 29.

1008

Там же. С. 54.

1009

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 445–446.

1010

Петрів В. М. Спомини з часів української революції (1917–1921).

1011

Выделено разрядкой у Вернадского.

1012

Вернадский В. И. Дневники 1917–1921. С. 64.

1013

Австрийцы пытались проводить собственную политику на Украине. Так, они начали свое наступление на несколько дней позже немцев. Австрийское командование боялось обострения отношений с поляками, которые были крайне недовольны признанием Украины и опасались проукраинских, а значит, и антипольских мер имперского правительства в Галиции. Австрийцев беспокоило обещание отдать Украине Холмщину. Поэтому они не хотели оказывать Украине военную помощь прежде, чем решат эту территориальную проблему — точнее, откажутся от своих обязательств перед украинцами. Однако немцы не потерпели этого государственного саботажа и принудили австрийцев принять участие в оккупации.

1014

Якир И. Десять лет тому назад // Этапы большого пути: Воспоминания о Гражданской войне. С. 71.

1015

В резолюции II Всеукраинского съезда Советов говорилось: «В настоящее время мирный договор, насилием навязываемый германским империализмом Российской Федерации, формально прекращает федеративную связь Украины со всею Советской Федерацией. Украинская Народная Республика становится самостоятельной советской республикой. Но по существу отношения советских республик остаются прежними». См.: Съезды Советов в документах 1917–1936 гг.: в 3 т. М.: Госюриздат, I959–1965. Т. 2. С. 26.

1016

Продолжался конфликт между правительством советской Украины и большевиками Харькова и Донбасса. Последние при поддержке местных меньшевиков и создали в феврале 1918-го Донецко-Криворожскую республику. Власти новой республики объявили ее частью РСФСР и отделяли себя от советской Украины. Основа для такого отделения существовала, потому что города Донбасса и Екатеринославщины в самом деле были русскими. Но село оставалось в основном украинским, его интересы в новой республике не были представлены. На третьем областном съезде Советов рабочих и солдатских депутатов, где была провозглашена Донецко-Криворожская республика, не было представителей крестьян, самой многочисленной категории населения. Поэтому местные эсеры не признали создание республики легитимным, хотя фактически и приняли участие в ее недолгой жизни.

1017

Ленин В. И. ПСС. Т. 50. С. 50.

1018

Корнилов В. В. Донецко-Криворожская республика: расстрелянная мечта. С. 365.

1019

Антонов-Овсеенко В. А. Записки о Гражданской войне 1917–1918. Кн. 1. Т. 2. С. 426.

1020

Там же. С. 434.

1021

Там же. С. 424, 427.

1022

Гофман М. Война упущенных возможностей. С. 218.

1023

Какурин Н. Е., Вацетис И. И. Гражданская война. 1918–1921. С. 57.

1024

Гофман М. Война упущенных возможностей. С. 216–217.

1025

Дорошенко Д. Мої спомини про недавнє-минуле. С. 232, 233.

1026

Монкевич Б. Слідами новітніх запорожців. С. 86.

1027

Петрів В. М. Спомини з часів української революції (1917–1921).

1028

Монкевич Б. Слідами новітніх запорожців. С. 116.

1029

Булдаков В. П. Хаос и этнос. С. 723.

1030

Там же.

1031

Там же. С. 724; см. также: Зарубин А. Г., Зарубин В. Г. Без победителей: Из истории Гражданской войны в Крыму. Симферополь, 2008. С. 342–347; Красный террор в годы гражданской войны: по материалам Особой следственной комиссии по расследованию злодеяний большевиков. — London, 1992. С. 200–202.

1032

Булдаков В. П. Хаос и этнос. С. 795.

1033

Петрів В. М. Спомини з часів української революції (1917–1921).

1034

Петрів В. М. Спомини з часів української революції (1917–1921).

1035

Там же.

1036

Там же.

1037

Федюшин О. С. Украинская революция. 1917–1918. С. 132.

1038

Петрів В. М. Спомини з часів української революції (1917–1921).

1039

Куприн А. И. Листригоны // Собр. соч.: в 6 т. Т. 4. С. 509.

1040

Пученков А. С. Украина и Крым в 1918 — начале 1919 года. С. 134.

1041

Мандельштам Н. Я. Воспоминания. М.: Вагриус, 2006. С. 133.

1042

Чуковская Л. К. Записки об Анне Ахматовой. Т. 1. С. 83.

1043

Примаков В. М. Борьба за Советскую власть на Украине. С. 191.

1044

Булдаков В. П. Хаос и этнос. С. 656–657.

1045

Федюшин О. С. Украинская революция. 1917–1918. С. 62.

1046

Федюшин О. С. Украинская революция. 1917–1918. С. 62.

1047

Булдаков В. П. Хаос и этнос. С. 657; Робiтнича газета. 1918. 13 березня.

1048

Винниченко В. Вiдродження нацiї. Ч. 2. С. 290.

1049

Там же. С. 293.

1050

Чикаленко Є. Щоденник (1918–1919). С. 54.

1051

Чикаленко Є. Щоденник (1918–1919). С. 54–55.

1052

Там же. С. 59.

1053

Федюшин О. С. Украинская революция. 1917–1918. С. 80.

1054

Вернадский В. И. Дневники 1917–1921. С. 74–75.

1055

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 449.

1056

Федюшин О. С. Украинская революция. 1917–1918. С. 123.

1057

Там же. С. 76.

1058

Федюшин О. С. Украинская революция. 1917–1918. С. 123.

1059

Гай-Нижник П. П. Викрадення банкіра А. Доброго в квітні 1918 року (реконструкція та аналіз подій) // Наукові записки: збірник наукових праць. Сер. педагогічні та історичні науки. Вип. СХХ (120). Киïв: Вид-во НПУ ім. М. П. Драгоманова, 2014. С. 215.

1060

Его полное имя Филипп Альфонс Мумм фон Шварценштайн.

1061

Федюшин О. С. Украинская революция. 1917–1918. С. 82.

1062

Пученков А. С. Украина и Крым в 1918 — начале 1919 года. С. 42.

1063

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 454.

1064

Вернадский В. И. Дневники 1917–1921. С. 65.

1065

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 458.

1066

Чикаленко Є. Щоденник (1918–1919). С. 55.

1067

Федюшин О. С. Украинская революция. 1917–1918. С. 88.

1068

Это был тот самый Михаил Ткаченко, что еще в 1914 году рыдал, узнав о победах русской армии.

1069

Гай-Нижник П. П. Викрадення банкіра А. Доброго в квітні 1918 року. С. 221.

1070

Там же. С. 217–218.

1071

Там же. С. 220.

1072

См.: Гольденвейзер А. А. Из киевских воспоминаний. С. 35.

Не разбиравшийся в немецких чинах Алексей Гольденвейзер принял майора за фельдфебеля.

1073

Гольденвейзер А. А. Из киевских воспоминаний. С. 35.

1074

Полный текст «Грамоты» Скоропадского неоднократно публиковался. Сейчас каждый может найти его в интернете. См.: Грамота ко всему украинскому народу. URL: http://cn.archives.gov.ua/expos/temat/ independ/4.html.

1075

Винниченко В. Вiдродження нацiї. Ч. 3. С. 18.

1076

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 465.

1077

Любовець О. М. Всеукраїнський союз земельних власників у політичній системі гетьманату П. Скоропадського // Український історичний журнал. 2008. Вип. 4. C. 63.

1078

Левитский В. М. Борьба на юге. 1923 г. // Пученков А. С. Украина и Крым в 1918 — начале 1919 года. С. 45–46.

1079

Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революції 1917–1920 рр. Т. 3. С. 9.

1080

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 406.

1081

Людендорф Э. Мои воспоминания о войне 1914–1918 гг. С. 564.

1082

Федюшин О. С. Украинская революция. 1917–1918. С. 93.

1083

Паустовский К. Г. Повесть о жизни. С. 64.

1084

Кольцов М. Петлюровщина. Пг., 1921. С. 10; Пученков А. С. Украина и Крым в 1918 — начале 1919 года. С. 22.

1085

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 134.

1086

Шкловский В. Б. Сентиментальное путешествие. М.: Новости, 1990. С. 166.

1087

Булдаков В. П. Хаос и этнос. С. 751.

1088

Книппер О. Л. — Чехова М. П. Переписка: в 2 т. Т. 1. 1899–1927. М.: НЛО, 2017. С. 621.

1089

Там же. С. 626–627.

1090

Хаммер А. Мой век — двадцатый. Пути и встречи / авториз. пер. с англ. Г. Салливан. М.: Прогресс, 1988. С. 65.

1091

Так их назвал Арманд Хаммер, американский предприниматель, приехавший заниматься бизнесом в большевистской России.

1092

Паустовский К. Г. Повесть о жизни. С. 591.

1093

Вертинский А. Н. Дорогой длинною… С. 110–111.

1094

Пученков А. С. Украина и Крым в 1918 — начале 1919 года. С. 68.

1095

Шкловский В. Б. Сентиментальное путешествие. С. 166.

1096

Игренев Г. Екатеринославские воспоминания. Август 1918 — июнь 1919 гг. // Архив русской революции. Берлин, 1922. Т. 3. С. 234.

1097

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 131.

1098

Там же. С. 715.

1099

Там же. С. 630.

1100

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 610.

1101

Булгаков М. А. Белая гвардия. С. 33.

1102

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 630.

1103

Там же.

1104

Падение гетманата в декабре 1918-го, приход к власти сначала петлюровцев, а затем большевиков освободили трудящихся от «гнета капитала». В результате рабочие лишились нормального заработка и оказались в полной нищете. По свидетельству большевика (!) Андрея Полупанова, весной 1919-го на зарплату рабочего Варшавской верфи (Киев) можно было купить несколько коробков спичек. Правда, советская власть обеспечила рабочего еще особым хлебным пайком — 1/4 фунта хлеба в день. Четверть фунта — это сто граммов.

См.: Полупанов А. Свобода или смерть! С. 142–143.

1105

Булдаков В. П. Хаос и этнос. С. 795.

1106

Там же. С. 734; см. также: Мусаев В. А. Первые русские общественные и политические организации в независимой Финляндии (1918 — начало 1919 гг.) // Россия и Финляндия: проблемы взаимовосприятия. XVII–XX вв. М., 2006. С. 295, 296.

1107

Булдаков В. П. Хаос и этнос. С. 678.

1108

Булдаков В. П. Хаос и этнос. С. 678.

1109

Там же. С. 681.

1110

Там же. С. 749.

1111

Там же.

1112

Там же. С. 732.

1113

Это тем более удивительно, что молокане были убежденными пацифистами, отказывались служить в армии и вообще брать в руки оружие. Прежде даже под угрозой царской каторги они не изменяли своей вере. Но революционная «весна народов» заставила воевать даже пацифистов-молокан.

1114

Желающие могут заглянуть в монографию московского историка, главного научного сотрудника Института российской истории РАН Владимира Булдакова. См.: Булдаков В. П. Хаос и этнос. С. 683, 690.

1115

Булдаков В. П. Хаос и этнос. С. 79.

1116

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 2. Т. 3. С. 577–578.

1117

Булгаков М. А. Белая гвардия. С. 52.

1118

Вернадский Г. В. Пермь — Москва — Киев // Новый журнал. Нью-Йорк. 1971. Т. 104. С. 186.

1119

Вернадский В. И. Дневники 1917–1921. С. 65.

1120

Митрополит Вениамин (Федченков). На рубеже двух эпох.

1121

Киевлянин. 1918. 25 февраля (10 марта).

1122

Киевлянин. 1918. 25 февраля (10 марта).

1123

Вернадский В. И. Дневники 1917–1921. С. 72.

1124

Позднее участники организации вербовали новых агентов, давая им уже не буквенные псевдонимы.

1125

Пученков А. С. Украина и Крым в 1918 — начале 1919 года. С. 38; см. также: Дневник П. Н. Милюкова. 1918–1921. М., 2004. С. 179.

1126

Мандельштам Н. Я. Вторая книга. С. 78.

1127

Паустовский К. Г. Повесть о жизни. С. 602, 604.

1128

Пученков А. С. Украина и Крым в 1918 — начале 1919 года. С. 65.

1129

Дорошенко Д. Мої спомини про недавнє-минуле. С. 287.

1130

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 105–106.

1131

Державний вiстник. 1918. 11 липня; Пученков А. С. Украина и Крым в 1918 — начале 1919 года. С. 57.

1132

В статусе имперской провинции Воеводство Сербия просуществовало с 1849 по 1860 годы, а затем власть над этими землями вернули венгерской короне. Однако остался титул Великого воеводы Сербского Воеводства, который до распада Дунайской монархии принадлежал австрийскому императору и венгерскому королю.

1133

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 657.

1134

Бялосинская Н., Панченко Н. Косой дождь // Нарбут В. Стихотворения. М.: Современник, 1990. С. 9.

1135

Там же. С. 10.

1136

Нарбут В. Вий.

1137

Нарбут В. Отъезд.

1138

Цит. по: Сказочные иллюстрации: Г. И. Нарбут. URL: https://litobozrenie.com/2017/11/skazochny-e-illyustratsii-g-i-narbut/.

1139

Цит. по: Сказочные иллюстрации: Г. И. Нарбут. URL: https://litobozrenie.com/2017/11/skazochny-e-illyustratsii-g-i-narbut/.

1140

Там же.

1141

По самой распространенной версии это стилизованное изображение атакующего сокола. Сокол-сапсан бросается на свою добычу сверху, хвост и наполовину сложенные крылья и образуют трезубец.

1142

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 721.

1143

Вернадский В. И. Дневники 1917–1921. С. 82.

1144

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 158.

1145

Зеньковский В. В. Пять месяцев у власти. С. 79.

1146

Вернадский В. И. Дневники 1917–1921. С. 92.

1147

Министром тогда был великий востоковед Сергей Федорович Ольденбург.

1148

Вернадский В. И. Дневники 1917–1921. С. 95.

1149

Там же. С. 95–96.

1150

Там же. С. 105.

1151

Вернадский В. И. Дневники 1917–1921. С. 147.

1152

Там же. С. 72.

1153

Аксенов Г. Вернадский. М.: Молодая гвардия, 2015. С. 8.

1154

Вернадский В. И. Дневники 1917–1921. С. 98.

1155

Дорошенко Д. Мої спомини про недавнє-минуле. С. 360.

1156

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 470.

1157

Там же. С. 566.

1158

Там же. С. 525.

1159

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 164–165.

1160

Там же. С. 165.

1161

Там же. С. 669.

1162

Вернадский В. И. Дневники 1917–1921. С. 96.

1163

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 669–670.

1164

Там же. С. 694.

1165

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 691.

1166

Там же. С. 687–691.

1167

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 417.

1168

Митрополит Вениамин (Федченков). На рубеже двух эпох.

1169

Митрополит Евлогий (Георгиевский). Путь моей жизни. С. 287.

1170

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 708.

1171

Зеньковский В. В. Пять месяцев у власти. С. 97.

1172

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 478.

1173

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 66.

1174

Там же. С. 487.

1175

См.: Кистяковский Б. В защиту права (Интеллигенция и правосознание) // Вехи. М., 1909. С. 122–149.

1176

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 487–488.

1177

Там же. С. 155–156.

1178

Там же. С. 719.

1179

Скоропадский П. Мои воспоминания. С. 178.

1180

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 720.

1181

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 750.

1182

Соответствующим образом он подбирал и сотрудников. Одним из департаментов Министерства у Бутенко заведовал Андрей Макаренко, который будет в числе организаторов знаменитого петлюровского восстания осенью 1918 года и войдет в состав Директории вместе с Петлюрой и Винниченко.

1183

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 157–158.

1184

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 721.

1185

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 904.

1186

Там же. С. 163–164.

1187

Там же.

1188

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 572.

1189

Савченко В. А. Павло Скоропадський — останній гетьман України. Харків: Фоліо, 2008. С. 41–42.

1190

Там же. С. 182.

1191

Полетика Н. П. Виденное и пережитое. С. 134.

1192

Дорошенко Д. Мої спомини про недавнє-минуле. С. 246.

1193

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 619.

1194

Скоропадский П. Спогади. С. 48.

1195

Там же. С. 183.

1196

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 573.

1197

Скоропадский П. Спогади. С. 233.

1198

Там же. С. 184, 233.

1199

Дорошенко Д. Мої спомини про недавнє-минуле. С. 253.

1200

Пученков А. С. Украина и Крым в 1918 — начале 1919 года. С. 53.

1201

Винниченко В. Вiдродження нацiї. Ч. 3. С. 16.

1202

Паустовский К. Г. Повесть о жизни. С. 590–591.

1203

Федюшин О. С. Украинская революция. 1917–1918. С. 97.

1204

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 697.

1205

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 79.

1206

Вернадский В. И. Дневники 1917–1921. С. 116.

1207

Там же. С. 86.

1208

Там же. С. 85.

1209

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 160.

1210

Петрів В. М. Спомини з часів української революції (1917–1921).

1211

Булгаков М. А. Белая гвардия. С. 40.

1212

Федюшин О. С. Украинская революция. 1917–1918. С. 97–98.

1213

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 619.

1214

Мандельштам Н. Я. Вторая книга. С. 78.

1215

Огiенко I. Українська культура. Коротка iстория культурного життя українського народа. Київ: Вид-во книгарнi Череповського, 1918. С. 239.

1216

В истории он более известен под своим иноческим именем (после Гражданской войны примет постриг) Илларион. Илларион (Огиенко) посвятит жизнь украинизации церковной службы и переводу Священного Писания на украинский язык.

1217

Панас Мирний (П. Я. Рудченко). Зібрання творів: у 7 т. Київ: Наукова думка, 1968–1971. Т. 7. С. 278.

1218

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 431.

1219

Там же.

1220

Там же.

1221

Відродження. 1918. 13 (26) грудня.

1222

Мазепа I. Большевизм i окупацiя України. С. 64.

1223

См.: Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 432.

1224

Там же. С. 176.

1225

Булгаков М. А. Белая гвардия. С. 79, 113, 114.

1226

Николка у Булгакова говорит, что на Украине не может быть слова «кит», потому что киты на Украине не водятся. А в России всего много, есть и киты (в Белом море). Однако пингвинов в России нет, равно как нет и кенгуру, а слова есть. Что до китов и котов, то по-украински кот будет кiт (кошка — кiшка), а кит — это кит (по-русски читается примерно как «кыт»).

1227

Булгаков М. А. Дни Турбиных: пьеса // Собр. соч.: в 10 т. Т. 4. М.: Голос, 1997. С. 336.

1228

Шкловский В. Сентиментальное путешествие. С. 172.

1229

Шульгин В. В. Три столицы. С. 203, 204, 205.

1230

Там же. С. 205.

1231

Шульгин В. В. Три столицы. С. 206, 207.

1232

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 498.

1233

Булгаков М. А. Белая гвардия. С. 38–39.

1234

Со временем Одрина возглавил и пытался наладить медико-санитарную службу у Петлюры, восстановившего Украинскую Народную Республику, активно украинизировал военную медицину.

1235

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 451.

1236

Вернадский В. И. Дневники 1917–1921. С. 119.

1237

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 417.

1238

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 2. Т. 3. С. 382.

1239

Зеньковский В. В. Пять месяцев у власти. С. 160.

1240

Там же. С. 128.

1241

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 2. Т. 3. С. 382.

1242

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 569.

1243

Антонов-Овсеенко В. А. Записки о Гражданской войне. Кн. 1. Т. 2. С. 459.

1244

Вернадский В. И. Дневники 1917–1921. С. 82.

1245

Солдатенко В. Ф. Гражданская война в Украине. 1917–1920 гг. С. 218; Документы о разгроме германских оккупантов на Украине в 1918 году. М.: Эксмо, 2018. С. 142–143.

1246

Примаков В. М. Борьба за Советскую власть на Украине. С. 192.

1247

Корнилов В. В. Донецко-Криворожская республика: расстрелянная мечта. С. 273.

1248

Аршинов П. История махновского движения. Берлин: Изд. «Группы Русских Анархистов в Германии», 1923. С. 55.

1249

Булгаков М. А. Белая гвардия. С. 55–56, 57.

1250

См.: Марков С. Звенигородско-таращанское восстание против германских интервентов // Исторический журнал. 1942. № 1–2. C. 75–76.

1251

Марков С. Звенигородско-таращанское восстание против германских интервентов. C. 76.

1252

Солдатенко В. Ф. Гражданская война в Украине. 1917–1920 гг. С. 225.

1253

Федюшин О. С. Украинская революция. 1917–1918. С. 145.

1254

Примаков В. М. Борьба за Советскую власть на Украине. С. 192.

1255

При этом украинские исследователи от Павла Христюка до Валерия Солдатенко считают, что немцы сильно занизили свои потери. См.: Солдатенко В. Ф. Гражданская война в Украине. 1917–1920 гг. С. 219; Христюк П. Замітки і матеріали до історії української революції 1917–1920 рр. Т. 3. С. 127.

Согласно подсчетам современных российских исследователей, Германия и Австро-Венгрия потеряли на пространстве бывшего Восточного фронта не менее 70 000 человек. Но это данные за очень большой период (с декабря 1917 по ноябрь 1918) и в них включены потери и под Псковом и Нарвой, и в Белоруссии. См.: Ланник Л. В. Цена победы: к вопросу о потерях германской армии на Востоке в 1918 году // Труды III Головинских чтений. Сб. статей. СПб: Скрипториум, 2013. С. 13.

1256

Аршинов П. История махновского движения. С. 48.

1257

Махно Н. И. Азбука анархиста. С. 349–350.

1258

Махно Н. И. Азбука анархиста. С. 349–350.

1259

Возможно, в тексте опечатка и речь на самом деле идет об адъютанте Махно Александре Лепетченко.

1260

Белаш А. В., Белаш В. Ф. Дороги Нестора Махно. С. 56.

1261

Махно Н. И. Азбука анархиста. С. 457.

1262

Там же. С. 422.

1263

Там же. С. 343.

1264

Голованов В. Нестор Махно. М.: Молодая гвардия, 2008. С. 139; см. также: Экспедиция Л. Б. Каменева для продвижения продгрузов к Москве // Пролетарская революция. 1925. № 6. С. 136.

1265

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 636–637.

1266

Солдатенко В. Ф. Гражданская война в Украине. 1917–1920 гг. С. 221.

1267

Там же. С. 215–216.

1268

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 702.

1269

Там же. С. 726.

1270

Булгаков М. А. Белая гвардия. С. 55.

1271

Антонов-Овсеенко В. А. Записки о Гражданской войне. 1918–1919. Кн. 2. Т. 3. С. 17.

1272

Митрополит Евлогий (Георгиевский). Путь моей жизни. С. 288.

1273

Винниченко В. Вiдродження нацiї. Ч. 3. С. 61–62.

1274

Савченко В. А. Симон Петлюра. С. 192.

1275

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 117.

1276

Державний вістник. 1918. 16 листопада.

1277

Евген Коновалец был в Императорской и королевской армии только фендриком, то есть прапорщиком. В марте 1918-го курень сечевых стрельцов развернули в полк. В апреле военный министр Жуковский не только утвердил Коновальца в должности командира полка, но и присвоил ему «ранг» (звание) полковника. Полковником Евген Коновалец и останется до конца жизни. А погибнет он спустя двадцать лет и один месяц. 23 мая 1938 года советский агент Павел Судоплатов подарит ему коробку конфет, в которую будет вмонтирована бомба.

1278

Великий князь Александр Михайлович. Книга воспоминаний. URL: http://militera.lib.ru/memo/russian/a-m/05.html.

1279

Вернадский В. И. Дневники 1917–1921. С. 66–67.

1280

Название происходит от формы. Ее австрийцы сшили для украинцев из самого дешевого серого сукна.

1281

В августе 1918 года сечевых стрельцов возродили, сформировав из них Особый отряд, который и расквартировали под Белой Церковью.

1282

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 539–540.

1283

Там же. С. 541.

1284

Там же. С. 538.

1285

Там же. С. 750.

1286

Скоропадский П. Спогади. С. 177.

1287

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 676.

1288

Айрапетов О. Р. Участие Российской империи в Первой мировой войне (1914–1917). 1916. Сверхнапряжение. М.: Кучково поле, 2015. С. 73.

1289

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 678.

1290

Понятие «сердюки» историческое. Так называлась наемная пехота, которую гетман Мазепа сформировал на рубеже XVII–XVIII веков. В Украинской державе пытались исторические традиции возрождать.

1291

Булгаков М. А. Белая гвардия. С. 149.

1292

Винниченко В. Вiдродження нацiї. Ч. 3. С. 90. (По другим данным, еще меньше: 900 или даже 870 человек; см.: Савченко В. А. Симон Петлюра. С. 204.)

1293

Там же. С. 112, 113.

1294

Цит. по: Винниченко В. Вiдродження нацiї. Ч. 3. С. 114.

1295

Скоропадский П. Спогади. С.136–137.

1296

При этом гетманцы не могли ничего добиться у тех же селян. На все вопросы им отвечали: «Нема…» См.: Гуль Р. Б. Киевская эпопея (ноябрь — декабрь 1918 г.) // Булгаков М. А. Белая гвардия. М.: Ладомир, Наука. С. 349.

1297

Відродження. 1918. 7 (20) грудня.

1298

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 119.

1299

Булгаков М. А. Белая гвардия. С. 109–110.

1300

Булгаков М. А. Белая гвардия. С. 103.

1301

Там же. С. 39.

1302

Пученков А. С. Украина и Крым в 1918 — начале 1919 года. С. 168; Дружинин. Последние дни гетманской власти // Донская волна. 1919. № 7 (35). С. 11.

1303

Антонов-Овсеенко В. А. Записки о Гражданской войне. 1918–1919. Кн. 2. Т. 3. С. 150–151.

1304

Скоропадский П. Спогади. С. 313.

1305

Гуль Р. Б. Киевская эпопея (ноябрь — декабрь 1918 г.). С. 344.

1306

Там же. С. 345.

1307

Там же.

1308

Гуль Р. Б. Киевская эпопея (ноябрь — декабрь 1918 г.). С. 347.

1309

Там же. С. 350.

1310

Там же.

1311

Какурин Н. Е. Как сражалась революция: в 2 т. 2-е изд., уточн. М.: Политиздат, 1990. Т. 2. 1919–1920. С. 79.

1312

Шульгин В. В. 1919 год. Т. 1. С. 80.

1313

Там же. С. 89.

1314

Волков С. В. Трагедия русского офицерства. М.: Центрполиграф, 2002. С. 75–76. В Крыму тогда у власти находилось второе Крымское краевое правительство, союзное Добровольческой армии, в котором министрами были члены ЦК кадетской партии Владимир Набоков, Максим Винавер, а премьер-министром — Соломон Крым, тоже кадет.

1315

Паустовский К. Г. Повесть о жизни. С. 608.

1316

Булгаков без глянца. СПб.: Амфора, 2010. С. 154.

1317

Гуль Р. Б. Киевская эпопея (ноябрь — декабрь 1918 г.). С. 353.

1318

Антонов-Овсеенко В. А. Записки о Гражданской войне. 1918–1919. Кн. 2. Т. 3. С. 146.

1319

Винниченко В. Вiдродження нацiї. Ч. 3. С. 121.

1320

Гуль Р. Б. Киевская эпопея (ноябрь — декабрь 1918 г.). С. 355.

1321

Эренбург И. Г. Люди, годы, жизнь. Т. 1. С. 299.

1322

Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год. С. 124.

1323

Речь идет о Русской добровольческой Северной армии, позднее сменившей ряд названий (Северный корпус и др.) и в конце концов переформированной в Северо-Западную армию.

1324

Гуль Р. Б. Киевская эпопея (ноябрь — декабрь 1918 г.). С. 351.

1325

Малышев И. Номах: Искры большого пожара: роман. СПб.: Лимбус Пресс; Изд-во К. Тублина, 2018. С. 151.

1326

Відродження. 1918. 6 (19) грудня.

1327

Булгаков М. А. Белая гвардия. С. 364–365.

1328

Булгаков М. А. Из романа «Алый мах».

1329

Булгаков М. А. Из романа «Алый мах». С. 22.

1330

Вернадский В. И. Дневники 1917–1921. С. 77.

1331

Булгаков М. А. Белая гвардия. С. 144–145.

1332

Там же. С. 215.

1333

Тинченко Я. Белая гвардия Михаила Булгакова. Киев; Львов: Місіонер, 1997. С. 54.

1334

Булгаков М. А. Белая гвардия. С. 213.

1335

Булгаков М. А. Белая гвардия. С. 196.

1336

Там же. С. 57.

1337

Булгаков М. А. Белая гвардия. С. 57.

1338

Дело А. В. Булгакова нашли в фондах Государственного архива административных фондов Свердловской области журналист и краевед Инна Гладкова и директор архива Татьяна Трофимова. См.: Гладкова И. 25 екатеринбургских тайн. Екатеринбург: Уральское изд-во, 2003. С. 214–215.

1339

Паустовский К. Г. Повесть о жизни. С. 628.

1340

Нова Рада. 1918. 8 (21) грудня.

1341

Грациози А. Большевики и крестьяне на Украине, 1918–1919 годы: очерк о большевизмах, национал-социализмах и крестьянских движениях. М.: АИРО-XX, 1997. С. 94.

1342

Нова Рада. 1918. 8 (21) грудня.

1343

Бармин А. Г. Соколы Троцкого. М.: Современник, 1997. С. 33.

1344

Голованов В. Нестор Махно. С. 92.

1345

Игренев Г. Екатеринославские воспоминания. С. 236.

1346

Петлюра С. Главный атаман: в плену несбыточных надежд. С. 29.

1347

Паустовский К. Г. Повесть о жизни. С. 629.

1348

Нова Рада. 1918. 5 (18) грудня.

1349

Савченко В. А. Симон Петлюра. С. 236.

1350

См.: Зеньковский В. В. Пять месяцев у власти. С. 267–268.

1351

Митрополит Евлогий (Георгиевский). Путь моей жизни. С. 292.

1352

Відродження. 1918. 7 (20) грудня.

1353

Цит. по: Шарый А., Шимов Я. Корни и корона. Очерки об Австро-Венгрии: судьба империи. М.: КоЛибри, 2011. С. 350.

1354

Лозинський М. Галичина в рр. 1918–1920. С. 27.

1355

Лозинський М. Галичина в рр. 1918–1920. С. 39–40.

1356

См.: Зі зброєю і без жертв. URL: http://m.tyzhden.ua/Publication/3745.

1357

Крип’якевіч І. Історичні проходи по Львові. Львів: Каменяр, 1991. С. 76.

1358

Курдидик А. Мій райдужний перший // День. 2010. 12 листопада. № 207.

1359

Грицкевич А. П. Борьба за Украину, 1917–1921. С. 168.

1360

Нагаєвський І. Історія Української держави двадцятого століття. Рим, 1989. С. 184.

1361

Лозинський М. Галичина в рр. 1918–1920. С. 50.

1362

Речь о ветеранах польского легиона, созданного Пилсудским для борьбы против России.

1363

Грицкевич А. П. Борьба за Украину, 1917–1921. С. 168.

1364

Тарнавский не участвовал в ноябрьских боях за Львов, потому что был тогда в Германии. Начал пробираться на Украину, но был схвачен поляками и отправлен в концентрационный лагерь. В январе 1919-го сбежал и добрался до Галиции, где сразу попал на командную должность — руководить оперативной группой «Восток». Отличился во время организованного генералом Грековым июньского контрнаступления против поляков (Чертковский прорыв), а в июле 1919-го стал командующим Галицкой армией.

1365

Михаил Омельянович-Павленко получил генеральский чин при гетмане Скоропадском, и это был именно чин генерал-хорунжего. Александр Греков стал генерал-майором еще на службе Русской императорской армии, в 1916 году.

1366

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 3. Т. 4. С. 441, 442.

1367

Книга погромов. Погромы на Украине, в Белоруссии и европейской части России в период Гражданской войны 1918–1922 гг.: сб. документов. М.: РОССПЭН, 2007. С. 13.

1368

Там же.

1369

Там же. С. 14.

1370

Составители «Книги погромов» ошибочно приписали эти слова и сам погром Николаю (Миколе) Палиенко, бывшему поручику русской армии, в начале 1919-го — сотнику армии УНР. Николай был личностью колоритной, а его участие в погроме прекрасно вписалось бы в историю антисемитизма на Украине и в Европе, ведь в 1943–1944-м он стал штурмбаннфюрером в дивизии СС «Галичина». Он погиб в знаменитом сражении под Бродами, где советскими войсками была уничтожена большая часть этой украинской эсэсовской дивизии. Однако зимой 1919-го Николай Палиенко сражался на другом фронте — воевал с поляками в Галиции. Погром в Житомире начал брат Николая, Александр Палиенко, чья биография до сих пор мало исследована.

1371

Сами евреи также не были едины в вопросе о создании еврейских дружин. Так, влиятельная еврейская партия Поалей Цион (партия рабочих-сионистов) противилась созданию таких отрядов — будто бы это могло озлобить всех врагов евреев и спровоцировать погромы.

1372

Книга погромов. С. 23.

1373

Книга погромов. С. 23.

1374

Там же. С. 24.

1375

Там же. С. 25.

1376

Там же. С. 27.

1377

Книга погромов. С. 28.

1378

Децимация — казнь каждого десятого в воинском подразделении.

1379

Булгаков М. А. Белая гвардия. С. 107.

1380

Книга погромов. С. 34.

1381

Там же.

1382

Книга погромов. С. 38.

1383

Книга погромов. С. 42.

1384

Там же.

1385

При имени батько Ангела читатели наверняка вспомнят колоритный образ, созданный Анатолием Папановым в фильме «Адъютант его превосходительства». Он имеет мало общего с действительностью. Герой Папанова — бородатый русский мужик, жестокий, неграмотный, но умный и хитрый. Настоящий батько Ангел был еще совсем молодым человеком. Ему пошел только двадцать второй год, был он этническим украинцем, врагом не только «жидов», но и «москалей».

1386

Резник — человек, занимающийся ритуальным убоем скота.

1387

Рассказ о ее злоключениях записала некая Хася Карпиравская. См.: Книга погромов. С. 94–95.

1388

Книга погромов. С. 94–98.

1389

Середа М. Отаманщина: Отаман Семесенко // Літопис Червоної калини. 1930. Ч. 4. С. 12.

1390

Там же. С. 13.

1391

Книга погромов. С. 51.

1392

Там же. С. 53.

1393

Там же.

1394

Книга погромов. С. 54.

1395

Там же. С. 70–79.

1396

Булдаков В. П. Хаос и этнос. С. 105.

1397

Там же.

1398

Там же. С. 97.

1399

Войтоловский Л. Н. Всходил кровавый Марс: по следам войны. С. 194.

1400

Грациози А. Большевики и крестьяне на Украине, 1918–1919 годы. С. 171.

1401

Махно Н. И. Азбука анархиста. С. 352.

1402

Именно разведки, а не контрразведки. Вопреки известному мифу, контрразведку у Махно создал вовсе не Задов, а Черняк. См.: Голованов В. Нестор Махно. С. 130, 133.

1403

Зиньковский В. Правда о Зиньковском-Задове Льве Николаевиче, анархисте, чекисте. Геленджик, 1999. С. 50–51.

1404

Багрицкий Э. Дума про Опанаса.

1405

Мамонтов С. Походы и кони. С. 115–116.

1406

Пришвин М. М. Дневники. 1918–1919. М., 1994. С. 329. Запись от 15 ноября 1919.

1407

Голованов В. Нестор Махно. С. 97.

1408

Рощин Н. Я. Парижский дневник. М: ИМЛИ РАН, 2015. С. 196, 197.

1409

Цит. по: Антонов-Овсеенко В. А. Записки о Гражданской войне. 1919. Кн. 3. Т. 4. С. 171, 172, 173.

1410

Солженицын А. И. Двести лет вместе. Ч. 2. М.: Русский путь, 2002. С. 145.

1411

Впрочем, в источниках можно найти и свидетельство личного антисемитизма самого Махно. Большевик Владимир Затонский в своих воспоминаниях упоминает телефонный разговор с Махно, состоявшийся в августе 1919 года. Батько якобы «обещал всех „жидов и коммунистов“ перерезать <…>, вообще, [Махно] говорил очень в высоком „штиле“, странно совмещая революционно-анархические термины с жаргоном „Союза Русского народа“». См.: Затонский В. П. Водоворот (Из прошлого) // Этапы большого пути: Воспоминания о Гражданской войне. С. 177.

1412

Антонов-Овсеенко В. А. Записки о Гражданской войне. 1919. Кн. 2. Т. 3. С. 291.

1413

Там же. С. 311.

1414

Книга погромов. С. 226.

1415

Петлюра С. Главный атаман: в плену несбыточных надежд. С. 28.

1416

Там же.

1417

Середа М. Отаманщина: Отаман Семесенко. С. 13.

1418

Гуль Р. Б. Киевская эпопея (ноябрь — декабрь 1918 г.). С. 366.

1419

Антонов-Овсеенко В. А. Записки о Гражданской войне. 1918–1919. Кн. 2. Т. 3. С. 21.

1420

Там же. С. 17–18.

1421

Якир И. Э. Воспоминания о Гражданской войне. С. 10.

1422

Там же. С. 10–11.

1423

Витт де Д. Чеченская конная дивизия. 1919 год // Звезда. 2005. № 10. С. 133.

1424

Кольцов М. Китайские будни // Фрадкин В. Дело Кольцова. URL: https://biography.wikireading.ru/138922.

1425

Неизданный В. Г. Короленко: в 2 т. Т. 2. Дневники и записные книжки 1919–1921. М.: Пашков дом, 2013. С. 126.

1426

Савченко В. А. Симон Петлюра. С. 217.

1427

Антонов-Овсеенко В. А. Записки о Гражданской войне. 1918–1919. Кн. 2. Т. 3. С. 37.

1428

Савченко В. А. Симон Петлюра. С. 223.

1429

Антонов-Овсеенко В. А. Записки о Гражданской войне. 1918–1919. Кн. 2. Т. 3. С. 65.

1430

Винниченко В. Вiдродження нацiї. Ч. 3. С. 253.

1431

Антонов-Овсеенко В. А. Записки о Гражданской войне. 1918–1919. Кн. 2. Т. 3. С. 365.

1432

Дукельский С. С. ЧК на Украине. Chalidze Publications and Canadian Institute of Ukrainian Studies, 1989. С. 7.

1433

Судьба других членов Директории сложилась так. Опанас Андриевский поддержал один из неудачных заговоров против Петлюры (апрель 1919-го) и в мае 1919-го вышел из состава Директории. Позднее эмигрировал в Чехословакию. Федор Швец и Андрей Макаренко в ноябре 1919-го были отправлены за границу с дипломатическими поручениями, их недолгая карьера дипломатов плавно перетекла в эмиграцию. Евген Петрушевич, введенный в состав Директории после «злуки» (объединения) УНР с Западно-Украинской Народной Республикой, вышел из нее уже в июне 1919-го.

1434

К. Паустовский. Повесть о жизни. С. 640.

1435

Солдатенко В. Ф. Гражданская война в Украине. 1917–1920 гг. С. 283.

1436

Винниченко В. Вiдродження нацiї. Ч. 3. С. 293.

1437

Мандельштам Н. Я. Вторая книга. С. 20.

1438

Грациози А. Большевики и крестьяне на Украине, 1918–1919 годы. С. 100.

1439

В советской историографии антикоммунистические крестьянские восстания называли «кулацкими мятежами», но это был не научный термин, а политический ярлык. «Кулаками» в таком случае называли не одних лишь мужиков-«мироедов», промышлявших ростовщичеством, и даже не богатых крестьян, а вообще всех крестьян, что посмели выступить против большевистской власти.

1440

Грациози А. Большевики и крестьяне на Украине, 1918–1919 годы. С. 117.

1441

Винниченко В. Вiдродження нацiї. Ч. 3. С. 310.

1442

Грациози А. Большевики и крестьяне на Украине, 1918–1919 годы. С. 119.

1443

Затонский В. П. Водоворот (Из прошлого). С. 161.

1444

Винниченко В. Вiдродження нацiї. Ч. 3. С. 319.

1445

По происхождению Шлихтер был немцем из Полтавской губернии.

1446

Шлихтер А. Г. Борьба за хлеб на Украине в 1919 году // Лiтопис революцiї. 1928. № 2 (29). С. 96–135.

1447

Деятельность наркомпрода Украины была одобрена и III Всеукраинским съездом Советов. Съезд принял специальную резолюцию, «где украинскому Наркомпроду приказывалось направлять в Россию насколько возможно большую часть из накопленного продовольствия» (Грациози А. Большевики и крестьяне на Украине, 1918–1919 годы. С. 108).

1448

Винниченко В. Вiдродження нацiї. Ч. 3. С. 221–222.

1449

Там же. С. 337.

1450

Урал и Сибирь оставались еще под властью Колчака.

1451

Грациози А. Большевики и крестьяне на Украине, 1918–1919 годы. С. 107–108.

1452

Цит. по: Савченко В. А. Измена «батьки» Махно и «железная метла» Л. Д. Троцкого (Причины и следствия махновского мятежа 1919 г.) // История СССР. 1990. № 2. С. 77.

1453

Антонов-Овсеенко В. А. Записки о Гражданской войне. 1919. Кн. 3. Т. 4. С. 244.

1454

Там же. С. 253.

1455

Антонов-Овсеенко В. А. Записки о Гражданской войне. 1919. Кн. 3. Т. 4. С. 457.

1456

Там же. С. 421.

1457

Неизданный В. Г. Короленко: в 2 т. Т. 2. С. 65.

1458

Там же. С. 64.

1459

Червоний прапор. 1919. 1 мая.

1460

Винниченко В. Вiдродження нацiї. Ч. 3. С. 317.

1461

События, описанные Цветаевой, относятся к сентябрю 1918 года. Новый декрет о продразверстке еще не принят, однако с мая 1918-го действовали декреты ВЦИК и СНК республики «О монополии хлебной торговли», «О предоставлении народному комиссару чрезвычайных полномочий по борьбе с деревенской буржуазией, укрывающей хлебные запасы и спекулирующей ими». Это означало фактически введение «продовольственной диктатуры», узаконенный грабеж крестьянских хозяйств.

1462

Цветаева М. И. Вольный проезд // Собр. соч.: в 7 т. Т.4. Воспоминания о современниках. Дневниковая проза. М.: Эллис Лак, 1994. С. 436.

1463

Цветаева М. И. Вольный проезд. С. 436.

1464

К. Ц. Типы Гойи (из воспоминаний о 1919 г.) // На чужой стороне: историко-литературные сборники / под ред. С. П. Мельгунова. № IX. Берлин — Прага, 1925. С. 106.

1465

К. Ц. Типы Гойи (из воспоминаний о 1919 г.) С. 106–107.

1466

Пайпс Р. Русская революция: в 3 кн. Кн. 3. Россия под большевиками. 1918–1924. URL: http://yakov.works/libr_min/16_p/ay/ps_43.htm.

1467

Бунин И. А. Красный гимн // Полн. собр. соч.: в 13 т. Т. 8. С. 279.

1468

Там же. С. 280.

1469

Бунин И. А. Красный гимн. С. 280, 281.

1470

Книга погромов. С. 237.

1471

Голованов В. Нестор Махно. С. 172.

1472

Книга погромов. С. 786.

1473

Книга погромов. С. 229.

1474

Грациози А. Большевики и крестьяне на Украине, 1918–1919 годы. С. 116.

1475

Шкуро А. Г. Гражданская война в России: Записки белого партизана. М.: ACT; Транзиткнига, 2004. С. 221.

1476

Ландау Г. А. Революционные идеи в еврейской общественности // Россия и евреи. Париж: YMСA-Press, 1978. С. 117–118; Солженицын А. И. Двести лет вместе. Ч. 2. С. 132–133.

1477

Грациози А. Большевики и крестьяне на Украине, 1918–1919 годы. С. 117.

1478

Вернадский В. И. Дневники 1917–1921. С. 134.

1479

Лацис (Судрабс) [М.И]. Чрезвычайные комиссии по борьбе с контрреволюцией. М.: Госиздат, 1921. С. 8.

1480

Цит. по: Мельгунов С. П. Красный террор в России. М.: Вече, 2017. С. 127.

1481

Мандельштам О. Э. Как по улицам Киева-Вия…

1482

Мандельштам Н. Я. Вторая книга. С. 22.

1483

Рапопорт Ю. К. Киев под большевиками // Шульгин В. В. 1919 год. Т. 1. С. 407.

1484

Там же. С. 398, 399.

1485

Мандельштам Н. Я. Вторая книга. С. 22.

1486

Мельгунов С. П. Красный террор в России. С. 139.

1487

Неизданный В. Г. Короленко: в 3 т. Т. 1. С. 35.

1488

Будницкий О. Евреи и ВЧК (1917–1921) // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории. 2012. № 9. С. 135.

1489

Неизданный В. Г. Короленко: в 3 т. Т. 1. С. 78.

1490

Общераспространенное определение большевистских начальников в мемуарах, записках, дневниках не большевиков.

1491

Неизданный В. Г. Короленко: в 3 т. Т. 1. С. 68.

1492

Киянская О. И., Фельдман Д. М. Очерки истории русской советской литературы и журналистики 1920–1930-х годов: Портреты и скандалы. М.: Форум, 2015. С. 293.

1493

Там же.

1494

Киянская О. И., Фельдман Д. М. Очерки истории русской советской литературы и журналистики 1920–1930-х годов. С. 292.

1495

Там же. С. 291–292.

1496

Сейчас на территории Липецкой области.

1497

Цветаева М. И. Вольный проезд. С. 439, 440.

1498

Цветаева М. И. Вольный проезд. С. 445.

1499

Там же. С. 446.

1500

Читатель спросит: а как же Сергей Яковлевич Эфрон, муж Марины Ивановны? Он-то был наполовину евреем. На самом деле отец Сергея, еврей из Ковно Яков Эфрон еще в молодости покинул родину ради учебы в Москве, затем оставил учебу ради революции и вступил в народническую организацию «Земля и воля», а позднее оставил даже веру предков ради любви к Елизавете Дурново. Он сознательно разорвал все связи с еврейской общиной и со всей еврейской нацией. Его детей, в том числе и среднего сына — Сергея Яковлевича — уже никак нельзя считать евреями. Внук, Георгий Эфрон (Мур), дойдет едва ли не до антисемитских высказываний в своем дневнике.

1501

Шкуро А. Г. Гражданская война в России: Записки белого партизана. С. 221.

1502

Вернадский В. И. Дневники 1917–1921. С. 139.

1503

Затонский В. П. Водоворот (Из прошлого). С. 156.

1504

Бабель И. Э. Конармия: рассказы, пьесы. М.: АСТ, 2002. С. 34.

1505

Затонский В. П. Водоворот (Из прошлого). С. 164.

1506

Антонов-Овсеенко В. А. Записки о Гражданской войне. 1919. Кн. 3. Т. 4. С. 262–263.

1507

Примаков В. М. Борьба за Советскую власть на Украине. С. 201.

1508

См.: Антонов-Овсеенко В. А. Записки о Гражданской войне. 1919. Кн. 3. Т. 4. С. 283.

1509

Цит. по: Антонов-Овсеенко В. А. Записки о Гражданской войне. 1919. Кн. 3. Т. 4. С. 284.

1510

Там же. С. 266, 267.

1511

Вожаки и лидеры Смуты. 1918–1922 гг. Библиографические материалы. М.: АИРО-XXI, 2017. С. 351.

1512

Антонов-Овсеенко В. А. Записки о Гражданской войне. 1919. Кн. 3. Т. 4. С. 438.

1513

Вожаки и лидеры Смуты. 1918–1922 гг. С. 351.

1514

В источниках встречаются и другие имена этого атамана: Николай Григорьев, Матвей Григорьев, — однако советские (М. Е. Раковский, Л. И. Любаров) и современные украинские историки (В. А. Савченко) давно изучили этот вопрос и установили, какое из его имен настоящее.

1515

Шульгин В. В. 1919 год. Т. 1. С. 227.

1516

Грациози А. Большевики и крестьяне на Украине, 1918–1919 годы. С. 121.

1517

Савченко В. А. Авантюристы Гражданской войны. С. 103.

1518

Антонов-Овсеенко В. А. Записки о Гражданской войне. 1919. Кн. 3. Т.4. С. 473.

1519

Там же. С. 338.

1520

Там же. С. 339.

1521

Савченко В. А. Авантюристы Гражданской войны. С. 117.

1522

Интересно, что люди, лично знавшие Григорьева, описывают его как человека с монголоидными чертами лица. Украинские интеллектуалы, вслед за польскими и французскими, еще до революции корили русских якобы «монгольским» происхождением. Но один из самых отъявленных русофобов на Украине по иронии судьбы оказался с монголоидной примесью.

1523

Голованов В. Нестор Махно. С. 177.

1524

Антонов-Овсеенко В. А. Записки о Гражданской войне. 1919. Кн. 3. Т. 4. С. 431.

1525

Примаков В. М. Борьба за Советскую власть на Украине. С. 202.

1526

Голованов В. Нестор Махно. С. 168.

1527

Там же. С. 169.

1528

Затонский В. П. Водоворот (Из прошлого). С. 168.

1529

Савченко В. А. Симон Петлюра. С. 284–287.

1530

Там же. С. 293.

1531

Антонов-Овсеенко В. А. Записки о Гражданской войне. 1919. Кн. 3. Т. 4. С. 547.

1532

Нагаєвський І. Історія Української держави двадцятого століття. С. 303.

1533

Книга погромов. С. 224–225.

1534

См.: История Гражданской войны в СССР: в 5 т. М.: Госполитиздат, 1935–1958. Т. 4. Март 1919 — февраль 1920. С. 116–117.

1535

Какурин Н. Е. Как сражалась революция. Т. 2. С. 144.

1536

Какурин Н. Е. Как сражалась революция. Т. 2. С. 144.

1537

Затонский В. П. Водоворот (Из прошлого). С. 177.

1538

Там же.

1539

Там же.

1540

Егоров А. И. Разгром Деникина. М.: Вече, 2017. С. 168.

1541

Врангель П. Н. Записки. Ноябрь 1916 г. — ноябрь 1920 г.: в 2 т. Минск: Харвест, 2003. Т. 1. С. 251.

1542

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 3. Т. 5. С. 487–488.

1543

Какурин Н. Е. Как сражалась революция. Т. 2. С. 222–223.

1544

Троцкий Л. Д. Как вооружалась революция. М.: Высш. воен. ред. совет, 1924. Т. 2. Кн. 1. Тысяча девятьсот девятнадцатый год. С. 302.

1545

Бондаренко В. Легенды Белого дела. М.: Молодая гвардия, 2017. С. 205.

1546

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 3. Т. 5. С. 646.

1547

Омельянович-Павленко М. Спогади командарма (1917–1920). Київ: Темпора, 2007. С. 191, 192.

1548

Пученков А. С. Национальная политика генерала Деникина (весна 1918 —весна 1920 г.). М.: Научно-политическая книга, 2016. С. 66–67.

1549

Пученков А. С. Национальная политика генерала Деникина (весна 1918 — весна 1920 г.). С. 60.

1550

Сулея В. Юзеф Пилсудский. М.: Летний сад, 2009. С. 251.

1551

Кирденцов Г. Л. У ворот Петрограда (1919–1920). М.: Кучково поле, 2016. С. 45.

1552

Пученков А. С. Национальная политика генерала Деникина (весна 1918 — весна 1920 г.) С. 113.

1553

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 3. Т. 4. С. 27.

1554

Цит. по: Пученков А. С. Национальная политика генерала Деникина (весна 1918 — весна 1920 г.). С. 93.

1555

Пученков А. С. Национальная политика генерала Деникина (весна 1918 — весна 1920 г.). С. 85.

1556

10 апреля Деникин все же встретился с председателем правительства Горской республики Пшемахо Коцевым, но их переговоры окончились безрезультатно.

1557

Витт де Д. Чеченская конная дивизия. 1919 год. С. 147.

1558

Там же. С. 147.

1559

Командный состав Чеченской конной дивизии формировался из русских.

1560

См.: Гражданская война в России: Оборона Крыма. М.: ACT; СПб.: Terra Fantastica, 2003.

1561

Врангель П. Н. Записки. Ноябрь 1916 г. — ноябрь 1920 г. Т. 1. С. 267.

1562

Полян П. М. Вайнахи в эпоху российского междувластия. 1917–1922 гг. // Вайнахи и имперская власть: Проблема Чечни и Ингушетии во внутренней политике России и СССР (начало XIX — середина XX в.). М.: РОССПЭН, 2011. С. 277.

1563

Власов А. А. О бронепоездах Добровольческой армии. URL: http://ava.telenet.dn.ua/bookshelf/Belye_bronepoezda/02-vlasov-gl_12.html.

1564

Дроздов К. С. Политика украинизации в Центральном Черноземье, 1923–1933 гг. С. 89; Васильев И. Ю. Украинское национальное движение и украинизация на Кубани в 1917–1932 гг. Краснодар, 2010. С. 17, 19.

1565

См.: Шкуро А. Г. Гражданская война в России: Записки белого партизана. С. 213.

1566

Кравс А. За українську справу: Спомини про ІІІ. корпус У. Г. А. після переходу за Збруч. Львів: Червона калина, 1937. С. 68.

1567

Затем «малорусский язык» допустят для младших школ.

1568

Пученков А. С. Национальная политика генерала Деникина (весна 1918 — весна 1920 г.). С. 213.

1569

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 3. Т. 5. С. 530.

1570

Деникин А. И. Кто спас Советскую власть от гибели? // Деникин А. И. Путь русского офицера. С. 610.

1571

К населению Малороссии // Новая Россiя. 1919. 14 августа.

1572

Шульгин В. В. Тени, которые проходят. СПб.: Нестор-История, 2012. С. 147.

1573

Неизданный В. Г. Короленко: в 3 т. Т. 3. Публицистика 1919–1921. М.: Пашков дом, 2012. С. 57.

1574

Там же. С. 57.

1575

Шкуро А. Г. Гражданская война в России: Записки белого партизана. С. 220.

1576

История Гражданской войны в СССР. Т. 4. С. 231.

1577

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 3. Т. 5. С. 518.

1578

Киевская жизнь. 1919. 29 августа; см. также: Пученков А. С. Национальная политика генерала Деникина (весна 1918 — весна 1920 г.). С. 205.

1579

Примаков В. М. Борьба за Советскую власть на Украине. С. 182.

1580

Польско-советская война 1919–1920: (Ранее не опубликованные документы и материалы). М., 1994. Ч. 1. С. 96.

1581

Пученков А. С. Национальная политика генерала Деникина (весна 1918 — весна 1920 г.). С. 212–213.

1582

Один из самых ярких примеров — так называемая Пашковская или Пашковецкая республика в Проскуровском уезде. Местные крестьяне никому не подчинялись, никому не платили податей, не давали провианта и фуража ни белым, ни красным, ни петлюровцам. Осенью 1919-го они даже воевали против правительства УНР. Только весной 1920-го эти пашковские анархисты проявили национальную сознательность и выставили против большевиков курень (батальон) в 400 штыков. В бою под Снитковом они отбили четыре атаки буденновцев. Сражались в буквальном смысле до последнего патрона и все погибли под саблями Первой конной. См.: Омельянович-Павленко М. Спогади командарма (1917–1920). С. 446.

1583

Грицкевич А. П. Борьба за Украину, 1917–1921. С. 280.

1584

Шульгин В. В. Украинствующие и мы! Белград: Изд. Н. З. Рыбинскаго, 1939. С. 1.

1585

Польско-советская война 1919–1920 гг. Ч.1. С. 30, 31; Солдатенко В. Ф. Гражданская война в Украине. 1917–1920. С. 425.

1586

Кравс А. За українську справу. С. 28.

1587

Омельянович-Павленко М. Спогади командарма (1917–1920). С. 214–215.

1588

Гайдар А. В дни поражений и побед // Собр. соч.: в 3 т. Т. 3. М.: Правда, 1986. С. 58, 59.

1589

Верига В. Визвольні змагання в Україні 1914–1923 рр.: у 2 т. Львів, 1998. Т. 2. С. 149; Пученков А. С. Национальная политика генерала Деникина (весна 1918 — весна 1920 г.). С. 203.

1590

Цит. по: Солдатенко В. Ф. Гражданская война в Украине. 1917–1920 гг. С. 365–366.

1591

Там же.

1592

Бондаренко В. Легенды Белого дела. С. 197.

1593

Волков-Муромцев Н. В. Юность; От Вязьмы до Феодосии (1902–1920) / предисл. А. И. Солженицына. Paris: YMCA-Press, 1983. С. 299.

1594

Нагаєвський І. Історія Української держави двадцятого століття. С. 313.

1595

Шульгин В. В. 1919 год. Т. 2. С. 164.

1596

Омельянович-Павленко М. Спогади командарма (1917–1920). С. 196.

1597

Кравс А. За українську справу. С. 46.

1598

Солдатенко В. Ф. Гражданская война в Украине. 1917–1920. С. 373.

1599

Омельянович-Павленко стал командиром гвардейских гренадер в июле 1917-го, когда приставка «лейб» была уже отменена как «монархическая».

1600

Кравс А. За українську справу. С. 47.

1601

Пученков А. С. Национальная политика генерала Деникина (весна 1918 — весна 1920 г.). С. 207–208.

1602

Бондаренко В. Легенды Белого дела. С. 149; см. также: Штейфон Б. А. Кризис добровольчества. Белград, 1928. URL: http://militera.lib.ru/memo/russian/shteifon_ba/index.html.

1603

Бондаренко В. Легенды Белого дела. С. 157.

1604

Там же. С. 156.

1605

Там же. С. 150.

1606

Гайдар А. В дни поражений и побед. С. 41.

1607

Витт де Д. Чеченская конная дивизия. 1919 год. С. 159.

1608

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 3. Т. 5. С. 647.

1609

Солдатенко В. Ф. Гражданская война в Украине. 1917–1920. С. 411.

1610

Вернадский ехал в Таганрог, в ставку Деникина. Он хотел убедить начальство не уничтожать Украинскую академию наук. Но пока он ехал, пока возвращался, белые начали отступать, так что проблема решилась сама собой.

1611

Левицький К. Великий зрив. Львів, 1931. С. 134–135.

1612

Солдатенко В. Ф. Гражданская война в Украине. 1917–1920. С. 417.

1613

Нагаєвський І. Історія Української держави двадцятого століття. С. 322.

1614

И Удовиченко, и Тютюнник — петлюровцы, их положение, как мы помним, было несколько лучше.

1615

Омельянович-Павленко М. Спогади командарма (1917–1920). С. 263.

1616

Нагаєвський І. Історія Української держави двадцятого століття. С. 322.

1617

Там же.

1618

Там же. С. 323; Солдатенко В. Ф. Гражданская война в Украине. 1917–1920. С. 414.

1619

Нагаєвський І. Історія Української держави двадцятого століття. С. 473–474.

1620

Дукельский С. ЧК на Украине. С. 13.

1621

Судьба Галицкой армии драматична. В январе 1920-го она сначала будет вести переговоры с Антантой, а затем перейдет на сторону большевиков и получит новое имя: Червонная Украинская Галицкая армия. Жизнь под властью большевиков не понравится галичанам, особенно их шокируют воинственное безбожие и ненависть к священникам — галичане оставались людьми консервативными и религиозными. В апреле 1920-го во время наступления польской армии и армии Петлюры на Киев «червонные» галичане совершат свой последний переход — бросят большевиков и перейдут под власть Петлюры.

1622

Омельянович-Павленко М. Спогади командарма (1917–1920). С. 246.

1623

Польско-советская война 1919–1920 гг. Ч. 1. С. 96.

1624

Винниченко В. Мiж двох сил: драма на чотирі дії. Київ; Відень, 1919.

1625

Троцкий Л. Д. Киев в руках польских панов! URL: https://www.marxists.org/russkij/trotsky/magister/trotl784.html.

1626

Там же.

1627

Затонский В. П. Водоворот (Из прошлого). С. 159.

1628

Цит. по: Борисёнок Е. Ю. Концепции «украинизации» и их реализация в национальной политике в государствах восточноевропейского региона (1918–1941 гг.). Л. 197.

1629

См.: Ленин В. И. ПСС. Т. 40. С. 42, 45‒46.

1630

Там же. Т. 39. С. 334, 335.

1631

Восьмая конференция РКП(б). Декабрь 1919 г. М., 1934. С. 84.

1632

Подстрочный перевод: Или пан, или пропал, / Дважды не умереть. / А ну-ка, ребята, к оружию!

1633

Примаков В. М. «Червонцы» // Этапы большого пути: Воспоминания о Гражданской войне. С. 223.

1634

Сталин И. В. Сочинения. Т. 5. М.: ОГИЗ; Госполитиздат, 1947. С. 48–49.

1635

Мандельштам Н. Я. Вторая книга. С. 78.

1636

Борисёнок Е. Ю. Концепции «украинизации» и их реализация в национальной политике в государствах восточноевропейского региона (1918–1941 гг.). Л. 190.

1637

Омельянович-Павленко М. Спогади командарма (1917–1920). С. 259.

1638

О службе Козыря-Зирки в Чрезвычайке Екатеринослава писал на страницах львовского историко-литературного журнала «Летопись Червоной калины» подполковник Михайло Середа (см.: Середа М. Отаманщина: Отаман Козир-Зірка // Літопис Червоної каліни. 1930. № 11. С. 13). Документальных подтверждений этому нет, хотя и вовсе невероятным это не кажется, если вспомнить, что в 1920-е в ОГПУ служил Лев Задов, который был не менее одиозен для советской власти, чем Козырь-Зирка.

1639

Термин не мой, а украинского писателя Валерьяна Пидмогильного, автора первого украинского городского романа «Мiсто» («Город»).

1640

Варламов А. Михаил Булгаков. М.: Молодая гвардия, 2012. С. 437–438.

1641

Варламов А. Михаил Булгаков. С. 438.

1642

Там же. С. 440.

1643

Там же. С. 441.

Content

Сергей Беляков
ВЕСНА НАРОДОВ
Русские и украинцы между Булгаковым и Петлюрой

Часть I. Зима Украина и украинцы накануне Первой мировой войны

Опасный юбилей

1

2

3

4

5

Дедушка Киев

1

2

Русские в Киеве: от Булгакова до Вертинского

1

2

За двумя зайцами

1

2

Леся Украинка

100 лет украинской литературы

«Ненужность» русской литературы

«Любить Украину до глубины кармана»

Была ли Украина колонией?

1

2

Как наживают врагов

1

2

Та самая Галичина

1

2

Заклятые друзья и соседи

1

2

Украина под австрийским знаменем

1

2

Михаил Грушевский

Часть II. Метель. Битва за Галицию

Война объявлена

Первая песня сечевых стрельцов

Союз освобождения Украины

Русская армия в Галиции

Русская армия во Львове

1

2

Русская партия в нерусской стране

Москвофилы старые и новые

Русские деньги для русской партии

Дело Ивана Калиты

«Мы все черносотенцы»

Штык и крест

1

2

Самый главный украинец

Конец русского Львова

1

2

3

Конец москвофилов

P. S.

Часть III. Ледоход. Украинская революция 1917 года

Спящий великан

1

2

3

4

Пробуждение

1

2

Весна народов

Украинская весна

«Ненависть к России господствовала над всем»

Украинцы против русских

1

2

Русские против украинцев

1

2

Русское контрнаступление

Разгром второго украинского полка

Разгром первого украинского полка

Рада без влады

Часть IV. Половодье. Война русских и украинских революционеров

Мнимый союзник

Сахарный большевик

Украинская Народная Республика

География Винниченко

Красные против жовто-блакитных

Националист № 1

1

2

Первые выстрелы

Забытый полководец

Наполеон, Нерон или Дон Кихот?

Муравьевская армия

Дорога на Киев

Самоликвидация украинской армии

Гайдамаки красные и черные

1

2

3

600 «спартанцев» в истории и в легенде

1

2

Кто будет Родину защищать?

Битва русских с украинцами?

1

2

3

Герои «Арсенала»

1

2

Мужество и гибель красной гвардии

«Арсенал» сражается и капитулирует

1

2

3

P. S.

Drang nach Osten

Плюнуть Троцкому в лицо

Штурм

1

2

3

Пир победителей

Украинская беда

Русская беда

1

2

P. S.

Хлебный мир — das Brotfrieden

Конец армии, гибель героя

1

2

3

Часть V. Каштаны цветут. Держава гетмана Скоропадского

Дорогие и любимые оккупанты

Поход на Крым

Гибель эскадры

Последний месяц демократии, или Неудавшийся брак хуторянки с генералом

Новая держава рождается в цирке

Украинское изобилие

Тихая гавань

Русский манифест

Держава и присяга

1

2

Гимн и флаг

1

2

Люди Украинской державы: художник Нарбут

Люди Украинской державы: министр Василенко

Люди Украинской державы: академик Вернадский

Люди Украинской державы: гетман Скоропадский

Царь ненастоящий

Русский украинец

Вода и масло

«Что нам в них не нравится?»

Часть VI. Дождь и гром. Петлюровщина

Повстання

Батько Махно

Германия проигрывает войну

Закат гетманата

Бумажное войско

«Откуда взялась эта страшная армия?»

Не белая и не гвардия

1

2

Горе побежденным

1

2

Образ врага

P. S. История о том, как Шариков расстрелял Булгакова

Марш крестьянской революции, или Петлюра на белом коне

Листопадова революция

Польский орел и его орлята

Соборная Украина

«И стала тьма…»

Батьки-атаманы

«Мы за душой пришли»

Безыдейный национализм

1

2

Часть VII. Восточный ветер. Борьба за Украину в 1919 году

Смело, товарищи, в ногу!

1

2

3

Украинская катастрофа

Украина без украинцев

«И разграблю я сто городов…»

«Власть в руках невежественных „испанцев“»

Имя Розы

1

Мальвина Ивановна

«Да здравствует советская незалежная Украина!»

Атаман, который захотел стать гетманом

Большевики теряют Украину

Мертвый угол

Россия единая и неделимая

«Ничему не научились»

Маньяки единства

Последний шанс

Флаги над Киевом

В кольце врагов

Тиф

Последние залпы

Театр как жизнь и жизнь как театр

Петлюровцы строят советскую Украину

Дух Петлюры

Библиография

Фотографии

Примечания