Дорогожицкая Маргарита Сергеевна

Стихия страха

Дорогожицкая Маргарита Сергеевна

Стихия страха

Глава 1. Хризокола. 948 год от Великого Акта

Только важность груза могла заставить меня встать до рассвета и отправиться в порт встречать корабль. В Кльечи пришла осень, вялая и промозглая, какая и положена портовому городу. Я куталась в соболиный мех, не обращая внимания на недоуменные взгляды встречающих корабль горожан, одетых настолько легко, что при одном взгляде на них меня брала оторопь. Легкомысленная девица, что высматривала в утреннем тумане знакомые лица на корабле, вдруг сорвала с плеч шелковую накидку и замахала ей в воздухе, пытаясь привлечь чье-то внимание. Ее голые белые плечи заставили меня поежиться и уткнуть замерзший нос в теплый воротник. Терпеть не могу холод, ветер, сырость и… море.

Корабль выплыл наконец из тумана важной серой птицей, засуетились матросы, кидая швартовые, береговая стража деловито готовила сходни, отстраняя самых нетерпеливых встречающих. Демон! Могла и не торопиться, все равно еще будут досматривать груз и заполнять бумаги. Я глубоко вдохнула соленый воздух и направилась к причалу, размышляя, что должно быть переплатила. Но лучше ведь перестраховаться, чем потом локти кусать. Таможенники досматривали груз не слишком внимательно, а уж личные вещи прибывших и вовсе не смотрели.

Бледное напряженное лицо господина Изхази мелькнуло среди вяло тянувшихся к выходу пассажиров. Надеюсь, у него все получилось, слишком много я вложила в это предприятие. При мысли о том, что денег почти не осталось, а еще предстоят расходы на свадьбу, у меня заныл затылок. Встретившись глазами с капитаном корабля, вопросительно склонила голову и получила утвердительный кивок в ответ. Выдохнула с облегчением, наблюдая, как спускается на берег первый пассажир, и двинулась навстречу.

— Остановить высадку! — раздался позади меня окрик, и я с досады чуть не выругалась, оборачиваясь.

Отвратительно бодрый инквизитор торопливо проталкивался сквозь толпу, за ним угрюмо плелись стражники и капитан Лунтико. Последний был зол как собака и явно с похмелья.

— Будет проведен дополнительный досмотр личных вещей пассажиров и груза! — инквизитор обратился к таможенному чиновнику, тот равнодушно пожал плечами и кивнул. Капитан корабля засуетился и принялся возмущаться, на что получил холодный вопрос красавчика о наличии на судне запрещенных Церковью книг.

Я сцепила зубы от злости, встретившись с торжествующим взглядом инквизитора. Он даже не удосужился со мной поздороваться. Интересно, ему не холодно в этой дурацкой мантии? Презрительно улыбнулась и демонстративно достала механические часы гарлегской работы, стоившие дороже десятка его мантий, показывая, что тороплюсь. Два стражника вместе с таможенниками начали тщательно досматривать пассажиров, выворачивая содержимое сумок и перетряхивая дорожные кофры. Неужели будут проводить личный досмотр?

Светловолосый господин с брутальным шрамом на щеке стал громко возмущаться, требуя оградить его жену, невзрачную худенькую девушку, от подобных унизительных мер досмотра. К моему удивлению, инквизитор странно изменился в лице и поторопился на борт. После секундного замешательства и узнавания, они обнялись как давние друзья, а потом Кысей кивнул стражнику, и тот отпустил пару без досмотра. Забавно, надо будет разузнать…

Затаив дыхание, я следила, как досматривали маленького толстяка, постоянно утирающего нервный пот со лба. Когда хмурый таможенник махнул рукой, разрешая ему спуститься с корабля, я выдохнула слишком шумно. Инквизитор поймал мой напряженный взгляд, прищурился задумчиво и поторопился преградить дорогу толстяку.

— Простите, но я вынужден проверить… — инквизитор самолично обшарил несчастного, ничего не нашел и неуверенно оглянулся на меня, ощущая подвох. Я закусила губу, едва сдерживаясь. Красавчик упрямо обернулся и приказал толстяку снять бурнус.

— Господин, я тороплюсь! Пожалуйста, я ничего не скрываю! — заканючил толстяк, и инквизитор поторопил его, помогая избавиться от верхней одежды. Живот толстяка оказался фальшивым, и красавчик выудил потрепанную рукопись среди мешочков для специй, неучтенных в корабельных ведомостях. Быстро пролистал ее и поднял на меня глаза, полные гневного возмущения. Потом хмуро сдвинул брови и поджал губы.

— Кроме протаможья, вы только что заработали пожизненную каторгу за попытку провезти запрещенные церковные тексты. Арестуйте его!

Неудачливый контрабандист затрясся всем телом и плюхнулся на колени перед красавчиком.

— Ваша святость! Умоляю! Не знал, мамой клянусь! Ничего не знал! Каюсь, вез пряности! Исключительно в личное пользование! Папой клянусь! Про текст ничего не знал! Дедом клянусь! Там же ничего не ясно, думал, мудрености какие, для ученых! Бабкой клянусь!

— Довольно! — прикрикнул на него инквизитор, собирая любопытные взгляды остальных пассажиров, что косились в их сторону. — А ну встать!

Он рывком за воротник вздернул мужчину на ноги, развернул его лицом к встречающим и кивнул зло, не сводя с меня глаз:

— Кто тебе рукопись заказал, говори! Есть здесь заказчик? Скажешь — отделаешься штрафом!

Толстяк растерянно смотрел в толпу, маленькие глазки судорожно бегали, губы постыдно дрожали от страха. Я вздохнула и плотней закуталась в мех.

— Не знаю, ваша милость! Мамой клянусь! Покупатель ждет в кабаке "Пьяный гусак"! Рядом с Академией! Папой клянусь! А как он выглядит, не знаю! Дедом кля…

— Хватит! — оборвал несчастного инквизитор, брезгливо отталкивая от себя и кивая стражникам. — В управу его.

Уже не слушая воплей толстяка, красавчик подошел ко мне и уставился в упор. А я смотрела на него и злилась. Злилась из-за неприлично цветущего вида Кысея в такую рань, злилась на себя, что рука так сама и тянется к его лицу, чтобы запустить пальцы в густые темные волосы и рассмеяться, когда он отшатнется и прикроет бархатно-чайные глаза, злилась, что глупо скалюсь ему в ответ. А ведь должна негодовать, поскольку только что потеряла почти пятьсот золотых на провалившейся попытке достать словарь запрещенного языка. Откуда он узнал?

— Вам смешно, госпожа Хризшайн? — холодно процедил инквизитор. — Вы только что отправили этого несчастного на каторгу!

— И вам доброе утро, господин Тиффано, — я все равно не могла скрыть улыбку, хотя и надеялась, что она получится злой. — Вы так прекрасно выглядите…

И я все-таки не сдержалась и потянулась к его лицу, но он досадливо отмахнулся.

— Я ведь знаю, что это вы заказали! — он потряс у меня перед лицом рукописью. — Какая странность, правда? Кто-то в этом маленьком городке вдруг интересуется запрещенным языком! Еще и платит сумасшедшие деньги! Кто бы это мог быть, а?

Я пожала плечами, уже собираясь ответить, и… не смогла. Судорожно разевала рот, но воздуха не было. Вместо этого я захлебывалась горькой морской водой и задыхалась от смрада горящей плоти. Одновременно. Я схватилась за горло, меня оглушила лавина чужих эмоций, страшных, нечеловеческих, полных неумолимой злобы ко всему живому. Лицо красавчика поплыло, а вместо него вдруг возник город, как на рисунке Тени, с высоты птичьего полета. Только он был объят огнем, словно муравейник, подожженный злым мальчишкой. Люди бегали, суетились, тщетно пытались найти дорогу к спасению, но его не было. Как не было и жалости к ним. Да полноте, разве станешь горевать, если наступишь случайно на букашку?.. Пустое место… Красавчик что-то говорил мне, город продолжал выгорать, превращаясь в мертвый пепел, от которого подгибались ноги, и останавливалось сердце. Я медленно опустилась прямо в осеннюю слякоть, пытаясь вдохнуть хотя бы немного свежего воздуха.

— Да неужели? Прекратите, госпожа Хризштайн. Это уже не смешно! Вставайте, хватит изображать из себя!..

Инквизитор схватил меня за руку выше локтя и рывком поставил на ноги. Я вцепилась в него, найдя сил, чтобы выдавить из себя:

— Остановите… высадку. Немедленно… Они не должны… сойти на землю… Там колдун…

— Что? — его глаза потемнели. — Хватит уже. Если вы думаете, что таким образом сможете…

— Остановите его! — я уже сипела, чувствуя, как сужается зрение, и отдаляются звуки.

— Опять решили себя накрутить? На жалость бьете? На вас противно смотреть!..

Красавчик отстранился от меня, словно от прокаженной, я сделала пару шагов, ухватилась за холодный металл ограждения и все равно сползла на колени, беспомощно смотря, как один за другим пассажиры покидают корабль. А среди них тот, кто ненавидит все живое даже больше, чем я… Из носа начала капать кровь, а сил расцепить пальцы и утереть ее не было.

Инквизитор потоптался немного рядом, потом раздраженно фыркнул и все-таки полез за платком. Но его опередил пожилой господин приятной наружности. Он обеспокоенно заглянул мне в лицо и отеческим жестом вытер платком кровь с моего лица.

— Госпожа, вам дурно? Я могу помочь? — его темно-синие глаза смотрели с участием. — Вставайте, что же вы!..

Он помог мне встать, заботливо поддерживая за локоть.

— Нельзя же так! Давайте, вот так, аккуратно! Пойдемте, я отведу вас к экипажу…

— Нет, спасибо, — я покачала головой. — Мне уже лучше, спасибо вам, господин?..

— Профессор Камилли. Джеймс Камилли, к вашим услугам, — он церемонно поклонился и достал из нагрудного кармана сюртука визитку. — Если я могу быть чем-то полезен такой прекрасной даме, то…

— Профессор Камилли? — переспросил инквизитор. — Не думал, что вы так быстро прибудете. Но я очень рад. Инквизитор Тиффано.

— Как удачно! — воскликнул профессор, радостно пожимая протянутую руку. — Мои слуги сейчас пройдут досмотр, и я с радостью… Боже Единый, я и подумать не мог, что вы так молоды…

Я почти восстановила дыхание, поэтому отвела глаза от портного Изхази, что проходил досмотр, и сосредоточилась на хороших манерах.

— Господин инквизитор — местный герой, не знали? — обратилась я к профессору, разглядывая его слуг, что проходили досмотр следом. — Настоящий демоноборец! Сколько их уже на вашем счету, господин Тиффано?

— А это госпожа Хризштайн, местная… мм… чудачка. Настоящая оригиналка. Сколько уже на вашем счету эксцентричных выходок, госпожа Хризштайн?

Интересно, если столкнуть его в воду, это будет считаться еще одной? Профессор в растерянности переводил взгляд между нами, потом поправил съехавшие с носа очки и спросил удивленно:

— Я слышал о двух процессах. Их было больше, господин Тиффано? На последнем демон появился в зримом обличии, правда ли это? — он уставился на красавчика с влюбленным восхищением.

— Я думаю, что ваши заслуги, профессор Камилли, гораздо значительней моих. И надеюсь, что возглавив кафедру душеведения в нашей Академии, вы сможете продолжить свои изыскания. В любом случае, я рад приветствовать вас в городе…

— Ну что вы, вы меня смущаете! — профессор самодовольно улыбнулся, напрочь забыв о моем присутствии. — Разве я мог отказаться от столь щедрого предложения не только кафедры, но и целой лечебницы для душевнобольных…

— Что-о-о? И от кого же исходило столь щедрое предложение? — я уставилась на красавчика, который даже бровью не повел.

— Как я понял, городской совет принял решение восстановить старое здание лечебницы на территории Академии и открыть его для всех нуждающихся… Ох, простите!

Один из его слуг, светловолосый подросток болезненного вида, вдруг бросил саквояж и припустил мимо таможенников, с легкостью перемахнув через ограждение. Таможенники было кинулись за ним, но догнать не смогли, он быстро скрылся в толпе.

— Мой воспитанник Алекс так тяжело переносил путешествие, что дождаться не мог ступить на землю… И вот, пожалуйста! Простите, пойду разбираться с властями.

Профессор поспешил успокоить таможенников, уверяя, что это просто мальчишеская выходка его подопечного, рассыпался в извинениях и начал отчитывать своего охранника, высокого бугая устрашающего вида, что тот не уследил за Алексом. Второму слуге досталось меньше, он меланхолично открывал многочисленные кофры с одеждой и увесистый сундук с книгами профессора для досмотра, никак не обращая внимания на происходящее. Но самое главное, что портной Изхази уже прошел досмотр и дожидался меня поодаль. Надо уходить, пока не поздно. Но…

— Это ваша блестящая идея открыть старую лечебницу? — я перегородила дорогу инквизитору, который намеревался вмешаться в перебранку таможенников с профессором.

— Госпожа Хризштайн, действия городского совета вас не касаются.

— Еще как касаются, если затрагивают мои интересы! Я не дам открыть эту лечебницу, слышите?

— Помнится, это вы ратовали за то, что надо больше внимания уделять предупреждению преступлений, лечить безумцев, не допуская их превращения в колдунов. Что же теперь? Вы отказываетесь от своих слов? — инквизитор удивленно смотрел на меня.

— Вы действительно не понимаете? Моя земля рядом с Академией, и…

— Она не ваша. Вы получили ее обманным путем.

— Замолчите. Я вступила в права на эту землю, и она моя. И я намерена ее продать! А открытие лечебницы для психов обесценит мою собственность настолько, что ее будут покупать лишь под склады. И то неохотно. О чем вы вообще думали? Открыть божевольню практически в черте города. Да я!.. — сделала к нему пару шагов, намереваясь заставить его отступить.

Но Кысей даже не шелохнулся. Он невозмутимо смотрел поверх моей головы, на море.

— Святой Престол готов пойти вам навстречу и выкупить землю, по приемлемой цене, разумеется.

— То есть за гроши? Нет, спасибо! — я толкнула его в грудь, заставив наконец посмотреть на меня. — Вашей лечебницы здесь не будет! Я найду способ…

— А я найду способ разговорить контрабандиста. Или капитана судна. Я узнаю, кто заказал ему рукопись. Впрочем, я и так знаю, что это вы. Но мне ведь надо доказать это, верно? Кстати, а что вы здесь делаете? Морские прогулки?

— Официально спрашиваете, господин инквизитор?

— Именно.

— Я терпеть не могу морские прогулки. И здесь я встречаю.

— Кого же?

— Господина Изхази. Он как раз на этом корабле вернулся из столицы. С последними модными новинками корсетов. Для заведения госпожи Розмари. Как думаете, ее девочкам понравится? — я приблизилась неприлично близко, чтобы провести пальцами по воротнику его мантии. — Хотите взглянуть? Такие прелестные милые штучки…

Кысей стиснул зубы, но упрямо не отступил.

— На судне, — холодно сказал он.

— Что?

— Это торговый галеон, а не военный, поэтому судно, а не корабль. Не оскорбляйте гордого красавца своим невежеством…

— Вместо любования этим корытом, — огрызнулась я, — подумайте лучше о том, как будете в одиночку справляться с колдуном, который по вашей милости только что сошел на землю!

— Неужели в одиночку? — крылья его прекрасно очерченного носа гневно затрепетали, заставив меня задуматься о моем собственном виде. Мой нос наверняка уже покраснел на холоде, как обычно, и теперь я похожа на жалкую подзаборную пьянчужку. — Как я понимаю, это ваша очередная уловка, чтобы втянуть меня в дознание на ваших условиях? Так вот, этого не будет. Я не позволю играть…

— Да мне плевать! Я и пальцем не пошевелю, просто дождусь, пока колдун не утопит весь город… — я запнулась, пытаясь разобраться в своих ощущениях.

— В крови? — насмешливо подсказал красавчик. — Как банально…

— Нет. В огне. Я не знаю, сколько должно произойти пожаров и смертей, чтобы вы начали дознание, но, Единый видит, пальцем не пошевелю, чтобы помочь. Просто дождусь, пока огонь не доберется до старого здания лечебницы… А потом я выгодно продам землю. Прощайте.

— Только посмейте устроить поджог! — инквизитор перехватил мое запястье, останавливая на полпути. Несмотря на утренний холод, его рука была горячей и обжигала мою кожу даже сквозь перчатку.

— Отпустите меня, господин инквизитор. А то ваш новый знакомый подумает дурное… — я кивнула на идущего к нам профессора Камилли и воспользовалась секундным замешательством красавчика, чтобы освободиться. Кысей тут же утонул в бесконечном обмене вежливыми пустыми фразами, а я наконец добралась до экипажа.

Портной Изхази уже ждал меня внутри. В его глазах плескалась тревога, а пальцы нервно теребили ручку саквояжа.

— Слава Единому! А я уже подумал, что господин инквизитор…

Я с удовольствием стянула перчатки, велела трогать и кивнула портному.

— Я же говорила, что волноваться не о чем. Выкладывайте.

Запинаясь и поминутно вздрагивая, как будто ожидая, что сюда прямо на ходу заскочит инквизитор, господин Изхази рассказал про свои успехи в столице. Ему удалось купить разные модели корсетов, правда, дороже, чем ожидалось, поскольку покупать пришлось у контрабандистов. Но это все равно лучше, чем плыть в западное вояжество. Морские пути через Окорчемский пролив стали совсем опасными из-за опалы Мирстены, войны в Асаде и невиданного разгула пиратства.

— Вот, держите, госпожа Хризштайн. Специально для вас, как и просили.

Портной извлек из саквояжа укутанный шелком темно-синий корсет на китовом усе, вышитый тонкой золотой нитью и украшенный россыпью крохотных жемчужин. Искусная вещица, что и говорить. Я довольно улыбнулась и погладила жесткую ткань корсета. Но тут же моя улыбка превратилась в оскал, потому что напротив возникла мара старика Солмира. Магистр осуждающе взглянул на меня и покачал головой, скрестив руки на груди. Я отвела глаза и уставилась в окно. Настроение мгновенно упало, и даже выгодная сделка уже не радовала. А при мысли о том, что в городе скоро начнутся пожары, возможно, смерти, сделалось тоскливо.

— Господин Изхази, приступайте к изготовлению лекал сразу же. Госпожа Розмари дала щедрый задаток, так что надо оправдать ее ожидания. Кроме того, скоро помолвка сына помчика Овьедо… Мы должны успеть и появиться там со своими новинками…

— Конечно, госпожа. Но… Вы правда думаете, что помолвка состоится? Весь город судачит о том, что молодой помчик влюблен в другую…

— Мало ли в кого он влюблен, — раздраженно протянула я. — Кстати, господин Изхази…

— Да?

Я замялась. Ну что ему сказать? Как предупредить?

— Позаботьтесь о том, чтобы в вашем доме всегда был запас воды и песка. Чтобы вы смогли быстро затушить огонь. Или чтобы из дому можно было легко выбраться. И чтобы Евочка никогда не оставалась одна.

— Помилуй Единый! Госпожа, вы меня пугаете!

— Просто сделайте, как велела.

— С Евочкой теперь всегда сидит Матильда, дай боже ей здоровья. В ее годах так по дому нам с женой помогает, что нарадоваться не могу и…

— Я рада за вас и за нее, — оборвала я его словоизлияния. — Эскиз для свадебного платья Пионы я постараюсь отправить вам с Тенью уже завтра.

Дома меня уже поджидал посетитель. Неужели новый клиент, а я действительно становлюсь местной знаменитостью? Впрочем, деньги мне сейчас не помешают. Я кивнула обрюзгшему мужчине средних лет, что при моем появлении вскочил и поклонился. Его крупные черты лица почему-то упорно не хотели складываться в единый образ, так и норовя разбежаться в стороны.

— Здравствуйте, госпожа Хризштайн. Я могу с вами поговорить? — он заискивающе улыбнулся, демонстрируя золотой зуб в верхнем ряду. Я оценивающе окинула взглядом его костюм — дорогой, но вида на нем не имеет, перстень с очень похожим на настоящий сапфиром и… грязь под неровными ногтями. Интересный тип.

— Конечно, пройдемте, господин?..

— Иштван Улицкий, к вашим услугам.

Когда мы поднимались по лестнице в кабинет, навстречу нам выпорхнула Пиона, уже одетая для работы в пекарне. Как я и ожидала, одно ее присутствие в лавке повысило продажи в разы. Когда некоторые матроны морщились, глядя, как их мужья облизываются на ее пышные прелести, я доверительно сообщала, что моя племянница уже помолвлена с Мартеном и спрашивала, прекрасная ли они пара. Дородные матери семейства тут же добрели и умилялись чистому личику Пионы. Вот только сейчас она застыла и уставилась на моего спутника с ужасом.

— Здравствуй, дочка, — улыбнулся он девушке. — Долго же я тебя искал…

В ее глазах уже была настоящая паника, она попятилась и окаменела.

— Чего застыла! Ступай в пекарню, там уже покупатели заждались! — прикрикнула я на Пиону и оттолкнула ее с дороги. — Проходите, господин Улицкий.

— Присаживайтесь, — кивнула на кресло напротив моего стола. — Так что же вас привело ко мне?

Господин деликатно присел на край кресла, манерно вздохнул и начал:

— Как вы уже поняли, я отец Эстер…

— Кого? — искренне удивилась я.

— Ну да, вы ее зовете Пионой. Только это моя падчерица Эстер. Видите ли, я знаю, что вы ее купили, а теперь хотите дать свободу и выдать замуж. Это очень благородно с вашей стороны, но я не могу так вас обременять. Я готов ее сам выкупить…

— Правда? — я задумчиво скрестила руки на груди и откинулась в кресле. — И сколько дадите?

— Ну вы понимаете… Я не смогу полностью покрыть ваши расходы, но тем не менее…

— Сколько?

— Сто золотых. Это довольно неплохо, согласитесь…

— Пятьсот.

— Что? — брови на его лице удивленно поползли вверх, а рот открылся. Хорошие манеры мгновенно слетели. — Сдурела, что ли? За эту девку!

— Тысяча.

— Ненормальная!

— Две тысячи. Продолжим?

Мерзавец тут же осекся и заткнулся, раздумывая. Я прищурилась, оценивая его реакцию. А девочка-то оказалась с сюрпризом…

— Когда надумаете, приходите, господин Улицкий. Обсудим. Или желаете дальше торговаться? — я облизнула губы, заставив его повторить за мной.

Он нервно облизнул пересохшие губы, встал в нерешительности, в его глазах начинал зарождаться гнев. Впрочем, он труслив и смел только с теми, кто слабее. Придется показать ему, кто здесь слаб. Я поманила его пальчиком к себе, и когда он послушно наклонился ко мне, вцепилась в его сальную шевелюру, ткнув носом в стол. Он заорал, но быстро замолчал, когда я склонилась к его уху и зашептала:

— Девчонка ведь намного дороже стоит? Обмануть меня вздумали, господин Улицкий? Я этого не люблю, ой как не люблю…

И я воткнула кинжал прямо у него перед носом, слегка оцарапав ему кожу. Он затрясся и мгновенно вспотел, пришлось отпустить эту паскуду.

— Удачного дня, господин Улицкий. Берегите себя, — моя улыбка лучилась доброжелательностью, но он почему-то этого не оценил, мгновенно исчезнув из кабинета.

Я в задумчивости побарабанила пальцами по столу, оценивая возможности. Демон, как же не вовремя, но с другой стороны… Дверь кабинета распахнулась, и в него влетела растрепанная и заплаканная Пиона.

— Госпожа!

— Тебя стучать не учили? — поморщилась я. — Я занята…

Девушка умоляюще схватила меня за руки, ее мягкие ладони были такими горячими и мокрыми, что я поежилась.

— Что он хотел, госпожа? Скажите, прошу вас!

— Купить тебя. Две тысячи. Обещал подумать…

Пиона задрожала и мгновенно побледнела, потеряв весь румянец с щек. Она упала на колени передо мной, не отпуская моих рук, и зарыдала.

— Госпожа… Прошу вас… Не продавайте… Я все сделаю… Обещаю… только… НЕ… ПРОДАВАЙТЕ!

— Быстро встала! — я встряхнула девушку, с досадой понимая, что проморгала истерику.

Пиона сотрясалась от рыданий, всхлипывала, ее нежная кожа тут же пошла красными пятнами, а нос мгновенно распух. Я влепила ей пощечину. Очень сильную и болезненную. Ее голова дернулась, а взгляд стал осмысленным.

— Замолчи и слушай меня внимательно. Никто тебя не собирается продавать. Все, успокойся.

Я подошла к столу, налила ей воды и сунула в руку стакан.

— Выпей и приди в себя.

Пальцы у нее все еще дрожали, она давилась водой и собственными всхлипами.

— Зачем же мне тебя продавать? Я не привыкла менять свои планы, — я старалась говорить мягко и ласково. — Ты мне лучше скажи, отчего твой отчим вдруг всполошился, разыскал тебя и готов платить?

— Н-н-не знаю…

— А что маменька твоя? Ты говорила, что она при смерти была, когда…

Пиона лишь кивнула, вцепившись в стакан с такой силой, что я почла за благо забрать его.

— Она богатой была?

Девушка лишь неуверенно пожала плечами, уставившись в одну точку.

— Как же ты можешь не знать? Или скрываешь? — я прибавила нотку угрозы в голос, и Пиона наконец очнулась от транса.

— Я не знаю, правда… Когда папа умер, меня в монастырь отдали, долгов было много, трудно пришлось, вот и…

— Сколько же тебе было?

— Одиннадцать. А потом я дома редко бывала. Мама замуж вышла и…

— За Улицкого?

— Нет, — мотнула головой Пиона. — За другого. Я его и не видела толком. На свадьбе только…

— То есть, Улицкий ее третий муж?

— Да нет же! Он… — Пиона стала загибать пальчики, введя меня в состояние легкого ступора. — Пятый, точно пятый. Второй был с козлиной бородкой, третий совсем старый и беззубый, а четвертый забавный такой толстяк, он мне больше всех нравился, добрый и…

— Нда… А твоя маменька еще той проказницей была… Что же ей так не везло на мужей? Или наоборот, везло?

— Не знаю…

— И каждый небось неплохое наследство оставлял после себя… — пробормотала я, раздумывая. — Сдается мне, что маменька твоя совсем недавно преставилась, и отчим опасается, что ты, получив свободу, можешь заявить права на наследство… Хотя странно.

Пиона уставилась на меня в недоумении.

— … Но раз он задумался над суммой в две тысячи за тебя, вероятно ожидает, что получит намного больше. Или потеряет.

— Госпожа, я правда не знаю! Прошу вас…

— Значит так. Мне придется разузнать, что там с твоим наследством, есть ли оно вообще… Ты откуда родом, кстати?

— Из Вышня.

— Далековато, — поморщилась я.

— Госпожа, а если нет никакого наследства, если он хочет купить меня… не из-за этого, а… — Пиона беспомощно замялась.

— Не смеши меня. Ни одна девка не стоит две тысячи, нет такой цены. И быть не может. Если окажется, что он все еще не вступил в права наследования, то я… Поступим так. Поверенный составит доверенность на мое имя вести твои дела и распоряжаться наследством, а ты взамен… получишь свободу. Щедрое предложение, как считаешь?

Пиона смотрела на меня широко раскрытыми глазами, закусив губу.

— Что задумалась? Не хочешь? Ну и ладно, неволить не стану. В конце концов, могу довольствоваться и двумя тысячами…

— Я не хочу. Не хочу этого наследства!

— Что еще за выдумки?

— Пусть забирает. И оставит меня в покое. Я просто хочу, чтобы он исчез. Навсегда. Я не хочу больше его видеть! А если наследство, то он ведь будет… — она всхлипнула.

— Меня бесконечно радует, что ты начала думать. Конечно, он будет против. Будет мешать, угрожать, врать, подличать. Но ты забываешь, что ему придется иметь дело со мной. Так что хватит сопли развозить. А если он еще раз сюда придет, разрешаю спустить его с лестницы. Не справишься сама, зови на помощь Мартена или Антона. Ступай. И пока никому ни слова.

Пиона ушла в задумчивости, нервно грызя ноготь большого пальца. Если ее наследство окажется действительно большим, то это сразу решит множество вопросов. Но… Демон, как же оно сейчас не вовремя! Вышень далеко, неделю пути, чтоб дела там вести, надо поверенного из местных нанимать. И следить постоянно, чтоб не случилось чего, еще и Улицкий под ногами путаться будет. И опять расходы, а когда еще его получишь да пока в золото обратишь! А кроме того… Не верю я в такой подарок Единого. До сих пор мне от него доставались лишь злобные ухмылки судьбы. Вот и сейчас я чуяла неладное…

— Хриз? — Антон заглянул в кабинет и подозрительно уставился на меня. — Почему Пиона рыдает?

— Надеюсь, рыдает на плече у Мартена?

— Нет, заперлась у себя и… Что опять случилось?

— Не обращай внимания, — я махнула рукой и попросила брата. — Отошли записку Отшельнику. Сейчас напишу. И еще. Проверь, чтобы у нас было все необходимое, чтобы быстро затушить пожар. И надо установить дежурство по ночам. Нанимать кого-нибудь со стороны не хочу…

— Господи! Ну во что ты опять влезла? — обреченно простонал Антон, плюхаясь в кресло и закатывая глаза.

— Это не я. Просто… боюсь, в городе объявился колдун, что хочет спалить этот город дотла. И все живое в нем.

— Так пусть этим занимается Инквизиция, в конце концов!

— А я и не собираюсь лезть… Но… Надо будет предупредить всех купцов, что вели с нами дела. Пусть усилят охрану складов и будут начеку. Не стоит терять клиентов из-за нерасторопности церковников…

Антон помялся немного, потом спросил:

— Хриз, ты ведь не взялась за то дело?

— Какое?

— С влюбленными наследниками.

— Конечно взялась, — улыбнулась я. — С чего бы мне отказываться от столь щедрого предложения? Тем более, что в нем заинтересована не только обманутая дочка бургомистра, но и родители молодых…

Антон покачал головой и сокрушенно вздохнул.

— Нельзя же так. Они ведь любят друг друга. Молодой господин ради своей возлюбленной отказался от помолвки, наперекор отцу. А юная госпожа из-за него поссорилась со своей семьей. Такая красивая пара, что дух захватывает. Настоящая любовь, это ведь редкость…

— Где ты уже успел на них полюбоваться? — я подозрительно уставилась на брата.

— Когда они к тебе приходили. Я еще их заверил, что только ты способна помирить их родителей. Получается, я их обманул? И ты…

— Милый мой, но они не смогли бы мне заплатить! А вот их родители очень даже готовы. И заплатят. Когда их единственные отпрыски наконец поймут, что глупая юношеская влюбленность не имеет ничего общего с браком.

— Нельзя разрушать истинную любовь, благословленную небесами! Против них столько всего, но они же любят друг друга. А ты…

Я рассмеялась.

— Антон, не смеши меня! Во-первых, мне нужны деньги. А во-вторых, ты сам себе противоречишь. Если их любовь настоящая, то кто я такая, чтобы ее разрушить?

Мальчишка нахмурился, а я мимоходом подумала, что Ксения, дочь помчика Вериги, довольно мила, а главное, богата, и если у меня получится развести влюбленных, то можно попытаться…

— Не прибедняйся. Ты все можешь. Господи Единый, и зачем тебе столько денег? Куда ты их тратишь?

Я раздраженно забарабанила пальцами по столу и покачала головой.

— Антон! Ты хотя бы иногда интересовался делами! Я сейчас на мели, совсем на мели. Даже не представляю, откуда взять деньги на свадьбу.

— Подожди, но ведь наследство… Ты же его получила…

— Ты смеешься? Поверенному мне пришлось заплатить, как обещано, треть от всего состояния помчицы Малко, а на деле я отдала ему фамильные драгоценности колдуньи. У меня же осталось только ее поместье и земля рядом с Академией. И что ты думаешь? — я со злости стукнула ладонью по столу. — Этот мерзавец, злыдень, праведник клятый, он провел в совете предложение открыть старую божевольню на территории Академии, прямо рядом с моими владениями! Словно назло мне. А я еще удивлялась, почему купцы стали откровенно занижать предложения. И теперь она стоит копейки. Даже если продам, то останусь в убытке.

— Ты про кого говоришь?

— Про инквизитора, чтоб ему пусто было…

— Хриз… — замялся Антон. — Я надеюсь, ты не полезешь больше воровать?

— А здесь и не у кого толком. Не волнуйся, братик. Я что-нибудь придумаю…

За этой суматохой я совсем забыла про главное. Когда ушел Антон, я развернула тонкий шелк и еще раз полюбовалась на привезенный корсет. Потом подошла к столу, достала ножницы и недрогнувшей рукой вспорола его ткань. Вывернула наизнанку, расправила и с довольным видом оглядела подкладку, где светлой краской были переписаны страницы рукописи. Рукописи по запрещенному языку Вижьенер, на котором составлены апокрифы. Какой же вы наивный болван, господин инквизитор! А я тоже хороша, чуть не выдала себя, облизываясь на ваше смазливое личико…

Глава 2. Инквизитор Тиффано

Я вынырнул из порочных объятий сна от требовательного стука в дверь и лая Рыжего. Мне опять снилась Лидия, словно и не было месяца строгой епитимьи и усердных молитв. Я сполз с кровати, сдерживая бешеное сердцебиение и томление в груди. Распахнул дверь — на пороге стоял заспанный привратник, он неловко пожелал мне доброго утра, хотя за окном еще было серо.

— Что случилось, господин Луцкий? — мой голос был хриплым спросонья.

— Ваша святость, там Януш приходил, вы просили извещать… На складе пожар. Только что затушили. Он как раз по дороге заскочил…

Сердце упало от услышанного, но все еще оставалась надежда, что это просто пожар и не более.

— Спасибо. Если вдруг не вернусь к вечеру, присмотрите за Рыжим, хорошо?

Маленький человечек кивнул и поманил к себе щенка, что за последний месяц вымахал настолько, что нам вдвоем уже было тесно. Рыжим теленком он протиснулся мимо, чуть не сбив меня с ног, и побежал за привратником, слегка припадая на заднюю лапу и неистово виляя закрученным в бублик хвостом.

Пока я торопливо одевался и умывался, из головы упорно не шли мысли о последней встрече с Лидией. После того, как Януш передал мне информацию, я был уверен, что поймаю мерзавку, думал, что готов противостоять ей. Молодой стражник Януш Немович был оставлен мною на службе с единственным условием — он теперь сообщал полезные сведения не только Лидии, но и мне. Ее посредник заплатил, чтобы узнать, кого надо подмазать, чтобы беспрепятственно провезти контрабанду. Я точно знал, что она задумала провезти, слишком любопытна и не угомонится. Контрабандиста я нашел, как и ожидал, вот только… Зараза! Она ведь точно меня провела!

Контрабандист заплатил протаможье и был отпущен два дня назад. Рукопись оказалась подделкой, пара страниц доступной информации по древним языкам, а все остальное было заполнено бессмысленной тарабарщиной. Лидия наверняка это подстроила, чтобы отвлечь мое внимание. Самое обидное, что могла особо и не стараться, зачем было устраивать этот цирк с приступом, плюхаться в грязь, закатывать глаза! А я, как дурак, опять купился. Не стоило вообще заговаривать с ней или дотрагиваться, Лидия словно зараза, которая липнет порочным наваждением и ядовитым соблазном!.. Я встряхнул головой, отгоняя ее образ, и заторопился к темнеющему в утреннем тумане экипажу. Сонный извозчик недовольно пробурчал что-то, но тут же встрепенулся, соскочил с козлов и угодливо распахнул передо мной дверцу. Я велел ехать в порт.

А если Лидия не притворялась и действительно что-то увидела в своих безумных видениях? Кровь из носа едва ли вызовешь нарочно… Я прикрыл глаза, вспоминая сцену в порту. Мне было настолько страшно даже просто прикоснуться к ней, что я стоял столбом, хорошо, что профессор вмешался. При мысли, что опять придется терпеть ее присутствие, я выругался и стукнулся затылком о подголовник сиденья. Потом еще раз и еще… Ведь если этот пожар — дело рук колдуна, то она… Лидия опять бесцеремонно влезет в дознание, будет совать нос в церковные дела, интриговать, лгать, выискивать выгоду, торговаться, пошлить и заставлять краснеть за нее. Но весь ужас ситуации в том, что она опять будет приставать и грязно домогаться меня под любым предлогом, а я… Нет, не бывать этому. Даже близко ее не подпущу к дознанию! В конце концов, еще ведь неизвестно, может, это обычный пожар, и колдун — всего лишь ее выдумка…

Несмотря на раннее утро, жизнь в порту уже кипела, рабочие разгружали торговую каракку, рыбацкие шхуны торопились сбыть улов в рыбные ряды, шумели первые перекупщики, потянувшиеся за товаром. Но восхитительная мешанина из запахов водорослей, смолы, мокрых канатов, рыбного духа, такая привычная для порта, смешивалась с тревожным смрадом горелого. Пожар уже потушили, здание склада зияло черными проплешинами, вокруг него суетились городские стражники, рабочий люд и просто любопытные. Я заторопился туда.

— Капитан Лунтико, доброе утро, — кивнул я хмурому мужчине. — Что здесь произошло?

Капитан удостоил меня вниманием, собираясь ответить обычной грубостью, но ему не дали. Высокий желчный господин в замызганном сюртуке бесцеремонно влез и налетел на капитана:

— Где были ваши стражники?!? Я за что плачу налоги? Почему меня никто не предупредил об опасности? Почему у моего соседа всего лишь обгорела стена, а у меня! Весь товар сгорел!

— О чем вы толкуете, господин Мослик? О какой опасности?

Купец задохнулся от возмущения, потом, брызгая слюной от злости и потрясая кулаками, выдал:

— Об опасности пожара! Почему мои соседи знали об этом, а меня никто не предупредил? У Этьена вон сразу все потушили, как будто заранее готовились!

Спокойная солидность второго купца, очевидно того самого Этьена, резко контрастировала с неряшливой суетливостью погорельца. Господин Этьен покачал головой и веско пожурил жалобщика:

— Ох и сквалыга же вы, господин Мослик! Если бы не пожадничали в свое время, когда мы всей гильдией сбрасывались на поимку шайки, что обозы грабила, то глядишь, госпожа Хризштайн, светлая душа, дай бог ей здоровья, и вас бы предупредила…

— Я не обязан платить какой-то пройдохе! — взвизгнул купец. — А шайку ловить должна была громадская управа! Я за что налоги в казну плачу!

— О чем это вас она предупредила? — насторожился капитан Лунтико, опередив меня с вопросом.

Купец Этьен плечами пожал и ответил незатейливо:

— Да просто сказала, чтоб охрану складов усилили, что возможно в городе колдун, который хочет все сжечь. А еще посоветовала…

— Да кто она такая, демон ее раздери! — сплюнул капитан на землю, его лицо налилось кровью.

— А куда вы смотрели, капитан! Почему ваши лентяи баклуши бьют! А вы, святой отец? Колдун? Серьезно? А чем занимается Святой Престол?!? Кто мне убытки возмещать будет?

— Это Единый вас покарал, господин Мослик, за жадность неуемную и глупость! — вмешался купец Этьен.

— Да я вас засужу!

— Замолчите, господин Мослик! Иначе в тюрьму посажу, за оскорбление власти!

Безобразная свара грозила перерасти в оглушительный скандал, я уже было открыл рот, чтобы вмешаться, но тут заметил, что толпившиеся любопытные расступились, и двое работяг вынесли из здания склада носилки, прикрытые грубым полотнищем. Сердце тревожно забилось от нехорошего предчувствия, и я поспешил убедиться. Так и было. Под тканью угадывались очертания человеческого тела, а в нос ударил смрад сгоревшей плоти, смешанный со сладко-травяным запахом. Я запнулся на полпути, непрошенные сомнения вновь накатили на меня, но все равно упрямо сделал шаг вперед, потом еще один. Я должен осмотреть тело, узнать детали и выяснить причину пожара, но желудок уже предупреждающе заворочался, стягиваясь в тугой узел. Я замер возле тела, остро пожалев о том, что не имею привычки носить с собой надушенный платок, как некоторые. Набрал в легкие побольше воздуха и…

— Держите, господин инквизитор, — голос Лидии был насмешливым и хриплым. Она протягивала мне свой платок, от которого исходил сильный цветочный аромат. — И посторонитесь, я тоже хочу взглянуть.

Довольно бесцеремонно она отодвинула меня в сторону и, пока я растерянно комкал в руках платок, присела на корточки рядом с телом, придерживая полы длинного серебристого манто.

— Что вы здесь делаете, госпожа Хризштайн? — резко спросил я, но она не обратила на меня никакого внимания.

Лидия решительно отдернула ткань и с любопытством уставилась на обгорелые человеческие останки. Мне пришлось уткнуться носом в ее платок, чтобы отвлечься от собственного взбрыкнувшего желудка. Зрелище было страшным и завораживающим одновременно. На закопченном лице несчастного застыла посмертная улыбка, обезображенная лопнувшей кожей на уголках губ и щеках.

— Почему он улыбается? — едва смог выдавить я.

Лидия склонилась над трупом, принюхалась, вызвав у меня очередной спазм, потом распрямилась и взглянула на меня презрительно.

— Потому что на складе явно было конопляное масло, господин инквизитор. Можно сказать, он умер счастливым. Вы разве не чувствуете запаха? Принюхайтесь! — она попыталась забрать у меня платок, но я вцепился в него мертвой хваткой. — Ну как хотите!

Лидия досадливо заправила выбившийся локон под шляпку и поежилась. Ее светлые глаза покраснели, под ними залегли темные круги, сама она казалась невыспавшейся и злой.

— Сейчас вы заявите, что это дело рук колдуна? Только умоляю, давайте без излишней театральности с кровотечениями из носа и обмороками, ладно?

Она задумчиво посмотрела на меня и подошла ближе.

— Почему вы решили, что я обязана вам что-то говорить? Мне только интересно, когда вы начнете дознание, на каком по счету трупе до вас дойдет…

— То есть вы утверждаете, что пожар — дело рук колдуна? На каком основании я должен начать дознание? Исключительно на основании ваших видений? А может вы сами приложили к этому руку? — уже зло закончил я, отстраняя ее руку от своего лица. Ну что за манера вечно пытаться меня облапать!

Лидия равнодушно пожала плечами и промолчала.

— Как удачно получилось, что сгорел именно склад купца Мослика, который отказался вам платить! Ведь достаточно распустить лживые слухи о страшном колдуне, а потом провернуть свои делишки: напугать купцов, расправиться с врагами, избавиться от невыгодного строительства…

Она покачала головой и вздохнула.

— Думайте что хотите, господин инквизитор. Только проследите, сделайте одолжение, за тем, чтобы в вашем собственном доме были вода и песок. Мне бы не хотелось видеть вашу мордашку, обезображенную огнем…

— Это угроза? — прищурился я, едва сдерживаясь.

— Почему угроза? — очень искренне удивилась Лидия. — У меня просто есть виды на вас, как вы сами понимаете, а я не привыкла себе в чем-то отказывать. Кроме того, хватит вам уже прикрываться целибатом и… Это просто неприлично — так цепляться за свою девственность!..

У меня на мгновение пропал дар речи, а щеки запылали от возмущения и стыда.

— Ваши манеры! Хотя бы постыдились при мертвом! Господи Единый, да у портовой шлюхи и то достоинства и чести больше, чем у вас!

Она подозрительно прищурилась.

— А вы откуда знаете про достоинства портовых шлюх? Я право начинаю ревновать… Или вы давно уже избавились от невинности, а я и не в курсе…

— Замолчите! — как ей удается поставить все с ног на голову, это просто талант. Я вдохнул воздуха, закашлялся, но смог выдавить:

— Даже если я начну дознание, вас и близко к нему не подпущу, можете не стараться. Кроме того, плохо выглядите, госпожа Хризштайн. Не выспались вчера? — глупая мальчишеская выходка, но не смог удержаться и не поддеть ее. — Так что отдыхайте, Святая Инквизиция сможет защитить этот город и без вас. Или от вас!

Глаза Лидии потемнели, она схватила меня за ворот мантии и зашипела:

— Да вы и себя-то защитить не в состоянии!

И прежде чем я успел придумать что-нибудь в ответ, она отпустила меня, грубо задела плечом и направилась ко входу на склад. Я тревожно оглядел сгоревшее здание, которое еще каким-то чудом держалось на обуглившихся перекрытиях, но в любой момент могло обрушиться. Лидия рявкнула на перегородившего ей путь стражника и без малейших колебаний зашла внутрь. Она, что, не понимает, как это опасно? Я выругался и пошел за ней. Внутри все еще было тяжело дышать из-за горького привкуса гари на языке и густого травяного запаха конопляного масла, которым, казалось, было пропитано все насквозь. Лидия полезла за платком, не нашла его, уткнулась носом в меховой воротник, но все равно упрямо продолжала идти вперед. Вода с масляными разводами неприятно чавкала под ее сапогами. Я догнал ее и взял под локоть.

— Здесь опасно. Вам нельзя тут находиться. Пойдемте!

Она лишь фыркнула и попыталась вырваться, но я крепко сжал локоть и поволок ее обратно к выходу.

— Мне надо! Отпустите! — Лидия вывернулась и со всей дури наступила каблуком мне на ногу так, что я от неожиданности и боли выпустил ее руку.

— Демон! Если здание обрушится и погребет вас, то и пусть! Мне же легче будет!

Она целеустремленно направилась к дальнему концу склада, словно ведомая невидимой нитью, пробираясь между обугленных остовов бочек, потом замерла, присела на корточки, стянула перчатку, зачерпнула на палец немного вязкой бурой жидкости с пола и принюхалась.

— Подойдите сюда, господин инквизитор, — властно велела Лидия тоном, не терпящим отказа.

Я двинулся к ней с одной-единственной целью — взять за шкирку и выволочь отсюда, словно нашкодившую кошку.

— Вот чую, но никак не могу понять, что за примесь… Но у вас же обоняние чувствительнее моего, нежный вы мой? — она распрямилась и растерла жидкость на пальцах. — Чем пахнет?

— Вы издеваетесь? Чем еще может пахнуть конопляное масло! — раздраженно ответил я, подходя к ней. — Если немедленно не покинете здание, Единый видит, я вас вытащу отсюда силой…

Я замер, отчетливо уловив знакомую нотку болезненно-сладкой вони, что примешивалась к гари. Этот аромат смерти, болезни и человеческой слабости был знаком еще по церковному госпиталю, где я видел своими глазами, что он делает с людьми, какие страшные последствия вызывает его употребление и сколько надо мужества, чтобы противостоять его чарующей сладости… Я торопливо вытащил из кармана платок, схватил Лидию за руку и вытер ей пальцы.

— Это мило, господин инквизитор, но…

— Замолчите! — я закончил, отбросил платок в сторону, словно ядовитую змею, и потащил ее на выход. — Это опиум! И даже не думайте вернуться, я выставлю охрану и…

— Что? А ведь точно, как же я сразу не узнала… — она хоть и попыталась остановиться, но я непреклонно тащил ее к выходу, терзаемый страшными воспоминаниями. Опиум вызывает настолько быстрое привыкание, что отказаться от его употребления практически невозможно, со временем его требуется все больше и больше…

— А откуда он вам известен, господин Тиффано? И что за переполох вы устроили, паникер! Подумаешь, всего лишь опиум!

Я остановился, подтолкнул ее к выходу и сказал, обращаясь к стражникам:

— Выставить охрану. Никого не пускать. Особенно вот эту особу, — и кивнул на Лидию.

Молодой стражник замялся и уточнил:

— Но она сказала, что по поручению?..

— Забудьте! Никого не пускать!

— Господин инквизитор, мне кажется, вы преувеличиваете…

Я на секунду представил Лидию, пристрастившуюся к этой отраве, которая и здорового человека превращает в безумца, представил, каких бед она может натворить, и меня прошиб холодный пот. Ее надо любым способом удержать подальше от соблазна.

— Госпожа Хризштайн, вы видели, что опиум делает с человеком?

Она пожала плечами.

— Я видела курильщиков, они казались довольны жизнью. Чего вы так переполошились? Даже в лечебницах используют опиум, он хорошо утоляет боль…

— О да! Слишком хорошо! Но потом человек курит его для поднятия настроения, а потом уже потому, что без него не может. А его становится нужно все больше и больше, пока… А знаете, что чувствует такой несчастный, если не получает эту отраву? Как будто его желудок рвут на части, вытягивают жилы и скручивают каждый нерв! Вы помнится живописали Пионе, что случается с больным звездной сыпью, так вот — опиумная зависимость много хуже!

— А вам откуда известно? Неужели сами пробовали? Прежде чем пойти оценивать достоинства портовых шлюх? — Лидия откровенно издевалась и даже не думала воспринимать мои слова всерьез. А может специально провоцировала на то, чтобы я сказал лишнего. Не знаю, я был слишком зол, чтобы рассуждать трезво, поэтому шагнул ближе и процедил:

— На моих глазах молодой здоровый парень превратился в пускающего слюни идиота, готового убить за очередную порцию опиума. Чтобы я вас здесь больше не видел. Узнаю, что употребляете эту гадость или сами причастны к ее распространению, Единым клянусь, убью! Рука не дрогнет.

Кажется, Лидия не ожидала такой реакции, потому что ошеломлено отпрянула и прищурилась, а я направился к капитану Лунтико, который самозабвенно ругался с купцами.

— Капитан, — резко сказал я, пресекая их ссору. — Немедленно арестуйте господина Мослика. Я открываю дознание по…

— Неужели он колдун? — удивленно перебил меня господин Этьен.

— Что-о-о? Да как вы смеете! Я — пострадавшая сторона!

— Не перебивать! — рявкнул я, чувствуя, что еще немного — и потеряю последние остатки самообладания. — Я открываю дознание по факту незаконного хранения опиума на вашем складе.

Глаза уличенного купца виновато забегали, он тяжело сглотнул и выдавил:

— Не было такого! Не было у меня ничего! Это все наветы и происки завистников! Не имеет права…

— Запах опиума долго сохраняется, господин Мослик. Согласно Церковным Изложениями, параграф 76, незаконное хранение, изготовление, покупка, продажа и употребление опиума и его производных приравнивается к преступлению против веры и карается смертной казнью. Или может у вас есть разрешение Святого Престола на его хранение? Так покажите, я жду.

— Единым клянусь, я не знал, что в этих бочках! — завопил купец, гневно потрясая кулаком. — Я требую разобраться! Это произвол церковных властей!

Лидия совершенно неуместно хихикнула, наблюдая за происходящим, что меня еще больше разозлило.

— Капитан Лунтико, вы не слышали приказа? — обратился я к капитану. Он с сомнением почесал затылок под форменной двухуголкой и покосился на меня, потом на брызжущего проклятиями купца. Формально я не имел права ему приказывать, но поскольку еще ранее намекнул ему про то, что мой голос в городском совете будет совсем не лишним при поддержке его кандидатуры на повышение, то капитану приходилось терпеть.

— Пройдемте, господин Мослик, — наконец принял решение капитан. — Вы арестованы.

— Я этого так просто не оставлю! Или вы думаете, что мои покровители спустят вам это с рук? — мерзавец вырвал локоть и попытался с достоинством одернуть сюртук. — Смотрите не пожалейте, капитан. А вы, господин инквизитор…

Он сделал шаг в мою сторону и продолжил угрожающе, без тени страха:

— Вы, господин инквизитор, дорого заплатите за этот произвол, обещаю!

Я сжал кулаки и двинулся к нему с совершенно ясным желанием ударить, стереть эту наглую ухмылку, умыть его кровью, чтоб неповадно было… Но тут Лидия со свойственной ей бесцеремонностью влезла между нами и, не менее нагло ухмыляясь, спросила купца:

— Позвольте полюбопытствовать, господин Мослик, а как ваши покровители отнесутся к тому, что по вашей милости они лишились товара на… Сколько там было? — Лидия щелкнула в воздухе пальцами, но, не дождавшись ответа, понизила голос и участливо поинтересовалась. — И кто же за это заплатит, а?

Лицо купца побелело, он съежился и с затравленной ненавистью смотрел на меня и на Лидию.

— Госпожа Хризштайн, не вмешивайтесь, сделайте одолжение, — я оттеснил ее и кивнул стражникам. — Выставить охрану, в здание никого не пускать. Вызвать алхимика из Академии, пусть возьмет образец. Составить перепись всего уцелевшего…

— Господин инквизитор? — купец Этьен смотрел на меня с уважительным удивлением, даже его интонация изменилась. — А с колдуном что? Его ловить будете, или торговой гильдии опять придется обращаться к госпоже Хризштайн?

— Господин Этьен, — проигнорировал я его вопрос, — передайте остальным, что я намерен провести обыски на всех складах. Пусть даже не вздумают увильнуть. Если будет обнаружена хоть капля опиума, самое меньшее, что случится — это исключение из гильдии и штраф. Святой Престол не потерпит распространения этой заразы. Вы меня поняли?

Мужчина задумчиво гладил бороду, однако в его глазах застыло сомнение.

— Я узнаю, кто поставлял товар, кто его сбывал, и каждый будет привлечен к ответственности, можете не сомневаться. Что же касается колдуна, то госпожа Хризштайн сильно… Демон, куда она уже делась?

Купец пожал плечами и пояснил:

— Захотела поговорить с одним из моих сторожей, тем, что тревогу поднял и не дал огню распространиться по моему складу…

— Где он?

— Да вон, рядом здание, сейчас как раз убытки считаем… Но страшно подумать, что было бы, не предупреди нас…

Я не дослушал размышления купца, торопливо направляясь к его складу. Лидии нигде не было видно. Должно быть, уже успела зайти. Я сомневался в том, что она могла подстроить поджог, но общение с ней не прошло бесследно. Теперь я уже подозревал всех и вся. Особенно в свете открывшихся фактов о том, что владелец склада занимался сбытом опиума, вполне можно было предположить участие Лидии, с ее извращенным понятиями справедливости и наказания. Хотя, видит Единый, я бы сам недрогнувшей рукой предал огню этот рассадник сладкой отравы, отравляющей разумы людей…

Двое носильщиков деловито отгружали рулоны шерстяного сукна, я задержался подле них и поинтересовался:

— Не видели госпожу, что искала сторожа? Бледная и тощая, в мехах.

— Это госпожу Хризштайн-то? Видали, как не видать… — старший из двоих оторвался от работы и указал пальцем в закуток, очевидно, дежурку для сторожа. — Туда пошла.

Интересно, она здесь такая частая гостья, что ее даже работники знают? Заслышав голоса из дежурки, я замешкался и передумал. Мне было прекрасно слышно разговор, и я решил проверить, что Лидия будет спрашивать у сторожа.

— … И что вы увидели?

— Дык опять… Велька погнал бродяжек, они часто тут ошиваются, так и норовят забрести, переночевать или стянуть чего. А он лютый крепко был, совсем с цепи сорвался!

— Он курил опиум? — после некоторой заминки спросила Лидия.

Ее собеседник очевидно замялся, кашлянул и должно быть кивнул, потому что она продолжила:

— Понятно. И дальше что?

— А ничего, он их прогнал, ругался громко, потом спать пошел. Я тоже, но…

— Я же предупреждала, чтоб не спали, что опасно!

— Ну дык кто ж знал! Хозяину не говорите, а? Теперь-то, чего уж, глаз не сомкнем, только…

— Что?

— Правду что ль думаете, что колдун?

Лидия вздохнула и нехотя ответила:

— Скорей всего. Так как пожар заметили?

Подумать только, сама ни в чем не уверена, а сколько гонора!

— Дык гроза началась, аж светло стало, молнии лупили по крыше, ровно взбесилось небо…

— По крыше сгоревшего здания?

— Дык не нашего же! Если б сюда, быть нам погорельцами!

— Странно, не слышала я ночью грозы, хотя недалеко… — пробормотала Лидия себе под нос.

— Дык ваша правда, странная гроза, колдовская, — воодушевленно подтвердил сторож. — А может неспроста это все, покарал Единый мерзавца этого?

— Уверяю вас, Единый слеп и глух, и ему нет дела до мерзавцев, как впрочем и до праведников, — раздраженно отрезала Лидия. — Пожар сразу начался? Что вы видели?

— Проснулся сразу, как раскаты услышал, выглянул, а выйти — боязно было, только когда дымом потянуло, я и выскочил. Склад как свеча полыхнул, а ветер в нашу сторону, господи Единый! Огонь к нам перекинулся, я за помощью побежал. А уж тушили сколько!

— А дождь?

— Чего дождь?

— Дождь был? Грозы ведь без дождя не бывает.

— Дык наверное был, я не помню, не до того было. Дык разве дождиком затушишь такое? Там же масла было, бочек двадцать, вчера только привезли…

— Еще кого-нибудь видели поблизости? Когда сторож бродяжек гонял? Кстати, сколько их было?

— Не видел я толком, выглянул, а Велька кнутом щелкает да ругается, глаза бешеные… А их и след уже простыл.

— Понятно, — протянула Лидия, чуть помедлила и добавила. — Не спите больше на посту. В следующий раз может и не повезти…

Она с шумом встала, попрощалась, ну уже при выходе задержалась и пробормотала себе под нос:

— При чем здесь вода? Не понимаю! Ведь соленая…

Я заступил ей дорогу, когда она вышла, и Лидия от неожиданности вздрогнула и выругалась.

— Демон!.. Что за!..

— И при чем же здесь соленая вода, госпожа Хризштайн?

Она непонимающе взглянула на меня, потом прищурилась и фыркнула.

— Вам какое дело?

— Вы же сами не уверены в том, что это дело рук колдуна. Признайтесь уже!

— Я никогда не ошибаюсь, господин инквизитор.

— Правда? Напомнить, как вы уверяли, что явившаяся вам мертвая девушка была беременной? А на деле оказалось…

— Лиена была беременна!

— Но не Ивонна. А еще вы не заметили у себя под носом колдуна Николаса, пока я…

— Довольно! — она попыталась отодвинуть меня с дороги, но я не шелохнулся.

— Так что же вы увидели на этот раз?

— Какая разница, если вы все равно не верите!

Я придержал ее за плечи и тихо ответил:

— Госпожа Хризштайн, я допускаю, что вы действительно что-то видите, допускаю даже, что сами верите в свои видения, но для меня верить в их истинность — это…

— Что? — зло выдохнула Лидия.

— Это означает допустить, что вы переступили черту, а ваши видения — проявления колдовских способностей.

— Вот как? — протянула она. — То есть когда религиозные фанатики вещают о божественных откровениях, это нормально, а когда…

— Нет. Это тоже не нормально. Но это другая крайность. А вас едва ли можно заподозрить в религиозном рвении. Скажем так, я готов допустить, что у вас хорошо развита наблюдательность и умение на интуитивном уровне делать почти правильные выводы, которые ваш нездоровый разум преподносит в виде видений.

— Ах вот как, ну спасибо!..

— Вполне возможно, что кто-то на судне показался вам подозрительным, опасным или знакомым, и вы… Просто расскажите, что видели, и предоставьте мне решать, насколько это серьезно…

— Я видела город, — она говорила медленно и смотрела мимо меня пустым взглядом, — сгорающей в пламени чужой злобы. Он был словно игрушечный, плавился в огне вместе со своими жалкими жителями, без единого шанса на спасение…

— И при чем же здесь вода? — мне пришлось опять ее встряхнуть, чтобы вывести из прострации.

Лидия непонимающе взглянула на меня и пожала плечами.

— Понятия не имею…

— Но вы же сами говорили…

— Да отстаньте, говорю — не знаю! Я задыхалась от дыма и вместе с тем…

— Что? — терпеливо спросил я.

— Вместе с тем захлебывалась. Соленой морской водой.

— И с какого демона вы решили, что это колдун? Может, вы уловили изменение в погоде, почувствовали, что надвигается сезон ливней, которые, вполне естественно, принесут грозы и пожары…

— Потому что я чувствовала его эмоции. Ужас, ненависть, страх, ярость, злобу. Желание уничтожить все живое, стереть с лица земли.

— Вы же понимаете, что этого мало, чтобы начать дознание. Если хотите, чтобы я…

— А с чего я должна хотеть! — взъярилась Лидия. — Да мне плевать! Я сама поймаю его и расправлюсь, пока он не уничтожил здесь все к кошачьему хвосту!

— Позвольте не поверить, госпожа Хризштайн. Чтобы вы упустили возможность поторговаться со мной, тем более теперь, когда не можете продать свои земли…

— А вы правы, господин Тиффано, — Лидия вышла наружу, на утреннее солнце, чей свет робко пробивался сквозь рваные облака. — Только с ценой не угадали. Идите сюда.

Она поманила к себе, и мне пришлось подойти.

— Взгляните туда, — Лидия указала рукой в перчатке на крышу склада. — Что видите?

Каменное добротное здание купца Этьена возвышалось над своими приземистыми соседями, а уж обгоревший склад Мослика и вовсе на его фоне выглядел удручающе.

— А что я должен увидеть?

— Когда меня отдали в монастырь, — я удивленно поднял брови, но Лидия даже не обратила на это внимание. — Я так ненавидела всех, что сбегала во время грозы в сад, смотрела, как молнии стекают синими искрами по колокольне, и представляла, что это Единый карает своих глупых слуг. И молния всегда послушно била именно туда…

Я покачал головой.

— Это уже давно известно, госпожа Хризштайн. Молния обычно попадает в самое высокое здание или дерево. Ничего нового вы не открыли.

— Вы что не видите, что сгоревший склад…

— Вижу, что он ниже своего соседа. Но вы опять путаете частное и общее. "Обычно попадает" не значит, что "всегда попадет". Из любого правила есть исключения.

Лидия нахмурилась, потом взяла меня за рукав и потащила к боковой стене склада купца Этьена.

— А здесь у вас тоже исключение из правил, господин инквизитор?

Узкая полоска грунта, затоптанная следами, была сухой. Почти сухой, если не считать утренней росы. Я вздохнул.

— То, что гроза прошла стороной, тоже бывает. Не такая уж редкость.

— То есть то, что гроза почему-то прошла только над конкретным складом, и туда же попали все молнии, вас не удивляет. Ну как знаете!

Она повернулась уходить, но я счел необходимым сказать:

— Я открою дознание по факту пожара. Но прошу вас не вмешиваться в него. В противном случае я буду вынужден принять меры.

Лидия остановилась, повернулась, подбоченилась, ее взгляд стал похотливо-липким, и я понял, что сейчас она выдаст очередную пошлость.

— Я вас услышала, господин инквизитор. Только вы тоже учтите. Когда выпридете просить меня вмешаться и помочь, ценой будет ваша драгоценная честь. И на меньшее я не соглашусь!

Я даже не покраснел.

— Ваше упорство, госпожа Хризштайн, достойно лучшего применения. Подставить контрабандиста в качестве ложной приманки, заставить несчастного портного провезти вам рукопись… Я ведь прав, это был он?

— Понятия не имею, о чем вы.

Я подошел к ней ближе и спросил с горечью:

— Ну и как, уже смогли прочесть Завет? Нет? Впрочем, неудивительно, ведь ваша голова, — я демонстративно постучал костяшками пальцев по ее шляпке, — забита глупостями и похотью. Надеюсь, вы не слишком потратились, потому что все равно эта задачка не для вашего невежественного разума…

Я аккуратно поправил на ней съехавшую шляпку, церемонно поклонился и ушел, не дожидаясь, пока она переведет дух и придумает ответ. Впервые с момента нашего знакомства последнее слово осталось за мной, только радости почему-то это не доставляло…

К полудню я с капитаном и его стражниками закончил проверять порт. Был выявлен еще один склад, на котором хранились значительные запасы опиума, их не успели перепрятать, хотя почти преуспели в этом. Я уже распорядился оставить возле склада двоих стражников, как в порт пожаловал самолично отец Валуа. Разговор предстоял неприятнейший, но деваться было некуда.

— Господин Тиффано, что вы себе позволяете? Почему я получаю на вас жалобы?

— Я всего лишь занимаюсь своими прямыми обязанностями.

— Вы не имеете права открывать дознание самолично, без разрешения вышестоящего…

— Имею, поскольку следы преступления против веры на лицо. Вернее, на запах. Зайдите в сгоревший склад и принюхайтесь. Мне слишком хорошо известна эта вонь, чтобы спутать опиум с чем-либо еще.

Церковник тяжело вздохнул и мягко меня пожурил, словно речь шла о сущей безделице:

— Надо быть дипломатичней, сын мой, а не рубить с плеча. Увы, Святой Престол сейчас не может позволить себе такую роскошь, как конфликт с воягом Наварро, под чьим покровительством находится этот злосчастный купец. Так что придется его отпустить…

— Нет.

— Сын мой, позволю напомнить, что не вы здесь решаете…

— Я сказал — нет. Если вы отдадите другое распоряжение, то я… Я безусловно подчинюсь, но также незамедлительно откажусь от своего голоса в совете, и вам придется разгребать конфликт уже с другим воягом. Кроме того, я извещу вышестоящих сановников о происходящих здесь нарушениях церковных законов и потребую дознания о правомочности ваших действий.

— Господи Единый, Кысей, ты — идиот? Ты что, не понимаешь? Или притворяешься? Опиум — слишком выгодный товар, и бороться с его распространением — все равно что мочиться против ветра! Ну отправишь ты одного на костер, так на его место придет двое других! Про которых ты ничего не знаешь, и которые не будут играть по правилам! А так, по крайней мере, Святой Престол следит за его оборотом и при необходимости…

Я сцепил зубы, приблизился к отцу Валуа и процедил:

— Так почему же не выдадите разрешение? Не хотите руки марать? Я отправлю этого мерзавца на костер, понравится это воягу или нет. А потом отправлю следующих двоих, что придут на его место. Если понадобится больше костров, то поленья найдутся, уверяю вас. Но потакать и идти на соглашения с этим уродами я не собираюсь. Святые законы еще никто не отменял.

Я повернулся уйти, но отец Валуа бросил мне в спину:

— В таком случае ты отстранен. Займешься делом кардинала Ветре, а кардинал Блейк закончит твое дознание…

— Нет.

— Кысей, это уже прямое неподчинение…

— Во-первых, дело кардинала Ветре вы у меня сами забрали, во-вторых…

— Да, но дело до сих пор не закрыто, потому что именно ты не смог поймать Серого Ангела.

— …Во-вторых, я поступлю так, как уже сказал. Отдам голос и буду требовать дополнительного дознания…

— Упрямый болван!

Я глубоко вдохнул и выдохнул, собираясь с мыслями. Прекрасно понимая, насколько уязвимо мое положение, я, тем не менее, не собирался отступать.

— Отец Валуа, простите меня, — покаянно попросил я. — Понимаю, что доставляю вам неприятности, однако прошу выслушать мои доводы. Мне слишком хорошо известны губительные свойства опиума, и я искренне считаю, что Святой Престол должен бороться с его распространением со всей суровостью данных заступниками законов. Почему мы должны склонять голову перед воягом Наварро? Почему должны договариваться в то время, как можно действовать с позиций силы, особенно в данном случае? Ведь если…

— Ты не понимаешь…

— Молю вас, дайте договорить. Вы знаете, что меня сегодня спросил один из купцов? Буду ли я искать колдуна, или им обратиться к госпоже Хризштайн! Подумайте только — купцы и не только они, вояги, помчики, простолюдины, они все не видят в Святом Престоле истинной власти, не чувствуют, что он может их защитить. Если пойдете один раз на уступки воягу, то потом уже не сможете избавиться от него. И тогда действительно, вместо одного продажного купца со временем придется терпеть и больше. И не будет, куда отступить, потому что уже замараны в этой гадости. Нельзя идти на уступки! Прошу вас, дайте мне шанс. Дайте возможность навести порядок хотя бы в этом. Хочу напомнить, что вояг тоже уязвим, особенно если мне удастся выяснить про всех причастных к торговле и сбыту опиума. Подумайте, что лучше — постоянно уступать воягу или прижать его раз и навсегда за преступление против веры?

Я выдохся и замолчал. Отец Валуа смотрел на меня со странным выражением, которое мне никак не удавалось распознать. Наконец он ответил:

— Да, теперь я вижу, что отец Георг не растерял еще нюх на людей. Недаром так за тебя хлопотал. Думаешь, что сможешь прижать вояга? Я дам тебе шанс, можешь действовать. Но ответь честно, ты хоть представляешь всю грязь политики, в которую собираешься окунуться?

Я упрямо смотрел на церковника и не собирался отводить взгляд.

— Да уж… Ладно, ступай.

Я поклонился, но отец Валуа вдруг нахмурился и вспомнил:

— Постой, а что ты там говорил про колдуна?

— Есть вероятность, что причиной пожара стало колдовство.

— Опять? Сын мой, тебе не кажется, что это уже перебор?

— Я еще не уверен, но считаю необходимым начать дознание, поскольку слухи уже поползли среди купцов, и крайне недальновидно оставлять это на самотек, а что еще хуже, на госпожу Хризштайн. Как только подготовлю бумаги, сразу пришлю вам, святой отец.

Отец Валуа снял очки, подышал на стекла, неторопливо протер их платком, водрузил обратно, все это так неторопливо, словно испытывая мои нервы на прочность.

— Скажи мне, Кысей, откуда ты так хорошо знаешь запах опиума? Сам пробовал?

Я стиснул зубы, а ногти в кулаках впились в ладони до крови.

— Нет. На таких, как я, опиум не полагался. Но запах…

— Обожди. Ты что, был в?..

— Да, святой отец. В церковном госпитале я лежал в бараках обреченных.

— Но…

— У меня была черная лихорадка. Глупо ведь тратить опиум для утоления боли тем, кто и так умрет?

— Но у черной лихорадки почти стопроцентная смертность.

— Знаю. Но сила молитвы и искренняя вера оказались сильнее смерти. Отец Георг разыскал меня в госпитале и не отходил от моей постели, несмотря на риск заразиться. Даже сквозь бред и страшные боли я слышал его молитву и слова утешения. Я надеюсь, что когда-нибудь сила моей веры будет столь же сильна, как и его, чтобы противостоять даже смерти… Я могу идти?

— Иди, сын мой, — кажется, отец Валуа выглядел растерянным. — Благослови тебя бесконечная милость Единого…

Растревоженное воспоминаниями сердце ныло, я не мог сосредоточиться, а еще столько всего надо было успеть. Я вернулся к сгоревшему складу, чтобы самолично взять образец для алхимика, уже не доверяя никому. Впрочем, в одиночку мне было не справиться, поэтому пришлось выяснять отношения с капитаном. Я отвел его в сторону и начал без обиняков:

— Капитан, определитесь здесь и сейчас, на чьей стороне вы будете. Мне прекрасно известно, что до сих пор вы пытались выслужиться перед воягом Наварро…

— Я не понимаю…

— Вы все прекрасно понимаете. Не перебивайте. Я намерен довести дело с опиумом до конца, и если понадобится, прижать вояга. Но с другой стороны, если вы решите мне в этом помочь, могу гарантировать свой голос в совете, а также могу замолвить слово перед воягом Хмельницким. Вы же, кажется, мечтаете получить не только повышение, но и титул?

Капитан задумчиво подкрутил усы, предмет его неизбывной гордости, и спросил:

— А вы сможете его гарантировать?

— Нет, не смогу. Не от меня зависит, сами понимаете. Но могу обещать, что в противном случае не поленюсь поднять материалы судебного заседания и доказать ваш сговор с госпожой Розмари с целью…

— Я понял, господин инквизитор!

— И не вздумайте действовать за моей спиной, капитан. Я добился финансирования расходов на фамилиары, так что в любом случае узнаю. Итак, что вы решили?

— Я не стану препятствовать дознанию. Но помогать вам… Я лучше подожду и посмотрю, что и как.

— Что ж, и на том спасибо, — глупо было ожидать, что продажный и хитрый капитан бросится мне помогать.

Я решил занести образец на алхимический факультет Академии, а заодно повидаться с Эмилем. Он успел упомянуть, что получил там место мастера клинка, чем бесконечно меня удивил, но слишком торопился, чтобы вдаваться в подробности. Его жена Софи действительно выглядела неважно, плохо перенеся морское путешествие.

Академия находилась совсем близко к морю, ее территория была обширной и богатой. Едва ступив на дорожку, посыпанную морским гравием с ракушками, я с головой окунулся в такую знакомую атмосферу академической жизни, словно и дня не прошло с моего выпуска. Конечно, Академия провинциального городка уступала в своем величии столичной, но какое это имело значение! Темно-красное здание Академии имело три этажа и охватывало почти всю территорию, где сужаясь до арочных переходов, где обрастая пристройками, где уходя тонкими отростками в трапезную или молельню, а где возвышаясь, как например башня естественных наук, шпиль которой был виден из любой точки города. Как я успел узнать, это было единственное городское здание, сохранившееся с доисторических времен, наследие заступников, право собственности на которое принадлежало Святому Престолу. А этим не могла похвастаться даже столичная Академия.

Особенностью архитектурного решения было то, что можно нырнуть в любой корпус и, немного поплутав по бесконечным переходам, выйти в нужный, но я решил прогуляться по территории, тем более, что к вечеру распогодилось.

Ощущая теплый яблочный аромат в упоительной академической тиши, я позволил себе забыть все заботы и немного помечтать, представляя, что моя жизнь сложилась иначе, что я занимаюсь теологическими изысканиями в тихом городе, с головой погружаясь в мудрость древних, лишь изредка отвлекаясь на чтение лекций нерадивым студиозусам…

Но тут меня безжалостно вывели из мечтаний, хлопнув по плечу, и грубоватый голос радостно поинтересовался:

— Опять задумался, Кысей? Ты все такой же, не от мира сего! — и Эмиль полез обниматься в свойственной только ему бесцеремонной манере.

Я не видел друга с его свадьбы, где в первый и последний раз выступил в качестве священника, обвенчав его с Софи. Эмиль совсем не изменился с тех пор, он был все такой же безалаберный мальчишка с ветром в голове, гуляка и задира.

— Я рад тебя видеть, Эмиль, — ответил я, разглядывая друга. Нет, все-таки он изменился: глаза стали другими, в них появились тревога и затаенная боль, а между бровями пролегла угрюмая складка. — Подождешь меня? Мне надо на алхимический факультет по делам, но я быстро…

— Нет, — улыбнулся Эмиль. — Тут не буду ждать. Тут скучно до зубовного скрежета. Как освободишься, иди в "Пьяный гусак". Знаешь где?

Я кивнул, а Эмиль расплылся в улыбке и шутливо погрозил мне пальцем.

— Ох и святоша! Откуда знаешь? Или втихаря там грешишь?

— Облаву как-то устраивал, на одного мерзавца.

Эмиль поскучнел и покачал головой.

— Зануда ты, Кысей. Но я все равно тебя подожду.

Я отдал образец одному из ассистентов в лаборатории с просьбой как можно скорее дать заключение и поспешил выбраться из корпуса, насквозь пропитанного запахами химикатов, намертво въевшимися в стены, несмотря на хорошее проветривание. Я хотел сразу выскочить на улицу, но соблазнился тем, что можно сократить путь через переходы, конечно, заплутал и попал на богословский факультет. Занятия давно закончились, в пустых коридорах было тихо, но из лекционного зала доносились голоса. Я заглянул туда и увидел, что два профессора ссорятся, словно мальчишки, не поделившие между собой игрушку. Странно было видеть деликатного профессора Камилли, чуть ли не с пеной у рта доказывающего что-то другому профессору, явно облеченному саном, поскольку его редеющие волосы были собраны в неряшливый длинный пучок на затылке.

— А я вам еще раз говорю, милейший профессор Грано, что влияние веры в вопросах излечения душевных болезней все еще не оценено по достоинству! И не понимаю вашего упрямства…

— А я еще раз повторяю, это всего лишь ваша прихоть, нет там ничего! И не собираюсь идти у вас на поводу лишь потому, что…

— Простите, господа, — неловко кашлянул я, хотя, видит Единый, с удовольствием бы послушал их диспут. — Я немного заблудился, не смогли бы вы…

— О, господин инквизитор, — профессор Камилли произнес это с едва заметной вопросительной интонацией, словно возвращаясь из академических высот духа в неприглядную реальность. — Рад вас видеть. Пойдемте, я вас провожу, все равно коллега не хочет слушать мои доводы…

Профессор Грано скривился и воздел крупные ладони вверх, словно призывая Единого в свидетели:

— Боже, да прости ты ему грех гордыни и упрямства…

Я сдержал улыбку, удивляясь, как похожи ученые мужи, что в столичной Академии, что в провинции. Профессор Камилли подхватил меня под локоть и повел за собой, не давая вставить даже слова.

— Господин Тиффано, я так рад вас видеть. Вы просто спасли меня от этого старого упрямца! Никогда бы не подумал, что профессор богословия может быть настолько слепым в вопросах веры, настолько консервативен… Кстати, а вы куда направляетесь? Я бы с удовольствием разделил с вами вечернюю трапезу, вы не представляете, как хорошо готовит мой слуга Лука. Особенно ему удаются нежнейшие телячьи медальоны в сливочно-ореховом соусе, это такое объедение…

Я попытался вставить хотя бы слово, но не преуспел. Профессор самозабвенно разливался соловьем, упорно таща меня в неизвестном направлении.

— … Вы просто обязаны их попробовать! Хотя право не знаю, что он сегодня решит приготовить на ужин. Но что бы это ни было, это будет настоящим кулинарным шедевром! Я пока временно устроился в академическом жилье. Видели, наверное, крохотные домики на побережье для молодых ассистентов, но и профессорам грех жаловаться. Прелестный вид на море, а воздух какой! Вы знаете, после столицы я все никак не могу привыкнуть к столь чистому воздуху, а говорят, что он еще и целебный, все-таки рядом горы. Кстати!

Профессор резко остановился почти у выхода, хлопнув себя по лбу.

— Я совсем забыл, что уважаемый ректор подарил мне по случаю принятия кафедры бутылочку хорошего вина. "Жаунеску", может слышали? Подождите меня здесь, я очень быстро вернусь!

Мне наконец удалось хоть что-нибудь вставить, и я поторопился.

— Профессор, премного благодарен за приглашение, обязательно когда-нибудь воспользуюсь вашим гостеприимством, но сейчас вынужден откланяться. Меня уже ждут.

— Но как же… — профессор застыл в таком искреннем отчаянии, что мне даже сделалось совестно.

— Кстати, совсем забыл поинтересоваться. Ночью случился пожар в порту, на складе. Опрашивают всех, кто живет поблизости, — солгал я, внутренне удивившись легкости, с которой это сделал. — Вы что-нибудь слышали?

— Пожар? — растерянно переспросил профессор.

— Да, склад находится совсем недалеко от домиков на побережье. Может, совершали ночную прогулку и ненароком видели что-нибудь или кого-нибудь?

— Да помилуйте! — возмутился профессор, всплескивая руками. — Что за нелепица! Ночью положено спать, господин Тиффано. Особенно в моем возрасте. Это молодым еще позволительны такие глупости, как ночные прогулки при луне, под шелест волн…

Я кивнул, но решил уточнить.

— А ваши слуги? Они могли что-нибудь видеть или слышать?

Профессор задумался, потом покачал головой.

— Едва ли. Но вы можете сами поинтересоваться, когда придете ко мне в гости. Ведь придете? Возражения не принимаются! Жду вас завтра к ужину. Скажу Луке, пусть приготовит медальоны, вы просто пальчики оближете. Или нет, может удивить вас молодыми ребрышками под чесночным соусом или..

Я улыбнулся и откланялся, а профессор еще долго бормотал что-то себе под нос, наверняка решая, чем же меня угощать…

В кабаке было шумно и душно. Хмельной дух витал над столами, пробуждая самые порочные наклонности у сидящих здесь. Мне никогда не нравились подобные заведения, но приятель был настолько частым их завсегдатаем, что волей неволей пришлось их посещать, хотя в основном все сводилось к вытаскиванию из них Эмиля. Вот и сейчас он мрачно тянул пиво из кружки в ожидании, но, увидев меня, поднял голову и улыбнулся открытой мальчишеской улыбкой.

Мы несколько сумбурно обнялись, обменялись нелепыми вопросами, студенческими воспоминаниями, новостями об общих знакомых, постоянно перебивая друг друга и восклицая невпопад. Эмиль Бурже, один из отпрысков княжеского рода, был всеобщим любимцем в Академии. Ему прощалось все: безумные выходки, жестокие подшучивания над учеными мужами, бесконечные попойки, разбитые девичьи сердца, откровенная неуспеваемость по многим, да что там, практически по всем предметам. Единственное, в чем он был хорош, это владение клинком. Он с легкостью выигрывал любые турниры, раз за разом побеждая противников, на второй год обучения получив звание мастера клинка, что давало право самому обучать учеников. Но представить его в роли наставника для меня было не просто сложно — невозможно! Но еще больше Эмиль удивил всех, когда женился на Софи. Впрочем, он всегда любил эпатировать публику. Это не просто был мезальянс, из-за которого друга лишили титула, но еще и плевок в сторону всех столичных благородных девиц на выданье. Софи была худенькой, неприметной девушкой, обделенной красотой, но не умом. Она была тихо и безответно влюблена в Эмиля, но никто и подумать не мог, что он обратит на нее внимание. Самое забавное, что семья Софи Лисен, хоть и не из благородных, была богаче обедневшего рода Бурже. Злые языки болтали, что Эмиль женился из-за денег, но это было неправдой. С таким же успехом он мог жениться на богатой помчице или вояжне, при этом сохранив и титул, и связи с семьей.

— Кысей, а ты-то как? А то я тебя совсем заболтал. Как тебе живется в этой глуши? Здесь же с ума можно сойти от скуки!

Я лишь усмехнулся, Эмиль был в своем репертуаре.

— Ты знаешь, мне скучать не приходилось. А вот ты меня удивил, никогда бы не подумал, что можешь бросить столичную жизнь и променять…

Эмиль вдруг помрачнел на секунду, потом отмахнулся и отшутился:

— Еще одна моя безумная выходка, ты ж знаешь! Расскажи лучше про себя. До сих пор не могу поверить, что ты выбрал инквизицию. Ты же сначала мечтал про море, потом выбрал теологический факультет, я решил, что будешь заниматься этими глупым изысканиями истины в книжной пыли… Но это ж надо было додуматься! Выбрать инквизицию, самое бесполезное в церковной карьере!

— Почему бесполезное? — слова Эмиля меня неожиданно задели.

— Потому что пережиток темного прошлого. Кого вы там можете ловить? Несчастных безумцев, что мнят себя злобными колдунами? Ведь мракобесие чистейшей воды…

— Мракобесие, говоришь? А как быть с демоном, что на прошлом заседании суда обрел зримое обличье колдуна и в единый миг вспорол живот своему обидчику? На глазах у несколько десятков людей, которые, должно быть, как и ты, до сего момента считали его существование всего лишь пережитком прошлых заблуждений…

— Ты шутишь? — Эмиль смотрел на меня с улыбкой, что быстро сползла с его губ. — Я… не думаю… Но ведь это невозможно!

— Увы, колдуны — не выдумка для невежественных мирян, призванная пугать их и искать защиты у инквизиции. Они существуют, хотя порой люди просто не хотят замечать творимое ими зло, ведь так проще и удобней… Кстати, сегодня ночью случился пожар в порту… — я обязан его спросить, как обязан допросить всех, кто был на том корабле. — Возможно, виной тому колдовство. Скажи, ты ничего не видел странного? Может, гулял ночью по берегу…

Эмиль ошеломленно покачал головой, взглянул на меня как-то странно и вцепился руками в кружку.

— Я напился вчера в клюкву. А скажи, раз существуют колдуны, то…

Он замялся, потом махнул рукой.

— А, глупости это все!

— Эмиль, договаривай уже, раз начал. Что ты хотел узнать?

Он долго молчал, попытался хлебнуть из кружки, но я предусмотрительно отобрал ее. Иногда мне казалось, что наша довольно странная дружба знатного аристократа и бедного сиротского мальчишки без гроша в кармане была больше выгодна ему, чем мне. Сначала это было его очередной прихотью, дать снисходительное покровительство сироте, что учился по стипендии Святого Престола, и тем самым вызвать недовольные и удивленные взгляды своих ровесников. Потом Эмилю было выгодно водиться со мной, поскольку я всегда вытаскивал его из очередных попоек, подтягивал по теологии и естественным наукам, охотно тренировался с ним на клинках, позволяя оттачивать мастерство владения мечом. Иногда мне даже удавалось его победить. Но я предпочитал думать, что он ищет во мне духовную опору, чтобы справиться с бесконечными соблазнами, что его терзали. Поэтому старался изо всех сил, по мере возможностей отбирая выпивку, отговаривая от совсем уж безумных выходок и заставляя ходить на лекции известных богословов, на которых он, правда, успешно дремал.

— Если существуют колдуны, то может существовать и их проклятие?

Вопрос Эмиля меня удивил и встревожил.

— Ты имеешь в виду какое-то конкретное проклятие?

— Возможно, — уклончиво ответил Эмиль. — Просто скажи — проклятие может существовать?

Признаться честно, я не знал, что ему ответить. После первого столкновения с колдуном, после злых обидных слов Лидии в адрес церкви, я поднял архивы, перечитал все, что было доступно про колдовство, но упоминание проклятия мне не встречалось.

— Думаю, да. Я не сталкивался лично, но…

— Демон! — Эмиль стукнул кулаком по столу, расплескав пиво и вызвав настороженные взгляды трактирщика и соседей. Я поднял руки в успокаивающем жесте и поднялся.

— Эмиль, уже довольно поздно. Пошли, я тебя провожу, а по дороге все расскажешь, — я привычно подхватил его под локоть, чувствуя, словно вернулся на несколько лет назад.

Воздух был свеж, а ветер с моря приятно холодил лицо. Я отпустил плечо друга и пошел рядом, подстраиваясь под его неспешные шаги. Эмиль домой явно не торопился, и я вдруг сообразил, что Софи должно быть волнуется, что его так поздно нет.

— Расскажи мне про проклятие, Эмиль, — попросил я.

— Да глупости это все, — буркнул он. — Не может такого быть!

— Чего именно? — терпеливо спросил я.

— Софи… Ты знаешь, что у нее в роду якобы был колдун? Прадед, по мужской линии.

Мое сердце глухо стукнуло и упало, неужели Софи?.. Милая скромная девушка, которую я знал еще в Академии, которую венчал с Эмилем, умница, что первая из женщин не только поступила, но и с отличием закончила алхимический факультет, неужели она окажется… Нет, это невозможно! Разум отказывался верить.

— Его приговорили и сожгли после того, как на него донес собственный сын. Хотя никто не поверил в наговор, просто сынок хотел получить дело и наследство, а не делить с бастардом, которого его отец прижил от какой-то шлюхи. А прадед на костре возьми и прокляни свой род, и страшно говорят проклял. Знаешь, что после этого его сын разорился и по миру пошел? И только уже отец Софи смог выбиться и разбогатеть…

Эмиль шагал какое-то время молча, мы миновали пустые торговые ряды, вышли к территории Академии и теперь попали на тихую улочку с небольшими двухэтажными домиками. Коллегия Академии и городской совет выстроили это жилье, довольно удобное и недорогое, чтобы привлечь наставников из столицы и повысить престиж заведения. Домики были совсем рядом с береговой линией, открывая своим владельцам чудесный морской вид, а главное, находились прямо на территории Академии, что было очень удобно. Их аренда стоила сущие копейки, которые мог позволить себе даже молодой ассистент.

— Что с Софи? — еле выдавил я из себя, терзаемый самыми дурными предчувствиями, но Эмиль ничего не заметил, он был слишком погружен в раздумья.

— Плохо с ней, Кысей. И становится только хуже. Лучшие лекари руками разводят и говорят, что здорова. А она… Сначала спотыкаться на пустом месте стала, равновесие терять, потом из рук все падать начало, даже вилку удержать с трудом может. Да что там! Ей ведь от дел пришлось отойти, камни стала портить, простую огранку сделать не может, сидит, ревет… Теперь даже эскизы украшений уже не в состоянии нарисовать, карандаш в руке не слушается…

Софи продолжила семейное дело, очень успешно продолжила — придумала новую технологию огранки алмазов, благодаря чему даже из соседних княжеств у нее заказывали украшения. Я не знал, что сказать Эмилю, но меня радовало, что я ошибся с выводами.

— Мы ведь из-за этого сюда переехали, последняя надежда. Говорят, здесь климат особенный, лечебный, морские прогулки, горный воздух. Поместье купили, в горах, как закончится переделка, туда переедем на зиму. Ты не представляешь, Кысей, как обидно — деньги есть, лучших лекарей можно позволить, а все бесполезно! Я вот и думаю, может это проклятие? Ну не может же так быть, чтобы здоровая молодая девушка вдруг начала так сдавать?

— Из того, что я знаю про колдунов, — медленно начал я, — они способны влиять на материальный мир посредством своего безумия, претворяя самые страшные фантазии в реальность. Но… Знаешь, когда там, в зале суда, я вырубил колдуна, его демон тут же исчез. Я не думаю, что материальное зло колдуна, тем более сожженного, способно так долго влиять на людей после его смерти. Вот если бы ты сказал, что Софи напрямую общалась с кем-то…

Я замер с открытым ртом. А что, если колдун на судне проклял того, кто с ним плыл?

— Обожди! На судне… Но нет. Ты сказал, что беда с ней случилась еще раньше, до путешествия?

— Да, — Эмиль задумался. — Ты правда думаешь, что колдун, если он остался в столице, теперь не сможет влиять на Софи? Боже мой, Кысей! — Эмиль бросился ко мне и заключил в объятия.

— Подожди радоваться! Возможно, что на вашем судне был колдун. И вероятно, именно он совершил поджог, если верить одной… — я предусмотрительно заткнулся.

— Ты думаешь, он последовал за нами? Господи Единый, что же делать? — Эмиль схватил меня за руки и крепко сжал. — Скажи, ты же его поймаешь? Ты же уже ловил, ведь правда?

— Ловил. И этот тоже от меня не уйдет. Иди спать, Эмиль, — я кивнул на темные окна его дома. — Твои уже спят, наверное. Я загляну к тебе, хочу увидеть Софи, заодно расспрошу, кто ей мог показаться знакомым во время плавания.

— Конечно, конечно, — засуетился друг. — Слушай, а приходи пораньше, заодно скрестим клинки, как бывало? Если б ты только знал, как здесь уныло! Даже потренироваться не с кем. Ученики такие бездарные и неуклюжие, а все туда же — их родители желают видеть своих отпрысков мастерами клинка, не менее!

— Обязательно приду, — улыбнулся я. — Мне тоже не помешает вспомнить навыки, а то я что-то совсем разленился. Только давай к обеду, я уже пообещал профессору Камилли придти на ужин, может обидеться.

Эмиль презрительно скривился.

— Этот самовлюбленный болван успел нас достать еще на корабле! Ты знаешь, когда тебе в тридцатый раз подряд рассказывают одно и то же, ты уже готов схватить и вышвырнуть его за борт!

— Он просто увлеченный своим делом человек, Эмиль. Будь к нему снисходительней. Теперь вы с ним коллеги.

С утра я первым делом отправился в тюрьму, где уже сидели господин Мослик и второй купец, господин Фрегой. Оба присмирели, но упорно молчали, не желая выдавать источник поставки. Придется подымать таможенные записи и выяснять, какие торговые суда разгружали товар на их складах. Капитан Лунтико, надо отдать ему должное, мне не мешал, но и помогать особо не стремился. Зато Януш старался вовсю. Я поручил ему опросить всех служащих порта насчет вчерашней грозы. Картина складывалась странная. Свидетелей грозы долго не удавалось разыскать, никто ничего не видел и не слышал, но потом Янушу повезло. Он нашел и привел мне бродяжку, чумазого мальчишку лет двенадцати. Тот видел грозу и утверждал, что она висела над складом Мослика, словно приклеенная, и туда же били все молнии. Мальчишка рассказывал про это с восторгом и каким-то мстительным удовлетворением. Как и ожидалось, погибшего сторожа со склада местные бродяжки боялись и не любили, он гонял их со злобным остервенением. Оно и понятно — такой товар надо охранять в оба глаза. Только версия Лидии все больше подтверждалась, что меня совсем не радовало. Случайность ли то, что колдун поджег именно склад с опиумом? Или у него есть к этому свой интерес?

В списке пассажиров, который я предусмотрительно попросил составить капитана еще в день прибытия, значилось семнадцать имен. Однако четверо из них были купцы, что прибыли в Кльечи по делам и уже уплыли. Оставалось тринадцать имен. Профессор Камилли со слугой, охранником и воспитанником, Эмиль с женой и служанкой, контрабандист, портной Изхази, господин Брандт с маленькой дочерью, вернувшиеся домой из столицы, аптекарь Подверзий, местный, ездивший по делам в столицу, и почтенная старая дама Штибльде…, с совершенно непроизносимой фамилией, приехавшая навестить внуков. Команду судна я исключил, они отплыли еще до пожара. Но что, если колдун был не среди пассажиров, а среди встречающих? Лидия ведь могла ошибиться. И принимать ли на веру ее слова про ненависть к городу и его жителям? Тогда едва ли это будет кто-то из местных.

Я прочно обосновался в городской управе, забрав себе один из кабинетов. Здание располагалось практически в центре, было удобно тем, что в нем находилась тюрьма, а городской архив был всего в двадцати минутах неспешной ходьбы. До Академии правда было далековато, а еще надо было заглянуть за результатами исследования вчерашнего образца и к Эмилю. Я нехотя оторвался от бумаг, сложил их в сейф, запер его и уже собирался уходить, как пожаловал отец Валуа. Я попытался его выпроводить, поскольку торопился, но он предусмотрительно сказал:

— Я долго тебя не задержу, Кысей. Скажи, как продвигается твое дознание?

— Арестованы купцы, господин Мослик и господин Фрегой. Арестован сторож с уцелевшего склада. Пока все молчат. Собираюсь поднять таможенные записи, выяснить, какие суда…

— Да-да, — оборвал меня церковник. — Но они и будут молчать, Кысей. Даже прихваченные на горячем. Ни один из них не укажет на вояга или его вельмож. Понимаешь, что не сможешь его прижать?

Я упрямо промолчал.

— Ладно, — сказал отец Валуа. — Раз уж я дал тебе шанс, то искренне желаю преуспеть, Кысей. Поэтому…

Церковник выдержал паузу, внимательно меня разглядывая.

— Поэтому помогу тебе советом. В первый и последний раз. Надеюсь, у тебя хватит ума им воспользоваться.

Мне не очень понравилось его заявление, но я кивнул.

— Оба купца сидят ведь отдельно друг от друга? Как и сторож?

— Да.

— Пообещай им, что тот, кто все расскажет, получит индульгенцию. Но только один, тот, кто первым даст показания. И попробуй сыграть на их страхе, что другой уже выдал подельников.

— Но это против закона!..

— Помолчи. Обещать — не значит жениться. Пусть сидят и терзаются, что один из них успеет вперед другого. Если будут продолжать молчать, то попробуй преподнести свою версию и выпытать подробности.

Это было не только хитро, но и низко, что-то в стиле Лидии, мне даже почудились ее циничные интонации в словах церковника. Вот уж кто на моем месте чувствовал бы себя, как рыба в воде. Но я сам добровольно полез в эту грязь, так что нет смысла жаловаться.

— Сторож на складе господина Мослика курил опиум, — медленно проговорил я. — Осмелюсь предположить, что сторож со второго склада также может быть…

— Вот и отлично! — отец Валуа хищно улыбнулся. — Тебе же известно, какой мучительной может быть боль, когда курильщик не получает очередную порцию?

Я кивнул, перед глазами словно живое стояло искаженное муками лицо молодого солдата, пристрастившегося к опиуму в церковном госпитале. Он очень детально живописал свои страдания, срываясь то на угрозы и проклятия, то на животный вой, то на плач и стоны.

— Даже если купцы не заговорят, то сторож через пару дней тебе мать родную будет готов продать, лишь бы получить облегчение. Только…

— Что? — мне хотелось побыстрей выбраться на свежий воздух.

— Охрану из надежных выставь к ним. Тюрьма ведь нынче не помеха наемному убийце вроде Серого Ангела, сам же помнишь кардинала…

Отец Валуа меня действительно удивил. Хотя от его советов хотелось вымыться, все же приходилось признать, что они разумны. А вот в его версию с Серым Ангелом, на которой он настаивал, я все равно не верил, будучи искренне убежденным, что кардинала убил кто-то другой. Скорей всего, его подельник, которому должна была достаться земля возле Академии. Вторую версию, что кардинала убили, чтобы не допустить громкого процесса и очередной грязи в сторону Святого Престола, я просто не хотел принимать. Иначе тогда пришлось бы предположить, что отец Валуа как член ордена Пяти, самого влиятельного, просто не мог не знать об этом…

Я сперва зашел на алхимический факультет, забрал заключение, в котором ничего нового не оказалось. Вещество с пола сгоревшего склада, как и ожидалось, было смесью конопляного масла и опиума. Оставалось найти Эмиля, который даже не сказал, где он будет к обеду, но к нему я все равно опоздал. Студиозусы уже стекались обратно в аудитории, такие молодые и беззаботные, что меня охватила легкая зависть. Теперь мне казалось, что со дня моего выпуска прошло не три года, а все десять. Я вздохнул и отправился искать друга.

На вытоптанной от травы площадке, перед оружейной, проходили тренировочные сражения на мечах. Два с лишним десятка еще безусых мальчишек разбились на пары и неуклюже тыкались в друг друга учебными клинками. Эмиль со скучающим видом прохаживался между ними, изредка покрикивая на особо нерадивых и выправляя осанку или захват. Завидев меня, он улыбнулся и помахал мне рукой.

— Кысей, рад видеть! Держи! — он взял со стойки клинок и протянул мне. — Давай разомнемся, а то со скуки совсем зверею! Эй!

Эмиль оглядел своих учеников и важно изрек:

— Смотрим внимательно, сейчас будет тренировочный бой! Учимся, запоминаем, потом повторяем.

Я с улыбкой вытащил свой клинок, оставил его на земле, взял учебный, примериваясь к его тяжести и балансировке, которая оставляла желать лучшего, поклонился Эмилю… Как вдруг благоговейную тишину учебного процесса нарушил истерический женский крик о помощи. Мы с Эмилем переглянулись и дружно, не сговариваясь, помчались на звук. Обогнув оружейную и нырнув под арочный переход, соединяющий два корпуса, оказались на просторной лужайке перед зданием богословского факультета. Окно на третьем этаже было открыто, а под ним на земле лежал человек. Кричала Софи, застывшая на дорожке, рядом с ней валялась корзинка с нехитрой снедью. В то время, как Эмиль пытался успокоить жену, у которой случилась истерика, я бросился к человеку. Но мог не спешить. Его голова была вывернута под неестественным углом, под виском растекалась кровь, лицо было искажено гримасой. Острый запах свежей крови заставил меня сначала отшатнуться, но, превозмогая себя, я подошел ближе, склонился и проверил пульс. Это было сущей формальностью, поскольку профессор Грано был мертв.

Бледная Софи сидела в кабинете ректора, куда ее отвели мы вдвоем с Эмилем. Она практически сама не шла, цепляясь за мужа, ее била крупная дрожь. Занятия были отменены, с минуты на минуту должна была прибыть городская стража. Хозяин кабинета, жилистый приземистый профессор Ханаха, нервно расхаживал из одного угла в другой, бормоча что-то под нос и изредка дергая себя за волосы. Софи уже стало получше, она лишь изредка всхлипывала.

— Софи? — я присел рядом и взял ее за руку. — Скажи мне, что случилось? Что ты видела?

Она вздрогнула всем телом, ее лицо скривилось от страшных воспоминаний.

— Он прыгнул. Вылетел в окно. Просто выпрыгнул… Из окна… И упал. Он мертв, да?

— Да, — кивнул я. — Он что-нибудь сказал перед этим? Он тебя видел? Почему он это сделал?

— Не знаю… У него было такое страшное лицо, — Софи смотрела в пол, ее пальцы дрожали на моей руке, словно она пыталась ее сжать, но забыла, как это делается. — Он что-то кричал…

— Что именно?

— Я не расслышала, не поняла, он так быстро… — она не удержалась, всхлипнула и вновь разрыдалась.

— Довольно, Кысей, — Эмиль положил руку на плечо жены и сурово посмотрел на меня. — Я отведу ее домой. Софи, ну зачем ты пришла сюда!

— Я хотела… ты задержался… обед тебе… хотела… при-и-и-инести…

Я покачал головой.

— Эмиль, не волнуйся, я все улажу со стражей. Отведи ее домой, пусть отдыхает. Завтра с утра один из стражников заглянет к вам и возьмет показания.

Ректор отчаянно дернул себя за всклокоченную шевелюру рыжеватого цвета, глядя уходящей паре вслед, и горестно простонал:

— Начало учебного года! Я в совершеннейшем отчаянии! Кого я теперь найду на основы богословия, катехизис и каноническое право. Господи Единый, а ведь еще кафедра осталась…

— Вас только это беспокоит? — сурово спросил я. — У вас человек погиб.

— Вы правы, боже Единый, это несомненный скандал! Выброситься из окна при всем честном народе! Это ж надо было удумать! Самоубийство! А еще священнослужитель!

Мне оставалось только покачать головой, но тут ректор взглянул на меня, и его бесцветные глаза на покрытом веснушками лице хищно загорелись:

— Господин Тиффано! У вас же, безусловно, есть диплом Академии! Вы не смогли бы почитать хотя бы основы богословия?

— Нет, извините, мне пора.

— Подождите, умоляю вас! Вы меня совершенно без ножа режете! Господин Тиффано, пожалуйста, неужели вы допустите, чтобы несчастные студенты остались без теологических основ? Я хорошую плату положу, могу даже…

— Я занят своими прямыми обязанностями, и никак не могу, поверьте…

— Господин Бурже о вас так хорошо отзывался. И лекции можно сдвинуть в расписании, чтобы вам удобно было. Прошу вас, подумайте! — кричал мне вслед ректор, когда я закрывал дверь.

Глава 3. Хризокола

Я плотнее укуталась в теплый плед и с тоской взглянула на записи. Глаза слипались после ночного дежурного бдения на страже пожарной безопасности дома. Хотя Антон и уговаривал меня нанять сторожа или даже двух, я не хотела пускать в дом чужих. По этой же причине пустыми оставались комнаты на третьем этаже, которые вполне можно было сдать внаем. Но мне легче не спать, чем мучиться кошмарами, в которых город попеременно то сгорал в огне нечеловеческой злобы, то разрушался безжалостной водной стихией. Кошмары были тем мучительней, что я пыталась спасти, предупредить, но мои движения были словно в вязком сиропе, я то опаздывала, то случайно сама наступала на игрушечный город, то неловкими пальцами рушила хрупкие здания…

Надо было встать и походить, размять ноги, затекшие и замерзшие настолько, что я их не чувствовала, но было совершенно невозможно заставить себя вылезти из обманчиво теплого плена.

— Госпожа? — Пиона робко заглянула ко мне и жизнерадостно улыбнулась. — Я принесла вам горячее молоко, выпейте и поспите немного. А то всю ночь на ногах.

Я терпеть не могла молоко, особенно горячее, когда пенка липнет к губам и так живо напоминает про детство. Но Пиона считала, что это самое верное средство от всех болезней и невзгод, а сил, особенно сейчас, спорить с ней у меня не было совершенно.

— Спасибо, оставь и уходи, — кивнула я на столик.

Но Пиона уже раскусила мою задумку, она послушно поставила стакан на стол, но уходить не собиралась.

— Госпожа, давайте хоть немного проветрим? Воздух совсем спертый, — она двинулась к окну.

— Не смей! — мой окрик заставил ее вздрогнуть. — Мне холодно!

— Но душно же здесь… — растерянно пробормотала Пиона, пышущая здоровьем и бодростью, а оттого вдвойне противная мне.

— Меня устраивает. Иди, или у тебя других дел нет?

Пиона замялась ненадолго, и мне представилось, что сейчас она спросит про своего отчима, но девчонка меня удивила:

— Вам совсем плохо? — ее голос стал жалобным, и меня передернуло от злости. — Вы по господину инквизитору тоскуете?

Мне захотелось запустить в нее стаканом с молоком, остановило лишь то, что для этого надо вытянуть руку на холодный воздух.

— Да, Пиона, я очень тоскую по господину инквизитору. Все думаю и думаю о нем… — медленно проговорила я, мстительно наблюдая, как Пиона мечтательно сложила ладошки у груди. — И все никак не могу решить, что лучше: напоить его опиумом и снасильничать, или не тратиться на настойку, а просто заманить, связать и обесчестить? Как думаешь?

Пиона захлопала глазами, уставившись на меня, потом неуверенно спросила:

— Госпожа, вы же шутите?

— Отнюдь. Как думаешь, чем можно замаскировать запах опиума? Говорят, чеснок его замечательно отбивает, но тогда возникает иная трудность. Как заставить господина инквизитора…

Я продолжала расписывать свои гнусные планы в отношении красавчика, но Пиона быстро сломалась, прошептала что-то маловразумительное и быстро ретировалась из комнаты. Я тяжело вздохнула, собрала всю волю в кулак, вылезла из-под пледа и взяла стакан, намереваясь вылить его содержимое. Но он был настолько горячим и так приятно грел руки, что я передумала. Зажав его между колен и вновь укутавшись пледом, я в который раз уткнулась в записи.

Я помнила их не просто наизусть, они мне снились вместе с кошмаром гибнущего города. Злило то, насколько ловко красавчику удалось отделаться от меня в дознании, просто зацепив гордость. Я всегда считала себя умнее окружающих, и тому была масса примеров, но сейчас… Я не могла перевести ни строчки из Завета. Привезенная рукопись по запрещенному языку представляла собой какую-то странную смесь божественных откровений, туманных пророчеств, мистицизма и таблиц. Приводились отдельные слова на языке, но их написание менялось в зависимости от "силы веры читающего". Если я правильно поняла всю эту муть, то прочесть самые сокровенные тексты может лишь человек, "чья вера в Единого безусловна и бесконечна в Пяти". Вот что это значит? Если это действительно так, то мне никогда не узнать, что в них. Я была готова на стенку лезть от злости, стоило лишь вспомнить горькую насмешку в глазах красавчика и его обидные слова. Впрочем, всегда можно найти того, кто сделает за тебя то, что сама не можешь. Вопрос обычно заключается только в цене.

Радовало то, что я наконец продала поместье Жаунеску, почти не потеряв в деньгах. А когда узнала, что его купил господин Бурже, тот самый светловолосый господин, с которым так дружески обнимался красавчик, то долго еще не могла скрыть злорадной улыбки. Даже Антон, привычный к моим перепадам настроения, осторожно поинтересовался, какую подлость я учинила на этот раз. Так что надо будет не забыть при следующей встрече с красавчиком основательно потрепать ему нервы. Но тут мои мысли вернулись к колдуну, и улыбка сползла с губ.

Надо заставить себя заняться этим делом. Я прикрыла глаза и мысленно еще раз воссоздала образы всех пассажиров. Первым на землю спустился убитый горем мужчина средних лет, респектабельный, с маленькой девочкой за руку. Ребенок был легко одетым, как по мне, капризничал и ныл, но мужчина ничего не замечал, погруженный в собственное горе. Следом появился господин Бурже со своей женой, довольно серой и невзрачной, особенно на его фоне. Я невольно задумалась, что могло связывать богатого господина, что легко может позволить себе купить поместье, даже не глядя, и инквизитора, у которого за душой ни гроша. Кысей ведь до сих пор даже жилье не сменил. Третьей на берег сошла невообразимо старая дама с лицом, похожим на печеное яблоко, однако ее осанке позавидовала бы любая молодая. Я непроизвольно и сама расправила плечи, подражая ее гордой позе. Кто был следующим? Ах да, подсадной контрабандист. Я бы многое отдала, чтобы увидеть лицо красавчика, когда он понял, что поймал не того… Потом шел молодой человек невыразительной внешности и взглядом исподлобья, очень торопившийся и почти без багажа. Следом портной Изхази, бледный как мел и насмерть перепуганный. Если бы красавчик не был занят мной, то вполне мог бы заподозрить его. Лоснящийся и ухоженный профессор со своими слугами… Я задумалась, пытаясь разобраться в своих ощущениях. Профессор Камилли определенно самовлюбленный позер, манерный и раздражающий, душевед к тому же. Но меня больше смущали его слуги. Вернее, охранник, высокий и опасный, готовый в любую секунду сорваться с поводка и без колебаний убить, однако покорно стерпевший нагоняй от профессора. Зачем профессору охранник? И такой вышкол стоит очень и очень немало, значит, профессор достаточно богат. А вот второй слуга, напротив, был слишком заторможен и флегматичен, словно происходящее его вовсе не касалось. И тоже, безупречный вышкол. Где он таких берет? У меня и с этой дурой Пионой справиться не получается. Еще был сбежавший третий, которого я вообще толком не успела рассмотреть, не до того было. Кто же из них колдун? Купцы не в счет, они покинули город до пожара, как и команда корабля.

Портного можно сразу исключить. Контрабандиста, пожалуй, тоже, его уже увели, когда у меня случился приступ. Старая дама, кажется, тоже ушла, обнимаемая и нежно поддерживаемая той самой девушкой с голыми плечами. Молодой человек уехал еще раньше, он слишком торопился. Мужчина с девочкой стояли на пристани и ждали кого-то. Я задумалась — господин был слишком погружен в собственное горе, но такое тихое и беспомощное, что едва ли был способен на другие чувства, тем более злость. Господин Бурже, его жена, поддерживаемая под руку немолодой служанкой, они не ушли сразу, потому что девушка едва переставляла ноги. Я нахмурилась, ее движения были странными, словно у пьяной. И если сам Бурже выглядел обыденно, типичный столичный хлыщ, красивый, богатый, с гонором, то его жена была совсем не похожа на уверенную в себе красавицу. Маленькая, худая, изможденная, словно после болезни, и глаза потухшие. Впрочем, после такого путешествия я обычно выгляжу и хуже, донимаемая морской болезнью. Но все-таки девушка мне не нравилась, хотя возможно, я всего лишь пристрастна и просто хочу, чтобы колдуньей оказалась она. Ведь любопытно, что же тогда будет делать красавчик и как себя поведет… Еще оставался профессор со своими слугами. В самом профессоре было что-то скользкое, что постоянно ускользало от внимания, и к его слугам определенно надо присмотреться.

Я прикрыла глаза, мысленно отмечая всех, к кому придется заглянуть в ближайшие дни… И вдруг поняла, что не хочу никуда идти, что-то делать, даже думать не хочется. У меня опять начиналась осенняя меланхолия, когда я словно впадала в спячку, отгораживаясь ото всех. В такие дни я могла несколько дней просидеть, уставившись в одну точку и почти не реагируя на окружающих, могла проспать несколько суток напролет, доводя Антона до тревожного исступления, а могла, как заведенная невидимым мастером игрушка повторять монотонно одно и то же действие. Никуда не поеду, пусть сами разбираются с колдунами и прочими бедами…

— Госпожа! — заорала Пиона, врываясь в комнату так неожиданно, что я неловко дернулась и расплескала содержимое стакана, что уже успело остыть. Я зашипела от злости, чувствуя, как колени неприятно холодит мокрая ткань платья.

— Пиона, тебя стучать не учили? Чего ты орешь!

— Простите, госпожа, — залепетала Пиона. — Я сейчас все уберу, вы только не волнуйтесь… Просто к вам посетительница, она очень просила…

— Отстань! Я никого не принимаю, тем более в такую рань, — как же мерзко, холодно и еще… липко? — Ты что, меда в молоко добавила?

— Ну да, вы же говорили, что не любите молоко, вот я и решила чуть подсластить… Но вы не волнуйтесь, — она даже не дала мне слово вставить, суетясь возле меня. — Я сейчас оботру, а для кожи это даже полезно, чтоб вы знали!

Нет, я завтра же, даже пожалуй сегодня, навещу профессора, чтобы узнать у него, как ему удается так вымуштровать прислугу, что они…

— … И совсем не рано уже. Десятый час. А вам непременно нужно чем-то отвлечься от… от ваших мыслей. А она вас ждет, госпожа Грано именно к вам пришла, потому что вы — ее единственная надежда!

Я прикрыла глаза, только не для мысленной молитвы, а для того, чтобы представить, как беру эту упрямую дрянь за шкирку и вышвыриваю из комнаты, отвешивая хорошего пинка под ее пышный зад. Зрелище было таким упоительным, что мне невольно подумалось, а может и Кысей представляет нечто подобное, а вовсе не молится?

— Давайте вот это платье? Синее, как вы любите. И садитесь, я вас расчешу. Госпожа, вам надо почаще на воздухе бывать, вы такая бледная, что без слез и не взглянешь!

Я открыла глаза и уставилась на собственное болезненное отражение. Нет, определенно у Пионы есть талант — она может достать даже мертвого. И ведь получала уже от меня несколько раз, разве что розгами не била, а все равно — упрямая и болтливая. Девушка расчесывала меня, не переставая причитать над моим внешним видом, потом перескочила на погоду, расписала, как полезны прогулки по набережной, особенно в сырую погоду, особенно для кожи лица, потом привычно переключилась на поучительные истории матушки Еванессы, которую я уже успела заочно возненавидеть, а потом… Потом мое терпение лопнуло.

— Пиона, ты знаешь, что больше всего ценится в женщине?

— Что? — осеклась девушка на половине фразы о пользе яичного желтка для волос.

— Молчание. Боюсь, Мартен сбежит от тебя сразу после свадьбы, не выдержав твоих бесконечных причитаний.

Пиона обиженно надулась и заткнулась.

Я спустилась в гостиную с одним единственным намерением — немедленно отказать посетительнице и отправиться по своим делам. При моем появлении грузная пожилая женщина тут же поднялась и с надеждой уставилась на меня. Она была затянута в черное, а на ее изможденном лице застыло выражение бесконечной обреченности.

— Доброе утро. К сожалению, я не беру заказы в данный момент, слишком занята, но вы можете обратиться…

Договорить госпожа Грано мне не дала, потому что тут же рухнула передо мной на колени, чуть не сбив с ног.

— Госпожа! Пожалуйста, не отказывайте в помощи, — она всхлипнула, ее лицо на миг стало совсем растерянным и по-детски обиженным. — Только вы сможете мне помочь. Никто не верит, а времени совсем не осталось. Я не переживу, если…

Я досадливо поморщилась — посетительница была одета довольно скромно, без украшений, денег у нее явно немного, если вообще имеются. Но мое любопытство обычно оказывается сильнее всех разумных доводов.

— Встаньте, пожалуйста, — я кивнула ей на кресло.

Предусмотрительная Тень уже успела предложить гостье угощение, на столике стояло блюдо со свежими булочками, и дымилась чашка горячего чая. Но женщина ни к чему не притронулась. В ее глазах плескались отчаяние и страх.

— Я вас выслушаю. Если ваше дело покажется мне интересным, то…

— Да, конечно, — госпожа Грано покорно кивнула, опуская покрасневшие глаза. — Только если вы откажете, мне больше некуда идти. Да и не успею никуда.

— Перейдите к делу.

— Мой брат. Он умер. Все думают, что он сам себя убил. Но это не так. Имрес не мог. Он просто не мог.

Я ничего не сказала, лишь недоверчиво хмыкнула, продолжая наблюдать за женщиной.

— Это действительно так! Мой брат всегда верой служил Единому, хотя и отказался от церковной карьеры. Он преподает… преподавал, — поправилась посетительница, — богословие в Академии.

— Даже священнослужители подвержены сомнению и могут…

— Нет! Вы поймите, я ведь знаю брата. Самоубийство — страшнейший грех, он бы ни за что на такое не пошел! Да и зачем ему? Он истинно верующий и богобоязненный человек, и…

— Причины могут быть самые разные.

— Госпожа Хризштайн, просто поверьте, это не так.

— Как он умер?

— Выпал из окна. Я бы еще поверила, что он мог случайно оступиться, но чтобы разбежаться и прыгнуть! Этого просто не может быть, потому что не может быть никогда!

Я криво усмехнулась, задумчиво постукивая пальцами по подлокотнику кресла. Дело оказалось скучным и обыденным, так что придется…

— А его коллеги сразу ей поверили! Словно не проработали с ним двадцать с лишним лет! Поверили этой девке!

— Какой девке? — заинтересовалась я. — Была свидетельница?

Глаза посетительницы фанатично сверкнули, когда она кивнула.

— Да. Только подумать, видела она! Заявила, что Имрес сам прыгнул. И теперь… Понимаете, они всё уже решили! Если вы не вмешаетесь, его тело сожгут, уже сегодня вечером, а пепел развеют. Даже не будет куда придти и помолиться. Я ведь давно в монастырь хотела уйти, только ради брата в миру оставалась. Не хотела Имреса одного оставлять, без опоры. Он…

— Как звали свидетельницу?

— Госпожа Бурже. Только врет она!..

— Когда все случилось? — торопливо перебила я женщину, понимая, что теперь уже не откажу ей.

— Вчера днем. Мне как сказали, я сразу без чувств упала. А потом даже понять ничего не могла. Без меня в Академию тут же стражу позвали, свидетельства записали, а меня никто не спросил. Я только сегодня с утра и узнала, что Имреса считают самоубийцей!

— Я берусь за ваше дело. Моя оплата составляет двести золотых плюс расходы. Вы должны…

По застывшему лицу госпожи Грано я поняла, что денег у нее нет.

— Госпожа Хризштайн, — упавшим голосом начала говорить женщина. — У меня всего лишь сто десять золотых. Все, что есть. Я могу продать цепочку со святым символом, еще остались бабушкины серьги, но…

— Что же ваш брат ничего вам не оставил? Или вы все-таки были с ним в ссоре?

Госпожа Грано вскинула на меня измученные глаза и недоуменно покачала головой.

— А у него ничего и не было…

— Дом? Книги? Сбережения на черный день?

— Мы жили в академическом жилье, на побережье. За аренду платили, книги Имрес все завещал Академии, а сбережения… — она пожала плечами. — Никогда он не копил. Если появлялась какая копейка, на книги тратил. Или на восстановление доисторических фресок в библиотеке при Академии. Все мечтал, что найдет достаточно средств для этого, а потом, когда-нибудь, библиотеку назовут в его честь…

И женщина наконец разрыдалась сухими и горькими слезами человека, что всю жизнь сдерживал себя и других в проявлении чувств.

— Ключи, — требовательно произнесла я, не обращая внимания на ее всхлипывания.

— Что? — она непонимающе подняла голову.

— Ключи от жилья давайте. И адрес говорите. Сейчас придет моя служанка, опишете ей своего брата. Она сделает его портрет. Задаток — пятьдесят золотых, отдадите тоже ей. Остальное — после завершения.

— Вы беретесь? — радостно улыбнулась женщина. — Да я на вас молиться буду денно и…

— Не стоит, — поморщилась я. — Только когда я узнаю правду, какой бы неприятной она ни была, уж не обессудьте, если она вам не понравится.

С Отшельником я столкнулась уже на выходе из дому. Совсем из головы вылетело, что просила его собрать сведения про пассажиров корабля, а заодно узнать про планы городского совета относительно старой лечебницы. Увидев мое замешательство, Отшельник кивнул и невыразительно пробормотал:

— Могу вас сопроводить, если торопитесь.

— Если не сложно. Буду признательна, — и кивнула ему на экипаж.

Внутри было так же сыро и мерзко, как снаружи, разве что в лицо не летела мелкая морось. Отшельник так монотонно перечислял факты по каждому из пассажиров, словно намеренно подстраиваясь под такт покачивания экипажа, что невольно хотелось закрыть глаза и задремать. Затылок начинало неприятно ломить, видно, опять будет шторм. Как же я ненавижу море…

— Господин Брандт потерял жену. Возвращался с похорон. По слухам, у нее была опиумная зависимость.

Я насторожилась, прекрасно зная, что совпадений не бывает. Но Отшельник уже перешел к следующему пункту.

— Господин Эмиль Бурже, родом из столицы, принадлежит княжескому роду, однако титула лишился после женитьбы на Софи Лисен. Пошел служить в княжеское войско воеводой. Месяц назад подал в отставку и принял предложение от Академии, где в данный момент является мастером клинка. Софи Бурже, урожденная Лисен, единственная дочь богатого мастера ювелирных дел, закончила столичную Академию и приняла семейное дело. Открыла новую технологию огранки алмазов, на которой разбогатела. Месяц назад продала цех и отправилась вслед за мужем.

Я лениво приоткрыла глаза, посмотрела на Отшельника — его лицо, как обычно, ничего не выражало. Меня вдруг охватил страх, а действительно ли напротив сидит Отшельник, а не мара? Из-за туманной мороси за стеклом мне почудилось, что я с головой укутана мокрым серым одеялом, а окружающие предметы теряют свои очертания, оборачиваясь ночным кошмаром…

— Госпожа, вам нехорошо? — голос Отшельника прозвучал с ноткой беспокойства.

Я встряхнулась.

— Прости, не выспалась сегодня. Но я тебя внимательно слушаю, продолжай.

— Профессор Камилли был ранее епископом в столице. Из сана ушел пять лет назад, расстригся, причины узнать пока не удалось. Но по слухам он был замешан в скандале. Начал пить, опустился, но смог взять себя в руки и открыть частную практику душеведа. Разбогател и преуспел до такой степени, что его пригласили профессором в столичную Академию год назад. Было несколько убедительных случаев выздоровления его пациентов, среди которых была знать.

— Почему же бросил столицу? — не удержалась я, видя, что Отшельник сделал паузу, но он лишь пожал плечами.

— Я не делаю предположений, госпожа Хризштайн. Только факты. Вы просили узнать про его слуг… Охранник Фарид, бывший раб на арене. Сумел выиграть игры и выкупить себе свободу. Подался в наемники во время войны в Чорногерии. После возвращения у него начались приступы бешенства, обратился к профессору. После излечения остался с ним.

Я недоверчиво хмыкнула, но промолчала.

— Слуга Лука. Ребенком толкнул брата, тот неудачно упал и убился. Остался единственным сыном, но родители его не жаловали. Во время очередной ссоры с ними схватился за меч и убил обоих. В суде его признали помешанным и поместили в лечебницу. Стал первым пациентом профессора, что успешно излечился.

— Излечился? Как такое возможно? — опять не удержалась я.

Отшельник в который раз равнодушно пожал плечами:

— Мне неизвестно. Воспитанник Алекс. Про него узнать удалось совсем мало, кроме того, что он сирота из приюта и попал к профессору два месяца назад.

Отшельник вытащил из-за пазухи пакет и подал мне:

— А здесь материалы по последним заседаниям городского совета, что вы просили.

Я протянула руку за бумагами, и Отшельник всего лишь на мгновение замешкался перед тем, как отпустить их, словно в нерешительности.

— Есть еще что-нибудь интересное? — вздохнула я, прекрасно зная, что сам он не будет говорить, предпочитая отвечать на прямо поставленный вопрос.

— Есть. Вояг Наварро и церковные власти начали серьезное противостояние.

Вот так новость! Я все проспала, ломая голову над рукописью. Демон!

— Из-за чего?

— Опиум. Инквизитор Тиффано арестовал купцов и конфисковал товар, причинив большой убыток. Кроме того, он пытается получить от арестованных признание и обвинить вояга.

У меня в глазах потемнело от злости, а виски взорвались острой болью.

— Какого демона! — процедила я. — Болван! Идиот! А что отец Валуа? Почему он его не остановил?

— Мне неизвестна его позиция. Однако разрешение подписал именно он.

— Что за бред? Или он намеренно подставляет инквизитора под удар?

Экипаж остановился у ворот Академии.

— У вас будут еще заказы, госпожа Хризштайн? — Отшельник подал мне руку, помогая выйти. Разговаривать на стылом ветру мне не хотелось, несмотря на то, что сейчас я холода не чувствовала, кипя от досады на красавчика.

— Будут. Узнай, что за скандал случился с профессором. И еще, — я заколебалась, но решила, что лучше перестраховаться. — Найми двух головорезов, пусть присмотрят за инквизитором. Не думаю, что вояг пойдет в открытую против Святого Престола, но лучше предусмотреть и такой вариант.

— Им только наблюдать? — уточнил Отшельник, сутулясь на ветру и пряча руки в карманы. Мне опять на мгновение показалось, что его нет, его лицо невозможно вспомнить, почудилось, что говорю с собственным отражением.

— Нет. Если будет опасность для его жизни, пусть вмешаются. Самым кардинальным образом. Надеюсь, ты понимаешь, о чем я.

Отшельник кивнул и попрощался, а я с тоской посмотрела на мрачный силуэт Академии, что выплывал из тумана, и отправилась разгребать темные тайны ученых мужей, что вздумали воображать себя птицами. А Кысей, что вздумал строить из себя героя, будет следующим в очереди.

— Госпожа Хризштайн, это совершенно невозможно! — категорически заявил насмерть перепуганный ректор Академии, отодвигая мое разрешение на частный сыск. — Заключение капитана стражи однозначно — это самоубийство! И тому есть безусловные свидетельства!

— СвидетельствА? — переспросила я. — Их несколько? Потому что мне известно лишь об одном…

— Пусть одно! Но оно заслуживает несомненного доверия, как и подпись капитана на разрешении кремации тела.

Ректор широким жестом припечатал передо мной на столе соответствующую бумагу, на которую я, впрочем, даже не взглянула.

— Господин Ханаха, вы отложите кремацию, в противном случае несчастная госпожа Грано подаст в суд и…

— В суд? — мужчина в отчаянии дернул себя за волосы так сильно, что мне захотелось зажмуриться. — Не надо в суд! Боже Единый, совершенно ужасное начало учебного года! А зачем в суд? — он требовательно уставился на меня водянистыми глазами. — Коллегия Академии пошла навстречу, решила за счет заведения оплатить и устроить эту несомненно неприятную церемонию…

— Вы вскрытие делали? — холодно поинтересовалась я. — По закону оно необходимо, если уж вы заявляете про самоубийство. Если не делали, то у госпожи Грано есть все основания оспорить…

— Хорошо, хорошо! — махнул рукой ректор. — Пусть будет вскрытие. Совершеннейший абсурд, все видели, все знают, а вот еще!..

— Проводите меня в его кабинет, — я встала с кресла. — Мне надо все осмотреть, потом я хочу увидеть тело и побеседовать с госпожой Бурже.

Ректор уныло поплелся за мной следом, раздраженно бормоча что-то себе под нос и безуспешно пытаясь выдрать у себя клок волос.

Окно еще не успели застеклить, и сырой сквозняк свободно гулял по кабинету, шелестя страницами книги, небрежно оставленной на столе. Я подошла и закрыла ее, потом подумала и убрала в шкаф, хотя название меня заинтересовало — "Теологические основы бесконечной веры. Пять. Легенда про Источник". Мара убитого до сих пор не хотела показываться на глаза, не смотря на то, что я успела выучить каждую морщинку на лице профессора, мастерски изображенного Тенью. Всю дорогу ректор соловьем разливался про то, каким замечательным и дисциплинированным был убитый, никогда не опаздывал, занятий не пропускал, даже на каникулах торчал в библиотеке. Я практически утонула в бесконечных "совершенных", "безусловных", "несомненных" определениях профессора, но его мара совершенно, безусловно и несомненно появляться не хотела. Под окном на ковре не было ни единого осколка, значит, оно было разбито изнутри. Подоконник невысокий, залезть на него не составляет труда.

— Госпожа Хризштайн, вы простите, но у меня совершенно нет времени. Не могли бы вы…

— Не могла бы, — отрезала я. — Но я вас не задерживаю. Дорогу в ледник я найду сама, как и госпожу Бурже.

— Но я никак не могу оставить вас здесь одну!

— А это уже не мои заботы.

Ректор опять начал беспокойно терзать свою шевелюру, раздражая настолько, что хотелось подойти и стукнуть, чтобы успокоился. Я заставила себя сосредоточиться. Если окно выбито в прыжке, значит, на теле должны остаться порезы. Но если профессор сам прыгнул, то почему просто не открыл окно, не встал на подоконник и не сделал последний шаг? Зачем усложнять? Я выглянула в окно и подозвала к себе ректора.

— Господин Ханаха, где лежало тело? Вы помните?

Он побледнел от страшных воспоминаний, сглотнул тяжело и показал костлявым пальцем на клумбу с поникшими хризантемами.

— Недалеко от цветов. Давайте уже пойдем?

Я задумалась — клумба находилась примерно в 10 метрах от здания. Как же там оказалось тело? Я посмотрела на ректора, прикинула его вес, схватила за воротник и попыталась вытолкнуть в окно.

— Что вы делаете! — завопил он, отчаянно цепляясь за раму. Пришлось отпустить. Определенно, если это убийство, то нападающий должен иметь недюжинную силу, чтобы вышвырнуть тело на такое расстояние. Тем более, щуплый ректор не шел ни в какое сравнение с грузным профессором Грано.

— Что вы себе позволяете, госпожа Хризштайн! — возмущался ректор, пытаясь отдышаться и одергивая на себе мантию. — С ума сошли? Что за!.. Слезьте немедленно!

Я задумчиво стояла на подоконнике, разглядывая клумбу. Если я просто сделаю шаг вниз, то мои останки будут в лучшем случае метра на два от стены. А если разбегусь, то наверное смогу… Надо проверить. Я послушно слезла, примерилась к тяжелому креслу и потащила его к окну. Ректор вцепился в него с отчаянием утопающего, раскусив мой замысел.

— Не дам! Казенное! — потом, видя, что проигрывает в борьбе с моим упрямством, бросился к окну, перегородил его, вцепился руками в раму. — Только через мой труп!

Я уже собиралась ответить, что для чистоты эксперимента можно будет и с его трупом, но запнулась на полуслове, услышав глухое рычание сбоку от себя. Посреди кабинета стоял огромный пес с оскаленной пастью. Его налитые бешенством глаза неотрывно следили за каждым моим движением, поэтому я замерла в замешательстве. Ректор на тварь никак не реагировал, значит, не видит ее. Но для меня она реальна. Плохо. Очень плохо. Я вцепилась в кресло, не в силах отвести зачарованного взгляда от кривых желтых клыков, с которых на ковер капала слюна. В воздухе отчетливо запахло мокрой шерстью. Пес рычал, его уши были прижаты, хвост опущен, он был готов в любой момент сорваться с места и вцепиться мне в глотку. Я не отрывала от него взгляда, понимая, что едва отведу глаза, как только покажу свой страх, он бросится. Господин Ханаха продолжал что-то говорить, а я судорожно пыталась справиться с ужасом. Тут ректор решил забрать кресло, дернул его слишком сильно, и мои нервы не выдержали. Я закрыла глаза и рванула к двери. Услышала, как псина прыгнула за мной, потом рычание и отвратительный лязгающий звук захлопнувшихся в воздухе челюстей. Я выскочила в коридор и полетела по нему, не разбирая дороги. Горячее дыхание твари обожгло мне ногу, послышался треск рвущейся ткани. Я не выдержала и закричала, не чувствуя боли. Полетела на пол, но успела лягнуть тварь здоровой ногой в морду. Псина заскулила, затрясла головой. Я подхватилась на ноги и помчалась вперед без единой мысли, лишь животный ужас и желание выжить любой ценой. Со всего размаху врезалась в кого-то, забилась в отчаянной попытке вырваться, но меня удержали, потом встряхнули и удивленно спросили:

— Что вы здесь делаете, госпожа Хризштайн?

Глава 4. Инквизитор Тиффано

Когда я увидел визжащую и летящую на меня Лидию, здесь, в благоговейной академический тиши, мне сначала показалось, что я сам сошел с ума, видя ее уже не только во сне. Но когда она столкнулась со мной так, что заныли ребра, я понял, что это действительно происходит наяву. Она отчаянно вырывалась, поэтому пришлось ее встряхнуть, чтобы привести в чувство.

— Что вы здесь делаете, госпожа Хризштайн? Да прекратите же верещать!

Ее лицо было без единой кровинки, глаза зажмурены, она дрожала. Из аудиторий на шум стали выглядывать любопытные. Эмиль с удивлением смотрел на нас, из-за угла появился ректор, что бросился к нам.

— Слава Единому, я вас догнал! Госпожа Хризштайн, что с вами случилось? Ваше поведение совершенно возмутительно…

Лидия открыла глаза, в которых бушевало безумие пополам с паникой, и я с отчаянием понял, что эта ненормальная уже успела отличиться не только передо мной и Эмилем, но и перед ректором.

— Что она натворила? — обратился я к ректору.

Лидия стряхнула мои руки с плеч, выпрямилась, взгляд был упрямо устремлен вниз.

— Господин… Ханаха, я… официально… заявляю, — ее голос дрожал и сбивался, она сильно запыхалась, — что господин… Грано… был убит.

— Что? Да как возможно! Совершеннейший абсурд! — почтенный ректор заломил руки в отчаянии и умоляюще взглянул на меня. — Господин Тиффано, о чем она? Ведь капитан…

— Ваш капитан — болван!

— А ну прекратите! — я взял ее под локоть и оттащил в сторону. — Вы что творите? Скоро уже весь город будет крутить пальцем у виска, завидев вас. Немедленно убирайтесь отсюда, пока не натворили еще больше глупостей!

Лидия криво усмехнулась, перевела дух и заявила:

— Как трогательно. Какая забота. О себе лучше. Побеспокойтесь. А профессор Грано был убит. Колдовство. И я докажу это. Пустите!

Демон ее раздери! Почему ей не сидится дома, особенно во время обострения?

— Это уже не смешно, госпожа Хризштайн, — мне пришлось приложить усилий, чтобы удержать ее. — Еще один колдун? Не многовато для маленького города?

— Кстати, а почему вы не в мантии? — вдруг невпопад спросила она. — Хотя мне нравится. В намокшей рубашке вы выглядите почти брутально…

Воспользовавшись моим секундным замешательством, Лидия проскользнула мимо меня к ректору. Я прикрыл глаза, прошептал молитву заступнику Тимофею, попытался взять себя в руки, потому что больше всего мне сейчас хотелось за шкирку вытолкать ее за ворота Академии, а лучше всего — посадить на корабль, уходящий в дальнее плавание.

— Госпожа Хризштайн, — я услышал голос Эмиля и открыл глаза. — Мне кажется, я уже слышал про вас, только никак не могу вспомнить…

— Да, господин Бурже, слышали — вы купили у меня поместье. Приятно с вами познакомиться. Надеюсь, вы туда скоро переберетесь и останетесь довольны. Кстати, думаете заняться виноделием? Я осмелюсь посоветовать…

У меня земля ушла из-под ног — Эмиль купил у нее поместье? Почему у нее?

— … Мне кажется, достоинства сорта Жаунеску слишком преувеличены. Хотя решать вам…

Поместье Жаунеску?!? Только этого не хватало! Она намеренно это подстроила?

— … Я еще не решил, вернее, решать жене, это поместье больше для нее, чем для меня.

— Вот как? — задумчиво протянула Лидия, и мне стало совсем плохо, потому что я отчетливо понял, что последует за этим. — Я бы хотела с ней познакомиться, если вы не против.

— Конечно…

— Он против, — вмешался я, обрывая Эмиля. — Госпожа Бурже нездорова.

— Господа! — взмолился ректор, что в нерешительности топтался рядом, терзая свою шевелюру. — Так что же делать с кремацией? Все уже готово — прощальная церемония назначена на шесть, в нашей часовне и…

— Никакой кремации, — перебила его Лидия. — Только посмейте, и я подам в суд. Мне надо увидеть тело, а потом я намерена навестить госпожу Бурже вне зависимости от того, как она себя чувствует. Можете не провожать, господин Ханаха. Тело ведь в леднике?

Ректор потерянно кивнул.

— Госпожа Хризштайн, ваше заявление смешно и нелепо, — отчеканил я. — Профессор Грано выпрыгнул из окна сам. Это видела и подтвердила госпожа Бурже.

— Именно поэтому я хочу увидеть ее и спросить, почему она лжет, — ядовито ответила Лидия.

— Что вы себе позволяете? Моя жена никогда не врет, — возмутился Эмиль. — Если она сказала, что…

— Эмиль, иди домой, — бросил я на ходу, потому что Лидия совершенно бестактно развернулась и молча пошла прочь. — Я обязательно приду на обед. Никого не впускай, особенно ее, слышишь?

— Да подожди ты, — Эмиль придержал меня за рукав. — Я ничего не понимаю…

— Ты не понял? — прорычал я. — Я же ясно сказал — отмени занятия и иди домой. Сиди и жди меня.

Эмиль удивленно отпрянул и пробормотал:

— Мы с тобой друзья, конечно, но раньше ты не позволял себе так разговаривать со мной…

Я сцепил кулаки, видя, что Лидия, слегка прихрамывая, уже скрылась за поворотом.

— А я сейчас говорю не как друг. Господин Бурже, вы немедленно отправитесь домой и будете ждать визита представителя Святой Инквизиции.

Я оставил оторопевшего Эмиля за спиной, торопясь догнать безумицу.

— Зачем вы это сделали? — я понимал, что глупо пытаться ее остановить, поэтому просто пошел рядом. — Зачем продали поместье моему другу? Чтобы досадить мне?

Лидия целеустремленно шла вперед, закусив губу. Отчего она вдруг стала хромать?

— Как вы там говорили? Мир не крутится вокруг вас, господин Тиффано. Я продала поместье тому, кто больше всего за него предложил, — наконец ответила она.

— И я должен поверить в это совпадение?

— Не верьте, — равнодушно ответила она.

— Я знаю Эмиля слишком давно, он — мой друг. Даже не вздумайте замыслить что-либо против него.

— В данный момент меня больше интересует его жена.

— Не смейте приближаться к Софи. Она нездорова, и…

— Софи? Как мило… А может ее нездоровье душевного происхождения? — Лидия остановилась перед лестницей, ведущей в ледник. — Побеспокойтесь лучше о собственном благополучии. Каким надо быть идиотом, чтобы пойти против вояга Наварро! Героем себя возомнили? Слава демоноборца в голову ударила? Болван!

— Прекратите! Мои дела вас не касаются. Даже близко не смейте в них лезть. Если я только узнаю, что вы…

Лидия театрально вздохнула и покачала головой.

— Правду говорят, дуракам закон неписан. Я не думаю, что вам стоит идти со мной дальше, господин инквизитор. Для вашей тонкой душевной организации это будет слишком тяжелым зрелищем.

Ее светлые глаза смотрела на меня насмешливо, хотя сама она была бледнее первокурсников, которые измученные и потрясенные выходили из анатомического театра напротив. На нас они не смотрели, старательно огибая и торопясь выбраться на воздух. Я наклонился к ней и шепнул на ухо:

— Но это не я визжал от страха несколько минут назад.

Ее лицо застыло, и мне стало совестно, поэтому я добавил мягко:

— Простите меня. Но вам действительно лучше уйти.

— Ошибаетесь, — процедила Лидия. — Уйти лучше вам.

Она развернулась и стала спускаться по лестнице, тяжело опираясь о перила. Я смотрел ей вслед, проклиная все на свете. Оставить ее разгуливать по Академии? После увиденного в коридоре мне было за нее страшно. Куда смотрит Антон? Почему отпускает сестру в таком состоянии? Она же собой не владеет. Если у нее опять случится приступ, ее просто отсюда заберут в лечебницу… Я выругался про себя и пошел за Лидией. Посажу ее в экипаж, лично сдам Антону и отправлюсь к Эмилю. После тренировочного боя с ним я даже не успел переодеться, а ведь еще намеревался увидеть профессора Камилли, на ужин к которому вчера так и не смог придти. Демон! Вместо того, чтобы заниматься дознанием, я вынужден нянчиться с этой малохольной. Может, попытаться вытащить ее отсюда силой? Я представил, как волоку шипящую от злости Лидию через всю Академию, и покачал головой.

На удивление в леднике почти не пахло. Хмурый смотритель кивнул Лидии, махнул рукой в левую часть помещения и отдал ей газовый фонарь. Она двинулась к столу, где лежало тело профессора. Я подошел и стал поодаль, на всякий случай стараясь дышать через раз. Тело еще не успели привести в порядок перед церемонией, хотя может и не собирались. Самоубийство — один из самых страшных грехов, и отношение к самоубийцам соответствующее. Их тела не разрешено предавать земле, чтобы не осквернять ее, поэтому останки сжигают, а пепел развеивают над водой. Я невольно задумался — почему именно над водой? Почему огонь? Или очистительная сила пламени способна пожрать не только бренную плоть, но и греховные мысли? Ведь недаром колдунов тоже предписано казнить на костре. Кажется, у Акватоса Квирского было исследование происхождения такого обычая…

— Сломана шея? — пробормотала Лидия, выведя меня из задумчивости.

Она успела полностью отдернуть полотнище с трупа, что лежал перед ней в бесстыдной наготе. Мне стало неловко от этого зрелища, но Лидия совсем не казалась смущенной. Она бесцеремонно ощупывала лицо умершего, повернула его голову из стороны в сторону, словно проверяя свои слова, потом перешла к рукам.

— Госпожа Хризштайн, — я прокашлялся, голос слегка охрип. — Совершенно очевидно, что он упал из окна и сломал себе шею. Этому имеется свидетель. Я сам видел тело, прибежав на крик госпожи Бурже. Или мои слова вы тоже поставите под сомнение?

Лидия оторвалась от созерцания ладоней умершего, подняла голову и прищурилась. Ее силуэт в темноте ледника, освещенный лишь неустойчивым светом газового светильника, казался серым призраком.

— Вы там были? — в ее голосе слышалось удивление. — Он лежал лицом вниз? На траве?

Я нахмурился, вспоминая страшную картину.

— Животом вниз, — поправил я. — Голова была повернута.

— Подойдите сюда, — поманила она.

Я заколебался, но решил, что лучше не спорить.

— Смотрите. Откуда рана на руке? — она указала пальцем на ладонь убитого, что была глубоко рассечена.

Я пожал плечами:

— Возможно, порезался оконным стеклом.

— Нет, — раздраженно ответила Лидия. — Смотрите. Имеются только порезы на лице от осколков, несколько царапин на внешней стороне ладони. Как вы себе это представляете? Как надо выставить вперед руку, чтобы порезать тыльную сторону наискось?

Она выставила передо мной узкую ладонь и склонила голову набок, словно ожидая, что я продемонстрирую, как это возможно. Я вздохнул, отвел ее руку от своего лица и терпеливо ответил:

— Он мог порезаться раньше. Не надо выдумывать себе загадки.

Она недовольно хмыкнула и повернулась к телу. Через пару секунд торжествующе заявила:

— Я что-то вижу в ране! Демон!

Я с содроганием смотрел, как она без капли брезгливости пытается это нечто подцепить ногтями. У нее не получилось, и Лидия досадливо распрямилась, огляделась, задумалась, потом потянулась к волосам и выдернула из них шпильку. Золотая волна плавно скользнула по ее плечам, когда она склонилась над телом, вооруженная шпилькой. А я застыл, словно от удара под дых, не в силах справиться с коварными воспоминаниями и ужасаясь собственным порочным мыслям. Я отвел глаза в сторону и зашептал молитву.

— Всего лишь деревянная щепка, — разочарованно протянула Лидия. — Что вы там бормочете? Помогите мне повернуть его.

Она попыталась сама, но профессор Грано был достаточно грузным мужчиной, кроме того, трупное окоченение сделало его тело тяжелее.

— Знаете, я никуда не спешу, господин инквизитор. Могу здесь сколько угодно просидеть. Очнитесь уже. Или мне пойти позвать смотрителя?

Да что же она никак не угомонится? Я подошел и повернул тело на живот, думая лишь о том, как быстрей избавиться от неприятного ощущения прикосновения к мертвому.

— Вот! — торжествующе вскричала Лидия у меня над ухом так, что я вздрогнул. — На спине отметина! Видите?

Она указала на обширный синяк на позвоночнике, потом провела по нему пальцем, очерчивая контур, приложила свой кулак, словно проверяя, может ли удар оставить такой след.

— Это не похоже на след руки, правда? — Лидия злорадно усмехнулась. Я хотел было возразить, что кулак крупного мужчины вполне может оставить подобный след, но не стал подливать масла в огонь.

— Этот синяк вообще может не иметь никакого отношения к его смерти, госпожа Хризштайн.

Она отмахнулась от моих слов, повернулась к соседнему столу, на котором была сложена одежда умершего, и вытащила мантию. Лидия внимательно рассматривала ее, разве что не обнюхивала, она явно искала что-то, ведомое лишь ей. Мне на мгновение захотелось узнать, что же такое страшное ей причудилось в коридоре, что творилось в ее мыслях. Я задумался над тем, что ни разу не видел ее дрожащей от страха перед реальными вещами, которых следовало бы пугаться. Словно она не воспринимала всерьез окружающую действительность, относясь к ней, как к игре, вместо этого до нелепости пугаясь собственных видений. Какой странный парадокс…

— Нашла, — удовлетворенно произнесла Лидия, держа мантию на широко вытянутых руках. — Смотрите, господин инквизитор.

На спине был хорошо заметен вырванный кусок ткани, что неровным лоскутом свисал вниз. Я нахмурился, вспоминая картину смерти профессора. Нет, не вспомню, я был слишком сосредоточен на том, чтобы не почуять запах крови и проверить пульс, возможно, я даже не взглянул на его спину.

— И что? Что это доказывает?

Лидия небрежно набросила мантию на тело несчастного профессора, смахнула на ней что-то невидимое и подошла ко мне.

— Это доказывает, господин инквизитор, что профессора Грано кто-то до смерти напугал. Напугал так, что он побежал, не разбирая дороги. И выпрыгнул в окно.

— Неужели? И на основании чего вы сделали такой вывод?

Лидия торжествующе повертела в пальцах клок волос темно-серого цвета.

— Это шерсть. Собачья шерсть. Думаю, он бежал от собаки. Иначе откуда шерсть на его мантии? Откуда на мантии вырванный кусок ткани? Откуда синяк на спине?

— Я могу придумать несколько объяснений, — начал я. — Но вы же все равно будете упрямо стоять на своем.

— Я видела эту псину, — припечатала Лидия. — Громадная тварь, до смерти напугавшая профессора. И здесь возможны лишь два варианта: либо это чудовище создал безумный разум профессора, либо же оно порождение чужого помешательства.

Она развернулась и пошла к выходу. Я бросил ей в спину:

— Так вы убегали от собаки, госпожа Хризштайн? От собаки, которой не существует?

Лидия споткнулась, замерла, потом процедила:

— Вам смешно? Для меня эта тварь была вполне реальна. И я очень хочу знать, насколько она реальна для госпожи Бурже.

Ее каблуки застучали по лестнице, словно она пыталась впечатать сказанные слова и сделать их весомей. Я покрутил в пальцах брошенный ею клочок шерсти. Демон раздери! Он мог столкнуться с собакой по дороге в Академию, или же это был его собственный пес.

Я догнал Лидию уже наверху и попробовал договориться.

— Госпожа Хризштайн, я потребую от капитана проведения вскрытия. Если действительно обнаружатся подозрительные обстоятельства, то начну дознание. Вы же отправитесь домой. Вам не стоит разгуливать по городу в таком состоянии…

— Премного благодарна, господин Тиффано. Только у меня другие планы. Я намерена навестить госпожу Бурже.

— Послушайте! — я взял ее за плечи и заглянул в глаза, стараясь говорить спокойно и четко. — У вас осеннее обострение. Ваши приступы слишком опасны, чтобы их игнорировать…

— Мои приступы! — взорвалась Лидия. — Вы — болван, господин инквизитор! Упрямый и самонадеянный. Это тоже мои фантазии?

Она развернулась и задрала юбку до колена, открыв голенище сапога. На в клочья изодранной коже сапога я увидел запекшуюся кровь. Мысли смешались — где она уже успела?..

— Вы с ума сошли так разгуливать? А ну идемте, — я подхватил ее под локоть и потащил в анатомический театр, где наверняка имелась спиртовая настойка.

— Куда вы меня тянете? — Лидия попробовала вырваться.

— Рану нужно обработать. Или вы хотите заработать заражение? Кроме того, я хочу взглянуть на рану.

Усталый ассистент, что как раз складывал хирургические инструменты после показательного вскрытия, даже не удивился, когда я впихнул Лидию и потребовал дать спирт и чистые тряпки. Он лишь уточнил:

— Опять в третьей аудитории поранились? Что же никак ее не починят… — и подвинул мне склянку со спиртом. — А повязки там, в шкафу.

— Обождите! — вырвалась от меня Лидия. — Почему опять? Кто еще поранился?

Парень даже не оторвался от своего занятия, гремя инструментами:

— Да постоянно кто-нибудь из профессоров. Вчера профессор Грано, бедолага, приходил, руку рассек до крови, когда опять забыл про сломанную ступеньку и упал.

— Вот видите, госпожа Хризштайн, — сказал я, усаживая Лидия на скамью. — Всему нашлось объяснение.

— А когда это было? — не унималась она. — В котором часу он приходил?

Ассистент уже сложил инструменты и теперь взвешивал внутренние органы, укладывая их сначала на весы, потом отправляя в банки и аккуратно подписывая содержимое.

— Так у него лекция закончилась, он стал спускаться, оступился на этой треклятой ступеньке, а сюда значит пришел… 1750 грамм — печень…

— Что?

Я взял спирт и чистые тряпки, вернулся к Лидии и опустился перед ней на колено.

— Да, пришел где-то в двенадцать. Да, точно, он торопился, сказал, что его ждет кто-то…

— Кто?

— Не сказал… 290 грамм — сердце…

Мне необходимо убедиться, что это всего лишь обычная рана, что Лидия просто неудачно упала, возможно, как и профессор Грано. Ведь не может быть правдой, чтобы…

— Да сидите спокойно! — наплевав на все правила приличия, я откинул подол ее юбки, взялся за изодранный сапог и стянул его. И ошеломленно застыл. Тонкий чулок был порван, на нем запеклась кровь, а на бледной коже отчетливо были видны… глубокие следы зубов. Как с такой раной возможно вообще ходить? Я даже провел пальцами, чтобы убедиться, что сам не схожу с ума. Откуда? Если допустить, что она себя накрутила настолько, что внушила себе укусы, то… Это могло бы быть правдой, случаи самовнушения часто наблюдались среди помешанных, но… Откуда тогда порванная кожа на сапоге? Если Лидия способна так влиять на материальный мир, не значит ли, что она уже…

— Господин инквизитор, вы долго будете разглядывать мои колени? Не то чтобы я была против… У вас удивительно горячие руки, такие приятные…

Я поднял на нее глаза.

— Как вас могла покусать несуществующая собака?

— Почему же несуществующая? — Лидия загадочно улыбнулась. — Один знакомый магистр как-то сказал, что в этом мире существует все, что способен вообразить человеческий разум. Раз я ее видела и верила в ее существование, значит, эта псина была вполне реальна…

— Нет, — покачал я головой, выливая спирт на тряпку и яростно оттирая запекшуюся кровь. Лидия зашипела от боли, но смолчала. — Это значит только то…

Я осекся, подбирая слова.

— Значит лишь то, что вы превращаетесь в колдунью. Только они могут влиять на материальный мир подобным образом, претворяя безумные кошмары в действительность. Вы понимаете, что вам становится все хуже? — закончил я в отчаянии.

— Господин инквизитор, вы так и не поняли сути колдовства… — Лидия недовольно поморщилась, когда я перехватил ее ладонь и вытер пальцы, которыми она ковырялась в ране. — Колдун, переступая грань, теряет все человеческое, в том числе и сомнения, понимаете? Он уже не различает, где действительность, а где его безумный вымысел. Он не знает сомнений, поэтому его вера в собственные фантазии становится бесконечной… И даже равной в пяти… — она истерически хихикнула, когда я крепко заматывал ее лодыжку. Мне сделалось ясно, что ей все-таки удалось добыть книгу по запрещенному языку.

— Не смейте богохульствовать! — осадил я Лидию, тяжело опираясь на ее колено и вставая на ноги. — Идемте!

— Но это правда… Вера колдуна в собственные силы настолько велика, что она… заражает и других. Они тоже начинают верить в его безумства, весь мир вокруг колдуна сходит с ума вместе с ним… И чем больше людей боятся, тем сильнее становится колдун. Совсем как ваш Единый! Знаете, чему меня научил Антон? — спросила Лидия, даже не подумав встать. — Он так отчаялся, мучаясь с моими видениями, что придумал очень простую вещь.

— Какую?.. — невольно вырвалось у меня.

— Он научил меня сомневаться. В реальности происходящего. Знаете, сколько раз на дню я задаю себе очень простой вопрос — а реально ли то, что меня окружает? Раз сто, не меньше. Вот и сейчас я смотрю на вас, господин инквизитор, и задаю себе тот же вопрос. Действительно ли я вижу именно вас, или это мой вымысел? Вы слишком красивы и глупы для инквизитора… Но Антон говорит, что вы существуете. Кстати, может, вы вовсе не так красивы? Надо будет у него уточнить… Может, на самом деле вы безобразны, может, я только придумала эти блестящие волосы, длинные ресницы… — Лидия потянулась к моему лицу, вставая со скамьи.

Удивляясь вывертам ее больного сознания, я досадливо отмахнулся, взял ее под локоть и потащил к выходу. Только она не унималась.

— Как думаете, почему колдунов сжигают? — я вздрогнул от ее вопроса и замешкался. — Думаете только для того, чтобы развеять прах по ветру? Отчасти да, ведь их останки пропитаны злобным безумием, что отравляет все вокруг. Но на самом деле это делается, чтобы искоренить страх. Страх в сердцах людей, которые стали свидетелями силы безумия. А может и нет… — Лидия опять рассмеялась и вырвала руку. — Я думаю, колдунов сжигают для того, чтобы посеять другой страх. Страх перед Единым и его слугами. Ведь ваша вера тоже зиждется на страхе. Страхе наказания за грех. Как думаете?

Я не выдержал, остановился и встряхнул ее.

— Прекратите нести чушь! Вы все ближе к черте, неужели сами не видите?

— Я знаю, что там, в кабинете профессора, я видела псину. Я знала, что она всего лишь мара, ведь поведение ректора не изменилось. Знала… Но… — Лидия прикрыла глаза, в которых угасало безумие. — Но я также знала, что для меня она была настоящей. И для профессора она была реальной. Слишком сильное колдовство впитывается в людей, в окружающие предметы. Безумие лишь ждет подходящего часа, чтобы заявить о себе… И вы правы, оно заразно…

Я похолодел от ее слов, вспомнив про Софи и проклятие ее прадеда. Можно сколько угодно закрывать глаза на безумный бред Лидии, но до сих пор она не ошибалась в том, что касалось колдовства.

— А как же тогда проклятие? — спросил я и тут же пожалел.

— Какое проклятие? — недоуменно уставилась на меня Лидия. — О чем вы?

— Проклятие существует? Если колдун проклял кого-то, как долго оно может существовать? — отступать уже все равно поздно.

— Существовать может что угодно, господин инквизитор. Тем более, проклятие. Только почему вы вдруг о нем заговорили, а? — она прищурилась, глядя на меня.

— Если колдуна сожгли, разве не должно проклятие развеяться вместе с его прахом?

— Вовсе нет. Если колдун был сильным, если слишком много людей его боялись, если его безумие впиталось в их сознания или в подходящий материальный символ, то будьте уверены, рано или поздно оно проявится. Обязательно найдется тот, кто поверит в него, кто испугается его силы, и тогда оно окрепнет, наберется сил и заявит о себе…

Мне сделалось тоскливо и муторно, и я поторопился к выходу, таща за собой Лидию. Мне непременно нужно было увидеть Софи и расспросить ее.

— Так кто кого проклял, господин инквизитор? — не унималась Лидия. — Или мне лучше спросить об этом госпожу Бурже?

Я вздрогнул и замешкался, выдавая себя с головой. Иногда мне казалось, что эта безумица обладает каким-то звериным чутьем и читает мысли.

— Вас это не касается, госпожа Хризштайн, — я остановился и зло посмотрел на нее. — Вы сейчас же сядете в экипаж и отправитесь домой. И только попробуйте противиться. Даже если для этого мне придется тащить вас за шкирку, клянусь Единым, я это сделаю!

Конечно же, Лидия мне не поверила и тут же попробовала вырвать локоть. Тогда я в очередной раз наплевал на правила приличия, схватил ее за ухо, словно нашкодившую девчонку, и потащил за собой, не слушая ее возмущенные вопли и игнорируя удивленные взгляды окружающих.

— Да отпустите же! Больно! Куда вы меня тянете?

— Господин инквизитор? — удивленный возглас душеведа застал меня врасплох, и Лидия безошибочно улучила момент, чтобы вырваться. Она кинулась к профессору Камилли, тут же заливаясь слезами и цепляясь за него.

— Профессор! Умоляю вас, избавьте меня от грязных домогательств этого лицемера! Как он смеет распускать руки!

— Господин инквизитор! — в голосе профессора уже слышалось удивленное возмущение. — Я никогда бы не подумал, что вы способны так низко пасть! Из-за женщины! Право, я был о вас лучшего мнения!

Лидия всхлипнула и добавила, упреждая мои объяснения:

— Вы представляете, он еще смеет утверждать, что пытается мне помочь, что заботится о моем душевном равновесии!

— Профессор, — в нерешительности начал я. — Госпожа Хризштайн нездорова…

— Вот! Вот! — торжествующе закричала она. — Что я вам говорила! Профессор, я прошу вас, умоляю, дайте свое авторитетное заключение о состоянии моего душевного здоровья. Оградите меня от его приставаний… Раз и навсегда!

Профессор заколебался, расстроено прижимая к груди старый манускрипт.

— Я немного занят… Но если вы изволите подождать меня после лекции, то я смогу уделить вам…

— Профессор, вы меня просто спасаете! Если вы не против, я подожду вас прямо на лекции. Не хочу оставаться одна. Вы же понимаете…

Лидия кинула многозначительный взгляд в мою сторону и украдкой мне подмигнула. Раньше я бы наверное разозлился, но мне вдруг стало все равно. Пока она будет с профессором, я успею поговорить с Софи.

— Я лишь надеюсь, госпожа Хризштайн, что профессор Камилли окажется плохим душеведом. В противном случае, наша следующая встреча может произойти совсем в другом месте…

— Не слушайте этого завистника, профессор. Я о вас наслышана. Это правда, что вы добились необычайных успехов в излечении самых трудных случаев? Расскажите, умираю от любопытства… А еще всегда хотела узнать, правда ли, что…

Лидия ловко оперлась о руку несчастного душеведа и потащила его прочь, не умолкая ни на секунду. Я невольно пожалел разговорчивого профессора, который, кажется, нашел себе достойную соперницу по части словоблудия. Впрочем, они друг друга стоят.

Эмиль открыл мне лишь после пятого настойчивого стука в дверь. Он был бледен и растерян.

— Кысей… — начал он радостно, но потом осекся и неуверенно спросил. — Или мне теперь надо обращаться к вам — господин инквизитор?

Я впихнул его обратно в дом и быстро закрыл за собой дверь. Глупо, но мне так и чудилось, что Лидия вот-вот выпрыгнет у меня из-за плеча и начнет приставать с расспросами к моим друзьям.

— Где Софи? Мне нужно срочно с ней поговорить. И с тобой тоже.

Софи я застал в кабинете. В комнате царил беспорядок, книги были еще не распакованы и лежали повсюду. Сама девушка безжизненно сидела за столом, рядом на полу валялись скомканные листы бумаги.

— Софи? — позвал я ее, и она подняла голову — на ее щеках были блестящие дорожки слез. — Что случилось?

— Я не могу, — выговорила она совершенно равнодушно. — Ничего не могу. Даже нарисовать эскиз. Это конец, Кысей.

Я сел напротив, подобрал один из бумажных комков, развернул и вздрогнул. Казалось, рисунок был сделан детской рукой, неуверенные кривые линии, нарушенная перспектива, несогласованные между собой элементы. Софи всегда прекрасно рисовала, сама делала эскизы украшений, а обручальные кольца на собственные свадьбу не только сама изготовила, но и совершила ими настоящую революцию в ювелирном деле… Я отложил рисунок и посмотрел на девушку.

— Софи, мне нужно знать все подробности того, что с тобой произошло.

— Какие подробности, Кысей? — ее голос был мертвым, как и глаза. — Как мне стали отказывать руки? Как я впервые испортила камень? Как потом не смогла сама расчесаться? Как теперь не могу сама одеться? Как полностью завишу от чужой помощи? Как не уверена в каждом шаге? Как боюсь упасть на ровном месте? Ты это хочешь знать?!?

Софи в конце тирады сорвалась на крик, на что в кабинет испуганно заглянула их экономка Эжени.

— Госпожа, с вами все в порядке? Обед уже готов, вы только скажите…

— Уйди прочь, — еле выговорила Софи, закусывая губу, чтобы не расплакаться.

— Мы спустимся к столу через полчаса, Эжени, — мягко сказал я. — А пока оставьте нас.

Экономка тихо закрыла за собой дверь, но я был уверен, что она караулит свою девочку под дверью. Эжени была с Софи с младенчества. Даже когда та училась в Академии, она ее не оставила, носила обеды, встречала и провожала на занятия, повергая бедную девушку в смущение своей заботой и становясь причиной насмешек для сверстников.

— Софи, меня интересует проклятие твоего прадеда, — осторожно начал я.

— Да какое проклятие, Кысей, — понуро ответила девушка. — Причем здесь суеверия полувековой давности…

— Когда ты впервые узнала о существовании проклятия?

— Кысей, ты действительно думаешь, что… Да это же смешно!

Как там говорила Лидия? В силу колдовства надо верить и бояться, тогда оно обретет мощь? Наверное, это хорошо, что Софи в него не верит.

— Софи, пожалуйста, ответь на мой вопрос.

Она посмотрела на меня светло-голубыми печальными глазами, словно на неразумного ребенка.

— Я всегда знала. История прадеда была известна, и в детстве меня им пугали, если я не слушалась. Я даже спать потом боялась. Но когда подросла, поняла, какая это все глупость. Да и не был прадед колдуном!

— Когда у тебя проявились первые симптомы? Вспомни, пожалуйста.

Софи нахмурилась, попыталась повертеть в пальцах карандаш, но неловко его уронила, и он закатился под стол. Я нагнулся и поднял его.

— Месяца два назад. Да, точно, у меня был заказ на перстень для вояжны Лейлы. Из черного благородного опала. Я придумала новую огранку, чтобы подчеркнуть природные свойства камня, оправу из…

— И что произошло? — торопливо перебил я Софи, которая могла часами говорить про тонкости ювелирного дела.

Девушка запнулась.

— Я погубила камень. Резец неловко соскользнул, и камень оказался расколот не так, как я задумала. Испорчен. Не совсем, но… Мне пришлось просить подмастерье исправить, переделывать оправу и…

— Я понял, понял, — быстро добавил я. — До этого кто-нибудь появлялся в твоей жизни? Кто-нибудь из родственников, знакомых? Кто-нибудь упоминал проклятие? Вспоминал про твоего прадеда?

Софи уверенно покачала головой.

— Ничего такого не было.

— А когда впервые заговорили о проклятии в связи с твоим недугом?

Девушка пожала плечами, потянулась за стаканом с водой, неловко сжимая его в руках. Было мучительно больно смотреть, как она с трудом удерживает его на весу.

— Когда очередной лекарь сказал, что не понимает, что со мной. Матушка стала упрекать отца в том, что… — Софи закашлялась и начала задыхаться. — Прости… Кысей…

Выглядела девушка очень плохо. Бледная, изможденная, сильно осунувшаяся, с темными кругами под глазами, она действительно выглядела больной, но я не припоминал недуга с такими симптомами. Кроме того, если даже лекари не смогли поставить диагноз, значит, придется искать причину в колдовстве. А может это все тлетворное влияние Лидии, что мне оно повсюду мерещится?

— Прости, Кысей, я в последнее время совсем плохо себя чувствую. Хотя знаешь, может, это и к лучшему. Я не хочу так жить. Я не представляю свою жизнь без любимого дела. А быть обузой Эмилю… Уж лучше…

— Не смей так говорить, — я крепко сжал ее ладонь. — Я уверен, что это проклятие. Мы сможем с ним справиться.

Вдруг вспомнились слова Лидии про то, что проклятие может сосредотачиваться не только в сознаниях людей, но и в материальном символе.

— Скажи, а из семейных реликвий или драгоценностей в последнее время ты ничего не получала? Ведь твой прадед тоже был ювелиром. Он наверняка что-нибудь мог оставить и…

Софи слабо улыбнулась и покачала головой.

— Кысей, ты правда думаешь, что я нашла какой-нибудь старинный проклятый амулет, нацепила его на себя, а теперь страдаю от страшного проклятия?

— Неужели прадед ничего не оставил? — я пропустил мимо ушей ее насмешку.

— Все, что он оставил, он оставил своему бастарду. Там в коллекции были довольно интересные украшения с чистыми сапфирами и жемчугом, кажется, где-то в архивах сохранились их эскизы, но… Ты знаешь, я бы сама на них с удовольствием взглянула…

На миг ее лицо просветлело, а в глазах появился такой до боли знакомый огонек азарта, с которым она изучала образцы камней, часами неподвижно созерцая горный кварц или малахит, а потом, словно вдоволь наговорившись с камнем, создавала необычайной красоты геммы.

— Прости, что заставляю тебя вспомнить, но мне нужно еще кое-что узнать. Скажи, когда ты увидела профессора Грано в окне, ты больше ничего не заметила? Собаки, например?

Софи удивленно посмотрела на меня.

— Нет, ничего такого. Да откуда там было взяться собаке?

— Ты упоминала, что он что-то кричал, перед тем как прыгнуть. Постарайся вспомнить, это важно.

Девушка задумалась, водя по столу пальцем, словно пытаясь нарисовать неудавшийся эскиз.

— Нет. Он казался таким… испуганным…

— Испуганным? Ты уверена? Тогда может он гнал от себя что-то страшное? Он отмахивался?

Софи неожиданно оторвалась от полировки стола и подняла на меня взгляд.

— А ведь точно! Только сейчас поняла! Он оглянулся назад и что-то выкрикнул, а потом ринулся в окно… словно убегая… Господи Единый, так что же с ним произошло?

— Пойдем обедать, Софи. Уверен, Эжени приготовила что-нибудь необычайное… — я не захотел расстраивать девушку, но похоже, эта малахольная Лидия опять оказалась права.

— Не хочу есть. Нет аппетита.

— Пошли, — я деликатно помог ей встать и позволил опереться на свою руку, сопровождая к столу.

Эмиль с тревогой взглянул на меня, потом перевел взгляд на жену. Эжени уже накрыла на стол, и аромат куриного бульона заманчиво щекотал ноздри, отвлекая от мрачных мыслей. Завидев меня с Софи, служанка выхватила свою госпожу у меня из рук, обняла ее за плечи и проводила к столу.

— Кысей, ты ведь расскажешь, что случилось? — спросил Эмиль, кивая мне садиться.

— Конечно, только давай позже, в твоем каби… — слова застряли у меня в горле, потому что в комнату тихо вошла девушка.

— Здравствуйте, — прошелестела она, смущенно опустив голову. — Простите, господин Бурже, я припозднилась, работы так много…

— Садитесь, садитесь уже, стынет все, — захлопотала Эжени, подталкивая меня к стулу. Я лихорадочно соображал, что происходит, как эта девчонка могла здесь оказаться, почему она говорит про работу.

— Кажется, мы уже знакомы, — наконец холодно выговорил я, кивая опоздавшей. — Только не понимаю, что внучка помчика Жаунеску делает в доме моего друга.

Эмиль удивленно спросил:

— Вы знакомы? Откуда?

Девчонка всхлипнула и бросила на моего друга умоляющий взгляд:

— Хозяин, господин инквизитор был единственным, кто заступился за мою семью, когда нас выгоняли из дому… Я так ему благодарна! — она перевела взор на меня, и на мгновение я засомневался в словах Лидии про эту особу. Такой чистый лоб, невинные синие глаза… Неужели она может быть настолько порочна, чтобы в свои пятнадцать…

— Тем не менее, как вы здесь оказались? — упрямо переспросил я.

— Госпожа была так добра, что не позволила моему батюшке… — девчонка опять всхлипнула и потупилась.

— Давайте уже не будем о грустном, — тихо проговорила Софи, с тоской глядя на дымящуюся перед ней тарелку супа. — Эмиль выкупил Ниночку, как и должен был поступить любой благородный человек. Не понимаю, до какой степени подлости надо опуститься, чтобы продать свое дитя… Рабство — отвратительный пережиток прошлого.

— К сожалению, оно все еще существует, — сказал Эмиль, ободряюще накрывая своей ладонью руку жены. — Ты обязана хоть что-нибудь съесть, Софи. Нельзя морить себя голодом.

— Да, госпожа, — подхватила Эжени, пододвигая Софи тарелку с хлебом. — Возьмите кусочек, черный, на хмелю, как вы любите. Вам надо питаться.

Началась обычная за столом суета, секундная пауза в разговоре казалась забытой. Эмиль рассказывал смешные истории про своих новых коллег в Академии, стремясь скрасить подавленное настроение жены и вызвать улыбку на ее устах. Пару раз ему это все-таки удалось, а Эжени ухитрилась скормить своей госпоже пару ложек супа. Несмотря на то, что куриный бульон был действительно восхитительным, у меня начисто пропал аппетит. Я краем глаза следил за Ниночкой, размышляя над превратностями судьбы. Мне очень не нравилось ее присутствие в доме Эмиля. Но с другой стороны, безоговорочно верить словам Лидии тоже не стоило. Она ведь могла ошибаться или же намеренно лгать.

Софи не удержала в руках тяжелую серебряную ложку, уронила ее в тарелку, расплескав содержимое на белоснежную скатерть. Она досадливо закусила губу, готовая расплакаться от собственной немощи. А я перехватил украдкой брошенный взгляд Ниночки, полный злорадства и презрения к своей госпоже, и все понял. Понял, что Ниночка уже видит себя хозяйкой этого дома. Лидия в очередной раз оказалась права. Вся эта показная скромность, трогательная беззащитность — это всего лишь уловки, чтобы… Я не могу допустить, чтобы она навредила Софи. Отодвинув от себя полупустую тарелку, я поблагодарил за обед и кивнул Эмилю.

— Мне надо с тобой поговорить. Давай поднимемся в кабинет.

Эмиль отложил столовые приборы, задумчиво посмотрел на меня и тоже встал.

— Дамы, прошу нас простить. Все было очень вкусно, благодарю, — он шутливо поклонился Эжени и Ниночке, нежно поцеловал Софи в лоб и пошел за мной.

Я плотно закрыл за собой дверь, отгораживая нас от внешнего мира. Разговор будет неприятным.

— Эмиль, объясни, зачем ты выкупил Нину Жаунеску?

Друг удивился, он явно ожидал совсем других вопросов. Он привычно потер тыльной стороной ладони шрам на щеке, явный признак того, что Эмиль в растерянности.

— Не понимаю тебя. А что еще я должен был сделать, видя, как при мне двое здоровых громил забирают из поместья плачущую девочку? Ее мерзавец отец продал родную дочь в бордель! Ты можешь себе представить? Пятнадцатилетнюю девочку!

Я тяжело вздохнул.

— Я все понимаю, но… Ты должен избавиться от нее.

— Что? Что ты такое говоришь! — Эмиль начал раздражаться и упрямиться. — Я все больше перестаю тебя узнавать, Кысей. Ты очень изменился, и я…

— Ты совершил добрый поступок, спас ее от борделя, хорошо, — в примиряющем жесте поднял я руки. — Но теперь ты же можешь дать ей свободу, она должна немедленно покинуть этот дом.

— Господи Единый, Кысей! Ну куда она пойдет? Обратно вернется к отцу? В эту халупу в горах? Так ведь по закону он опять сможет ее продать, до совершеннолетия дети являются собственностью отца!

— Надо же, какие-то сведения по гражданскому праву все-таки задержались в твоей голове, — зло ответил я другу. — Значит, не зря я тебя таскал на лекции…

Эмиль вскипел, шрам на его щеке покраснел.

— Хватит мне постоянно этим тыкать! Я знаю, что был балбесом! Но я стараюсь, Кысей, стараюсь поступать правильно. Кроме того, Ниночка очень помогает Эжени, у которой прибавилось забот. Теперь, когда Софи не может себя обслуживать, ей нужен кто-то вроде Ниночки, чтобы помогать, одеваться, гулять с ней! Так что…

— Именно про Софи я и думаю. Уверен, ты сможешь найти ей компаньонку, но только это будет не Ниночка! Только не внучка помчика Жаунеску, что погубил столько жизней!

— Хватит! — Эмиль стукнул кулаком по столу, и я понял, что он сейчас уже на взводе. — Что за глупые предрассудки! Разве должна она страдать из-за того, что совершил ее дед? И разве его вина была доказана? Ты же сам вступился за ее семью! Я совершенно перестал тебя понимать!

— Послушай… — я попытался успокоиться, чувствуя собственную беспомощность. — Ты думаешь, что она всего лишь несчастная невинная девочка, что пострадала несправедливо. Но уверяю тебя, она… Она вовсе не так проста… Она порочна. Она может навредить Софи. Ты можешь увлечься ее чарами, причинить боль Софи… Я не знаю, как еще тебе объяснить, но ты должен избавиться от нее. Продай ее кому-нибудь другому, в конце концов!

— Ты смешон, Кысей. Это все та ненормальная девица, что налетела на тебя в Академии? Ведь она без зазрения совести отобрала поместье у семьи Жаунеску. Это она тебе гадостей про девчонку наговорила? Ты раньше никогда не был таким… циничным…

Меня не на шутку задели его слова, и я почувствовал, что теряю самообладание.

— Ты можешь думать, что угодно. Госпожа Хризштайн действительно малоприятная особа, но уверяю тебя, дурой она точно не является. И не учитывать ее нелестное мнение про твою Ниночку я не могу. Поэтому я требую, чтобы ты избавился от…

— Требуешь? — перебил меня Эмиль. — Да кто ты такой? Или ты опять будешь мне в нос тыкать своими смешными полномочиями Святой Инквизиции? Уходи!

Я медленно встал, отодвинув стул.

— Эмиль, ты меня не слышишь? — я едва сдерживался. — Может, ты не хочешь избавиться от нее совсем по другой причине? Если ты только изменишь Софи с этой девкой, видит Единый… Я тебя предупредил. Не смей обижать Софи, ей и так плохо.

Светлые глаза Эмиля потемнели, верный признак, что он уже в бешенстве. Он потянулся за клинком, явно намереваясь вызвать меня на поединок, но не учел того, что я выжил в приюте, а потом смог выжить в Асаде. Военное мастерство, преподаваемое в Академии, слишком сильно отличается от суровой действительности, где враг не раскланивается, не жмет тебе руку, не ведет честного боя. Там быстро учишься подлым приемам, если хочешь выжить. Мне не выиграть у Эмиля честного поединка на мечах, но и ему было очень далеко до грязных уловок уличных схваток. Я не дал ему даже шанса, просто ударив по колену и заломив руку за спину. От неожиданности он застыл на секунду, потом принялся отчаянно сопротивляться. Мне пришлось ткнуть его лицом в стол и навалиться сверху.

— Я вызываю тебя на… поединок! Ты кровью заплатишь за… грязные оскорбления! — пропыхтел Эмиль в ярости.

— Уймись, — я усилил нажим. — Я сейчас уйду, а ты успокоишься и подумаешь над моими словами. Я не хочу с тобой ссориться. Но я знаю тебя, Эмиль. Ты несдержан и горяч, а Ниночка уже видит себя на месте Софи. Ты можешь это отрицать, но это так. Да уймись же!

Я отпустил его, потому что на шум обеспокоенно заглянула Эжени.

— Господин? Все в порядке?

— Оставь нас! — процедил Эмиль, и она недовольно поджала губы и скрылась за дверью. — Господин Тиффано, вы отказываетесь принять вызов?..

— Отказываюсь, — совершенно спокойно ответил я. — Поединки чести запрещены. А вы, господин Бурже, не только слабо знаете гражданское право, но еще и плохо осведомлены в церковном. Полномочия Святой Инквизиции касательно преступлений веры более чем широки. И мне ничего не стоит в рамках текущего дознания о колдовстве задержать Нину Жаунеску. И если она не покинет этот дом через два дня, я буду вынужден это сделать. Надеюсь, вы примете правильное решение.

Я оставил ошеломленного Эмиля в кабинете и ушел, не прощаясь. На душе было мерзко. Я уже сожалел о сказанных в запале словах, понимая, что нашей с Эмилем дружбе теперь конец. Сколько раз мне приходилось молча терпеть его выходки, тщетно пытаясь уговорить упрямца, но в этом случае иначе было уже нельзя. Мне необходимо было найти колдуна, а вместе с ним и источник недуга Софи.

Вернувшись в управу, я обнаружил записку от Януша. Он сообщал, что один из пассажиров, господин Брандт, похоронил жену, умершую от передозировки опиумом. В столице это был довольно громкий скандал, поэтому господин Брандт поспешил взять дочь и уехать в маленький город вроде Кльечи. Мое сердце тревожно забилось в предчувствии разгадки, поэтому я поторопился по указанному адресу, успев лишь передать капитану, чтобы выделил двух стражников и отправил их за мной. Хотя это может быть и совпадением, но лучше подстраховаться.

Господин Брандт снимал скромные апартаменты на окраине города. Грязный фасад дома, заколоченные, перекосившиеся от времени жалкие лачуги, нелепо жмущиеся к этому дому, неимоверная грязь на улице — все это резко контрастировало с ухоженным центром города и прибрежными районами. Подвыпивший привратник даже не взглянул в мою сторону, но я счел необходимым поинтересоваться:

— Господин Брандт у себя?

Мутный взгляд мужчины сфокусировался на мне, он махнул рукой, икнул и пробормотал:

— Второй этаж, 202 комната, — и уткнулся носом в стакан.

Я поднялся на второй этаж, недоумевая, почему достаточно обеспеченный человек снял жилье в такой дыре. Тут крысы нагло шмыгали под ногами и копошились в углах, в прогнившем полу зияли дыры, окна на лестнице были выбиты и грубо заколочены досками, а самое ужасное, что на стенах уже прочно обосновалась плесень, наполняя воздух тяжелым ядовитым запахом. Как здесь можно оставаться, тем более имея на руках маленькую дочь? Постучав в дверь, я прислушался, но ответом мне была тишина. Толкнув дверь, я обнаружил, что она открыта. Дурное предчувствие моментально заставило меня положить руку на эфес клинка и обострило все чувства до предела. В убого меблированной комнате царил полный хаос, отвратительно воняло дешевым вином, мочой и несвежими объедками. Невозможно, чтобы здесь жил ребенок. Но тут до моего слуха донесся тихий стон, затем тоненький детский плач. Я выхватил клинок, держа его наизготове, и двинулся в спальню. Толкнув дверь, я замер, оглушенный едкой проспиртованной вонью и мерзкой картиной того, как может опуститься человек. Господин Брандт сидел в кресле в полубессознательном состоянии, вокруг него валялась дюжина или больше бутылок, он был мертвецки пьян и даже не отреагировал на мое появление. Рядом на кровати в лихорадке металась девочка, она стонала, всхлипывала и бредила. Вложив клинок обратно в ножны, я бросился к ребенку. Приложив ладонь к ее лбу, я содрогнулся от пылающего жара детской кожи. Черты лица девочки заострились, она была изможденной и очень худой. Но ведь по приезде в город она выглядела обычным здоровым ребенком, я же помнил! Ее надо немедленно отвезти к лекарю, но сперва я попытался добудиться ее нерадивого отца. Щетина на лице господина Брандта и гора бутылок у него под ногами рассеяли мои подозрения — очевидно, что с момента приезда он пил, не просыхая, вполне вероятно, даже не покидая пределов этого убогого жилья.

Я встряхнул пьяницу, похлопал по щекам, тщетно пытаясь дозваться и привести его в чувство. А поэтому слишком поздно услышал тихий шум позади себя. Тонкая удавка стянула мое горло так, что в глазах потемнело, а вся кровь прилила к лицу. Я захрипел и судорожно вцепился в веревку, режущую до крови пальцы, пытаясь справиться с паникой и с нападающим. Но уже в следующий момент кто-то презрительно процедил:

— Обожди его кончать. Пусть будет несчастный случай. От рук этого пропойцы.

В сузившемся поле зрения появилась массивная фигура громилы, что подошел к господину Брандту и заглянул ему под веки. Второй нападающий ослабил захват удавки, и мои горящие легкие получили живительную порцию воздуха. Я с трудом просипел:

— Что вам надо? Кто вы такие?..

Меня грубо ткнули носом в пол, обезоружили, а в позвоночник уперлось колено нападавшего.

— Тут девчонка еще. Что с ней делать?

— Не трогайте ребенка, — прохрипел я. — Ей нужен лекарь…

— Правильно говорит, — насмешливо отозвался мой мучитель. — Не трогай, сама сдохнет. А у этого возьми бутылку да полосни нашего святошу по горлу. Чистая будет работа, никто не придерется, — головорез расхохотался.

Как же глупо я попался! Застонав от собственного бессилия, я мог лишь наблюдать, как громила наклонился, подобрал с пола пустую бутылку, разбил ее о подлокотник кресла, полюбовался на острые края и скомандовал своему подельнику:

— Поднимай его.

Улучив момент, уже стоя на ногах, я попытался освободиться от захвата, резким движением откинул голову и ударил ей нападавшего в лицо. Он взвыл от боли, но громила напротив не зевал, кулаком нанеся оглушающий удар в пах, а потом добавил носком сапога по колену. Ноги подломились, я упал на колени, задыхаясь от жгучей боли и ясно понимая, что это конец.

— Сучонок! — прошипел от ярости второй, сплевывая на пол кровавую слюну. — Да кончай ты его уже!

Неровные края бутылки оказались напротив моего лица, и я на секунду малодушно закрыл глаза. Мелькнула мысль, что отец Георг расстроится, а еще плохо получилось с Эмилем. Почему-то представилось лицо Лидии, которая будет равнодушно осматривать мой труп, как до этого разглядывала профессора. Глупо, но мне стало нестерпимо стыдно. Я открыл глаза как раз вовремя, чтобы увидеть изумление на лице громилы. У него во рту булькала кровь, он выронил разбитую бутылку, пошатнулся, сделал шаг и упал на живот. Из его спины торчал стилет.

Кто-то толкнул меня на пол и прижал к земле, в поле зрения возник высокий худой тип, который двигался очень быстро. Уже через секунду он обездвижил моего противника, его нос и губы были разбиты, в глазах застыли удивление и ярость.

— Да вы кто такие? — заорал он, плюясь кровью. — Вам вояг задницу на голову натянет, когда узнает, что посмели его людей тронуть!..

Худого это ни капли не смутило, он склонился к своей жертве и ласково сказал:

— А нам-то что? Это все господин инквизитор. Это он вас убьет. В порядке самообороны. Верно я кумекаю, а? — он подмигнул своему напарнику, что продолжал прижимать меня к полу. — Дай-ка мне его меч.

Мой клинок пнули ногой, он заскользил по полу и оказался у худого. В глазах незадачливого головореза заплескался откровенный ужас.

— Парни, давайте договоримся, — заскулил он. — Что вам этот святоша? Вояг денег хорошо заплатит…

— Так заказ у нас на него. Извиняй, братишка. Говорят, шибко кому-то приглянулся… — худой гнусно осклабился и без колебаний рассек от плеча головореза.

Теплая кровь брызнула мне в лицо, и мой желудок не выдержал. Пока я избавлялся от остатков скудного обеда, худой успел моим клинком ударить еще и первого нападающего, вытащив свой стилет и перевернув того на живот.

— Берегите себя, святой отец. И помните, нас здесь не было, — с деланным участием похлопал меня по плечу худой. Его молчаливый напарник уже стоял возле двери, нетерпеливо поглядывая в нашу сторону.

— Кто вас нанял? — выдавил я из себя.

Худой обернулся и молча подмигнул мне, собираясь уходить.

— Если не скажете, я не стану брать на себя убийство этих головорезов… — в отчаянии пригрозил я.

— И что в вас только бабы находят?.. — задумчиво пробормотал худой, его напарник безмолвствовал. — Вы уж поосторожней с угрозами, святой отец, а то в следующий раз мы можем и припоздниться. Кумекаете, да?

Последующие события смешались в одно липкое тревожное воспоминание. Выяснилось, что Януш записки мне не оставлял, а капитан даже не подумал послать за мной стражников. Больную девочку я отвез в приют к отцу Георгу, где ей найдут лекаря и позаботятся, пока ее отец будет просыхать в тюрьме. Я заполнял бесконечные бумаги, до хрипа ругался с капитаном, который наотрез отказался содействовать, вынудив меня пойти на крайние меры. Покушение на представителя Святой Инквизиции — серьезное преступление против веры, и воягу это не сойдет с рук. К сожалению, оба нападавших были мертвы, поэтому свидетельства причастности к этому вояга Наварро было лишь мое слово. Но сторож с уцелевшего склада уже катался по полу камеры и голосил от боли, умоляя дать ему опиум. Так что завтра я получу основания для ареста, даже если для его произведения придется вызвать папскую гвардию.

Домой ехать не хотелось совершенно, поэтому я отправился к отцу Георгу в церковь. Своих жестоких спасителей я не видел, но почти физически чувствовал на себе пристальный прищур худого. Старая скромная церквушка была уже пустой, но священник почти никогда ее не покидал, оставаясь даже ночевать при ней.

— Кысей, мальчик мой, как же я за тебя испугался, — в глазах старика застыла тревога. Он благословил меня священным символом и обнял, невзирая на заляпанную кровью одежду.

— Что с девочкой, святой отец? — спросил я, тревожась за судьбу маленькой страдалицы.

— Воспаление легких, — церковник тяжело сел на скамью и похлопал рядом, приглашая меня присесть рядом. — Еще сильное истощение, но с божьей милостью она поправится. Не тревожься, Кысей.

В церкви в столь поздний час уже никого не было, ночная тишина нарушалась лишь потрескиванием горящих свечей. Я сел рядом и прикрыл глаза, наслаждаясь умиротворяющим запахом ладана и воска. Горло до сих пор горело болью.

— Я знаю, тебе сейчас очень тяжело. Убить человека, даже защищаясь, всегда тяжело. Особенно тяжело принять последствия, муки раскаяния еще долго…

— Я не убивал их, — хрипло оборвал я отца Георга, не открывая глаз.

— Как так? Ведь мне сказали, что ты… Я не понимаю, Кысей.

— Их убил не я. Как же это унизительно, отец Георг! Так мерзко я себя еще не чувствовал. Их убили на моих глазах, другие головорезы.

— Откуда они там взялись? — в голосе старика сквозило недоумение.

— Их наняли. Следить за мной. Защищать меня. Они и сейчас наверняка околачиваются где-нибудь поблизости, — я открыл глаза, чувствуя безмерную усталость и желая лечь и умереть прямо здесь.

— Ты верно что-то путаешь. Разве стал бы кто-нибудь… Это ведь дорого…

Я невольно сглотнул, когда представил, как Лидия будет донимать меня.

— У госпожи Хризштайн дорогие прихоти. Как она говорит — не привыкла себе в чем-нибудь отказывать. С чего бы ей не потратиться на очередной каприз, желая заполучить меня любой ценой?

Отец Георг казался очень встревоженным.

— Подожди, я не понимаю. Ты хочешь сказать, что головорезов наняла госпожа Хризштайн? Тех, что тебя спасли?

— Да, почти наверняка это была она! — я стукнул кулаком по скамье, боль в руке отрезвила, и я виновато покачал головой. — Простите, святой отец, я устал и плохо соображаю. Пойду уже.

— Нет, — отец Георг решительно встал и похлопал меня по плечу. — Тебе далеко добираться. Переночуй в приюте. Я попрошу сестру Ангелину постелить тебе во флигеле. Утром поговорим.

Я покорно поплелся за стариком, пытаясь разобраться в ощущениях. Я злился на Лидию, сильно злился. Из-за ее бесцеремонности, из-за того, что она влезла в мои дела, злился из-за собственной беспомощности и глупости, что так просто попался в незатейливую ловушку. Еще было до крайности унизительно чувствовать себя игрушкой, которую своенравная девчонка решила во что бы то ни стало заполучить, а поэтому ревниво оберегает от чужих посягательств. И все-таки, в глубине души я тихо радовался тому, что жив, и что Лидия на моей стороне в этой грязной опиумной войне. Пусть из-за своих корыстных и порочных мотивов, но со мной. От этого на душе становилось чуть теплее.

Глава 5. Хризокола

— Расскажите, умираю от любопытства… — я несла что попало, лишь бы утащить профессора подальше от красавчика. — А еще всегда хотела узнать, правда ли, что про вас говорят, что вы вылечили безумца, который убил своих родителей?

Я не отводила взгляда от книги в руках профессора. Не узнать ее было невозможно — та самая, что лежала на столе в кабинете профессора Грано. Дорогой переплет, костяные пластинки с изящной резьбой, инкрустацией и чеканными уголками из потемневшего серебра, фигурная застежка в виде святого символа. Профессор казался всерьез расстроенным, как будто мои слова про инквизитора шокировали его до глубины души. Неужели он настолько старомоден?

— Да, это мой слуга Лука… — растерянно пробормотал мужчина, поправляя очки и еще сильнее прижимая фолиант к груди. — Он полностью оправился и теперь со мной…

— Простите, — сказала я, указывая на книгу. — Мне кажется, что я видела эту книгу. Да, точно, в кабинете профессора Грано. Какая трагедия! Как же он мог… — я болтала и болтала, не закрывая рта, но внимательно наблюдая за реакцией профессора. Он не казался смущенным, не выглядел виноватым или испуганным, всего лишь легкая растерянность и огорчение.

— Да, я взял на себя смелость забрать ее из кабинета. Профессор давно пообещал ее мне, да все как-то недосуг было. А теперь…

— Профессор Камилли, вы же душевед, — я склонилась к нему ближе, перейдя на доверительный шепот. — С вашей профессиональной точки зрения, неужели он действительно убил себя? Неужели трагедию нельзя было предотвратить?

Профессор задумался, остановившись напротив лекционного зала, из которого уже выглядывали нетерпеливые студиозусы.

— Госпожа Хризштайн, душевные переживания — слишком тонкая материя, чтобы иметь однозначное объяснение. А уж поставить диагноз по одному разговору не под силу даже вашему покорному слуге, — он грустно улыбнулся. — Вот видите, насколько я ошибся в господине инквизиторе, а ведь имел глупость пригласить его на ужин сегодня.

— Профессор, мне так жаль, — потупилась я, мысленно потирая руки от радости. — Даже не знаю, как можно загладить свою невольную вину перед вами. Могу ли я разделить с вами трапезу или это слишком бесцеремонно с моей стороны? Откровенно говоря, я просто восхищена тем, как вы управляетесь со слугами. Так хочется посмотреть на них вблизи, насладиться их безупречной вышколенностью. Стыдно признаться, но я завидую вам самым позорным образом. Моя служанка Пиона совершенно невозможна, глупа, упряма, своевольна… Умоляю вас, поведайте мне секрет своего обращения со слугами…

Уже сидя на лекции профессора, я пыталась понять, что с профессором не так. Он был импозантным и молодо выглядящим для своих лет, с благородной проседью в темных густых волосах, крупным носом и умными глазами на загоревшем лице. Единственное, что портило общее впечатление — это низко скошенный слабовольный подбородок. Тем не менее, в молодости он наверняка пользовался успехом у женщин, хотя и сейчас мог покорять сердца как юных девиц, так и благочестивых вдовушек. Он не был женат, однако упоминание Отшельника про связанный с ним скандал в столице склоняло меня к мысли, что без женщины тут явно не обошлось. Если он оставил церковную карьеру ради любовницы, то где она? Или же она оказалась замужней дамой? Что же заставило его сменить столичную карьеру на прозябание в маленьком портовом городке? Еще один скандал? Но больше всего мне не давал покоя вопрос, насколько профессор богат.

Монотонный голос профессора, вещавший про конгруэнтность действительности в сознании безумца, наводил зевоту. Я неловко сменила позу и поморщилась от боли в опухшей ноге. И мои мысли опять вернулись к инквизитору. Что за странный интерес к природе проклятия? Наверняка, это связано с госпожой Бурже. Как же мне царапнуло слух, когда он назвал ее просто Софи! Насколько близко он ее знает? Я чувствовала, что начинаю беспричинно злиться. Мне непременно надо увидеться и побеседовать с ней, как можно скорее. Но с другой стороны, я выжала из профессора неохотное приглашение на ужин, а значит, малышке Софи придется подождать. Никуда она от меня не денется.

К моему удивлению, профессор обосновался в непритязательном двухэтажном домике на побережье, прямо на территории Академии. Его дом ничем не выделялся среди прочих, таких же уныло похожих друг на друга, впрочем, достаточно добротных. К дому вела вымощенная камнями дорожка, проложенная среди запущенного дворика. Выглядело все даже более чем скромно, почти бедно. Охранник Фарид с непроницаемым лицом распахнул перед нами дверь и проводил в небольшую гостиную. Мое настроение продолжало стремительно портиться, я решительно не видела роскоши в убранстве или других признаков богатства профессора. Неужели я ошиблась? Что-то слишком часто я стала ошибаться в последнее время.

— Пройдемте в мой кабинет, госпожа Хризштайн. Пока Лука накрывает на стол, я смогу уделить вам внимание.

В кабинете профессора царил такой идеальный порядок, что мне на секунду стало не по себе от того, что я одним своим присутствием нарушаю его. Вид профессора, хотя и профессионально-вежливый, просто кричал об этом. В комнате не было ни единой пылинки, книги в шкафах не только стояли корешок к корешку, а еще и располагались в алфавитном порядке, подобранные по цвету и размеру, поверхность стола сверкала совершенной полировкой. Письменные приборы: чернильница, подставка для пера, песочница, костяные ножи для разрезания книг и писем, печатка — все это было выставлено в такой геометрически правильный полукруг, что у меня заныли зубы. Я уселась в предложенное кресло и намеренно положила локоть на стол, слегка сдвинув с места песочницу.

— Милейший профессор, сама не знаю, что со мной. Кошмары беспокоить стали. Совсем заснуть не могу…

Лицо профессора сделалось напряженным, он аккуратно отодвинул мой локоть со стола, вернув песочницу на место. Интересная реакция.

— Госпожа Хризштайн, голубушка, кошмары бывают у любого человека, совершенно не вижу основания для беспокойства…

— Но вы же не знаете всего! Господин инквизитор твердит мне, что я сошла с ума!

— Отчего же он так думает? — заинтересовался профессор.

Я больше не стала провоцировать его, нарушая порядок на столе, вместо этого избрав новую забаву — стала ногтем царапать полировку стола, извлекая до крайности неприятные звуки.

— Даже не знаю, как вам сказать. Ужасно неловко. Мне кажется, что господин инквизитор слишком пристрастен… Ну вы понимаете, что я имею в виду? — я устремила на профессора умоляющий взгляд, полный невыразимой печали и показного стыда. — Он постоянно твердит, что мое состояние ухудшается, все время норовит схватить меня за руку или за плечо и стоит всегда так близко, что я… Господи Единый, как же стыдно! А с другой стороны, вдруг это лишь мое воображение? Может, со мной действительно что-то не так?

Профессор лишь поморщился в ответ, раздражающие царапающие звуки на него действовали слабо.

— Расскажите про свои кошмары. Что именно вам снится?

— Я бегу. Сама не знаю, куда и от кого. Бегу, а ноги увязают, словно в киселе. Такое страшное ощущение, что тело тебе не подчиняется. И так почти каждую ночь! А иногда в моих кошмарах появляется тень. Высокая фигура в балахоне. Я знаю, что она идет за мной. Не гонится, а именно идет, неспешно так, как будто знает, что мне никуда не деться… — я даже всхлипнула, трогательно промокнув уголки глаз шелковым платком.

— Позвольте, голубушка, мне кажется это очень простым. Когда именно вам стали сниться такие сны?

— Трудно вспомнить… Хотя нет, точно! После этой безобразной сцены на пристани! — я с готовностью подыграла профессору. — Такие обидные слова от господина инквизитора я долго не забуду!

Профессор самодовольно ухмыльнулся и расслабился.

— Теория, выдвинутая профессором Адриани, утверждает, что сновидения активируют неприятные эмоциональные воспоминания и упреждают угрожающие ситуации, тем самым обучая человека реагировать на угрозу в будущем. Возможно, ваш испуг и обида на господина Тиффано спровоцировали эти сны. Я вас уверяю, это пройдет. Просто прекратите общаться с источником отрицательных переживаний, больше гуляйте на свежем воздухе, хорошо питайтесь. Вы выглядите бледной, я бы порекомендовал вам ежедневные часовые, не меньше, прогулки по побережью, и включите в рацион сырую печень. Ваша бледность может свидетельствовать о малокровии, обычном для девушек столь чувствительной натуры. А морской воздух просто живительно действует на нервы. Как же мудро со стороны городского совета открыть лечебницу для душевнобольных именно в береговой черте!

Я закипела от злости, но на моем лице ничего не отразилось.

— Милейший профессор, вы меня успокоили! Если бы еще было так просто избавиться от присутствия господина инквизитора. Я ведь оказалась в довольно затруднительном положении. Недавно унаследовала землю рядом с Академией, да вот беда, что с ней делать — не знаю. Хотела продать, но теперь увы! Покупателей на нее после решения совета не осталось, лишь Святой Престол в лице господина инквизитора… И что же мне остается делать, приходится вести с ним переговоры… Профессор, — я сделала вид, что меня озарила удачная идея. — Я слышала, что у вас обширные связи в столице. Могу я просить вас об одолжении? Мне жизненно необходимо продать эту землю. Но дел со Святым Престолом не хочу иметь. Сделаю хорошую скидку покупателю, а уж моя признательность вам, если посодействуете, просто не будет знать пределов… — я кокетливо улыбнулась профессору, томным жестом собрав распущенные волосы и уложив их на плечо.

Обычно этот жест неплохо действовал на мужчин, по крайней мере рассеивая их внимание и делая более податливыми, однако профессор остался безучастен. Он лишь задумался ненадолго, потом покачал головой:

— Боюсь, я вряд ли чем-нибудь могу вам помочь, госпожа Хризштайн, — его тон был холоден. — Это неэтично — использовать своих пациентов и вынуждать их к чему-либо. Я слишком дорожу своей репутацией, чтобы…

— Что вы, профессор, — торопливо перебила я его, опять ненароком сдвигая с места песочницу и отвлекая его внимание. — Вы меня не так поняли, я ни в коем случае не имела ничего дурного в виду. Простите меня, умоляю, простите. Просто вдруг подумалось, может вы знаете кого-то, кто желает купить землю… Вот вы же решили бросить столицу и престижное место профессора в столичной Академии ради… ради науки.

Я придала последним словам вопросительный оттенок и потупилась. Однако профессор проигнорировал невысказанный вопрос, раздраженно поправил песочницу и встал. Фолиант профессора Грано он аккуратно спрятал в ящик стола и запер на ключ. Мне невольно подумалось, что возможно, он, как и профессор Грано, хранит все свое состояние в книгах.

— Я думаю, ужин уже подали. Пройдемте, госпожа Хризштайн.

Покидая кабинет, я еще раз окинула взглядом кабинет и подумала, что будь здесь Кысей, он бы уже просветил меня относительно истинной стоимости книг. Впрочем, ничто не помешает мне поинтересоваться у него, насколько ценно собрание изысканий Акватоса Квирского на верхней полке или вон та замечательная подборка старинных фолиантов автора Януша Младого. Хотя нет, пожалуй, у красавчика лучше не спрашивать. Иначе он может заподозрить неладное, когда эти книги таинственным образом будут украдены…

Ужин только убедил меня в том, что профессор не бедствует. Богатые не экономят на своих причудах. Молчаливый Лука, ни разу не поднявший взгляда, подал нежнейшую форель под миндальным соусом и отварные овощи к ней. Столовое серебро сверкало при свечах, поскольку профессор оказался довольно старомоден, не доверяя газовым светильникам. Красное вино Жаунеску вызвало у меня злую улыбку. От предложенного бокала я отказалась, чем неожиданно обрадовала профессора.

— Сейчас редко встретишь в молодых людях столь благоразумное отношение к выпивке, — похвалил меня профессор, ловко расправляясь с рыбой и не притрагиваясь к вину. — Но у вас совсем нет аппетита, как я вижу, а меня это огорчает. Надо беречь нервы смолоду, хорошо питаться, много гулять…

— Спасибо, — оборвала я тираду профессора, ковыряя форель и незлым тихим словом вспоминая Пиону с ее нотациями. — Все очень вкусно, просто я не очень люблю рыбу. А вот соус просто восхитителен, могу я просить вашего слугу раскрыть мне секрет его приготовления? Попробую заставить свою неумеху Пиону приготовить его к мясу…

Профессор самодовольно улыбнулся, и я поняла, что впредь следует играть только на его тщеславии и льстить, льстить, льстить…

— Секрет этого соуса мне открыл кардинал Яжвинский, когда… — профессор осекся и слегка нахмурился. — Я вам охотно его запишу.

— О, профессор, я буду вам премного благодарна. Но право, зачем вам тратить на это свое драгоценное время? У меня отличная память, и если Лука расскажет его прямо сейчас, уверяю вас, я запомню…

Кажется, профессор немного растерялся, вопросительно взглянул на своего слугу, но тот стоял неподвижно, почтительно потупив взор. Да что ж такое, неужели я не смогу разговорить этого истукана?

— Луке еще тяжело общаться с другими людьми, госпожа Хризштайн. Особенно с такой очаровательной молодой особой, как вы…

Я скромно потупилась, все больше и больше удивляясь.

— Вы заставляете меня краснеть. А ваш второй слуга, тот, что встретил нас? Какой-то он тоже молчаливый… Он показался мне таким… — я заколебалась, подбирая слова. — Таким опасным и одновременно послушным, словно сторожевой пес.

— Это мой охранник Фарид. Я спас его от безумия, давным-давно, — профессор просто сочился тщеславием. — Так что ничего удивительного, что теперь он следует за мной и предан, как пес…

— Охранник? — воскликнула я, в притворном испуге комкая в руках салфетку. — Помилуй Единый, профессор, вы меня пугаете! Зачем вам охранник? Неужели у вас могут быть недоброжелатели?

— Увы, госпожа Хризштайн, иногда безумцы могут быть опасны, и пара крепких рук мне не помешает…

— О, понимаю, — прошептала я завороженно, взирая на профессора с влюбленным видом. — Вы так самоотверженно трудитесь, я бы сказала, воюете с мраком безумия… О, профессор, вы — настоящий герой!

Теперь уже профессор в лживой скромности потупился, а я продолжила, пока он не успел опомниться.

— Я просто уверена, что и воспитанника вы спасли от чего-нибудь страшного, рискуя собственной жизнью. Кстати, а где он?

А вот тут профессор растерялся и занервничал.

— Алекс… он… Да, я взял его из приюта… У него очень печальная судьба. Да, печальная… Но я… Я уверен, что…

— А почему он не захотел с нами поужинать? — обиженно перебила я профессора.

— Алекс… Алекса нет дома. Да, он молод и дома не сидит… Ветер еще гуляет в голове, знаете ли…

Я наконец успокоилась, потому что профессор соврал. Мои вопросы об Алексе были для него неприятны и неожиданны. Странно, что профессор душеведения так плохо умел лгать. Хотя душеведением он занялся не так давно. И все же…

Я так задумалась, что непроизвольно взяла бокал и чуть было не сделала глоток. Лишь в последний момент запах вина привел меня в чувство, и я, чтобы скрыть неловкость, просто выпустила бокал из рук. Он упал на каменный пол и разлетелся вдребезги. Я ойкнула, пробормотала извинения и специально полезла помогать Луке собирать осколки, лишь бы скрыть свое замешательство.

— Ну что вы, госпожа Хризштайн, оставьте, не беспокойтесь. Лука все уберет… — профессор осекся, потому что я выпрямилась с порезанной рукой.

Реакция мужчины меня опять удивила — он побледнел, вскочил с места, схватил салфетку и бросился ко мне.

— Возьмите скорее, надо унять кровь! — профессор не просто протянул мне салфетку, а еще и принялся сам прижимать ее к месту пореза. Лука застыл, не отрывая от меня взгляда. Пустого, страшного, безумного взгляда, направленного на пятна крови на моем платье… Мне вдруг сделалось не по себе, я сочла за благо отвести от него глаза, покачнуться и театрально упасть на стул в притворном обмороке.

— Фарид! — заорал профессор в испуге. — Сюда, скорей!

Охранник появился практически мгновенно, как будто дежурил под дверью. Я наблюдала за ним из-под опущенных ресниц. Он влетел в комнату, зло взглянул на Луку, что застыл каменным изваянием, потом перевел взгляд на профессора. Мое бездыханное тело Фарид вниманием не удостоил.

— Что случилось? — у него был низкий хриплый голос.

— Помоги отнести госпожу в гостиную на диван. Надо привести ее в чувство. И убери Луку, ради Единого, уведи его! Он не должен видеть!..

Что именно не должен видеть Лука, я так и не узнала, потому что Фарид подхватил меня на руки и унес из столовой.

— Вечно с этими экзальтированными девицами одни неприятности! — посетовал профессор и добавил, обращаясь к Фариду. — Принеси нюхательную соль.

Профессор Камилли расхаживал рядом, ожидая охранника, но сам не сделал ни единой попытки привести меня в чувство. Пару раз он в тревоге выглянул за дверь. Когда мне под нос поднесли пузырек с солью, я глубоко вдохнула, закашлялась и наконец открыла глаза.

— О, простите меня… — пролепетала я извиняющимся тоном. — Так неловко…

— Ничего страшного, — вымученно улыбнулся мне профессор. — Фарид вас проводит и посадит в экипаж. Госпожа Хризштайн, вам надо больше отдыхать. Помните про мои рекомендации.

Меня очень настойчиво и вежливо выставляли из дома. Уже в дверях я обернулась.

— Но вы же не забудете про рецепт соуса, да? — растерянно пробормотала я профессору. — Вы обещали…

Профессор успокаивающе кивнул мне и махнул Фариду, который крепко сжал мой локоть. Луки нигде не было видно.

Домой я вернулась уже затемно, сопровождаемая Матушкой Гён. Вернее, ее ехидными и обидными насмешками в том, что я не смогла очаровать профессора. В ответ я огрызалась и злилась.

— Совсем некрасивой стала, дочка. Зачем забыла всё, чему я учила? — Матушка Гён семенила рядом, покорно потупив взор.

— Отстань от меня! Старый он уже, вот и не смотрит на женщин, чего ко мне пристала!

— Госпожа? — встревоженная Пиона поджидала меня на лестнице. — Вы опять сами с собой разговариваете?

Матушка Гён тихо улыбнулась и прошла сквозь меня, заставив втянуть воздух в легкие в тщетной попытке поймать ее ускользающий тепло-сладкий аромат. Но нет, ничего, кроме запаха сдобы и ванили от Пионы.

— Пусть Тень поднимется ко мне, — приказала я девушке, направляясь к себе в комнату.

— Госпожа! Почему вы хромаете? Вы поранились? Давайте я…

Я захлопнула за собой дверь и без сил опустилась на кровать.

Тень с ужасом смотрела на рисунок, вышедший из-под ее руки.

— Что это за зверь? — спросила она.

Я выхватила у нее рисунок — псина была как живая, казалось, что исполненные злобой глаза следят за мной.

— Спасибо, Тень, можешь идти, — проигнорировала я вопрос женщины. — Хотя постой. Принеси спиртовую настойку подорожника. И Пионе ни слова, от ее кудахтанья только голова заболит.

Я стащила сапог, с досадой оглядела распухшую лодыжку и принялась разматывать тряпку. Завтра надо будет непременно навестить госпожу Бурже, а еще найти Алекса. А к Луке надо будет приставить соглядатая. Еще не забыть проследить, чтобы тело профессора Грано отправили на вскрытие, и успокоить свою заказчицу. Господи Единый, осталось только найти на все это время. Как же не хватает Антона, но он вернется только завтра. В конце концов, его надо приучать вести дела, и оформление бумаг на поместье — очень удачный для этого повод. А кроме того, в поместье Антон наверняка лишний раз столкнется с Ксенией Веригой, и кто знает, кто знает… Сам же говорил, что они с молодым помчиком Овьедо — красивая пара, значит, девушка ему тоже понравилась. Ну, а если сладится, я уж расстараюсь и буду спокойна за его будущее.

Вернувшаяся Тень молча помогла мне обработать рану, не задавая лишних вопросов, за что я была ей безмерно благодарна. Потом она подняла на меня кроткие синие глаза, немного помялась и сказала:

— Я долго думала над вашими словами, госпожа. Я не хочу никому мстить.

— Вот как? — я удивленно посмотрела на нее. — Отчего же?

— Даже смерть обидчиков не вернет мне мою жизнь, лишь заставит меня согрешить, преисполнившись злобой, — женщина стиснула в кулаке священный символ на цепочке, словно черпая в нем силу. — А я этого не хочу. Я попробую простить и забыть…

— Ах, какие мы праведные! — взорвалась я от злости. — Отлично! Пусть дальше творят зло! Пусть еще кому-нибудь сломают жизнь! Зато мы чистенькими останемся!

— Госпожа, не злитесь, — тихо попросила Тень. — Я хочу простить, чтобы остановить зло. Иначе… Если кто-то умрет из-за меня, чем я тогда буду отличаться от своих врагов?

— Единожды совершив зло и оставшись безнаказанным, человек будет творить его снова и снова. И никакое твое прощение это не остановит.

— Единый все видит и покарает грешников, — убежденно произнесла Тень и покорно склонила седую голову. — А людям негоже судить других.

Я сцепила зубы и прошипела:

— Пошла прочь, дура блаженная.

Три дня подряд без сна сделали свое дело. Я уснула. И кошмар не заставил себя ждать, но уже был иным. Я бежала, бежала от ревущей огненной стихии, пожиравшей все на своем пути, бежала из последних сил. Ветер бил мне в лицо, в спину дышало жаром, легкие разрывались от едкой гари. И уже в следующий момент я в ужасе застыла над обрывом, лишь несколько камней полетели вниз, в бездонную пучину. Впереди перед моим лицом ревела громада морской воды, готовая обрушиться чудовищной волной и смести меня в единый момент. Я чувствовала ее леденящий страх одновременно с обжигающей злобой за спиной, не в силах вдохнуть, не в силах решить, утонуть или сгореть, не в силах изменить…

— Госпожа! Проснитесь! — Пиона немилосердно тормошила меня за плечи, и я наконец смогла вдохнуть воздуха, подскочив на кровати с бешено колотящимся сердцем и с трудом возвращаясь к реальности. Одной из возможных…

— Какого демона! Что тебе надо?.. — я осеклась, потому что рядом с Пионой стояла Тень.

— Пожар, госпожа, — с отчаянием прошептала женщина, в ее глазах стыл ужас. — Как вы и говорили…

— Где? — подхватилась я, пытаясь найти платье и неудачно наступив на больную ногу. — Демон, что за…

— Через два квартала от нас горит. Вон… — Тень кивнула на окно, и я только сейчас сообразила, что комната освещена ярким багровым заревом, хотя еще не начало светать. — В той стороне церковь и сиротский приют. А если пламя на них перекинется… Господи, там же дети!

— Хватит сопли развозить! — прикрикнула я. — Мы не горим, и хорошо. Чего истерику устраивать? Помоги мне одеться.

Нога за ночь опухла настолько, что не влезла в узкое голенище сапога. Я отшвырнула бесполезную обувь и велела Пионе подать мне туфли. Дрожащая девушка принесла мягкие домашние, но мне было все равно. Я даже в платье не переоделась, просто накинула теплый бурнус прямо на ночную рубашку. Надо попытаться успеть, может, поймаю след колдовства, остаток эмоций поджигателя или… чем Единый не шутит, самого колдуна.

Я торопливо шла по предутренней темной улице, чувствуя каждый камень ее мостовой через тонкую подошву туфель. Тень старалась идти рядом, едва поспевая за мной. Серое небо прорезал тонкий серебристый росчерк молнии, и я ускорила шаг. Не было ни дождя, ни облаков на горизонте, значит, это опять колдовская гроза.

— Господи Единый, помилуй нас и прости грехи наши… — Тень принялась на ходу шептать молитву.

— Замолчи! Про себя молись, если хочешь.

— В приют вчера девочку принесли… — вдруг начала Тень. — Несчастная, все в жару металась, косточки сквозь кожу просвечивали… За что же им напасть такая, бедные сиротки, за что, Единый?

Я уже хотела ей зло ответить про мудрость Единого и его дурные шутки, но Тень добавила:

— Господи, надеюсь сестры и господин инквизитор успеют вывести всех деток…

Меня словно обухом по голове стукнули, я неловко зацепилась за камень мостовой и полетела на колени.

— Дура! Что ты несешь! — накричала я на Тень, когда она бросилась помогать мне встать. — Откуда там инквизитор?!?

— Так это он вчера девочку принес… — растерянно сказала Тень. — Я столкнулась с ним, когда пришла помочь в приюте. На него напали, кажется… Госпожа, да куда же вы? Постойте, я не успеваю так быстро!..

Я летела вперед, не чувствуя боли в ноге, отчаянно ругая про себя придурошного красавчика и лишь надеясь, что Отшельник успел приставить к нему людей. В воздухе уже хорошо пахло гарью, а в лицо полыхало жаркими порывами ветра, что раздувал пламя. Одинокие прохожие, как и я, торопились к месту пожара, кто поглазеть, кто помочь, а кто поживиться на чужой беде.

Я проталкивалась через толпу, бесцеремонно орудуя локтями и выискивая взглядом инквизитора или людей Отшельника. Старое двухэтажное здание приюта было объято огнем, языки пламени вгрызались в стены, отплевываясь россыпью искр, когда рассыпалось деревянное перекрытие или с треском лопались окна. На тесной улочке беспомощно толпились монахини, прижимая к себе плачущих и испуганных детей. Инквизитора нигде не было видно. Сверкнула злая вспышка, молния влупила по крыше приюта, стекая вниз жидким синим пламенем, раздался гром. Тень рядом со мной схватилась за цепочку со святым символом и принялась отчаянно бормотать молитву. Я наконец углядела отца Георга, который метался между пожарными, что слаженно разворачивали кожаные рукава от конного обоза и устанавливали заграждающие щиты для соседних домов.

— Где инквизитор? — подскочила я к церковнику и схватила его за рукав. — Где этот идиот?

У старика дрожали губы, он потерянно кивнул в сторону горящего здания.

— Там он… там дети еще остались. Господи Единый, сохрани и помилуй…

Я беспомощно застыла, отчаянно пытаясь что-нибудь придумать, но тут рухнуло одно из перекрытий, вызвав приглушенные вскрики и плач. К огню метнулась фигура мужчины — это был Дылда, бывший наемный убийца, а теперь подручный Отшельника. Головорез обмотал руки в тряпье и полез убирать обломки, что перегородили проход. Как раз вовремя, потому что в пылающем проеме появился Кысей, который прикрывал мантией голову и свою ношу. К нему бросилась одна из сестер, принимая спасенного ребенка и укладывая его на колени другой монахине. Кысей сбросил дымящуюся мантию, закашлялся и принялся сбивать с себя пламя, Дылда ему помогал. Грязные лохмотья, оставшиеся от рубашки, почти не прикрывали ожоги на груди и руках. Я заскрипела зубами от злости и подскочила к инквизитору, вцепившись в него.

— Какого демона вы творите! Жить надоело?

Кысей тяжело, со свистом дышал и, казалось, ничего не видел. Он упрямо двинулся обратно к зданию, грубо оттолкнув меня с пути. Я полетела на теплую мостовую и зашипела от ярости, почувствовав, что неудачно подвернула больную ногу.

— Какого демона ты стоишь? Дылда! — заорала я, ухитрившись перекричать рев пламени. — Немедленно останови его! Куда он поперся?!? Я тебе за что плачу?!? Быстрее!

Дылда перевел на меня растерянный взгляд, потом очнулся и кинулся за инквизитором, успев перехватить его в опасной близости от горящего пламени. Кысей попробовал отмахнуться, но Дылда ловким захватом за шею сзади обездвижил красавчика и подсек подножкой, заставив упасть на колени. Я грязно выругалась, встала на ноги и поковыляла к ним.

— Подними его, — приказала я Дылде.

Головорез ослабил захват, и Кысей принялся яростно вырываться.

— Там еще двое осталось! — прохрипел он. — Да пустите же! Там дети!..

— Прекратите! — заорала я, заглядывая ему в лицо. — Здание вот-вот рухнет. И я не собираюсь откапывать ваши…

Я не закончила фразу, потому что мне в спину ударила волна горячего воздуха от обрушившегося здания. Удар был такой силы, что я не удержалась на ногах и полетела на Кысея. Он устоял, замерев каменным истуканом. В его глазах отражалось ревущее зарево пожара и стыло страшное осознание потери. Меня же захлестнула чужая злоба, обжигающая ненависть ко всему живому, что съедала изнутри. Колдун находился где-то рядом, как же больно было его чувствовать…

— Пустите! — закашлялся инквизитор. — Я должен их спасти!.. Должен… Там дети…

Я вынырнула из омута колдовской злобы, чтобы сделать вдох, и не смогла отвести взгляда от глаз Кысея, которые стремительно пустели.

У меня никогда не было подруг. Нет, ну в самом деле, не считать же ею Альку, мою первую мару, из-за которой мне в пять лет сильно досталось от бабушки… Хотя именно тогда я впервые осознала, что отличаюсь от остальных, что вижу несуществующее, и что это плохо, постыдно и надо скрывать. И я никогда бы не подумала, что именно в подвале колдуна обрету ее. Мари…

Колдун называл меня контрольным пациентом в исследовании природы безумия. Он ломал своих жертв и превращал их в живые куклы со стынущей серой пустотой в глазах. Я видела их тысячи раз… Пустые оболочки без души. Без желаний и чувств. Мари держалась дольше всех. Ее не сломали ни страшные пытки, ни боль. Она мужественно терпела, даже когда колдун каленым железом выжигал причудливые узоры на ее животе, даже когда он ломал ей кости, даже когда заливал в горло кислоту. Чтобы на следующий день повторить снова, ведь сила колдуна была именно в даре врачевания. Он мог излечивать самые страшные раны, которые сам же и причинял, но вместо этого отчаянно стремился врачевать души. Это стало его навязчивой идеей — поймать душу человека, погружающегося в пустоту душевного небытия, чтобы изучить и вылечить. А тем временем его собственное безумие развивалось и крепло в течение многих лет с равнодушного попустительства церковников, а может и с их благословления…

А Мари… Ее тихая поддержка, когда она шептала слова утешения из соседней камеры, робкая улыбка, когда она просила молиться вместе с ней, невероятная стойкость, с которой она прятала от меня слезы боли… Откуда это взялось в ней, в безграмотной крестьянской девчонке? Этот вопрос не дает мне покоя до сих пор. Я смеялась над ее слепой верой в Единого, а потом начала завидовать. Потому что она все еще могла улыбаться, а я… Меня от пустоты удерживалитолько ненависть и упрямство… С ее появлением я позволила себе поверить, позволила себе надеяться на что-то, позволила молиться. Но потом колдун сломал и Мари, мою первую и последнюю подругу, просто разыскав ее семью. Когда четверо голодных детей появились в подвале, я впервые увидела в ее глазах настоящий ужас. А когда колдун небрежным жестом свернул шею младенцу, самому младшему из братьев, ее голубые глаза навсегда потеряли свет, превратившись в серое безжизненное ничто. Колдун сокрушался, что она оказалась настолько слабой, что он не успел подготовиться, а потом пообещалнайти мне новую подружку, чтобы в следующий раз непременно успеть поймать душу. Только тогда он еще не знал, что это было последней в его жизни ошибкой. Потому что я успела…

Пустое выражение лица и помертвевшие глаза инквизитора так больно напомнили мне Мари, что я не смогла сделать вдоха. Его губы еще шевелились, когда он бормотал, давясь от удушливой гари:

— Там дети… Они там…

Я влепила ему пощечину такой силы, что у него дернулась голова, и заорала, срываясь на хрип:

— Дети?!? Дети тут! — и развернула его от пожарища в сторону спасенных погорельцев. — А там нет ничего, слышите! Там пепел, только пепел! А они живы, слышите! Им нужна ваша помощь! Да очнитесь!

Я уже орала ему на ухо и колотила его в грудь. Его взгляд дрогнул, когда один из спасенных мальчишек вдруг громко разрыдался, глядя на нас и размазывая слезы по покрытому сажей лицу.

Инквизитор перехватил мою руку, занесенную для очередной пощечины, и отвел ее в сторону. К нему уже спешил отец Георг, который сразу налетел на меня с упреками:

— Оставьте Кысея в покое! Уходите отсюда! И своего головореза забирайте! — церковник кивнул в сторону Дылды. — Мы сами справимся. Святой Престол сам сможет защитить своих слуг! Уходите, прошу вас, госпожа Хризштайн. Пойдем, Кысей…

Старик обнял инквизитора за плечи и повел к монахиням, бестолково утешая и причитая. Я стояла, стиснув кулаки, меня колотило от злости. На глаза стремительно накатывала кровавая пелена бешенства.

— Госпожа, у вас кровь из носа идет, — осторожно сказал Дылда. — Мне оставить инквизитора или продолжать?..

— Ты идиот? — прошипела я, вытирая тыльной стороной ладони кровь. — От него глупостью заразился? Ты хочешь, чтобы в следующий раз запылал весь город? Глаз с него не своди!

Дылда сглотнул и уточнил:

— Это правда колдовство?

— Да! — заорала я, чуть не плача от бессилия. — Это клятое колдовство! Сколько еще должно сгореть, чтобы дошло до самых тупых?!?

— Я думал… Ведь вчера на него напали люди вояга…

— Что? — я налетела на Дылду, схватив его за ворот рубашки и едва доставая макушкой до его груди. — Почему я узнаю об этом только сейчас? Когда это произошло?

— Вчера вечером, уже поздно было, я подумал, что завтра…

— Думал? Я тебе плачу за то, чтобы ты думал? Для дум я найму ученого из Академии! — я отчаянно пыталась взять себя в руки и успокоиться, получалось с трудом. — Значит так. Люди вояга мертвы, надеюсь?

Дылда кивнул с виноватым видом.

— Пусть Отшельник даст еще больше людей. Ни на шаг от инквизитора не отходить.

— Если вояг наймет кого-нибудь из гильдии, то…

— Я позабочусь, — отсекла я. — Кого-нибудь заметил перед поджогом? Где твой подельник?

— Макс погнал отсюда бродяжку, скоро вернется…

— Бродяжка? Как выглядел?

— Да я не разглядел, но Макс…

— Ко мне его пришлешь. Сразу же, как вернется.

Я выдернула Тень из вороха тряпок, которые сердобольные горожане сносили для погорельцев. Погода стояла по-осеннему холодная, а многие из монахинь и детей были в одном исподнем.

— Госпожа, пожалуйста, можно я останусь? Им сейчас нужна помощь и лишние руки…

— Заткнись и слушай меня внимательно. Ты сейчас поспрашиваешь здесь всех — монахинь, отца Георга, инквизитора, даже детей. Может, они видели кого-то постороннего в приюте этой ночью или накануне, может, заметили что-то странное. Особенно меня интересуют бродяги. Если вдруг вспомнят, нарисуешь с их слов, поняла?

— Госпожа, можно потом? У многих деток ожоги, их надо…

Я сгребла женщину за шкирку и встряхнула.

— Ты хочешь, чтобы твои детки сгорели все до единого? Если сейчас не остановить колдуна, то в следующий раз ты уже не ожоги мазать будешь, а их пепел совочком собирать!..

Тень побледнела, тяжело сглотнула и кивнула:

— Хорошо, госпожа, я поняла, — она беспомощно оглянулась в сторону монахинь. — Пусть хотя бы Пиона придет сюда, ведь надо же помочь!..

— Пиону пришлю. С карандашами и бумагой. А помогать найдется кому.

Мне точно не следует здесь оставаться, иначе окончательно сорвусь. Я запрокинула голову и похромала прочь. Прочь от тлеющего пепелища и навстречу новому дню, чей багровый рассвет уже занимался на небосводе. Слишком много надо сегодня успеть сделать.

Мартен порывался идти вместе с Пионой, но я не пустила.

— Каждый должен заниматься своим делом, — отрезала я. — Вы должны вовремя открыть пекарню и…

— Но т-т-там наверняка н-н-нужна моя помощь!

— Мартен, — проникновенно начала я, беря юношу под локоть. — Вы сами подумайте, бедные детки, на улице, голодные, замерзшие… Кто-то же должен приготовить для них хлеба, правда? А если все побегут топтаться на пепелище, то…

— Д-д-да, вы правы, — воодушевился Мартен, — Я испеку для н-н-них самые вкусные б-б-булочки…

— Вот и чудно, — кивнула я и отправилась к себе в кабинет.

И только закрыв за собой дверь, я позволила себе сорваться, запустив в стену вазу с цветами, потом без сил опустилась в кресло, яростно сдирая повязку с ноги. Кажется, вывих. Я прикрыла глаза, мечтая забыть. Забыть все и всех. Ничего не знать, не помнить, не чувствовать. Всего лишь один шаг — и я получу забвение… Вечное, такое манящее, холодное ничто бездны… Но стану колдуньей. На мгновение мне стало интересно, каким будет мой демон? Всего один шаг — и больше не будет боли. Я с сожалением прогнала эти мысли. Когда-нибудь это произойдет, но сначала я должна отомстить врагам и позаботиться о будущем Антона. А потом… потом уже будет неважно.

Во-первых, надо разобраться с воягом. Я написала письмо помчику Овьедо, в котором в обтекаемых выражениях просила его порекомендовать меня воягу для решения щекотливого вопроса с господином инквизитором. В конце концов, это должно сработать. Ведь обратиться ко мне дешевле, чем в Гильдию убийц. Дальше надо было найти колдуна и обезопасить свою собственность. Связаны ли пожары и смерть профессора Грано? Очень разные эмоции — в пожарах нечеловеческая злоба, запредельная какая-то, а в псине — самый обычный страх, многократно усиленный безумным разумом. Надо будет узнать у госпожи Грано, боялся ли ее брат собак. Но с другой стороны, я слабо верила в то, что в городе могли одновременно появиться два колдуна. Профессор Камилли определенно врал про своего воспитанника, но отвечал вполне честно про книгу и самого профессора Грано. Еще поведение Луки было странным. Его взгляд свидетельствовал, как минимум, про то, что объявлять его вылечившимся было преждевременно. И профессор прекрасно знал об этом. Я стала размышлять, прикидывать варианты и сама не заметила, как уснула.

И была разбужена странным лаем. Я подняла голову со стола, растерла щеку, взглянула на часы и подхватилась. Было позднее утро, я проспала все на свете. Застыв на лестнице и вцепившись в перила, я с изумлением созерцала бардак в своей гостиной. Казалась, Тень притащила в дом всех погорельцев и теперь устраивала грязных потерянных детей на диване и стульях. Странно, но они не шумели, жались друг к дружке, испуганные и притихшие. Посреди комнаты стоял мрачный инквизитор, держа на руках маленькую девочку, которая и была источником шума, что меня разбудил. Она заходилась в лающем надрывном кашле, поразительном для такого тщедушного тельца.

— Какого демона здесь происходит? — спросонья голос хрипел, и я откашлялась. — Тень?

— Госпожа, пожалуйста, — вылезла вперед Пиона, держа на руках трехлетнего спящего мальчугана, уткнувшегося ей носом в плечо. — Им некуда идти. Приют сгорел… А у нас…

— Что у нас? — я обвела взглядом эту пеструю толпу, и мне стало дурно. — Мой дом — не богадельня! Так что убирайтесь отсюда.

— Им действительно некуда идти, — голос инквизитора был надтреснутым и глухим, он смотрел в пустоту. — Многие дети больны и ослаблены, им нельзя оставаться на улице.

— Мне нет до этого дела. В городе наверняка еще есть приюты или монастыри, в конце концов! Вон отсюда! — я развернулась уходить.

Но инквизитор отдал девочку Тени и взлетел по лестнице, перехватив меня уже у кабинета.

— Давайте поговорим, — попросил он, распахивая передо мной дверь.

— Нам не о чем говорить.

— Прошу вас, — и меня опять неприятно кольнула пустота в его голосе.

Кысей остался стоять посреди кабинета, застыв изваянием, я же уселась в кресло, понимая, что распухшую ногу надо поберечь.

— Нам не о чем говорить, — повторила я, разглядывая его. Выглядел он паршиво.

— Я прошу вас… — слова давались ему с трудом, словно он выдавливал их. — Другие приюты не могут их принять, пока не могут. Пожалуйста, они ведь просто дети, которые… которым нужна помощь.

— Я не потерплю в доме чужих!..

— Вы же не можете быть настолько бесчувственной, — Кысей опустил голову и говорил очень тихо. — Вы не представляете себе, что значит жить в приюте. Каким бы хорошим он ни был, участь сироты незавидна и полна страданий. Иногда мне кажется, что… Одной из девочек совсем плохо, у нее воспаление легких. Если сейчас не обеспечить ей уход, то она… она умрет. Если дело во мне, то я… Я признаю, что ошибался. Я прошу вашей помощи. Я не могу допустить, чтобы они еще больше страдали из-за меня…

Я встала и подошла к нему, остановившись напротив. От его прожженной мантии воняло едкой гарью и потом. Мне хотелось его ударить.

— Господин инквизитор, посмотрите на меня, — я дождалась, пока он поднимет на меня глаза, и продолжила. — Как думаете, сколько в мире людей?

Кысей не ожидал вопроса и растерялся.

— А сколько детей? Вы не поверите, но если задуматься, то каждый час где-нибудь гибнет ребенок. От пожара, от рук пьяницы-отца, от голода, от болезней, на рудниках, в подворотнях и канавах, кого-то убивают, кого-то калечат, кого-то насилуют, а кто-то просто сходит с ума. И что же теперь? Мне интересно, как вы собираетесь не допустить, чтобы они страдали?

Инквизитор упрямо покачал головой, но я не дала ему ответить:

— Цены на мои услуги я озвучила вам ранее. Но свой дом в бардак я превращать не позволю.

— Зачем? Зачем вам это? — он смотрела на меня с отчаянием и злостью. — Для вас я — просто прихоть, каприз, ведь вы же добиваетесь меня из чистого упрямства. Данные мною обеты… Они не просто слова, я не смогу… если их нарушу, не смогу больше оставаться в сане и буду вынужден уйти. Вы этого хотите? Зачем вы так упрямо ломаете мне жизнь? Вера — единственное, что у меня есть. Без нее я…

— Без нее вам будет лучше! — огрызнулась я, неожиданно уязвленная.

— Так же, как лучше Тени, которая вместо того, чтобы писать добрые светлые картины, рисует ваши кошмары? А ведь у нее настоящий талант художника… — горький упрек в его голосе был неприятен. — Или Мартену тоже лучше похоронить свой талант механика в пекарне? Вы хоть видели его стрекозу? Она ведь действительно летает. Ему в Академию надо поступать, а не…

— Заткнитесь!

— … А не на кухне работать. Но вам ведь виднее, правда? Господи, да вы же разрушаете все, к чему прикасаетесь! — Кысей отшатнулся от меня. — Вы хоть о брате подумайте. Ведь ему…

— Не смейте! — я замахнулась на него, но он с легкостью перехватил мою руку. — Не смейте даже упоминать Антона! Вы ничего не знаете! Пустите!

— Своим эгоистичным отказом обратиться за помощью к душеведам вы обрекаете его на жизнь в постоянном страхе. Страхе за вас. Страхе того, что однажды вы сойдете с ума окончательно и превратитесь в колдунью. Но вам все равно!

— Хватит! — прошипела я. — Убирайтесь отсюда. И своих оборванцев забирайте!

Я попыталась вытолкать его из кабинета, но Кысей не шевельнулся. Я лишь запачкалась в саже с его мантии.

— Вы оглохли? Катитесь отсюда со своей клятой верой!

— Я не знаю, как буду жить без служения Единому, но… я точно не смогу жить с мыслью, что не спас сирот, что не смог предотвратить новые жертвы, так что… — он поднял взгляд, и я похолодела от знакомого стынущего пепла пустоты. — Вы поможете поймать колдуна и… и дадите временный приют детям. А я соглашусь на…

Не раздумывая, я прикрыла ему рот ладонью, не давая произнести слова, после которых уже не смогу все переиграть. Мне не нужна эта пустая оболочка без эмоций, послушная красивая кукла, в которую он превратится. Я хочу его чувства, те самые, что недоступны мне, пусть даже это будет отвращение, стыд, гнев, злость или что-то другое. Но только не пустое равнодушие. Еще сделалось очень больно от мысли, насколько сейчас я была похожа на колдуна… Кожу неприятно кольнула щетина на подбородке Кысея, и я торопливо заговорила, боясь передумать и не удержаться от соблазна.

— Конечно, вы согласитесь на мои условия. Слушайте их внимательно, — он попытался отвести мою руку и сказать что-то, но я встряхнула его за плечо. — Не перебивайте. Во-первых, вы никогда, слышите? никогда больше не посмеете явиться ко мне небритым, — я проигнорировала удивленно поднятые брови. — Во-вторых, вы отмените решение совета об открытии лечебницы рядом с моими землями. И в-третьих, вы немедленно прекращаете свои глупости с обвинением вояга и закрываете дело с опиумом на складе. И слушаетесь меня беспрекословно, никакого самоуправства!

Я выдохлась и замолчала, злясь, что совершила глупость, что больше такого шанса заполучить красавчика не представится. Кысей осторожно освободился от моего захвата и уточнил:

— И это все? А как же…

— Ах да, совсем забыла. Свою клятую честь, как и веру, можете оставить себе, — при этих словах он облегченно выдохнул, а я продолжила. — Но вот все остальное… Все остальное теперь мое, и если мне вздумается вас поцеловать, то вы не посмеете отказать, понятно? Покаетесь, помолитесь и будете дальше терпеть!

Кысей тяжело вздохнул и покачал головой, хрипло выдавив:

— Я не могу.

— Что опять вы не можете? — взвилась я.

— Я не могу отменить решение совета. Вы же наверняка уже заполучили материалы заседаний и должны знать, что… — он откашлялся. — Решение было принято единогласно, и для его отмены нужно согласие всех…

— Мне нужно продать клятую землю, — процедила я. — И мне плевать на вашу мышиную возню в совете.

— Я думал об этом. Можно заморозить строительные работы до тех пор, пока вы не продадите…

— Какой идиот ее купит?!? Не можете отменить, найдите покупателя! — я прищурилась, осененная внезапной идеей. — А ведь ваш приятель богат. Не глядя, купил у меня поместье. Хотя, кажется, богат не он, а его жена, верно? Но вы и с ней в приятельских отношениях. Вот и…

— Оставьте Софи в покое, прошу вас. Ей и так плохо, чтобы еще…

— Я намерена навестить ее. Сегодня же.

— Пожалуйста, не надо, — он смотрел мимо меня. — Ей правда нездоровится. Помните, я спрашивал о проклятии? Кажется, оно настигло ее, и теперь ей становится все хуже и хуже.

— Значит, я тем более навещу ее. Вместе с вами. А вы, если не найдете мне покупателя, будете расплачиваться собой, понятно? Думаю, это справедливо, верно? И сегодня же закроете дело с опиумом!

— Нет. Не лезьте. Я сам разберусь.

— Я вижу, как вы разбираетесь, — я взяла его за подбородок и задрала ему голову, кивая на красную полосу на горле. — Или вам нравится, когда вас душат?

Он тяжело сглотнул и убрал мою руку.

— Я не могу оставить дело. Даже если оно будет стоить мне жизни, это ничего не изменит.

— Ах вот как! Кажется, кто-то совсем недавно говорил, что самоубийство — это самый страшный грех? А теперь упорно пытается свести счеты с жизнью, прикрываясь красивыми словами?

— Госпожа Хризштайн, я благодарен за вашу помощь и за спасение моей жизни, но дальше я сам разберусь. Это не обсуждается.

Я оторопела от его наглой самоуверенности.

— Как? Как вы разберетесь?!? Вы вообще представляете, во что вляпались? Если вояг закажет ваше убийство в Гильдии убийц, то даже я…

— Не успеет, — отрезал красавчик.

— Если вас убьют, я останусь внакладе, знаете ли. А я этого не люблю!

— Не останетесь, уверяю вас. Мощь Святого Престола часто недооценивают. Мне нужна ваша помощь лишь в поимке колдуна, потому что с остальным я… — он запнулся.

Да и пес с ним, в конце концов, с воягом я разберусь и сама, а красавчик пусть и дальше воображает священную опиумную войну.

— Демон с вами! Надеюсь, хотя бы мое первое условие вы в состоянии выполнить? Или у вас опять есть возражения?

Он устало покачал головой, и я добавила:

— Вы немедленно приведете себя в порядок. Побреетесь и переоденетесь. В комнате Антона есть вещи. Рубашка будет мала в плечах, но потерпите. И снимите уже эту грязную тряпку.

Я сдернула с него мантию и застыла, глядя на лохмотья рубашки, едва прикрывающие страшные ожоги.

— Какого демона! Вы даже не потрудились обработать раны?

Кысей равнодушно кивнул и ответил:

— Успеется…

— Немедленно идите вниз. Тень вам поможет, — я помедлила и спросила едко. — Или может вы хотите, чтобы я сама помогла вам избавиться от рубашки и намазать ожоги…

— Нет, — торопливо ответил инквизитор, отшатываясь. — Не надо. Дети же могут остаться здесь?

— Почему вы не отправите их к своей подружке Софи? Почему обязательно надо…

— Потому что это далеко, в академическом жилье… — Кысей замялся, и я поняла, что он что-то недоговаривает. — В вашем доме они в безопасности хотя бы потому, что вы осведомлены об опасности…

— Если хоть кто-нибудь из них попадется мне на глаза или будет шуметь, вылетит отсюда… стрекозой. Пиона пусть поднимется ко мне, а Мартену скажите, чтобы приготовил завтрак. А после мы отправимся к госпоже Бурже.

Видя, что он собирается мне опять возразить, я упредила:

— Это не обсуждается, господин Тиффано!

— Пиона, скажешь хоть слово, я возьму вот эти ножницы, — я вытащила их из ящика и показала девушке. — И обстригу тебя наголо. Поняла? Это будет очень пикантно — лысая невеста…

Девушка недоверчиво покосилась на ножницы, но, слава Единому, решила не испытывать мое терпение. Она быстро и умело расчесала меня и помогла одеться, явно торопясь вернуться к сироткам. Увидев состояние моей ноги, Пиона испуганно ойкнула и подняла на меня глаза, но сдержалась и промолчала. При мысли о том, что мне придется терпеть в доме шумных и сопливых детей, я была готова на стенку лезть. Проклиная себя за собственную глупость, я пригрозила девушке:

— Пиона, чтобы ни один из этих оборванцев даже близко не подходил к моей комнате, поняла? На третьем этаже пустуют комнаты, вот туда их и поселишь.

— Госпожа! Там же совсем ничего нет, из окон дует, а…

— Я разрешила тебе открыть рот? — я ухватила ее за медную копну и притянула к себе, щелкнув перед ее носом ножницами. — За каждое слово твои волосы будут все короче и короче, пока…

Я отпустила девушку, потому что от острой боли в ноге потемнело в глазах.

— Пошла вон!

Переждав приступ, я спустилась вниз, стараясь вообще не наступать на больную ногу и опираясь на зонтик как на трость. В доме было тихо, лишь сверху все равно доносились лающие звуки кашля. Больная девчонка сведет меня с ума! Хоть домой не возвращайся. Мне надо было увидеть Дылду и узнать, где Макс, и почему он до сих пор не отчитался. В пекарне было пусто, покупателей не видно, только Мартен торопился на кухню.

— Мартен, — я заколебалась, раздумывая — злость на инквизитора и собственную глупую слабость еще не прошла и требовала выхода. — А подай к завтраку омлет с тем сыром, что я месяц назад заказала у монахов. С коричневой корочкой.

Парень недоуменно нахмурился и скривился:

— Он же воняет! Испорчен, должно быть. Его выкинуть надо…

— Мартен, ты просто не пробовал сыры с плесенью. В их вони есть что-то поистине очаровательное, а вкус — просто незабываемый, — ухмыльнулась я.

Конечно, это варварство — добавлять мягкий красный сыр в обычный омлет, его вкушают с изысканным вином и орехами, смакуя каждый кусочек и оттенок вкуса, но что не сделаешь ради подлости ближнему…

— Дылда, — позвала я, останавливаясь напротив скобяной лавки.

Он бесшумно возник рядом со мной, заставив вздрогнуть.

— Почему Макс до сих пор не отчитался?

— Он мертв, — невыразительно ответил головорез.

— Как? Отчего? — мысли смешались, неужели вояг? или колдун? или?..

— Я нашел его в переулке, за два квартала от приюта. Макс… он сгорел.

— Значит, все-таки колдун… — пробормотала я. — Ты сказал, он прогнал бродяжку? Как тот выглядел? Или их было несколько?

— Да один он был, малец, в саду возле флигеля. Макс его шуганул, а тот деру дал. Только потом вернулся, и Макс за ним погнался. Этот вышкребок, простите, госпожа, бродяжка этот — быстрый, как заяц. Он ошивался в саду, наверное, яблоки воровал, глаза мозолил, ровно издевался. Макс разозлился и погнался… А потом… потом молнии стали бить, посреди ясного неба…

Опять бродяжка, как и на складе. Совпадение?

— Вспомни, как он выглядел. Мальчишка или девчонка? Сколько лет?

Дылда нахмурился, вспоминая.

— Да не разглядел я толком, худой, маленький, но пацан, точно.

— Ясно. Отправляйся к Отшельнику. Передай ему, чтобы начал поиски воспитанника профессора Камилли, он поймет, о ком речь. И к Луке надо приставить соглядатая. Передашь дословно, запомнил? А тебе пусть пришлет замену. Пока инквизитор в моем доме, не думаю, что с ним что-нибудь случится. Твои сменщики пусть отправляются сразу в дом господина Бурже. Это на побережье, в Академии. Инквизитор будет там.

За столом все подавленно молчали, что меня более чем устраивало. Я пыталась разобраться в появившихся фактах, раздумывая, что под описание подходили Лука, загадочный Алекс и даже Софи, несмотря на уверения, что бродяжкой был мальчишка. С другой стороны, представить, что кто-нибудь назовет бродяжкой мощного Фарида или достопочтимого профессора, было решительно выше моих сил. Еще под вопросом оставался господин Брандт.

Смущенный Мартен подал омлет, украшенный зеленью, но воняющий так, что все за столом удивленно переглядывались. Дедушка Иволги жизнерадостно отрезал себе кусок, но потом смущенно крякнул и отодвинул тарелку.

— Какой острый запах, — пробормотал инквизитор, морщась на омлет.

— Приправлен знаменитым сыром "Пот Единого" из монастыря святого Тимофея. Если вам это о чем-то говорит… — я подала пример, спокойно прожевав кусочек и добавив. — Я признаться не ожидала, что он настолько хорош, такой пикантный, я бы сказала, сладко-порочный вкус…

— Да, я слышал о нем… Впрочем, я слишком голоден, чтобы оценить его в полной мере, — красавчик отрезал большой кусок и подцепил его, но тут Пиона побледнела как смерть и перехватила его руку.

— Постойте, господин инквизитор, — она опасливо покосилась в мою сторону и принюхалась к омлету. — Вам нельзя это есть…

— Почему? — недоуменно нахмурился Кысей. Я хитро подмигнула Пионе, и ее ореховые глаза потемнели от ужаса, она инстинктивно провела рукой по волосам.

— Потому что! — она заколебалась, потом наклонилась и зашептала что-то инквизитору на ухо, отчаянно краснея. Кысей перевел на меня испытующий взгляд, потом неуверенно покачал головой.

— Пиона, я думаю, что твоя госпожа просто пошутила…

— Отнюдь, — ответила я, глядя ему в глаза и подвигая тарелку ближе. — Вы кушайте, кушайте.

Он еще раз принюхался к омлету у себя на вилке, моргнул от острого удушающего запаха, потом все-таки решился:

— Не думаю, что вы, госпожа Хризштайн, посмеете, — и отправил омлет в рот.

Жаль, но забава не удалась. Впрочем, как и завтрак. Потому что спустя пару минут раздался шум, и в столовую ворвались несколько головорезов, за ними степенно вошел господин Улицкий собственной персоной.

— Что происходит? — инквизитор начал подниматься со стула, но был усажен обратно одним из наемников. Пиона застыла, в ужасе вцепившись в руку Мартена. Я мысленно выругалась, что не вовремя отпустила Дылду.

— Вот мы снова и встретились, госпожа Хризштайн, — приторно-сладко улыбнулся мне Улицкий, нагло усаживаясь за стол. — Только теперь вам от моего предложения уже не отказаться.

— Неужели? — процедила я, прикидывая расклад сил. Из-за раненной ноги я в лучшем случае успею метнуть нож в одного из головорезов, лезть же в драку с остальными тремя довольно глупо. Допустим, инквизитор сцепится еще с двумя. Мартен хорошо, если сможет защитить Пиону, боец из него никакой. А дедушка Иволги и Тень в этой ситуации — всего лишь помеха…

— Конечно, — продолжил Улицкий. — Я ведь сделаю вам очень выгодное предложение. Жизнь вашего брата в обмен на эту девку…

Я похолодела от ужаса, потому что вошел пятый наемник, таща за собой Антона. К горлу мальчика был приставлен нож, и намерения непрошенных гостей были однозначными. Инквизитор кинул на меня вопросительный взгляд, потянув руку к клинку, но я отрицательно покачала головой. Мысли смешались, я пыталась придумать хоть что-нибудь, но липкий страх потерять брата меня полностью парализовал.

— Документы я приготовил, — Улицкий гадливо подмигнул Пионе и подвинул мне бумаги. — Подпишите вот здесь и здесь.

— Вы же понимаете, что… что вам не уйти? Что если с головы Антона упадет хотя бы волос, я сотру вас в порошок…

— Не надо мне угрожать, госпожа Хризштайн. Вы не в том положении. Теперь сила на моей стороне. А ваш брат мне не нужен, как и неприятности. Я разузнал тут немного… У вас имеется определенная репутация. Например, про вас говорят, что вы всегда держите слово.

Я сжала в руке нож, прикидывая, успею ли убить наемника прежде, чем он полоснет Антона по горлу. Кысей накрыл мою руку ладонью и крепко сжал, заставив отпустить нож.

— Так что вы дадите мне обещание не пытаться вернуть свою рабыню, а я отпущу вашего брата. Прямо здесь. И мы мирно разойдемся. А если нет, если попытаетесь нарушить слово, то я позаботился, об этой сделке уже известно. И если со мной что-нибудь случится, то ваша репутация сильно пострадает. С вами больше никто не захочет иметь дело… Уверяю, для вас эта девка все равно бесполезна. Наследства ее матушки вам не видать, там слишком мудреные условия его получения. Хитрая сука оказалась…

— Госпожа, пожалуйста… — всхлипнула Пиона, которую один из головорезов уже схватил за плечи и теперь пытался оторвать от Мартена.

Я прикрыла глаза на мгновение, отчаянно пытаясь придумать хоть что-нибудь, но… Раздался шум, один из головорезов ударил Мартена, что пытался защитить Пиону. Парень упал на пол, харкая кровью.

— П-п-пустите ее!

Все бесполезно, риск слишком велик. Я подвинула к себе бумаги, не сводя глаз с Антона. Как же он похож на сестру…

— Вот, — Улицкий подвинул мне перо и чернильницу. — Подпись и ваше слово. И мы уйдем.

— Не подписывайте, — произнес инквизитор странно спокойным тоном. — Ваша подпись под документом все равно недействительна, поскольку получена угрозами… Она не имеет законной силы. Я засвидетельствую, что…

— Заткнись! — один из головорезов замахнулся и ударил Кысея, разбив ему губу, но инквизитор лишь вытер кровь и холодно сообщил:

— Вы только что ударили представителя Святой Инквизиции. Смеете угрожать мне? Знаете, что за это полагается?

Головорез заколебался и взглянул на хозяина.

— Оставь его, — приказал Улицкий, поморщившись. — Святой отец, не лезьте, решать все равно не вам. Я жду, госпожа Хризштайн.

Я взяла перо и быстрым росчерком поставила свою подпись, подвинув бумаги мерзавцу напротив.

— Отпустите Антона. Немедленно.

Рыдающую Пиону выдернули двое наемников, но Улицкий не пошевелился.

— Я жду ваших обещаний, госпожа Хризштайн. Вы даете слово не преследовать меня и не пытаться вернуть свою рабыню.

Я отодвинула нож и расслабила руки, положив их ладонями вниз на стол.

— Я обещаю. Обещаю не преследовать вас, господин Улицкий. Обещаю не пытаться вернуть Пиону.

— Вот и отлично, — кивнул негодяй, обводя торжествующим взглядом присутствующих. — Отпустите его.

Головорез нехотя убрал нож от горла Антона и толкнул мальчишку ко мне. Я на негнущихся ногах подошла к брату и помогла ему встать, все еще не веря в происходящий наяву кошмар, полностью лишенная какой-либо возможности что-то предпринять, пока Антон не будет в полной безопасности… Кысей угрожающе поднялся, но Улицкий лишь спокойно спрятал бумаги и нагло заявил:

— Не стоит, господин инквизитор. Мы уже уходим. Не надо лишний раз проливать кровь.

Я прижала к себе брата, но Антон возмущенно пробормотал:

— Хриз, нельзя же так просто это оставить! Нельзя отдавать им Пиону… — и попытался вырваться, но я вцепилась в него клещом.

— Счастливо оставаться! — Улицкий шутливо поклонился нам и кивнул головорезам. — Пойдемте!

Но Кысей упрямо перегородил им путь, и я мысленно застонала от того, что может еще произойти.

— Господин Улицкий, вы совершили преступление против веры, поэтому… — не обращая внимания на широкую ухмылку на его лице, Кысей продолжил. — Поэтому вы арестованы. Вы и ваши подельники. За нападение на священнослужителя, угрозы и препятствие дознанию…

— Вы собираетесь в одиночку нас арестовать? — захохотал Улицкий. — Прочь с дороги!

Но Кысей вдруг сунул два пальца в рот и громко свистнул. В комнате мгновенно стало тесно — в нее ворвались монахи.

— Арестуйте их, — приказал инквизитор.

Мне впервые в жизни довелось увидеть, как дерутся братья боевого тимофеевского ордена. Монахи двигались удивительно быстро, смазанными силуэтами. Казалось, им совсем не мешали нелепые рясы, а длинные посохи превратились в грозное оружие. Я лишь успела заметить короткий выпад в солнечное сплетение, от которого один из головорезов упал, как подкошенный. Через полминуты все было закончено, лишь сломанный об голову Улицкого стул и разбитая ваза свидетельствовали о недавней стычке. Бандиты были обездвижены и прижаты к земле, а я только сейчас сообразила, что братьев всего трое. Похоже, мощь Святого Престола действительно несколько недооценивают…

— Вы не имеете права! Я ничего не совершил!

Инквизитор присел на корточки рядом с вопящим на полу Улицким, полез к нему за пазуху и вытащил бумаги.

— Вы дали слово! — заорал Улицкий.

— Это госпожа Хризштайн дала слово, а я вам ничего не обещал, — брезгливо процедил Кысей, прочитал документ и разорвал его на мелкие кусочки. — Впрочем, ее подпись все равно недействительна, как я и сказал. Отправьте их в каменный мешок до предъявления обвинений. Когда закончу дела по текущему дознанию, то займусь ими.

Старший из тройки братьев почтительно склонил голову, махнул рукой остальным, они сгребли головорезов и потащили их прочь.

Всхлипывающая Пиона вытирала лицо Мартену, Тень бросилась наверх, к детям. Дедушка Иволги недоуменно смотрел на происходящее, потом спросил:

— Почему он назвал мою невестку рабыней?

Повисла гробовая тишина, даже Пиона перестала всхлипывать.

— Потому что госпожа Хризштайн до сих пор играет в куклы, — резко ответил инквизитор. — Живые куклы. Меня больше интересует, о каком наследстве шла речь? Что вы еще задумали? Неужели ваша жадность не знает никаких пределов?

— А меня интересует, откуда здесь взялись монахи! — огрызнулась я.

— Покушение на инквизитора — достаточный повод, чтобы запросить поддержку боевого ордена. Жаль, что они прибыли только под утро. Их помощь на пожаре… — он запнулся и тяжело сглотнул. — Или вы думали, я буду сидеть сложа руки и ждать? Можете отозвать своих громил, госпожа Хризштайн, у меня есть охрана получше. Так что вы опять задумали с наследством?

— Ничего с ним не получится, — вдруг ответил Антон, устало опускаясь на стул. — Я слышал, как отчим Пионы говорил про условия…

— Помолчи, Антон! — прикрикнула я на брата. — Пошли в кабинет, там и поговорим. А вас, господин инквизитор, мои дела никоим образом не касаются!

— Уже коснулись, — устало поморщился инквизитор. — Вы постоянно втягиваете в них окружающих, отравляя их жизни. Но с вами действительно бесполезно говорить. Если собираетесь навестить госпожу Бурже вместе со мной, то поторопитесь. У меня еще есть дела. У вас полчаса, больше я ждать не буду.

Я задохнулась от возмущения — какого демона он смеет мне приказывать в моем доме да еще в таком тоне! Но я не успела ничего сказать, потому что Кысей развернулся и вышел из столовой.

Антон выглядел подавленным и усталым, на его щеке красовался кровоподтек, на руках были следы веревки. Я усадила его в кресло, сама села за стол и прикрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями.

— Прости меня, Антон, — глухо сказала я. — Мне надо было предвидеть, что этот мерзавец так просто не успокоится…

— Но все же обошлось, это я сглупил, когда возвращался домой, — попытался успокоить меня брат.

— А если бы не обошлось? Антон! Ты хоть представляешь, как я… как я испугалась за тебя? Если с тобой что-нибудь случится, то…

Я встала, подошла к нему и без сил опустилась у его ног, прижавшись лбом к его коленям.

— Я сотворила столько зла, что наверное заслужила самую страшную кару Единого… И когда-нибудь я за все заплачу, потому что платить приходится всегда. Но только не твоей жизнью, ясно? Запомни раз и навсегда, Антон. Если с тобой что-нибудь случится, я этого не вынесу и… натворю очень много бед, превратившись в колдунью… Ты — единственный, кто удерживает меня от забытья в безумии…

— Хриз! — Антон затряс меня за плечо. — Ну не дури. Вставай уже.

— Так что ты должен беречь себя. Поэтому, пока я не закончу дела, ты будешь сидеть дома, — я подняла голову и посмотрела в его испуганные синие глаза. — А как закончу, женю тебя. Еще не решила на ком, но женю. Чтобы быть уверенной, что ты…

— Хриз, почему ты никогда не слушаешь меня? Почему думаешь, что имеешь право решать за других? Я не хочу жениться. Жениться надо по любви, а не…

Я помолчала, прогоняя страшные мысли, потом вернулась за стол и ответила брату:

— Жениться надо по расчету. А по любви женятся лишь молодые идиоты. Да и нет ее, любви. Так что не выдумывай. Но я разрешу тебе самому выбрать…

— Не могут столько людей ошибаться, есть любовь, — упрямо возразил мальчишка.

— Неужели? И как там поживают наши настоящие влюбленные?

Антон скривился и посмотрел на меня с упреком.

— Зачем ты разрушаешь их любовь? Они так любили друг друга, а теперь лишь ссорятся и…

— Что же это за любовь, если ее так легко разрушить? И чем же я ее разрушаю? Я дала им убежище от внешнего мира в поместье, пока идет переделка. Они живут там, представляясь братом и сестрой, в ожидании, что я уговорю родителей на их свадьбу… — я зло расхохоталась. — Только своих денег у них нет, они вынуждены зарабатывать себе на жизнь тяжелым физическим трудом. Приставленный к каждому из них духовник следит, чтобы не случилось блуда, а то родители меня не поймут… Никому из местных нет до них никакого дела, они предоставлены сами себе. И скоро они поймут, что их любовь — лишь выдуманный красивый образ. Чем больше их пытались развести родители и завистники, тем сильнее они цеплялись за эту иллюзию, не замечая, что избранник — просто человек, со множеством недостатков и дурных привычек… А теперь между ними никого нет, есть лишь изнуряющие серые будни, что обнажают все их слабости. Их любовь съедает саму себя!

— Ты жестока, Хриз… Мне даже страшно подумать, что ты сделаешь с Пионой, когда узнаешь… — Антон досадливо прикусил язык.

— Так-так-так, — протянула я. — Рассказывай, что слышал. Все равно ведь узнаю. Что за хитрые условия в завещании ее матушки? Да говори уже!

— Я не все понял. Улицкий очень ругал покойницу, она заложила все имущество и перевела в драгоценные камни. И завещала их дочери, но с условием, что та получит их при замужестве.

— Не вижу ничего мудреного.

— Только замуж надо выйти за богатого или знатного.

— Хм… Насколько богатого? И насколько знатного? Обожди, богатый и знатный? Или достаточно выполнения одного из условий?

— Я не понял, Хриз. В любом случае Мартен не подходит… Прошу тебя, откажись от своей затеи. Нельзя заполучить все богатства. Пиона и Мартен любят друг друга, не разрушай их счастье. Прошу тебя.

— Посмотрим… — уклончиво ответила я, раздумывая. — Пока я не буду знать точно все условия…

— Господи, Хриз! Они ведь оба живут с нами под одной крышей, стали почти семьей. Ты же не разлучишь их? Обещай!

— Я обещаю что-нибудь придумать…

Антон с шумом отодвинул кресло, вставая, и покачал головой.

— Как же я не люблю, когда ты так нагло врешь…

Я промолчала, уже поглощенная мыслями о предстоящих делах. Отшельник обещал сведения о завещании матери Пионы через неделю, вернее, уже через пару дней. Значит, подождем. Брат задержался возле двери и сказал:

— И не забудь поблагодарить инквизитора.

— За что? — я подняла голову и недоуменно уставилась на мальчишку.

— Он оказал тебе услугу с Улицким, а ведь мог и не вмешиваться, — терпеливо пояснил Антон.

— Господин инквизитор вмешался бы и так, он же вечно ищет неприятности на свою задницу!..

— Хриз, у нормальных людей за это благодарят. От тебя же не убудет, верно? Не заедайся хотя бы с ним. И не заставляй его ждать, — Антон помялся и жалобно добавил. — И меня не заставляй краснеть за тебя…

Я лишь фыркнула в ответ, подумав, что обязательно поблагодарю красавчика, только совсем не так, как это делают нормальные люди, к которым я все равно не отношусь.

Тень понуро плелась за мной, недовольная, что ее отрывают от бедных сироток. Я же с ужасом думала, как мне выдержать целый день на ногах, пусть в мягких туфлях без каблуков, но… Ведь еще непременно надо было заехать к профессору, тем более, что повод я обеспечила — напомнить ему про обещанный рецепт соуса, который мне сто лет не сдался. И к госпоже Грано надо было заглянуть. Инквизитор нетерпеливо расхаживал возле экипажа. Он прищурился, глядя, как я тяжело опираюсь на зонтик, покачал головой, распахнул передо мной дверь и не удержался:

— Мне кажется, или вы стали еще больше хромать?

— Вашими стараниями… — огрызнулась я, отказываясь от предложенной руки и усаживаясь в экипаж.

Инквизитор недоуменно нахмурился и молча уселся напротив. Похоже, он даже не помнит, как толкнул меня.

— Антон просил вас поблагодарить, — сказала я, когда экипаж тронулся. — А я вот даже и не знаю, как выразить свою благодарность…

— Простого спасибо будет достаточно.

— Думаете? Даже не знаю… Хотя нет, знаю, — насмешливо сказала я, пересаживаясь к нему ближе, и проводя рукой по его щеке. — Я думаю, что всю степень моей благодарности может выразить только поцелуй…

— Прекратите! — инквизитор попытался отстраниться, но я придвинулась еще ближе.

— Вы забыли о нашем уговоре, господин инквизитор? — прошептала я ему на ухо, играя с выбившейся прядью его волос и любуясь легким румянцем на щеке. — Вы не можете мне отказать…

— Кхм, — смущенно кашлянула Тень, не знающая, куда деть глаза.

— Ладно, — недовольно поморщилась я. — Пощадим чувства Тени и ограничимся поцелуем в щеку.

И прежде чем он успел опомниться, я прильнула к его щеке в откровенном поцелуе, пустив в ход язык. Кысей отшатнулся от меня, словно от прокаженной, оказавшись опять напротив. Его лицо уже пылало от стыда и гнева, взгляд был устремлен в окно, кулаки сжаты, дыхание сбилось, но он молчал. И все-таки в буйстве его эмоций, обрушившихся на меня, я определенно уловила легкий оттенок тщательно подавляемой страсти. Я улыбнулась и откинулась на сиденье экипажа.

— Ну что, господин инквизитор, рассказывайте.

Он оторвал напряженный взгляд от скучного осеннего пейзажа за окном и перевел его на меня.

— Что рассказывать?

— Что там с проклятием? Я же должна знать, с чем придется иметь дело.

Кысей прикрыл потемневшие до бархатно-чайного оттенка глаза, потом ответил:

— Я не думаю, что семейное проклятие Софи может иметь какое-то отношение…

— Позвольте мне решать. Выкладывайте все.

— Прадеда Софи обвинили в колдовстве и сожгли. Перед казнью он успел проклясть своих потомков, потому что на него донес собственный сын. Эмиль и Софи приехали сюда, когда столичные лекари так и не смогли поставить ей диагноз. Софи все хуже и хуже, она… сильно сдала… Я едва узнал ее, когда увидел…

— И какие же у нее симптомы?

— Ей отказывают руки и ноги. Софи — талантливый ювелир, а теперь не в состоянии заниматься любимым делом. Ее талант был сродни чуду, она могла из самого неприглядного камня сотворить маленькую сказку… Однажды… — он запнулся, вспоминая. — Однажды она из кварца сделала гемму с изображением заступницы Милагрос, что вызвала восхищение самого Папы… Это ее призвание, и я не представляю, каково ей сейчас… Софи очень подавлена, тем более, что теперь без самостоятельной помощи не может даже сама одеться и… — он горестно замолчал.

— Ваша подружка — единственная, кто был на месте преступления, когда убили профессора Грано.

— Софи здесь ни при чем! Я спрашивал ее, — Кысей вдруг запнулся и в сердцах стукнул кулаком по сиденью рядом с собой. — Господи, я же из-за вас уже начал подозревать собственных друзей!

— Тень, дай рисунок господину инквизитору, — попросила я служанку. — Смотрите, правда, у нее настоящий талант рисовать мои кошмары? Впрочем, не только мои…

Кысей застыл, рассматривая чудовищного пса, потом растерянно перевел на меня взгляд и спросил:

— Эту собаку вы видели в Академии?

— Ее видела не только я. Ее видел еще и профессор Грано, в чем я полностью уверена. Я только не понимаю, как она связана с пожарами.

— Два разных колдуна? Не слишком ли это странно?

Я задумалась, глядя на алеющую метку на щеке красавчика, стоит ли ему сообщать все сведения. Ведь совершенно очевидно, что он все равно не будет меня слушать, а значит, может натворить бед.

— Теоретически можно предположить, что это все проклятие, которое по-разному проявляется в зависимости от окружения. Как именно звучало проклятие?

Кысей замялся.

— Я не знаю. Я не спрашивал. А как оно должно звучать?

— Господи! Вы не потрудились даже узнать подробности?

— Послушайте, Софи все равно никак не могла быть вчера ночью в приюте. Она без посторонней помощи с трудом может ходить.

— Вы так защищаете свою подружку, — процедила я, — что даже не подумали…

— Прекратите, — оборвал меня инквизитор. — Софи мне не подружка.

— А кто же?

— Она — жена моего друга. С ней и Эмилем я учился в Академии. Они оба — мои друзья. Я не позволю вам…

— Что не позволите?

— Из-за нелепой ревности огульно обвинять Софи!

— Вы… — я подавилась собственной слюной от злости. — Вы заговариваетесь! Кто вы такой, чтобы вас ревновать! Не более чем смазливый зазнайка…

— А что же вас так возмутило, если это неправда? — перебил меня Кысей.

— Я возмущаюсь только вашей непроходимой глупостью! — рявкнула я, потом глубоко вдохнула и поманила его к себе пальцем. — Сюда.

Он заколебался, и я нетерпеливо добавила:

— Наклонитесь ко мне.

И когда он все-таки послушался, я вцепилась в воротник его рубашки и с силой притянула к себе.

— У меня нет причин ревновать вас, господин инквизитор, — выдохнула я ему в лицо. — Хотя бы потому, что теперь могу сделать с вами все, что пожелаю, и вы… Вы связаны уговором, помните? Поэтому покорно стерпите…

Кысей вырвался из моей хватки, желваки заходили под красиво очерченными скулами, он злился, а я довольно усмехнулась.

— Кстати, а что вы будете делать, если вдруг Софи окажется той самой колдуньей, что… — я прикусила язык, сообразив, что не следует его провоцировать еще больше и напоминать про погибших детей. Меньше всего мне хотелось снова увидеть пугающую пустоту в его глазах. — Колдуньей, которую мы ищем.

Он не ответил, демонстративно отвернувшись от меня и уставившись в окно. Повисло гнетущее молчание, которое вкупе с мерным покачиванием экипажа подействовало на меня — я прикрыла глаза, прислонилась виском к мягкому кожаному сиденью и скользнула в зыбкую дрему. Однако, когда инквизитор неосторожно пошевелился и шепотом заговорил с Тенью, я вынырнула из сонного забытья.

— Тень, что с ее ногой? Почему она стала хромать еще больше?

— Не знаю, — шепотом ответила Тень. — Я вчера помогла госпоже обработать укусы, а сегодня даже не знаю… В этом ужасе…

Инквизитор вздохнул тяжело, потом потянулся, а в следующее мгновение я почувствовала, как подол моего платья аккуратно приподняли.

— Уберите руки, — сквозь зубы процедила я, неохотно открывая глаза.

Только Кысей выругался и отдернул подол еще выше.

— Какого демона! У вас же… — он схватил меня за лодыжку и принялся ощупывать. — У вас же вывих!

Я попыталась освободить ногу, и неловкое движение вызвало сильную боль. Я зашипела от злости.

— Отпустите и соблюдайте правила приличия, святоша!

— Объясните, как вы умудрились вывихнуть лодыжку? Когда вообще?

— Кто бы говорил! Не надо было толкать меня. Но вы же так спешили броситься в огонь!

Он ошеломленно разжал руки, и я едва сдержалась, чтобы не пнуть его по колену ногой.

— Я… не помню… Но если… Тогда я прошу прощения… Мне правда жаль…

— А я вас не прощаю! И поверьте, заставлю вас пожалеть в полной мере.

Он пропустил мои слова между ушей.

— Вы хоть понимаете, что с вывихом вам надо лежать, а не бегать по…

— Вот именно, господин инквизитор. Давайте прямо сейчас остановим экипаж, и я поеду домой, лягу и буду валяться в постели, в потолок плевать. Эй, извозчик!

— По крайней мере, вам надо показаться лекарю, чтобы он вправил сустав. Как можно быстрее. Иначе могут возникнуть серьезные осложнения.

— А вы сами, что, боитесь вправить?

Кысей покачал головой.

— Я не рискну, можно навредить еще больше.

Экипаж остановился напротив уже знакомого однотипного академического домика, только он был более ухожен, по крайней мере, подстриженная изгородь и поздние хризантемы на клумбе выгодно отличали его от жилья профессора Камилли.

— Обопритесь, госпожа Хризштайн.

Я грубо оттолкнула предложенную руку и, опираясь на зонтик, похромала к крыльцу. Присутствие Кысея уже раздражало, зря я потащила его с собой. В мои намерения входило вытрясти душу из несчастной малышки Софи, а этот защитник лишь будет путаться под ногами.

На требовательный стук дверного молотка открыли незамедлительно. На пороге возникла экономка, маленькая дородная женщина в скромном платье:

— Профессор Гиршем, мы вас ждали только к обеду…

Экономка осеклась, увидев перед собой незнакомку.

— Увы, я не профессор Гиршем, — сказала я. — Госпожа Бурже дома?

— Добрый день, Эжени, — влез инквизитор. — Мы к Софи. Надеюсь, она сможет нас принять.

Женщина растерянно перевела на него взгляд, кивнула и посторонилась, пропуская в дом.

Нас провели в гостиную, где хозяйка дома сидела с карандашом и листом бумаги в кресле.

— Госпожа Софи, к вам господин Тиффано и…

— Госпожа Хризштайн, — помогла я экономке.

Софи привстала, выронила карандаш и недоуменно уставилась на инквизитора.

— Кысей? Что у тебя на щеке?.. Помада?..

А я застыла, разглядывая эту маленькую серую мышь. Девушка выглядела еще хуже, чем при нашей первой встрече. Дорогое платье, обвисшее на болезненно худом теле, тусклые волосы, нездоровый серо-желтый оттенок кожи и тоскливое отчаяние в огромных глазах. Пожалуй, единственное красивое, что в ней было, это глаза. Мерцающий оттенок голубого топаза, что таил в себе пленительно-хрупкую прелесть. Я заблудилась в отражении ее глаз, видя иной образ. Он был слегка блекнущим по краям, но отвратительно насыщенным в середине. Мне виделось спокойное лицо покойницы, уснувшей навеки, что тут же сменилось обтянутым кожей черепом, потом перетекло в тронутый гнилью разложения оскал, а потом лишь зияющие пустые глазницы… Больше не было драгоценной голубизны… Она умрет… Она уже умирает. Я так ясно это осознала, что выругалась, глядя в ошеломленные голубые глаза, и потянулась дотронуться до ее лица, с ужасом ожидая холодного мертвого прикосновения. Реальность и безумие смешались, я перестала их различать…

Иногда я видела другую реальность, реальность прошлого или будущего. Хотя реальность ли? Словно насмешка Единого, словно обидный щелчок по носу, каким он устанавливал собственные, неподвластные человеческой воле правила, играя с жизнями и лишь изредка показывая итог этой игры. Чем плотнее был образ иной реальности, тем осязаемей она была, тем неотвратимей. И сейчас я отчаянно цеплялась за тепло кожи, тепло еще живого человека, пытаясь избавиться от жуткого могильного холода…

Глава 6. Инквизитор Тиффано

— Кысей? Что у тебя на щеке?.. Помада?..

Демон! Я смутился и полез за платком, но в этот момент Лидия вдруг побледнела, выругалась, шагнула к оторопевшей Софи и провела рукой по ее щеке. Что она вообще творит? Софи отшатнулась, но Лидия схватила ее за шею и притянула к себе. У меня мелькнула идиотская мысль, что она собирается ее насильно поцеловать.

— Что вы делаете? — пролепетала Софи, не устояв на ногах и вцепившись в Лидию.

Лидия, что была выше Софи на целую голову, обняла ее, уткнулась носом в макушку и застыла.

— Прекратите! — я бросился разнимать девушек, только Лидия сама отстранилась, удерживая Софи за плечи и разглядывая со странным выражением лица. — Госпожа Хризштайн, немедленно отпустите Софи!

— Кысей, что она делает? — всхлипнула девушка и без сил опустилась в кресло. — Я не понимаю…

— Я здесь по просьбе господина Тиффано, — вдруг произнесла Лидия. — Он рассказал о вашем проклятии.

— Как ты мог!.. — Софи посмотрела на меня с невыразимым укором.

Пока я подбирал слова, чтобы ответить, Лидия опять заговорила:

— На самом деле, вам очень повезло, госпожа Бурже. Потому что я единственная в этом городе, кто действительно может вам помочь. Видите ли, я опытный специалист по… снятию проклятий.

С этими словами Лидия, как ни в чем не бывало, прошла к креслу и уселась в него.

— Это правда, Кысей?

Я стиснул зубы, отчаянно борясь с желанием взять Лидию за шкирку и выволочь отсюда, добавив хорошего пинка под зад за ее выходку. Но при этом я прекрасно понимал, что только Лидия со своим безумием, наполовину обратившимся в колдовство, способна почуять чужое проклятие. Я сам хотел, чтобы она взглянула на Софи и определила, что с ней. Зная ее паскудный характер, я не стал просить в открытую и намеренно спровоцировал ее, постоянно упоминая проклятие Софи и умоляя оставить в покое. Как и ожидал, Лидия тут же вознамерилась навестить девушку, вот только ее почти нескрываемая враждебность, да что там, откровенная ревнивая злость к Софи пугали меня. А сейчас она повела себя и вовсе необъяснимо. Я ожидал, что Лидия начнет запугивать Софи, спрашивать и говорить гадости, обвинять и порочить, но предлагать помощь…

— Госпожа Хризштайн весьма осведомлена во всем, что касается…мм… колдовства. Так что думаю…

— Мне надо вас осмотреть, — уверенно заявила Лидия. — Наедине.

— Госпожу Бурже уже осматривала местный лекарь, профессор Гиршем. Она выписала назначение и должна сегодня придти проверить… — Эжени смотрела на Лидию с откровенной неприязнью.

— Замечательно, только насколько я поняла, даже столичные лекари оказались бессильны, — улыбнулась Лидия, не сводя пристального взгляда с Софи. — Видите ли, госпожа Бурже, ваше проклятие смертельно. Но я не настаиваю.

Лидия встала и добавила.

— Тем более, что уже наверное и поздно.

Я похолодел от ее слов, вдруг осознав, что она что-то увидела, увидела в Софи, увидела ее проклятие или что иное? Но чем вызвана ее выходка? Я вспомнил слова Лидии про осознание ею реальности — неужели она засомневалась в реальности Софи? Бред, безумный бред!

— Кысей, я… Скажи мне, ты правда думаешь, что она может мне помочь? — в глазах Софи стояла такая тоска, что мне сделалось плохо. — Я не верю в проклятие!..

— Софи, — торопливо заговорил я, решившись. — Я уверен, ты должна попытаться. Пожалуйста.

Лидия стояла посреди гостиной, опираясь на зонтик, и не отводила жадных глаз от Софи. Как будто она нашла себе новую игрушку, начисто забыв о моем существовании.

— Госпожа Хризштайн? — жалобно спросила Софи. — Вы действительно можете помочь?

— Нет, — равнодушно ответила Лидия. — Не уверена. Смогу сказать точнее после осмотра. Если сочту возможным помочь, тогда и поговорим о цене.

— Что? — вырвалось у меня. — Какой еще цене? Вы же обещали…

— После, — отрезала Лидия. — Пройдемте в вашу комнату, госпожа Бурже.

Она подошла к Софи, бесцеремонно подхватила ее под локоть и подтолкнула к выходу.

— Я с вами, — мне стало неуютно от одной лишь мысли, что Софи останется наедине с этой безумицей.

— Нет. Подождите здесь, вместе с Тенью.

— Госпожа Хризштайн, — твердо ответил я. — Ваша эксцентричность может испугать неподготовленного человека. Поэтому я буду присутствовать. Во избежание недоразумений.

Лидия равнодушно пожала плечами, а Тень покорно застыла в неудобном кресле.

В комнате Софи я улучил момент и отвел Лидию в сторону. Мне нужно было услышать правду.

— Что вы увидели? Что?

— Вам не понравится… — медленно проговорила она.

— Я все равно хочу знать. Пожалуйста.

Лидия смотрела мимо меня, на Софи, и молчала. Я не выдержал и встряхнул ее за плечи.

— Вы слышите? Что вы увидели?

Она попыталась освободиться, но я придвинулся еще ближе и перешел на шепот, чтобы не услышала Софи.

— Не мучайте меня. Потом будете отыгрываться, но не сейчас, прошу вас. Мне нужно знать. Софи… Софи — колдунья?.. — от волнения у меня сел голос.

Лидия провела ладонью по моей щеке, и мне стоило огромного труда не отшатнуться от ее ледяного прикосновения. Я очень остро осознал, что в ее движении нет подтекста страсти, она словно сравнивала меня, сличала с неким образом, проверяла мое присутствие.

— Софи — колдунья? — повторил я вопрос.

Она привстала на цыпочки и шепнула мне на ухо:

— Нет.

Стоило мне выдохнуть с облегчением, как Лидия добавила:

— Но лучше бы была.

Я застыл возле окна, пытаясь собраться с мыслями. Лидия хищной птицей кружила вокруг усаженной на стул Софи, которая вцепилась в его край и сидела неестественно ровно.

— Как именно был проклят ваш род?

— Не знаю… Просто проклятие, я не знаю.

— Проклятие бывает разным. Можно пожелать, чтоб отсохли руки-ноги, — Лидия сделала многозначительную паузу, положив руки на плечи Софи. — Чтоб глаза повылазили, чтоб света белого не видел, чтоб пусто было, чтоб кровью умылся, чтоб покоя не знал… Как именно вас прокляли?

— Прадед просто… просто сказал перед смертью, что проклинает сына и его потомков… Без таких подробностей, — Софи поежилась, когда Лидия взяла ее ладони в свои.

— Вот как… Когда вам в первый раз стало плохо?

— Руки стали слабеть, камень при огранке испортила. Что вы делаете? У вас руки холодные.

Лидия проигнорировала ее вопрос, отведя волосы Софи, осматривая и ощупывая ее шею.

Господи! Она ведь ведет себя так, словно перед ней мертвое тело в леднике!

— Потерпите. Что дальше? Какие еще симптомы?

— Руки стали плохо слушаться, потом ноги. Ходить стало тяжело без помощи… Ой!

Лидия вытащила шпильку и воткнула Софи в руку выше локтя. Тонкая струйка крови на темной ткани платья была почти незаметна.

— Не надо, госпожа Хризштайн, — устало попросила Софи. — Лекари говорят, что чувствительность конечностей не нарушена. Я чувствую боль, но не чувствую… почти не чувствую рук… их движения…

— Вот как… — Лидия склонилась перед лицом девушки, заглянула в глаза, провела пальцами по губам, потом запустила руки в волосы Софи. Странно, но ее движения были плавными, почти нежными, словно она ласкала ее, и я смущенно отвел глаза.

— Волосы не выпадают?

— Нет.

— Аппетита нет? Понос, рвота? Одышка?

— У меня были недавно колики, но я не думаю, что… Удушье ночью иногда бывает, я…

— Вам придется раздеться.

— Что?

— Госпожа Хризштайн, — вступился я. — Вы не лекарь, чтобы…

— Я лучше лекаря, — оборвала меня Лидия. — Госпожа Бурже, раздевайтесь. Господин Тиффано выйдет, правда?

Я заколебался, но решил не спорить с ней.

— Софи, я буду за дверью. Дверь оставлю открытой. Если что… В общем, я рядом, позовешь.

За дверью ожидаемо обнаружилась Эжени, которая явно сторожила свою воспитанницу.

— Идите, Эжени, я присмотрю за Софи, — отослал я экономку.

— Вы сильно похудели за последнее время?

— Да, но я никогда и не отличалась пышными формами…

Молчание, шелест одежды, тихое ругательство Лидии.

— Демон! Встаньте.

— Я не смогу сама…

— Я помогу. Руку.

— Вы… вы уверены, что надо это делать?..

— Уверена. Когда последний раз у вас была женская кровь?

Мне захотелось малодушно сбежать, но я заставил себя остаться.

— Я не понимаю… Какое это имеет отношение?

— Просто отвечайте. Можете одеться, кстати.

— Две недели, да, две недели назад.

— Вы были беременны, госпожа Бурже?

— Вас это не касается!

— Касается. Были? Выкидыш?

Софи всхлипнула, и у меня сжалось сердце.

— Да.

— Когда случился и отчего?

— Год назад.

— Отчего? — настойчиво переспросила Лидия, потом подошла к двери и плотно закрыла ее. Я был даже рад, что не услышал ответа.

— Можете заходить, господин инквизитор, — Лидия распахнула дверь через несколько томительных минут.

— Что с ней?

Софи выглядела совсем измученной и подавленной.

— Она умирает, — равнодушно сказала Лидия.

— Но… Ведь проклятие… Его можно как-то снять? Должен же быть способ! — я отказывался верить в услышанное.

Лидия неудачно наступила на больную ногу и поморщилась, склоняясь над Софи и опять заглядывая ей в лицо. Она долго разглядывала девушку, потом спросила:

— Госпожа Бурже, ради чего или кого вы живете?

— Я не понимаю вас…

— Чтобы выжить, надо очень сильно этого захотеть. Вот я и спрашиваю, вы хотите жить? Просто жить или жить ради чего-то?

Нацепленная Лидией новая маска, маска спасительницы, казалась настолько чуждой ей, что вызывала оторопь.

— Я… не хочу жить, — вдруг сказала Софи.

— Тогда я ничем не смогу вам помочь.

— Подождите! Софи! Как же так? Ты же любишь Эмиля, ты любишь свое дело, ты должна жить. Нельзя отказываться от жизни, это величайший божий дар, им нельзя пренебрегать!

— Кысей… Я… не представляю свою жизнь без… без камней, без того, чтобы заниматься любимым делом. А Эмиль… Я люблю его, но именно поэтому… Быть ему обузой я не хочу! Для меня это невыносимо…

Лидия вдруг совершенно неуместно расхохоталась.

— А вы мне нравитесь, госпожа Бурже. Значит, камни у вас на первом месте, а муж на втором. А ради возможности опять творить вы готовы бороться?

Софи взглянула на Лидию с отчаянной надеждой.

— А это возможно? Вы сможете меня излечить?

— Я — нет. Только вы сами способны на это. Хотя… Тень! — заорала вдруг Лидия. — Иди сюда.

К обеду пожаловала профессор Гиршем, которая оказалась сухопарой рыжеволосой дамой с неприятным брезгливым выражением лица.

— Госпожа Бурже больше не нуждается в ваших услугах, — нагло заявила ей Лидия. — Но я, пожалуй, вашими услугами воспользуюсь. Господин инквизитор утверждает, что у меня вывих. Вправите?

— Таки могу вправить, — голос у профессора оказался неожиданно певучим и мягким. — Но хотела бы увидеть свою пациентку.

— Она пока занята, — мило улыбнулась ей Лидия, усаживаясь на кресло и беззастенчиво приподнимая подол платья. — Нога сильно беспокоит.

— Где же вы так ухитрились, голубушка? — лекарь присела рядом на корточки, ощупывая кость стопы. — Еще и укусы. Хотя нагноения нет, но надо быть осторожней. А стопа… Таки да, вывих. Надо вправлять.

— Таки за чем же дело стало? — передразнила ее Лидия.

— Надо бы вам обезболивающего дать, а у меня с собой нет.

— Обойдусь.

— Не то, чтобы я сомневалась, но…

— У меня высокий болевой порог, не волнуйтесь.

— Не то, чтобы я сомневалась, — упрямо повторила лекарь, — что вы в состоянии заплатить, госпожа Хризштайн, но хотелось бы…

Я покачал головой и оставил их, подавшись на кухню.

— Обед уже почти готов, господин Тиффано. Вы останетесь? — экономка спросила вежливо, но сухо.

— Нет, спасибо.

— А ваша… знакомая?

— Тоже нет. Но она взялась помочь Софи, так что вам придется общаться с ней, Эжени. Даже если это неприятно.

Экономка поджала губы и сосредоточилась на нарезке лука. Лидия ей не понравилась, что могло вызвать осложнения, впрочем, Лидия вряд ли кому-то вообще могла понравиться со своим дурным нравом и бесцеремонными выходками.

— Госпожа Хризштайн, — счел нужным пояснить я, — довольно эксцентрична, иногда может быть неприятной и резкой, но… Она лучше всех разбирается в колдовстве, и сейчас она единственная, кто может помочь Софи…

Нож соскользнул, и экономка с досадой зажала окровавленный палец. На меня она не смотрела, вытирая глаза тыльной стороной ладони. Едва ли она плакала от лука.

— Я не переживу, если моя девочка…

Я подошел и положил ей руку на плечо.

— Давайте надеяться на лучшее.

— Эжени, я принесла свежий хлеб… — в кухню влетела раскрасневшаяся с улицы Ниночка с плетеной корзиной. — Здравствуйте, господин инквизитор.

Я холодно кивнул ей в знак приветствия, досадуя, что совсем забыл предупредить Лидию о внучке помчика Жаунеску. Но тут все опасения выветрились из головы, стоило услышать звуки набирающего силу скандала из гостиной. Эмиль вернулся домой пообедать и застал Лидию, что ему совсем не понравилось.

— Кто вы такая, чтобы отменять назначения лекаря? — кипятился Эмиль. — Убирайтесь из моего дома!

— Из вашего? — намеренно переспросила Лидия. — А я думала, что состояние принадлежит госпоже Бурже…

Эмиль покраснел от ярости — Лидия, как обычно, точно попала по слабому месту.

— Вон отсюда!

Я поспешил вмешаться.

— Эмиль, прекрати. Госпожа Хризштайн здесь, чтобы помочь…

— Таки я пойду… — лекарь поспешила ретироваться. — Помните, ногу не тревожить и прогревать. Всего хорошего.

Эмиль невидящим взором проводил профессора Гиршем, сжал кулаки и двинулся к Лидии с однозначным намерением вытолкать ее отсюда взашей. Я встал перед ним.

— Эмиль, ты меня слышишь?

— Прочь с дороги, — зарычал он. — Убирайся вместе с этой мерзавкой!..

— Что здесь происходит? — раздался голос Софи, и Эмиль остановился. Я вместе с ним взглянул на Софи и едва сдержал удивление. Ее глаза вновь сияли, совсем как раньше, словно с них стерли пыль и подарили новую огранку. Софи стояла, поддерживаемая Тенью, сжимая в руке лист бумаги. Я не мог не подивиться находчивости Лидии — она позвала Тень помочь девушке закончить эскиз украшения, над которым та билась последние дни, и, судя по всему, у них получилось.

— Ничего, дорогая. Эта самозванка уже уходит, не волнуйся.

— Но я не хочу…

— Я никуда не собираюсь уходить, господин Бурже, — Лидия нагло развалилась в кресле. — Я вижу, госпожа Бурже, вы уже оценили мои услуги?

Софи кивнула и робко улыбнулась.

— Я никогда бы не подумала, что кто-то может так точно передать мою идею в камне…

— Вот и отлично, вам придется следовать…

— Софи, — Эмиль бросился к жене. — Послушай меня, ты даже не знаешь, кто перед тобой. Это ведь она, та самая стерва, что лишила семью Жаунеску поместья, она даже Кысея настроила против нас!.. Ты не должна обманываться ее словами.

Мне захотелось провалиться сквозь землю от стыда. Лидия склонила голову набок, разглядывая вошедшую Ниночку, взгляд стал жестким, она облизнула губы. Кажется, можно больше не беспокоиться, поверит ли в мои угрозы Эмиль или нет, дни Ниночки в этом доме и так сочтены.

— Забавно… — протянула Лидия. — Значит, господин Бурже при живой жене притащил в дом малолетнюю шлюшку, а жена не глядя подписывает документы на покупку дорогого поместья и даже не помнит имени продавца. Госпожа Бурже, забыла спросить, вы недавно травму головы не получали?

— Зачем вы так про Ниночку…

— Не смейте! Я не потерплю ваших оскорблений. Вы немедленно уберетесь отсюда, — прежде чем я успел помешать, Эмиль схватил Лидию за локоть и выдернул из кресла.

— Оставь ее! Оставь, я сказал! — видит Единый, я хотел избежать этой отвратительной сцены, но пришлось заломить Эмилю руку. — Сядь и успокойся, — я толкнул его в кресло.

Ничуть не смущенная Лидия задумчиво разглядывала красного как рак Эмиля, потом перевела взгляд на Ниночку и сказала:

— Я тут подумала… Профессор Гиршем рекомендовала мне покой, а профессор Камилли настаивал на хорошем питании, живительном морском воздухе и крепком сне… Так что я, пожалуй, приму ваше приглашение, госпожа Бурже, и останусь у вас погостить…

— Но я вас не приглашала… — растерянно ответила Софи.

— Значит, самое время это сделать. Надеюсь, ваша экономка хорошо готовит?

Эжени возмущенно всплеснула руками, но промолчала, ожидая ответа Софи. Ниночка побледнела, поднеся стиснутую в кулак руку ко рту. Эмиль тяжело дышал, с презрением смотря на Лидию. Софи неуверенным шагом подошла к Лидии и села с ней рядом, взяв за руку.

— Госпожа Хризштайн, я очень хочу вам поверить. Но вы такая странная…

Я молчал, лихорадочно пытаясь придумать что-нибудь, чтобы отговорить Лидию оставаться в этом доме. Характер Эмиля взрывной, он не потерпит нахалку в своем доме, кроме того, Лидия не менее опасна в безумии. Пусть помогает Софи, но только под моим присмотром. Я мысленно застонал — ну что она опять творит? Лидия улыбнулась Софи, высвободила руку, погладила девушку по щеке, наклонилась к ней неприлично близко и что-то шепнула на ухо. Софи вдруг покраснела и отпрянула, что только подтвердило мои подозрения.

— Я не понимаю… Вы отвратительно себя ведете!

— Софи, я против. Ноги этой женщины в моем доме не будет.

Софи вдруг выпрямила спину и поправила его:

— В нашем, Эмиль, в нашем доме. И я хочу выздороветь. Поэтому она останется.

Прежде чем Эмиль успел возразить хотя бы слово, Лидия вдруг покачала головой.

— Не торопитесь, госпожа Бурже. Видите ли, я не люблю проигрывать и хочу быть уверена в вас. И если вы не готовы полностью подчиниться моим требованиям… Вы так и не ответили на мой вопрос.

— Нет, — стиснув зубы, выдавила Софи. — Давно нет. Ответ на ваш вопрос. Вы довольны, госпожа Хризштайн?

— Как я и думала. Тень, съездишь с извозчиком домой, привезешь мне одежду. Хотя нет, у нас же есть Ниночка. Поручите это вашей служанке. Кстати, а что у нас сегодня на обед?

Ниночка всхлипнула и выбежала из комнаты.

На обед я не остался. Я попытался отговорить Лидию от ее безумной затеи, вытащив ее в коридор. Не желая быть услышанным остальными, я склонился очень близко и понизил тон:

— Что вы увидели в Софи? Зачем решили остаться в доме?

— Вы правда хотите знать? — неожиданно горько спросила Лидия.

Я не хотел. Совсем не хотел. Но должен.

— Хочу.

— Я увидела ее смерть. Предопределенную. Почти.

— Не понимаю. Вы имеете в виду проклятие?

— Возможно.

— Не темните!

— Господин инквизитор, — устало ответила Лидия, и я вдруг заметил, насколько она сама осунулась, под глазами залегли темные тени. — Я иногда вижу будущее. Или прошлое. Или что там считает нужным показать мне Единый. И каждый раз это обязательно случается, чтобы я ни делала. Такая изощренная насмешка вашего бога.

— Не богохульствуйте. Единый не ограничивает человеческую волю, предопределенности судьбы нет и быть не может. Это выдумки слабых духом.

— Если человек смертельно болен, то он умрет. И не надо быть прорицателем, чтобы это предсказать. Но да, конечно, у него есть свобода воли. Только он почему-то все равно ею не пользуется и умирает.

— Мне жаль вас, Лидия. В вас нет веры. А ведь она способна творить те самые чудеса, спасать от верной смерти.

— Оставьте свои проповеди и жалость для…

— Я заразился черной лихорадкой, — при моих словах Лидия отпрянула и недоверчиво посмотрела на меня. — Меня отправили умирать. Но, как видите, выжил, потому что отец Георг силой своей веры сотворил чудо. И пусть моя вера не так крепка, как его, и постоянно испытывается… вами, например, но я буду бороться за жизнь Софи. Даже если вы отступите.

Я замолчал, не замечая, что крепко сжимаю плечо Лидии.

— Я не собираюсь отступать, — медленно произнесла она. — И в отличие от вас, не собираюсь полагаться на глупые молитвы. Я намерена выиграть эту партию у Единого.

— Но вы не можете здесь остаться. Посещайте Софи в моем присутствии, пожалуйста, но не…

— Могу и останусь. А для вас будут поручения. Поскольку мне предписан постельный режим, то вы должны наведаться к…

— Я вам не мальчик на побегушках, — возмущенно перебил я. На мой окрик в коридор выглянула Эжени, неодобрительно посмотрела на нас и покачала головой.

— Так ведь у вас дознание, куда ж вы денетесь. Значит так. Сначала зайдите к профессору Камилли. Кстати да. Заведите разговор обо мне, посетуйте, что я подвернула ногу, что вы не знаете, как завоевать мою благосклонность…

— Что-о-о?

— Тише, а то нас услышат. Не перебивайте меня, мне тяжело стоять. Я уверена, что скандал с ним в столице случился явно по вине женщины, и ваши горестные любовные стенания могут вызвать его на откровенность, из мужской солидарности.

Видя недоумение на моем лице, Лидия пояснила, вцепившись мне в руку и опираясь на нее.

— Профессор раньше был в сане. И ушел из него, или его ушли. С громким, но скрытым от светского общества скандалом. Кстати, попросите для меня рецепт миндального соуса, он вчера мне обещал. Это хороший повод вывести разговор на его слугу Луку. Он безумен, несмотря на все заверения о его излечении. Потребуйте встречи с воспитанником профессора, его зовут Алекс. Под каким угодно предлогом, сами придумаете. Да, кстати, мне интересно, сколько может стоить книга "Теологические основы бесконечной веры. Пять. Легенда про Источник"? Профессор забрал ее со стола убитого Грано…

У меня пересохло во рту.

— Как вы сказали?

Лидия пристально уставилась на меня.

— Что не так? С книгой?.. Она дорогая?.. Очень дорогая?.. Неужели профессор — банальный вор? Вот уж не думала…

— Замолчите, — я зажал ей рот ладонью, отчаянно пытаясь сосредоточиться и отгородиться от ее болтовни. Невозможно. Эта книга не может быть там. Не должна быть там. О чем они тогда спорили? Я помнил только общий смысл, но…

— Что не так с книгой? — Лидия отвела мою руку. — Отвечайте, я же все равно узнаю.

— Она запрещена. И не надейтесь до нее добраться, я конфискую ее у профессора. Прямо сейчас отправлюсь.

— Стойте, — теперь уже Лидия перегородила мне путь. — У вас еще будут задания. Навестите мою клиентку, госпожу Грано, успокойте, что кремации не будет. Вы же открыли дознание по факту смерти профессора? Узнайте у нее, боялся ли ее брат собак. И мне нужны результаты вскрытия. Сегодня вечером чтоб отчитались.

— У меня есть дела поважнее, чем разбираться с…

— Господин инквизитор, вы кажется забыли про уговор. Напомнить?

— Идите к демону! Я собираюсь предъявить обвинения воягу Наварро и потребовать его ареста, а не бегать по вашим клиенткам!

— Вы сдурели? Как вы собираетесь арестовывать вояга? Со своими жалкими монахами? Уж простите, но это вам не с задрипанными головорезами воевать. У вояга войско, он вас даже близко к своему замку не подпустит. Не дурите, у меня нет времени и сил прикрывать вашу задницу!

Она вцепилась в воротник и попыталась меня встряхнуть, даже не замечая, насколько смешно это выглядит. Я тяжело вздохнул и спокойно пояснил, даже не делая попытки освободиться.

— Кроме боевого ордена тимофеевцев, есть и другие силы, госпожа Хризштайн. Если вояг сам не сдастся, я буду вынужден задействовать папскую гвардию.

— Вы… что вы сделаете? Да кто вам позволит? Простому инквизитору из захудалого городишка!

— Мне может быть и не позволят, а вот отцу Валуа и ордену Пяти это под силу. Отец Валуа на моей стороне.

— И когда же вы успели с ним спеться, интересно знать?

— Папская гвардия — крайняя мера, — я отвел глаза, прогоняя страшные воспоминания. — Кроме того, даже дюжине гвардейцев вполне под силам справиться с войском вояга.

— Неужели?

Я склонился к Лидии еще ближе и заглянул в ее холодные серые глаза:

— А как вы думаете, почему все военные академические разработки тщательно прячутся в церковных архивах? Иногда гений инженерного разума изобретает поистине страшные игрушки, против которых бессилен клинок… Выздоравливайте, госпожа Хризштайн.

— Стоять. Вы собираетесь выполнять условия договора, господин инквизитор? Или я умываю руки.

Я замер на полпути — демон, как же она умеет достать!

— Что вы еще от меня хотите? — я резко развернулся. — Хорошо, я найду время зайти к вашей клиентке. Все?

— Нет, — Лидия насмешливо смотрела на меня. — А поцеловать на прощание?

— Прекратите паясничать.

— Поцелуйте меня, господин инквизитор. А то я… могу начать приставать к вашей подружке…

Я прикрыл глаза, но вместо молитвы на ум приходили лишь одни проклятия.

— Не смейте донимать Софи. Иначе я собственноручно вышвырну вас отсюда.

— Вы отказываетесь подчиниться?

— Нет… Не отказываюсь.

Я довольно резко притянул Лидию к себе, заглянул в ее довольные глаза, отвел с лица выбившуюся золотую прядь, а потом поцеловал. В лоб.

— Благослови вас Единый.

Развернулся и ушел, не обращая внимания на возмущенный окрик у себя за спиной. Легкий цветочный аромат ее волос преследовал меня до самого дома профессора Камилли.

— Голубчик, я так рад, что вы решили навестить меня! — профессор торопливо отложил свои записи в сафьяновой обложке и кивнул на них. — Готовлюсь к лекции, как видите.

— Профессор Камилли, я ненадолго. Я сейчас веду дознание по факту смерти профессора Грано, а также…

— Постойте! — перебил меня профессор. — Разве это не самоубийство?

— Увы, нет. Это убийство. Результаты вскрытия показали травмы, нанесенные прижизненно, возможно, собакой, что вкупе с имеющимися данными позволяет предположить злой колдовской умысел, — я сделал многозначительную паузу.

— Как это ужасно…

— Мне стало известно, что вы забрали из кабинета убитого книгу.

Профессор смутился.

— Да, я хотел убрать ее от посторонних взглядов, ведь…

— Она запрещена. Я должен изъять ее.

— Конечно, понимаю, — вздохнул он и вытащил книгу из ящика стола. — Держите.

Я мельком пролистал ее и уточнил:

— Я надеюсь, вы ее не читали?

— Голубчик, — усмехнулся профессор. — Я же был епископом и имел доступ к запрещенным изданиям. Конечно, читал. Ранее.

— Могу я узнать, из-за чего вы покинули сан?

— Мне бы не хотелось об этом говорить, — опять смутился профессор.

Я вспомнил дурацкие наставления Лидии.

— Видите ли, госпожа Хризштайн довольно навязчива… И она почему-то вбила себе в голову, что вы оставили Святой Престол из-за женщины. Теперь это служит для нее источником надежды, что однажды я могу обратить на нее внимание и тоже покинуть сан…

— О, не вздумайте! Ни одна женщина этого не стоит! — заволновался мой собеседник, убирая свой дневник в стол. — Госпожа Хризштайн — экзальтированная молодая особа, но неужели она вас донимает из-за меня? Мне так неловко… Вы не должны… От женщин все наши несчастья, так что крепитесь и не поддавайтесь соблазну…

— Так успокойте меня, профессор, и скажите, что ваш уход из сана никак не связан с порочной страстью к женщине.

Мне совсем не нравилось то, что профессор уходит от прямого ответа.

— Я вам клянусь, что причина была не в женщине, — улыбнулся профессор, встал со своего места, обошел стол, положил мне руку на плечо и ободряюще его сжал. — Господин инквизитор, вы не хотите скрасить мое одиночество своим присутствием и остаться на обед?

— К сожалению, не могу, — я отстранился. — Где вы были вчера ночью?

— Не понимаю, почему вы спрашиваете? — нахмурился профессор.

— Это касается дознания. Мне нужно установить местоположения всех причастных.

— Я был дома, где же еще! Всю ночь занимался документами, готовил смету расходов для открытия лечебницы. У меня уже появились первые пациенты, а где их принимать…

— Ваши слуги могут это подтвердить? — перебил я профессора. — Я хочу с ними поговорить. И с вашим воспитанником. Да, кстати, госпожа Хризштайн просила напомнить вам про рецепт соуса… — демон, про какой там она соус говорила?..

— Соуса? — недоуменно переспросил профессор. — Какого именно?

— Не вспомню точно. Она вчера у вас просила. Мне неудобно вас беспокоить из-за этого, но она же не уймется.

— Возможно, сливочно-ореховый… Точно, с телячьими медальонами! — хлопнул себя по лбу профессор. — Сейчас вам напишу. И, голубчик, не поддавайтесь чарам этой непутевой особы. Если вам будет нужна моя поддержка, то помните — двери моего дома для вас всегда открыты, в любое время!

Разговор со слугами вышел тяжелым. Охранник смотрел на меня исподлобья, на вопросы отвечал односложно, подтвердив, что профессор был всю ночь дома. Лука вообще глаз не поднимал и лишь кивал или отрицательно мотал головой. Помня слова Лидии про его безумие, я не ограничился вопросами о профессоре.

— Лука, вы сами где были вчера ночью?

Слуга молчал, молчал совершенно равнодушно, без каких-либо признаков волнения.

— Вы меня слышите? Вы немой?

Он отрицательно покачал головой.

— Вы знаете профессора Грано?

Маленький худой человек вздрогнул, вынужденно кивнул и поднял на меня глаза. В них был страх. Я невольно отпрянул, но продолжил.

— Вы видели профессора накануне его смерти?

Опять отрицание.

— Где Алекс, воспитанник профессора? Я хочу услышать ваш ответ.

Лука пожал плечами. Я почти отчаялся вытянуть из него хоть слово.

— Посмотрите на этот рисунок, — я протянул рисунок собаки, а потом силой вложил его ему в руки, потому что сам он даже не пошевелился. — Вы видели эту псину?

Лука послушно посмотрел на изображение и побледнел. Он вдруг завыл, яростно раздирая рисунок в клочья, у него пошла пена изо рта, глаза закатились, и он упал на пол. Я растерялся, но на помощь подоспел Фарид, который быстро подхватил слугу, уложил на диван, вложил между зубов тряпку и стал удерживать, чтобы тот не поранил себя.

— Голубчик, ну что же вы наделали? — вниз спустился профессор и кинулся к Луке. — И ведь его состояние уже почти нормализовалось, а вы спровоцировали приступ.

— Ваш слуга болен? Если так, то почему вы позволяете ему свободно разгуливать?..

— За ним присматривает Фарид. Уверяю вас, Лука совершенно безобиден. У него бывают изредка временные помрачнения сознания, детская травма головы.

Я хотел показать профессору рисунок, но, увы, от него остались лишь мелкие клочки.

— Почему ваш слуга так себя повел? Он боится собак?

— Собак? — переспросил профессор и нахмурился. — Видите ли, голубчик, Лука боится всего на свете. Поэтому не стоит лишний раз его тревожить…

— Где ваш воспитанник Алекс? — перебил я. — Я хочу его видеть.

Профессор откровенно растерялся. Он начал юлить, лепетать что-то про необузданный нрав и ветер в голове, поэтому мне пришлось пригрозить.

— Профессор Камилли, мне будет крайне неприятно прибегать к крайним мерам и извещать громадскую стражу о препятствии дознанию со всеми вытекающими последствиями…

— Голубчик! — в отчаянии воскликнул профессор и схватил меня за руки. — Мне так неловко, простите меня!

Я высвободил руку, мимоходом подивившись неуловимой схожести поведения профессора и навязчивости Лидии.

— Где он?

— Он пропал! — потерянно выдавил профессор и без сил упал в кресло. — Но он вернется, он всегда возвращается. Видите ли, на него непредсказуемо подействовало морское путешествие, он ведь… у него диагноз замкнутого разума…

Моему возмущению не было предела — замкнутые не воспринимают окружающую действительность, закрываясь в собственном мире, такие люди практически не способны к общению и совершенно беспомощны.

— Не ожидал от вас, профессор, подобной безответственности. Вы спокойно об этом говорите? Больной, неспособный о себе позаботиться мальчишка бродит по городу, а вы даже не пытаетесь его найти!..

— Пытаюсь! Я обратился к капитану городской стражи… как его?..

— Капитан Лунтико.

— Точно, капитану Лунтико. Он обещал, что непременно отыщет Алекса.

— И за почти неделю он его так и не нашел?

— Я не сразу к нему обратился…

Сестра убитого профессора Грано жила неподалеку, она собирала вещи, готовясь освободить академическое жилье. Я, как мог, успокоил несчастную женщину, что прах ее брата не развеют по ветру, а похоронят и воздадут должные почести. Мимоходом поинтересовавшись, боялся ли ее брат собак, я получил гневное возмущение по поводу их соседки, профессора Гиршем. Та завела себе ужасную псину, что каждый день облаивала профессора Грано и нападала, доводя его до исступления. Он действительно панически боялся собак. Увы, когда я заглянул к лекарке под предлогом справиться о состоянии здоровья госпожи Хризштайн и заодно увидеть страшную тварь, то меня встретила маленькая злобная левретка, зашедшаяся в истерическом лае. Профессор Гиршем была до крайности словоохотлива и пыталась выпытать у меня подробности о госпоже Хризштайн, которая ее чрезвычайно заинтересовала. Я позорно сбежал, наплевав на всякую вежливость.

У меня оставалось еще одно неприятное дело в Академии, а после можно было возвращаться в управу. Эмиль всегда умел меня подначить, особенно, если дело касалось вопросов веры. И накануне я проиграл ему в поединке на клинках, проспорив желание, поэтому еще вчера должен был обрадовать ректора Ханаху, что соглашусь временно заменить профессора Грано. Теперь же я собирался заодно узнать о книге. Но моим планам не суждено было сбыться, ректора на месте не оказалось, он уехал на встречу с бургомистром.

В управе меня ждал приятный сюрприз: сторож начал давать показания. Купцы же упорно молчали. Я разослал с посыльными приглашения членам городского совета о внеочередном заседании, на котором собирался поставить вопрос о выдвижении обвинений воягу Наварро и заключении его под стражу. В поисках Алекса капитан Лунтико не преуспел, объясняя это тем, что у него нет людей, которые заняты слишком ретивыми идеалистами в борьбе с незаконной торговлей опиумом. Намек был очевидным, на что я пригрозил отправить его лично арестовывать вояга, если он не уймется и не найдет больного мальчишку. Но более всего я полагался на помощь Януша, у которого выявилась необычайно полезная способность моментально сходиться с людьми и заводить знакомства. Кроме того, его многочисленная родня, которую он был вынужден содержать, снабжала его самыми свежими слухами о том, что творится в городе.

Не то чтобы я действительно спешил отчитаться перед Лидией, однако я сильно тревожился из-за ее пребывания в доме Эмиля, поэтому мне нужно было успеть к ним на ужин. Но перед этим я еще собирался справиться о самочувствии больной Мики Брандт, чей отец уже проспался в тюрьме. Он действительно потерял жену из-за опиума и был совершенно не в себе от горя. Перед домом Лидии я остановился и резко развернулся, поймав взглядом долговязого головореза, который не таясь следовал за мной по пятам. Тройка братьев и головорез в качестве свиты мне уже порядком надоели, поэтому хотелось избавиться хотя бы от одного из них.

— Иди сюда, — кивнул я знакомому громиле. Тот нагло ухмыльнулся и отвернулся, сделав вид, что рассматривает вывеску скобяной лавки.

Я подошел сам и ухватил его за локоть, кивнув братьям.

— Больше не смей за мной ходить, — сказал я. — В твоих услугах больше не нуждаются.

— А меня нанимали не вы, святой отец, — развязно сообщил громила, от него слегка пахло вином. — Так что…

Я встряхнул его, на что получил болезненный тычок под ребра и согнулся пополам, не в силах вдохнуть. Братья подскочили к головорезу и мгновенно скрутили его, пригвоздив к земле. Когда дыхание восстановилось, я выдавил:

— Еще раз тебя увижу, отправишься в каменный мешок за… за угрозы Святому Престолу. И за нападение. Убирайся.

— Святоша клятый! — бросил громила мне в спину. — Это ты должен от колдунов защищать, а не мы из-за тебя гибнуть… Урод!

Я застыл, потом развернулся и подошел к нему.

— Что ты имеешь в виду? Кто мы? Кто?

Он криво ухмыльнулся мне в лицо:

— Мой напарник… сгорел… на работе… — он зашелся в хохоте, закашлялся и махнул рукой. — Только за тобой-то все равно ходить будут. И задницу твою беречь. Не я, так другие. Уплачено! Прощайте, святой отец, — он церемонно поклонился и побрел прочь.

Я стоял, сжимая кулаки и глядя ему вслед. Осознание собственной ответственности за смерти детей, временно отодвинутое на задворки сознания, теперь с удвоенной силой поглотило меня, отягощенное еще одной страшной смертью.

В доме Лидии я застал отца Георга, что принес детям пожертвованные горожанами теплые вещи и лекарства.

— Как Мика? — спросил я у него, без сил опускаясь на стул.

— Не волнуйся, Кысей, ей уже лучше. Жар спал, так что с божьей милостью она поправится… — старик горько посмотрел на меня. — Здание приюта полностью выгорело. На его восстановление уйдет много времени. Я завтра отправлюсь к кардиналу Блейку просить средств на приют…

— Я назначил внеочередное заседание городского совета, отец Георг, и подниму вопрос о финансировании приюта, не волнуйтесь. Святой отец, скажите, вы же наверняка знали профессора Камилли, когда он еще был в сане, епископом?

Лицо старика помрачнело.

— Да, знал. А почему ты спрашиваешь?

— Почему он ушел из сана?

Я с удивлением наблюдал, как отец Георг смутился и покраснел.

— Кысей, почему ты спрашиваешь?

— Профессор Камилли теперь возглавляет кафедру душеведения в Академии. Мне приходится…

Старик покачал головой.

— Держись от него подальше. Он дурной, порочный человек, преисполненный тщеславия и слабостей…

— Отец Георг, просто ответьте, почему он ушел из сана. Что именно произошло?

— Я не знаю подробностей, только слухи… — выдавил старик, пряча глаза, и я с изумлением понял, что отец Георг мне лжет — впервые в жизни, неумело и жалко. — А слухи не хочу пересказывать, не мучай меня вопросами. У тебя усталый вид, Кысей. Ты хоть отдыхал? Обедал?

Только после вопроса церковника я вдруг осознал, как вымотался за бесконечно долгий день, как сильно ноют ожоги на теле, и насколько я голоден. Пиона прислушивалась к нашему разговору, занимаясь домашним хозяйством, всплеснула руками и сказала:

— Боже мой, господин инквизитор, что же вы молчали! Я сейчас соберу на стол, я быстренько…

— Не надо, Пиона, спасибо. Я поужинаю у друга.

— Да вы не бойтесь, госпожи Хризштайн нет, вам ничего не грозит…

Я устало вздохнул и ответил:

— Пиона, не принимайте все слова вашей госпожи всерьез. Она не посмеет…

— Вы думаете, я глупая, да? — вдруг обиделась девушка. Старик Иволги отложил газету, демонстративно сплюнул на пол и вышел из комнаты. Пиона проводила его тоскливым взглядом, ее голос дрожал, но она упрямо продолжила:

— Я прекрасно понимаю, что госпожа шутила. Только вы не знаете ее, господин инквизитор, она… Она ведь в вас влюбилась. А если ей что в голову взбредет, пусть в шутку, но потом она может…

— Пиона! — резко оборвала ее Тень, вернувшаяся из кухни. — Иди лучше помоги Мартену, он совсем не справляется с детьми.

— Тень, а что вы здесь делаете? Почему не с хозяйкой?

— Госпожа отправила меня домой, боится, что дом без нее здесь совсем разнесут. Пиона такая неумеха в сущности…

— Впрочем, это и к лучшему, что вы здесь. Мне нужна ваша помощь. Не могли бы вы отправиться к профессору Камилли и нарисовать портрет его воспитанника…

— Господин инквизитор, — виновато перебила меня Тень. — Простите, но в прошлый раз мне перепало от хозяйки за то, что я вам помогала.

— Не волнуйтесь, я прямо сейчас отправлюсь к ней. Госпожа Хризштайн не будет возражать. Если сомневаетесь, то можете поехать со мной.

— Вы меня очень обяжете, святой отец. Мне все равно надо заехать к госпоже, завезти кое-что.

К вечеру воздух прогрелся, было почти по-летнему тепло. Лишь холодный ветер с моря напоминал о приближении осени. Мне хотелось спокойно пройтись по берегу и вдохнуть соленый морской запах, но вместо этого я был вынужден вновь погрузиться в атмосферу скандала в доме Эмиля. Шум ссоры слышался уже на улице, через приоткрытые окна.

— Эта дрянь исполосовала все мои платья, — в лицо Эмилю полетела бесформенная синяя тряпка. — Их стоимость я вычту из…

— Да как вы смеете обвинять беззащитную девочку!..

Лидия расхохоталась, указывая на Ниночку.

— Беззащитную? О да, просто сама невинность!

— Что здесь происходит? — вмешался я, поднимая с пола брошенную ткань. Это оказалось порезанное на лоскуты платье, рядом валялся вываленный кофр с одеждой.

— Твоя… знакомая, — выплюнул мне в лицо Эмиль, покрасневший от злости, — имеет наглость обвинять Нину в том, что она порезала ей всю одежду! Она подняла на нее руку!

— Клянусь, господин… госпожа, — заплаканная Ниночка перевела взгляд с Эмиля на Софи, ища поддержки и прикрывая рукой багровую отметину от пощечины на лице. — Клянусь Единым, я ничего не делала! Это не я! — девочка упала на колени и разрыдалась.

— Лицемерная дрянь, — с каким-то нездоровым оттенком восхищения умилилась Лидия, поднимая с пола еще одну тряпку. — Этот корсет работы гарлегских мастеров стоит столько, сколько ты за всю свою жизнь в борделе не заработаешь, даже если будешь…

— Хватит! — прикрикнул я, отбирая у Лидии платье. — Прекратите скандал. Я думаю, господин Бурже компенсирует вам все расходы, и закончим на этом.

— Кысей… Ты ей веришь? — растерялся Эмиль. — Она ведь нагло врет, обвиняет Ниночку так же, как до этого оболгала ее семью!..

Я перевел взгляд на Ниночку, которая рыдала, заходясь в истерике и отчаянно заламывая руки. Возможно, она действительно ничего не делала, и Лидия всего лишь решила выставить ее из дома под таким предлогом, но…

— Госпожа Хризштайн не врет, — твердо сказал я, на всякий случай придерживая Лидию за локоть. — Это совершенно невозможно.

Я удостоился удивленного взгляда не только Эмиля, но и самой Лидии, которая от неожиданности похоже потеряла дар речи. Я продолжил, чувствуя, как стягивает желудок от голода:

— Вы уже ужинали? Если нет, то предлагаю…

— Ужинали, Кысей, — тихо ответила Софи, ее лицо было бледнее обычного, с каким-то нездоровым зеленоватым оттенком. — Если ты голоден, то Эжени…

— Он не голоден! — вдруг отрезала Лидия. — Пойдемте, господин инквизитор, ко мне в комнату. Поговорим.

Она потянула меня за рукав, но потом остановилась и добавила, обращаясь к Эмилю и Софи:

— Еще раз такое повторится, и в следующий раз я спущусь к столу в одном исподнем, не сомневайтесь.

Мне хватило выдержки невозмутимо кивнуть и подтвердить:

— Она может.

— Кысей, можно с тобой поговорить? — жалобно попросила Софи. — Я не задержу тебя долго, пожалуйста.

— Идите, госпожа Хризштайн, я догоню.

Стоило мне закрыть дверь кабинета, как Софи в отчаянии вцепилась в меня:

— Кысей, я не знаю, что и думать! Госпожа Хризштайн такая странная… Она… Господи, я ей поверила, а теперь и не знаю… Эмиль на меня обижен, злится и не разговаривает, Ниночка рыдает, даже Эжени пыталась меня отговорить. А я… Я осталась совсем одна… Мне просто нужен кто-то, кто бы сказал, что я все делаю правильно…

— Ты все делаешь правильно, Софи, — сказал я, ободряюще сжимая ее ладонь. — Сядь и успокойся.

— Ты давно ее знаешь? Почему она себя так ведет? Сказала, что избавит меня от проклятия, а сама… Она ведь ничего не делает, кроме как… Только задает вопросы, от которых можно со стыда сгореть, а еще постоянно прикасается, так неловко! — Софи залилась краской, неожиданно придавшей ее лицу живость. — Вот почему она так делает?

Я замялся, не зная, как пояснить, но неожиданно вспомнил про свои ощущения.

— Софи, ты помнишь Рахель? Слепую студентку, что училась праву? Ты помнишь, как она встречала людей, ощупывая их лица, поскольку не могла иначе составить представление о человеке?

— Но госпожа Хризштайн же не слепая!..

— Она… видит колдовство, а поэтому ей, наверное, сложно различить грань между колдовским и реальным. Вот она и… Поверь, ты не первая, кто страдает от подобных вольностей с ее стороны…

Софии с сомнением посмотрела на меня и покачала головой.

— Это все так странно. Она ведь должна… Ну я не знаю, что делают, чтобы снять проклятие, ритуал там провести или снадобье какое-нибудь сварить, а она только… Знаешь, что она сделала после обеда? Ворвалась ко мне в комнату, закрыла за собой дверь, схватила меня за шиворот и потащила в ванную. Я так перепугалась, что даже решила, что она меня…

Софи всхлипнула, а я сжал кулаки, представляя, как придушу злобную дрянь. Ведь просил же!

— Что она сделала? Что, Софи?

— Я не хочу про это говорить. Просто забуду и…

— Что она сделала? Если ее поведение было оскорбительным, то я это так не оставлю, уверяю тебя.

Софи тяжело вздохнула.

— Она… вызвала у меня рвоту. Так противно, до сих пор горло саднит… — видя удивление на моем лице, Софи заторопилась. — И если бы она хоть пояснила свой поступок. Но нет, просто заявила всем, что отныне я буду голодать, чтобы очиститься! Представляешь? Мне кажется, она просто мучает меня, словно я сделала ей что-то плохое!.. Почему она себя так ведет?

Я нахмурился. Поведение Лидии было странным, но едва ли она просто донимала Софи. Если бы хотела именно поиздеваться над ней, то наверняка нашла бы другой способ.

— Софи, я не знаю, почему она себя так ведет, но прошу тебя, просто поверь ей и делай, что она говорит, ладно? Лидия… Госпожа Хризштайн неприятна, бесцеремонна, цинична, зла… У нее напрочь отсутствуют нормы морали и приличия… Но во всем, что касается колдовства, я поверю ей больше, чем… чем себе.

— Ты никогда так не говорил, — медленно проговорила Софи, пристально в меня вглядываясь. — Ты настолько ей веришь? Как такое возможно?..

— Верю. Когда я вез ее сюда, то больше всего боялся того, что она скажет… Боялся, что откажется тебе помогать. Но раз она обещала, что будет за тебя бороться и не отступит, то так оно и будет. Просто делай, что она говорит, и не спорь, так будет легче. Поверь, у меня в этом есть горький опыт…

— Но она говорит гадости! Про Эмиля, Эжени, а про Ниночку я вообще молчу. Вот скажи, что ей сделала бедная девочка?

— Все не так…

— Только послушай себя, Кысей! Нина потеряла в одночасье все, потеряла титул, безбедную жизнь, кров над головой, даже честь семьи у нее отобрала твоя… твоя знакомая. Ведь ты не станешь этого отрицать? Их выгнали на улицу, а…

— Во-первых, Лидия их не выгоняла, а разрешила пожить в поместье до его продажи, — я благоразумно промолчал, чего мне это стоило. — Во-вторых, их семья имеет хижину в горах. В-третьих, Лидия выкупила их поместье за долги, если мне не изменяет память, в которые они сами залезли. И поверь, дед Ниночки совершил ужасные вещи, я не стал выдвигать обвинения в доведении до колдовства только из-за его преклонного возраста.

— Но причем здесь Ниночка? Тебе ее совсем не жаль? Я не узнаю тебя…

— Иногда все кажется не таким, как есть на самом деле. Давай закончим разговор.

Я поднялся и добавил:

— Береги себя и слушай Лидию. Даже если тебе покажется, что она сошла с ума, найди в себе силы сойти с ума вместе с ней.

Лидия удобно устроилась в кресле под пледом, задумчиво разглядывая окно. Зашторенное окно. Я покачал головой, отдернул шторы и сказал:

— Нам надо поговорить.

— Надеюсь, есть о чем. У вас же есть новости?

Я задумался — говорить здесь мне не хотелось, слишком много посторонних ушей. А шептаться с ней означало лишний раз провоцировать ее на домогательства.

— Вам кажется прописали морские прогулки? Собирайтесь, в такой прекрасный теплый вечер сидеть в темной комнате — просто преступление.

Лидия скривилась.

— У меня постельный режим, сами идите гулять в холод. Выкладывайте, что у вас там…

— Вставайте, — я кинул ей теплый плащ. — Здесь мы говорить не будем. Я не хочу тревожить обитателей дома, с них уже достаточно ваших выходок.

— Я никуда не собираюсь, — упрямо ответила Лидия. — Поэтому…

Я подошел и рывком поставил ее на ноги.

— Одевайтесь.

— Да идите вы к демону в задницу!..

— Не заставляйте меня тащить вас силой!

— Можно подумать, у вас хватит смелости.

Мне надоели пустые препирательства, а на правила приличия уже давно было наплевать. Я накинул ей на плечи плащ, подхватил под руку и вытащил из комнаты, не слушая возмущенных угроз и игнорируя изумленный взгляд Эжени, которая, как обычно, околачивалась возле двери.

Пока я тащил Лидию, мне пришлось выслушать столько гадостей, в которых она живописала, что именно и как со мной сотворит, что у меня горели не только щеки, но и уши. Богатству ее больной фантазии можно было только позавидовать. Или посочувствовать. Моей целью был большой валун на берегу, достаточно далеко, чтобы нас не подслушали.

— Садитесь, — я отпустил Лидию и кивнул на камень. — А теперь спокойно поговорим.

Мне пришлось перехватить ее руку, занесенную для пощечины. Как же она утомляет своим поведением.

— Пожалуйста, сядьте и выслушайте. Или вам неинтересно, что именно я узнал?

Пожалуй, единственное, чем еще можно было зацепить Лидию, это неуемное любопытство. Она вырвала руку и прошипела:

— Я не буду сидеть на мокром холодном камне.

Я тяжело вздохнул, убеждать ее в обратном было себе дороже. Я скинул мантию и расстелил ее на камне.

— Садитесь, — и чуть подтолкнул к валуну, усаживаясь рядом.

На секунду я прикрыл глаза, вслушиваясь в такой спокойный мерный шум прибоя. К ночи наверняка будет штормить, ветер усиливался, гоня пенную волну на берег. Иногда во время бури я мечтал бросить все и просто уплыть за горизонт, что может быть лучше свободы?.. Но идиллия быстро закончилась, потому что Лидия грубо пихнула меня локтем под ребра.

— Вы притащили меня сюда, чтобы сидеть и романтично вздыхать? У меня кости ломит от сырости.

Я поморщился от боли, она ухитрилась попасть по одному из ожогов. Я со вздохом вернулся на грешную землю и начал рассказ про то, что удалось узнать. К счастью, известие о том, что у пропавшего воспитанника замкнутый разум, надолго погрузило Лидию в глубокую задумчивость. Она даже перестала язвить и придираться ко мне. Про отца Георга я благоразумно умолчал, не желая, чтобы Лидия донимала старика неприятными вопросами. Едва ли сам профессор связан с колдовством, разве что невольно, не осознавая опасности, исходящей от своего слуги.

— Так что я уверен, что это Лука, — закончил я. — Его испуг при виде рисунка подозрителен, тем более что он явно болен. И да. Профессор Камилли накануне спорил с убитым, я застал их случайно, когда заплутал в Академии…

— О чем они спорили?

— Не помню толком, но ничего существенного. Обычная академическая перепалка на отвлеченную тему.

— Господин инквизитор, что в той книге?

— Вы же понимаете, что я не скажу.

— А вы понимаете, — передразнила Лидия, — что возможно профессора убили из-за нее?

— Нет. Профессор Камилли спокойно отдал ее мне. И он не похож на…

Лидия придвинулась ближе и взяла меня под локоть, на что я насмешливо добавил:

— И можете не стараться ее стянуть. Я оставил книгу в управе. В сейфе.

Не скрывая досады, она чуть отодвинулась и провела ладонью по моему лицу.

— Я всегда получаю то, что хочу. Так что в книге?

— Госпожа Хризштайн, уймитесь уже, — я поднялся с камня и встал напротив. — Профессору Камилли известно ее содержание, поскольку он имел доступ к подобным книгам, будучи епископом. Так что можете попытать счастья и спросить у него, если очень хочется. Да, кстати, держите. Он любезно записал для вас рецепт соуса, как и просили.

Лидия небрежно взяла протянутый листок бумаги, взглянула мельком, но вдруг застыла, уставившись в него. Потом подняла на меня глаза и едко спросила:

— Вы болван, господин инквизитор. Что вы принесли?

— Госпожа Хризштайн, может быть, я открою вам секрет, — раздраженно ответил я, — но людям не нравится, когда их обзывают, когда им грубят, а еще им не нравятся, когда их лапают, когда им указывают, что делать, когда бесцеремонно…

— Я вам о каком соусе говорила?

— В смысле? Какой просили, такой он вам и написал. Сливочный, кажется.

Лидия тяжело вздохнула, скомкала в руке рецепт и демонстративно уронила на землю.

— Я говорила про миндальный соус. Ладно, у вас голова дырявая, а профессор что? Он не в состоянии запомнить, чем вчера ужинал?

— Далеко не все могут похвастаться абсолютной памятью, как у вас. Профессор слегка рассеян, что обычно для ученых мужей…

Ее взгляд был настолько красноречив, что я прекратил оправдываться:

— Довольно уже. Ваше поведение возмутительно. Я же просил не донимать Софи? Почему вы морите ее голодом? Зачем вызвали рвоту? Я надеюсь, у вас есть разумное пояснение, или…

— Или что? — Лидия досадливо спрятала ладони в рукава плаща.

— Или придушу и здесь же прикопаю, — в сердцах сказал я.

Лидия нахмурилась, потом покачала головой.

— Глупо. Не сделаете. Есть свидетели, как мы ушли вместе. Кроме того, в песке плохо прятать тело, прилив размоет, а значит…

— Вы невозможны. Хватит уже. Я жду объяснений.

Лидия недовольно поежилась и слезла с камня.

— А ваша подружка шустрая, уже успела вам нажаловаться… Пойдемте, по дороге объясню.

Она взяла меня под руку, и я содрогнулся от холода ее ладоней.

— Когда я вижу эту серую мышь, мне право хочется взять и надавать ей пощечин, чтобы встряхнуть.

— Только попробуйте.

— Попробую, не сомневайтесь. Это ж надо быть такой же феерической идиоткой, чтобы не заметить, что тебя травят.

— Что? — я остановился, но Лидии упорно тащила меня вперед, к дому.

— А вы тоже хороши. Вас чему в Академии вообще учили? Или вы не в состоянии распознать симптомы отравления?

— Чем?

— Мышьяком, скорей всего. Несварение желудка, одышка, — она болезненно ткнула меня в подреберье, подчеркивая свои слова, — слабость в ногах, руках, даже легкий чесночный запах изо рта… Хотя нет некоторых других признаков хронического отравления, но в том-то и прелесть мышьяка, что он по-разному действует на организм!

— Это невозможно. Ее осматривали лучшие столичные лекари. Неужели вы думаете, что они бы не заметили симптомов? Ваше самомнение просто невероятно. Да и кто ее может травить? Глупость полная!

— Ну я пока склоняюсь к мысли, что это любящий муженек, которому после ее смерти достанется все состояние. Демон, ну ладно, она, влюбленная дура, когда выходила замуж, не подумала о составлении брачного контракта, но куда смотрели ее родители?

— Прекратите! У вас нет никаких оснований. Вы исходите желчью, обвиняя Эмиля. Он любит Софи, ради нее он отказался от титула…

— А что ему тот титул, если денег нет? Хотя я не исключаю и этой настырной экономки Эжени, ее привязанность к госпоже болезненна, а ревность иногда может приобретать самые уродливые формы…

Я решительно остановился.

— Но вы же сами сказали, что увидели в Софи проклятие. А теперь отступаете от своих слов?

— Я такого не говорила. Вы сами позволили себе так думать. А я всего лишь…

— Но вы увидели что-то! — я встряхнул Лидию за плечи, но она отвела глаза. — Иначе тогда зачем вы остались? Едва ли вас заинтересовало бы банальное отравление, в которое я, заметьте, не верю! Или… — я осекся, — или вы собираетесь нажиться и поэтому?..

— Разумеется, я собираюсь получить выгоду. Когда я узнаю, кто ее травит, то в качестве гонорара за свои услуги заставлю купить землю и полностью компенсировать мне все затраты. До копейки. Дрянь малолетняя, вы подумайте, какая актриса!

Видя мое недоумение, Лидия досадливо пояснила:

— Я о Ниночке. А ваш приятель тоже хорош, жену еще не успел в могилу свести, а уже неймется.

— Не смейте говорить гадости про Эмиля. Он просто слишком… доверчив и добр, поэтому и…

Лидия расхохоталась так, что согнулась пополам.

— Вы сами-то в это верите? Ах да, у вас же все идеальны.

— Я прекрасно знаю Эмиля. Он не идеален. Но на подлость он не способен.

— Неужели? И вы поверите в то, что Ниночка его еще не соблазнила?

— Эмиль не будет изменять Софи, — твердо ответил я.

— Поспорим? На вашу честь? А? Если выигрываю я, то вы…

— Нет. Довольно уже.

— Так значит вы сами сомневаетесь в своем друге?

— Нет. Я сомневаюсь в вас, госпожа Хризштайн. Вам ничего не стоит подстроить то, что еще не произошло и…

— Я вашу Ниночку уничтожу, — зло пообещала Лидия. — Или вы думаете, что я так просто оставлю ее выходку с одеждой?

— Разве не вы сами?.. — мне не хватило выдержки промолчать, о чем я тут же пожалел. Лидия моментально щелкнула меня по лбу, как будто в отместку за недавнее.

— Я вам говорила, что вы болван? С какой мне стати резать собственные платья? Мне теперь даже не во что переодеться! Про корсет я вообще молчу.

Я перехватил ее руку и стиснул в запястье.

— Еще раз посмеете назвать меня болваном или распустить руки, и я…

— Что? Придушите и закопаете? — насмешливо спросила она.

— Нет. Просто при каждой встрече буду вам напоминать, как смешно вы выглядите с красным носом, словно подвыпившая гулена.

Она задохнулась от возмущения, поднеся руку к лицу, а я добавил:

— Запомните, госпожа Хризштайн. Если вы говорите гадости людям, то будьте готовы услышать их в ответ.

— Мой красный нос пройдет, в отличие от вашей… — она осеклась под моим прищуренным взглядом. — Вы кажется опять забыли, господин инквизитор, что полностью в моей власти?

Лидия обвила мою шею рукой и притянула меня к себе. В ее глазах отражалось неспокойное море, придавая им насыщенный голубой оттенок.

— Только попробуйте отстраниться.

Я сцепил зубы, когда она расстегнула на мне ворот рубашки и приложила свою ледяную ладонь к моей груди.

— Довольно, — процедил я.

— Вы сами вытащили меня в холод, господин инквизитор. Надеюсь, у вас теперь покраснеет не только нос.

Я все-таки не удержался и отстранился, ощущая, как предательски алеют щеки.

— У вас нарушено кровообращение. Потому что вечер теплый. Слишком много желчи. И злобы. Попробуйте молиться. Могу принести молитвенник. Специально помечу самые несложные. Для вас.

Лидия вдруг нахмурилась, будто вспоминая что-то.

— Пометите?..

Я перевел дыхание, с облегчением понимая, что ею завладела иная навязчивая мысль. И со страхом ощущая легкое разочарование от того, что она не потребовала иного.

— Я попросил Тень отправиться к профессору, чтобы нарисовать портрет мальчика. Надеюсь, вы не против.

Лидия рассеянно кивнула.

— Мне нужна книга.

— Нет.

— Вы… — она явно сдержалась, чтобы опять не назвать меня болваном. — Вы принесете мне книгу. Иначе…

— Я не могу.

— Там, на полях, были заметки. Очевидно, сделанные профессором Грано. Я видела всего лишь одну страницу. На развороте. Но мне надо знать…

— Я сам посмотрю.

— Вы знаете, над чем работал профессор? Его сестра упомянула, что он пытался восстановить доисторические фрески.

Я нахмурился, вообще не имея понятия об их существовании.

— На полях была заметка про фрески и упоминание в них Источника, связанной с ним нестабильности… флюкту… или флюкта… тьфу… Было неразборчиво.

— Флуктуации. Я разберусь.

— А вам со многим придется разбираться. Не вздумайте сами ловить мальчишку. Он опасен. Поджоги — его рук дело.

— С чего вы решили? — только мне начало казаться, что я уловил ее сумасшедшую логику, как она тут же делала финт хвостом. — Очевидно же, что это Лука. Он виделся с убитым, он безумен, у него случился припадок при виде изображения собаки.

— Это Алекс, — упрямо сказал Лидия. — Не спорьте. А у Луки есть алиби, что подтвердил охранник и профессор. Хотя профессор такой скользкий… Мне непременно нужно узнать про этот скандал с ним.

Я благоразумно промолчал, однако поставил себе заметку все же узнать подробности у отца Георга. Или отца Валуа. Тот точно должен знать.

— Узнайте про фрески. Я думаю, что профессор не просто так заинтересовался этой книгой. Чтобы завтра она была у меня.

— Нет.

— Тогда я прямо сейчас отправлюсь домой, оставив вашу подружку на растерзание ее муженьку. И вышвырну из своего дома ваших сопляков, всех до единого. Ах да, еще я…

— Прекратите. Вы этого не сделаете.

— Интересно, почему же?

— Потому что у вас здесь появилась выгода. Я обещаю, что сам посмотрю и фрески, и заметки на полях книги. Если там действительно будет что-то подозрительное, я… я сообщу.

Я был почти честен. Мне пришлось взять Лидию за руки, согревая ее ледяные ладони в своих и молясь, чтобы ее это отвлекло.

— Не злитесь, пожалуйста. Я правда не могу показать вам книгу.

Странно, но она довольно резко убрала ладонь и толкнула меня в грудь.

— Вы так неуклюже пытаетесь мной манипулировать, господин инквизитор. Но за попытку вас, пожалуй, стоит поощрить, — и потрепала меня по голове, словно мальчишку. — Может, когда-нибудь, и достигнете моего уровня… Приходите завтра к ужину. Обещаю, скучно не будет. Узнаете много интересного про своих друзей.

— Непременно приду, — кивнул я Лидии, едва сдерживая себя от нелепого желания притянуть ее к себе, чтобы… Встряхнул головой и добавил:

— Идите быстрей в дом, а то больно смотреть на вашу замерзшую физиономию.

Глава 7. Хризокола

Я влетела в дом, кипя от злости из-за снисходительного отношения Кысея. Каков мерзавец! Ему это так с рук не сойдет. Да завтра же поручу головорезам Отшельника схватить его и притащить ко мне. А там он мигом лишится не только спеси, но и всего остального, в том числе и своей клятого обета целомудрия! Вот почему я не родилась мужчиной, а он — трепетной юной девой? Насколько все было бы проще. Несколько секунд я позволила себе наслаждаться заманчивыми видениями, но затем досадливо покачала головой. Да, я могу совратить инквизитора, но только вряд ли потом получится упиваться его чувствами. Иногда в его отношении ко мне мелькала едва различимая нотка, такая вкусная и незнакомая, что взвыть хотелось, когда она исчезала. И я интуитивно чувствовала, что после принуждения она пропадет навсегда. Демон, как же я ненавижу собственное бессилие!

— Госпожа? — Тень протянула мне корзинку. — Здесь все, как вы просили. Еще господин инквизитор просил меня нарисовать портрет пропавшего юноши, сказал, что вы не против.

— Я не против, иди, — ответила я. — Но рисунок принесешь не ему, а мне.

Добравшись до своей комнаты, я ощутила, насколько продрогла, что повлекло за собой очередную порцию проклятий в адрес Кысея. Взгляд на себя в зеркало только добавил расстройства — вид у меня был действительно неважный. Поэтому мне срочно было необходимо найти кого-нибудь, кому еще хуже. И отвести душу.

Я без стука ворвалась в комнату Софи.

— Госпожа Бурже, вы знаете, что ябедничать нехорошо? Зачем вы нажаловались господину Тиффано?

Софи пыталась расчесаться на ночь, вперив напряженный взгляд в зеркало, ее движения были плохо координированы и неуклюжи.

— Кысей сказал, что верит вам.

— Да неужели? — опешила я и замялась ненадолго. — Сейчас расплачусь от умиления. Вы обещали меня во всем слушаться, а вместо этого…

— Но вы же ничего не делаете. Только допрашиваете, словно преступницу…

Я подошла, легко отобрала у нее гребень и вытащила из корзины кувшин с молоком.

— Пейте, госпожа Бурже. Все до капли.

— Что это? — в ее глазах легко читался испуг.

— Молоко.

— Обычное молоко?

— А вы какое ожидали? Стрекозье?

Я уселась в кресло напротив, разглядывая, как моя подопечная давится молоком, потом нехотя достала из свертка сдобную плюшку, откусила и чуть не подавилась. Я опять увидела в Софи смертную тень, что стремительно разлагалась, до меня даже донесся запах тлена, такой же, что был в нашей семейной усыпальнице. Я застыла с булкой в руках, не в силах удержать тонкую нить реальности. Почему же опять? Ведь я найду отравителя, и угроза будет отведена. Почему же я опять вижу ее смерть? Что не так? Я уронила плюшку, вскакивая с кресла. Мне нужно коснуться живой и теплой Софи, иначе утону в своих видениях.

Больше книг на сайте - Knigoed.net

Я не знаю, сколько простояла, сжимая ее в объятиях, очнулась лишь тогда, когда Софи полузадушенно попросила:

— А можно меня отпустить?

Я отстранилась от нее, пристально вглядываясь в ее лицо, провела пальцами по скулам, очерчивая силуэт. Тень исчезла. Неужели я ошиблась? Неужели дело не только в отравлении? Симптомы были вполне очевидны и хорошо мне знакомы. Благодаря заботливой бабуле, которая готовила внучку стать будущей воягиней, меня с детства пичкали ядами. В ничтожных дозах. В том числе и мышьяком. Он хорошо нейтрализовался молоком, которое меня заставляли пить стаканами, и которое я возненавидела от всей души.

Софи стало плохо примерно год назад, примерно в то самое время, когда у нее случился выкидыш. Я задумалась — версия, что конь на прогулке понес и случайно сбросил свою наездницу, решительно мне не нравилась. Возможно, и тут был злой умысел. Предположим, именно тогда Эмиль и решил свести свою жену в могилу, не желая обременять себя заботами. Но за год вполне можно было это сделать. Однако у Софи отсутствовали некоторые признаки хронического отравления, ее кожа не пожелтела, на ладонях не появились характерные бугорки, зато налицо была мышечная слабость. Такое ощущение, что ее травили совсем неумело, то ли не рассчитав дозу, то ли передумав. И я не исключала экономки. Она настолько ревностно следила за своей хозяйкой, постоянно ошиваясь где-нибудь неподалеку, что вызывала у меня дикое раздражение. Когда я за обедом объявила им, что отныне Софи будет держать строжайший пост, дабы очиститься от нечистых мыслей и колдовского проклятия, их реакция была разной. Эмиль гневно сжал кулаки, но смолчал, а Эжени начала возмущенно причитать и отговаривать Софи.

— Госпожа Хризштайн, а я могу взять плюшку? Она так вкусно пахнет… — жалобно спросила Софи, жадно глядя на развернутый сверток со съестным. Я могла себе позволить рискнуть и питаться в этом доме, а вот подопечную следовало ограничить. Впрочем, мне вообще не хотелось есть.

Я достала еще одну плюшку, повертела ее в руках перед носом Софи и едко спросила:

— Аппетит появился?

Девушка лишь судорожно сглотнула голодную слюну.

— Держите, — я милостиво протянула ей плюшку, разглядывая ее движения. Меня что-то смущало в девушке, и я никак не могла понять, что же именно.

— Госпожа Бурже, не смейте ничего есть без моего разрешения. Понятно?

Софи покорно кивнула с набитым ртом.

— И пить тоже, — на всякий случай добавила я, разглядывая стакан с водой, стоящий у нее на прикроватном столике. Я подошла и вылила его содержимое на пол.

— Госпожа Бурже, как отреагировал ваш муж, когда вы сообщили о том, что беременны? И на то, что вы потеряли дитя?

Софи сжалась от неприятных воспоминаний.

— Никак.

— То есть? Не заставляйте вытягивать каждое слово.

— Эмиль не знал. Я и сама не знала, что при надежде. А когда после падения пришла в себя, и мне сказал лекарь, я… Я не стала ничего говорить мужу, чтобы не расстраивать его…

— Хм… А ребенок точно был от него?

— Да как вы смеете? — Софи вцепилась в край трюмо, опираясь и вставая на ноги. — Почему вы все время говорите лишь гадости? Неужели в вас нет…

— Нет, — недовольно отрезала я. — Во мне нет сострадания и прочей чепухи, не утруждайте себя их поисками. Почему в таком случае разладились ваши отношения с мужем? Да не мнитесь, сколько можно стесняться.

— Я не знаю. Наверное, это я виновата. После всего я… Я чувствовала себя такой виноватой, что не уберегла нашего ребенка. А потом мне стало становиться все хуже и хуже, поэтому и…

— То есть, почти год у вас с мужем нет никаких интимных отношений?

— Да, — выдохнула Софи, не отрывая глаз от пола.

— Знаете, вы показались мне неглупой женщиной, но сейчас я вижу, что ошиблась. Вы всерьез полагаете, что мужчина будет в течение года жить в воздержании? На это разве что ваш фанатичный Кысенька способен.

Софи вскинула на меня гневный взор.

— Прекратите эти гнусные намеки.

— Но вы же сами видите. Вот есть Ниночка, такая юная, пышущая здоровьем, красивая и беззащитная, — я подошла к Софи и обняла ее за плечи. — И есть молодой здоровый мужчина, который, если верить вашим словам, уже целый год воздерживался. Как вы думаете, что произойдет дальше? Или уже произошло?

— Уходите, — ее голос дрожал.

— Кто занимается вашими финансами, госпожа Бурже? — зашла я с другой стороны.

— Сейчас Эмиль, а раньше я сама.

— Но документы все равно подписываете вы?

— Да.

— Чье было решение приехать сюда? Кто подал идею?

— Мои родители. Их знакомая очень хвалила местный климат, который помог ее внуку справиться с удушьем, хотя все лекари от него отказались.

— Хм. А Эмиль не возражал?

— Он не хотел бросать столицу. У него была служба, и он…

— А лекари, что вас осматривали, кто их находил?

— Эмиль первым забил тревогу. А потом уже всем стали заниматься родители.

— Лекари были лучшие?

— Да.

Я отпустила Софи, недовольно нахмурившись. Действительно странно, что столичные лекари не смогли распознать симптомов отравления, тут Кысей был прав, как ни прискорбно. И зачем было Эмилю привлекать внимание к ее заболеванию? Готовил почву? Но в таком случае, ему было выгодно увезти жену подальше от родителей и от лекарей, что могли выявить яд.

— Я хочу лечь спать. Если вы закончили, то…

— Когда вы приехали сюда, поведение Эмиля изменилось?

— Да. Он… ходит потерянный. Ему тут скучно, он лишился своего любимого занятия. Он ведь привык к столичной жизни с ее балами, авантюрами, турнирами. Эмиль же получил мастера клинка не за красивые глаза. Для него это вся его жизнь, быть лучшим, тренироваться и выигрывать соревнования для него как воздух. А здесь он… ему даже не с кем скрестить клинок, нет достойных соперников. А знаете, как я познакомилась с Эмилем?

— Не знаю и знать не хочу.

Софи покачала головой.

— Эмиль все бросил ради меня, понимаете? А вы его обвиняете…

— Госпожа Бурже, а вспомните, когда именно ваше самочувствие резко ухудшилось?

— Я плохо перенесла недавнее путешествие, меня сильно донимала морская болезнь. Но по приезду стало легче, я даже поверила, что мне действительно удастся выздороветь… А два дня назад меня так скрутило, что я думала, что душу Единому отдам. И я жалею, что не умерла…

Я влепила ей пощечину, выплеснув наконец раздражение и злость.

— Еще раз скажете о смерти, и я вас сама прибью.

Софи взирала на меня с изумлением, прижимая к алеющей щеке ладонь. Я схватила ее за плечи и встряхнула.

— Да очнитесь, госпожа Бурже! Вас пытаются отравить, а вы сидите и жалеете себя, вместо того, чтобы разозлиться и разобраться с обидчиками.

— Вы ошибаетесь. Лекари первым делом заподозрили отравление. Меня отправили в закрытую лечебницу, чтобы исключить любой источник яда, но лучше мне не стало. Вы ошибаетесь, — повторила она.

— Запомните, госпожа Бурже, я никогда не ошибаюсь. Травить можно разными способами, пропитать ткань, распылить на цветы или в воздух, подкупить сиделку…

Софи покачала головой.

— Вы сказали, что избавите от проклятия, а вместо этого банально заставляете меня подозревать собственного мужа. Вы не первая. Убирайтесь. Я в ваших услугах больше не нуждаюсь.

— Я и пытаюсь избавить вас от проклятия. Проклятия глупости. Вы же смирились с собственной участью! У вас же на лбу написано — "Я — жертва".

— Уходите, — ее взгляд был преисполнен твердой решимости. — Пусть я умираю, но я никому не позволю портить мне последние дни.

— Сколько пафоса. А я никуда не уйду, — ухмыльнулась я. — И выгнать меня у вас не получится. Вернее, вы можете, но тогда я испорчу последние дни на виселице Эмилю. После вашей смерти. Будьте уверены. Вы же не хотите, чтобы его повесили?

Софи отпрянула от меня.

— Вы… Вы чудовищны! Только посмейте, и я!..

— А что вы? Вы будете мертвы к тому времени. И он станет единственным подозреваемым. Вы же не так глупы, чтобы этого не понимать? Никуда вы от меня не денетесь. Если так уверены в невиновности Эмиля, то вам нечего бояться, верно?

Софи не успела ничего ответить, в комнату заглянула экономка.

— Госпожа, вам пора ложиться… — она осеклась, увидев меня.

— Она именно это и собирается сделать, — ответила я.

— Но Софи… Мне надо помочь ей раздеться.

— Я сама ей помогу. Идите, Эжени.

Экономка неуверенно взглянула на хозяйку, ожидая ее ответа. Девушка молчала, с ненавистью смотря на меня.

— Госпожа Бурже, отошлите уже наконец свою настырную экономку.

Пылающая ярость в глазах Софи грела меня надеждой, что еще не все потеряно, раз она способна так разозлиться.

— Иди, Эжени, — наконец выдавила она.

— Я пожалуюсь на вас Кысею. Он это так не оставит. Он не позволит… — шипела Софи, пока я помогала ей раздеваться.

— Ложитесь уже, госпожа Бурже, — подтолкнула я ее к кровати. — Надеюсь, вы не храпите.

— Что? Вы что… Вы собираетесь здесь ночевать?

— Именно, — ответила я, удобно устраиваясь рядом.

Софи отпрянула на край кровати, пытаясь встать.

— Это неслыханно! Вы не можете спать в моей кровати!

— А где же мне спать? На коврике возле двери? Там холодно. Кроме того, вы уж простите, но мое происхождение благороднее вашего, так что уж… Нет, вы конечно можете устроиться на полу, но…

— Убирайтесь!

— Но ваш отравитель может просто придти и придушить вас во сне подушкой. Раз уж яд так слабо на вас действует. Следов не будет. И все облегченно вздохнут, решив, что бедняжка наконец отмучалась. По крайней мере, будь я на месте убийцы, я бы так и сделала. Поэтому потерпите мое общество. Ложитесь, сказала!

Я дернула Софи обратно в постель, она лишь злобно засопела, но промолчала, демонстративно устраиваясь на краю широкой кровати. Через полчаса она наконец перестала возиться, дыхание выровнялось, и она заснула. А я лежала, сжимая в кулаке пузырек с грибным эликсиром, что принесла Тень вместе со снедью. Завтра заставлю Софи его выпить как рыбий жир, полезный и отвратительно воняющий. Но меня все равно терзали смутные сомнения, что я что-то упускаю, что Единый опять обыграет меня в этой партии… Впрочем, я и раньше проигрывала, чего уж теперь, хотя Кысей расстроится… Я притянула к себе спящую девушку и уткнулась носом в ее волосы, пытаясь удержать реальность вокруг себя.

Утро началось со скандала, что устроила мне экономка. Она шипела про мою неслыханную наглость и бесцеремонность, застав меня в спальне ее обожаемой госпожи, обвиняла меня в том, что я компрометирую несчастную Софи своим присутствием. Спросонья я была не просто злая, но еще и туго соображала, поэтому просто заломила экономке руку за спину и вытолкала за дверь, нагло и бесцеремонно, как от меня и ожидалось.

— Я не понимаю вас, госпожа Хризштайн, — спокойно сказала Софи, разглядывая меня с брезгливым интересом. Она уже успела привести себя в порядок, была полностью одета и готова к схватке. — Чего вы добиваетесь? Вы хотите денег? Я заплачу вам, только оставьте меня и мужа в покое.

Вместо ответа я подошла к ее комоду, стала выдвигать один ящик за другим, пока не нашла то, что искала.

— А чего хотите вы, госпожа Бурже? — спросила я, доставая рисунок Тени с эскизом изящного колье.

— Нет-нет-нет, прошу вас! — Софи выставила вперед руки в отчаянной мольбе, видя, что я собираюсь его разорвать. — Не будьте столь жестоки, прошу вас! Не лишайте последней…

Она всхлипнула и отвернулась, не в силах смотреть, как я разрываю его на мелкие кусочки.

— Он не последний. Моя служанка нарисует для вас новый, госпожа Бурже. Если будете себя хорошо вести.

— Кысей сравнил вас со слепой студенткой, что училась вместе с нами. Те, кто не знали про слепоту Рахель, считали ее поведение неприличным, когда она пыталась ощупать лицо говорящего, чтобы составить впечатление. Но вы… Господи, я не знаю, насколько и в чем надо быть ущербной, чтобы так себя вести!.. Как же мог Кысей так ошибаться в вас…

Я ошеломленно застыла, глядя на девушку. Словно яркая вспышка молнии, что освещает темную улицу, и враз все делается таким знакомым и понятным. Ну почему я раньше об этом не подумала? Ведь до приезда сюда была только мышечная слабость, а все остальное появилось позже… Я подошла к девушке и выбила из-под нее стул. Софи вскрикнула, оказавшись на полу. Она закусила губу и сосредоточенно пыталась подняться на ноги. А я смотрела на ее напряженный взгляд и неуверенные движения и криво улыбалась, вспоминая кошмарные опыты колдуна. В комнату на шум влетела Эжени, запричитала, помогая своей госпоже встать.

— Что вы стоите? Вы не видите, что ей надо помочь? Нет, вы посмотрите, она еще улыбается! Госпожа, вы не ушиблись? Как же вас так угораздило?

Софи молчала, но ее полный ненависти взгляд был устремлен на меня и не предвещал ничего хорошего. А я едва сдерживалась, чтобы не стукнуть себя по лбу. И хотя ошибаться было неприятно, но меня грела мысль, что эта партия с Единым все-таки будет за мной.

Я подошла к Софи, склонилась к ней, обняла за плечи и вымученно улыбнулась ее отражению.

— Госпожа Бурже, теперь я точно знаю, что с вами.

Видя, что она сердито сопит, я добавила:

— Простите меня и не дуйтесь. Вам это не к лицу. Кстати, вы знаете, что ужасно выглядите?

— Не утруждайте себя, госпожа Хризштайн, — процедила Софи. — Мне прекрасно известно, что я не красавица. Так что свои завуалированные оскорбления можете оставить при себе.

— Вы не правы. Некрасивых женщин не бывает. Зато есть глупые, которые так думают. Матушка Гён, старшая жена восточного хана Ли Мина, была в сущности самой обычной женщиной. Но ее красотой восхищались не только союзники, но и враги. Знаете, почему?

— Почему? — Софи все еще злилась, растирая ушибленный локоть.

— Благодаря непоколебимой уверенности в себе. Она так верила в свою неотразимость, что заражала этой верой всех вокруг. Правильно господин инквизитор полагает, что вера способна творить чудеса. Правда, он ограничивает их только волей Единого, но это не так. Надо избавиться от всяких сомнений и верить в то, во что хочешь. Вот вы, например. Когда брались за огранку камня, вы же не имели и тени сомнения, что у вас не получится? Вы просто верили, что сотворите маленькое чудо.

— Зачем вы опять напоминаете мне о том, чего я лишилась? — жалобно скривилась Софи, пытаясь отстраниться от меня.

— Посмотрите на себя. Представьте себя камнем. Какой у вас любимый, кстати?

— Топаз.

— Чудесный камень. Он же бывает голубым? Представьте свои глаза парой драгоценных топазов, подумайте, как бы вы их огранили…

— На самом деле топаз чаще бывает бесцветным или желтым. Голубой оттенок довольно редок. А насыщенный голубой и того реже. Чтобы подчеркнуть оттенок, обычно используют…

Ее глаза действительно засияли, когда она начала говорить про свое любимое занятие.

— Госпожа Бурже, — прервала я Софи. — Не надо читать мне лекцию по ювелирному делу. Лучше фантазируйте дальше. С чем бы вы сравнили собственные волосы? Они у вас довольно невыразительного оттенка. Вот если бы осветлить, ближе к золотистому…

— Нет, — покачала головой Софи. — Топазы лучше смотрятся в серебре, особенно редкие голубые, поэтому…

— А кожу в каком материале бы представили? Мрамор?

— Слоновая кость, — без колебания ответила девушка, увлеченная странной игрой. — Она теплая и живая, а делать резьбу по ней — одно удовольствие…

— Вот и отлично. Сидите и представляйте себя… мм… самым дорогим и изысканным украшением, в которое должны превратиться. И если будете заниматься этим каждый день, уверяю вас, окружающие тоже начнут вас так воспринимать. Восхищаться вашей неотразимой красотой, любоваться сияющим блеском глаз, затаивать дыхание от благородного теплого оттенка вашей кожи. После обеда придет моя служанка, вместе нарисуете новый эскиз.

Я оставила застывшую возле зеркала Софи, подумав, что если ей удастся полностью восстановиться, то вполне возможно… Вполне возможно, что когда-нибудь она станет настоящим безумным мастером.

Поскольку у меня появилось объяснение странностям болезни Софи, было необходимо разобраться и с отравлением. Эмиля я обнаружила на заднем дворе дома, где он тренировался. Соломенное чучело было почти полностью разнесено, Эмиль двигался вокруг него в завораживающем танце. Узкое лезвие клинка сверкало в лучах скупого осеннего солнца, выписывая в воздухе смертельные узоры. Шумно выдохнув коротким яростным рыком, Эмиль нанес сильный удар по чучелу и моментально увернулся от ответного выпада воображаемого противника. Признаться, я даже залюбовалась мужчиной. Он был хорошо сложен и мужественен, превосходный образчик героя, даже шрам на щеке не портил его, придавая его облику полную завершенность. Но я совершенно не понимала, что могло связывать его с невзрачной женой. Кроме корысти.

— Господин Бурже, — позвала я его. — Мне надо с вами поговорить. Отвлекитесь ненадолго.

— Мне. Не о чем. С вами. Говорить, — каждое слово сопровождалось мощным ударом клинка.

— Правда? Даже о вашем ребенке?

Эмиль застыл с мечом, занесенным для удара, потом медленно опустил его острие к земле.

— Что вы несете?

— Вы не знали, что у вашей жены был выкидыш?

Ошеломленное удивление на его лице выглядело очень правдоподобным.

— Вы бредите! Как можно так гнусно…

— Значит, не знали, — грустно кивнула я. — Мне только интересно, почему? Может, вы просто не хотели замечать? Вам не показалось странным, что Софи замкнулась после падения с лошади? Или то, что у вас с тех пор нет супружеских отношений, вы тоже не заметили?

Я даже глазом не успела моргнуть, как мне в горло уперлась холодная заточка клинка. А он действительно хорош, обычно меня сложно застать врасплох.

— Опустите меч, господин Бурже. Вы же мастер клинка. И убив беззащитную женщину, еще и знатного происхождения, вы лишитесь звания. Как до этого лишились титула.

Бешенство в его глазах утихло, уступив место холодной ярости. Нажим острия усилился, вынуждая меня поднять голову еще выше.

— Это вы-то благородного происхождения? Да вы хоть знаете…

— Вас лишили титула. И формально вы — простолюдин. А я — благородная крета. Опустите клинок.

Эмиль убрал клинок, и стоило мне выдохнуть с облегчением, как быстрым, неразличимым глазу движением его меч противно взвизгнул в опасной близости от меня, заставив забыть о вдохе.

— Убирайтесь, — невыразительно кивнул мне Эмиль.

Я наконец вдохнула, и в следующую секунду подол отвалился, ювелирно рассеченный клинком, равно как и кружевные рукава моего платья. Я поджала губы. Господин Бурже изволил заниматься позерством. Впрочем, теперь было совершенно ясно, что звание он получил действительно не за красивые глаза и не за знатное происхождение.

— Вот как… Возможно, я зря грешила на вашу Ниночку. Похоже, это вы, господин Бурже, питаете нездоровую слабость к вспарыванию женской одежды… Положите уже клинок и прекратите вести себя как мальчишка.

Он стоял с поникшей головой, безвольно опустив меч и не реагируя на подколку. Его рубашка была в пятнах пота.

— Почему она мне не сказала?

— Вам лучше спросить это у жены, господин Бурже. Ответьте на мои вопросы, и я оставлю вас в покое.

Эмиль поднял голову, в его синих глазах застыла темная горечь.

— Чего вы хотите? Денег? Я дам. Только прошу, не мучайте Софи. Зачем вы явились?..

— Вы настолько не хотите, чтобы я помогла вашей жене избавиться от проклятия? Вы ее разлюбили? Или никогда и не любили?

— Сколько таких шарлатанов, как вы, уверяли нас, что смогут ее вылечить! И каждый раз дарили надежду, а шли дни, но лучше ей не становилось. Вы хоть представляете, как страшно видеть в глазах любимого человека отчаяние? Как невыносимо больно видеть умирающую раз за разом надежду… И с каждой новой попыткой Софи все больше и больше отчаивалась… Я бы все на свете отдал, лишь бы…

Я склонила голову набок, разглядывая мужчину. Его боль была искренней, или же он превосходный актер, из тех, что заставляет не только других поверить в то, что говорит, но и себя.

— Если вы так заботитесь о своей жене, зачем же привели в дом эту девку? Ниночку? Зачем лицемерите?..

— Я не собираюсь перед вами отчитываться. Мало того, что из-за вас я поссорился с другом, так вы теперь еще и влезли между мной и Софи! Да вы хоть знаете, что вас терпят в этом доме только благодаря поручительству Кысея?

— Вот как… — протянула я. — А из-за чего вы с ним поссорились, позвольте полюбопытствовать?

— Потому что вы его окрутили, нашептали гадости, отравили своим ядом. Он потребовал, чтобы я избавился от бедного ребенка, от Ниночки, обвиняя меня невесть в чем.

— Как мило, — я не смогла сдержать довольной улыбки. — Только вы не правы. Я не окрутила вашего друга. Пока еще нет. Но преуспею в этом, не сомневайтесь. Что же касается вашего предложения заплатить. Оно очень заманчивое, но что заставляет вас думать, что я шарлатанка? Я довольно состоятельна, своей выгоды никогда не упущу, но я дорожу своей репутацией. Прежде чем обвинять, вам следовало хотя бы навести обо мне справки. Я останусь в этом доме и позабочусь о вашей жене, хотите вы того или нет. А вот то, что вы не удосужились разузнать о девице, которую притащили в дом, свидетельствует не в вашу пользу. У нее дурная кровь и испорченная душа. Надеюсь, вы не успели с ней… Потому что Кысей поставил свою честь, уверяя меня в вашей верности жене…

Эмиль пробормотал мне вслед приглушенные ругательства и снова взялся за клинок. Манекен дрожал и грозил развалиться под его яростными атаками. А мне подумалось, что возможно он и не изменяет жене, выплескивая нерастраченную силу в изнуряющих тренировках.

— Госпожа Хризштайн, — вдруг окликнул он меня. Я обернулась. — Если у вас получится… Если вы вылечите Софи, я… принесу самые искренние извинения… Я заплачу любые…

— Господин Бурже, а позвольте еще спросить. Когда вы впервые поняли, что влюблены в Софи? Как это было?

Эмиль опешил, но потом грустно улыбнулся, его лицо просветлело, а взгляд затуманился. Он вспоминал, а не выдумывал.

— Когда подарил ей Зарю, крупный розовый топаз. Это единственная семейная реликвия, уцелевшая и не проданная моей семьей. Он перешел ко мне после смерти прабабки, и я подарил его жене. Хоть что-то смог подарить… До сих пор помню, как Софи впервые увидела его. Она даже на меня так влюблённо не смотрела, как на этот камень… Очарованная его блеском, она разговаривала с ним, ничего не видя вокруг и словно признаваясь ему в любви… Вы даже представить не можете, насколько она была прекрасна…

Экономку я нашла на кухне. Она удобно устроилась с чашкой чая. В очаге булькал грибной суп, наполняя дразнящими ароматами весь дом.

— Как вкусно пахнет. Будьте добры, приготовьте мне чай. Выпью вместе с вами.

Эжени сурово взглянула на меня и поджала тонкие губы.

— Не хотите? — притворно расстроилась я. — Жаль. Впрочем, я не гордая.

Я отобрала у опешившей экономки ее чашку и с удовольствием отхлебнула горячего чая, с досадой чувствуя, что клятая сырость с моря делает холодную осеннюю погоду еще отвратительней. Ныли кости в местах давно забытых переломов, а еще начинало опять ломить виски. Кажется, скоро будет новый приступ.

Экономка резко отодвинула стул и достала себе новую чашку.

— Эжени, расскажите мне про Эмиля и Софи, — попросила я. — Я могу быть вам неприятна, но сейчас только я могу спасти вашу хозяйку.

Женщина вздрогнула и уронила чашку на пол. Я смотрела, как она собирает осколки, и терпеливо ждала ее ответа.

— Что вы хотите знать?

— Вы же с Софи с рождения, правильно я понимаю? Объясните мне, как получилось, что она вышла замуж за Эмиля. Они же настолько разные, что оторопь берет. Куда смотрели ее родители? Почему не запретили? Или почему хотя бы не составили брачный контракт?

Экономка долго молчала, я даже решила, что она опять замкнулась.

— Софи и Эмиль обвенчались тайком от родителей. Я знала, что она влюбилась в него, я даже подслушала, что она собирается с ним сбежать. Хотела ее остановить.

— Почему же не сделали?

— Мне казалось, что Эмиль не любит Софи. Я собиралась рассказать господам Лисен, что их дочь… Но меня отговорил Кысей.

— Вот как…

— Даже не отговорил, он просто сказал… Сказал, что если помешаю Софи, то она будет страдать и никогда мне этого не простит. А я так боялась потерять свою девочку, что… Вместо того чтобы помешать, я им помогла. Я была на венчании и сама повела мою девочку к алтарю, как если бы была ей матерью…

— Как мило. А подсказать своей деточке, что надо составить брачный контракт, на это у вас ума не хватило? — довольно резко спросила я, но она проигнорировала мой вопрос.

— Господин Тиффано сам их венчал. Он же и помог потом справиться с гневом родителей. Это стало самым громким столичным скандалом.

— Вот как? Этот злыдень и здесь успел отличиться… — пробормотала я про себя, но экономка меня услышала.

— Не говорите дурного о господине Тиффано. Если бы он не попросил, я бы даже разговаривать с вами не стала.

— Дался вам всем этот святоша!

— Господа Лисен приняли брак своей дочери только благодаря его заступничеству. Они очень набожны, поэтому заступничество господина Тиффано, а потом и вмешательство отца Георга примирило их с выбором Софи. А вот семья господина Эмиля… Для них нет ничего святого, на уме только деньги и связи! А бедная девочка так старалась им понравиться… — в сердцах закончила экономка.

— Но вы же сами сказали, что Эмиль не любит Софи?.. — мне было интересно мнение женщины, поскольку она наверняка знала все, что происходило в доме. Если Эмиль изменял жене, то экономка должна была догадываться. Такое не так просто скрыть.

— Я ошибалась, — улыбнулась Эжени. — Молодой господин действительно поначалу был холоден и… Но потом Софи растопила его сердце. Я боялась, что она забудет свою старую кормилицу и уедет жить к Эмилю, но он сам предложил мне переехать к ним. Они были счастливы… До тех пор, пока не случилось это несчастье с лошадью… Никогда не прощу себе, что не отговорила мою девочку. Но Софи так хотела соответствовать образу жены вельможи, хотела научиться ездить верхом, словно аристократка, чтобы не опозорить Эмиля на охоте у вояга…

Горечь в голосе экономке подсказала мне, что она была в курсе состояния Софи.

— Вы знали, что Софи потеряла ребенка?

Экономка взглянула на меня с суеверным страхом.

— Откуда вам известно?..

— Очевидно, господин Тиффано забыл вам рассказать о некоторых моих способностях. От меня ничего не укроется… А иначе как бы я смогла видеть проклятия?.. — припугнула я Эжени.

Она начала нервно протирать полотенцем и без того чистую столешницу.

— Бедная девочка так страдала. Никаких сил не было на нее смотреть. А потом ей стало плохо с руками. Как будто мало ей было потерять дитя, так еще и эта напасть… Это правда проклятие? — экономка смотрела на меня с испугом и робкой надеждой. — Господин Тиффано сказал, что вы можете помочь…

— Если бы ребенок родился, ваши обязанности в доме поменялись бы? — ушла я от ответа.

Экономка задумалась, потом ее лицо неожиданно помолодело и смягчилось.

— Я не знаю… Наверное да, я бы стала о ней заботиться, нашла бы самую лучшую кормилицу, пылинки бы сдувала…

— О ней?

— О, я убеждена, что это была бы девочка, — с глупой уверенностью заявила экономка. — За младенцами нужен глаз да глаз. Куда бедняжке Софи самой справиться, а вот я бы…

Похоже, заботы о нерожденном ребенке полностью захватили женщину.

— В доме травили крыс? — перебила я ее розовые мечты.

— Крыс? — переспросила экономка, возвращаясь с небес на землю. — А почему вы тоже спрашиваете?

— А кто еще спрашивал?

— Лекарь Гиршем. Она интересовалась, когда ее вызвал Эмиль. Молодой госпоже стало плохо, она так маялась с животом.

— Вот как… — протянула я, мысленно похвалив профессора Гиршем. — И что же? Крыс травили?

— Да нет же, господи! Зачем? Скоро все равно уедем в поместье, как закончится переделка.

Честно говоря, я была в растерянности. Эмиль казался вполне честным, когда говорил о жене. Вот если бы он кинулся с пеной у рта уверять, что любит Софи и жить без нее не может, я бы не поверила. Но его скупое отчаяние было куда показательней. Экономка была глуповатой и без оглядки обожала госпожу, ревности к Эмилю в ее голосе я тоже не услышала. Случайное отравление мышьяком, который в порошке очень похож на муку и совершенно безвкусен, тоже исключалось. Оставалась лишь Ниночка. Этот вариант мне почему-то совсем не нравился. Все-таки одно дело — крутить задницей перед каждым встречным, а другое — хладнокровно травить соперницу. Впрочем, мотив имеется, а вот возможность…

— Где Ниночка?

— Оставили бы вы девочку в покое, — с осуждением произнесла экономка. — Бедный ребенок из сил выбивается, чтобы угодить, всю работу по дому на себя взяла, а ведь не умеет ничего толком, из благородных и вдруг оказалась в таком положении… Куда катится этот мир…

— Этот мир давно сошел с ума, — пробормотала я. — Ниночка помогает вам на кухне?

— А как же. Продукты на рынке покупает, готовить правда не умеет, но хлеб порезать или на стол накрыть всегда поможет. Ласковая такая…

— К ужину приготовьте что-нибудь мясное. С миндальным соусом, — хищно улыбнулась я, задумав разрешить все сомнения одним махом. — Господин Тиффано придет на ужин и будет приятно удивлен. Это его любимый соус. Вам же известен рецепт?

Экономка кивнула, растерянно проводив меня взглядом.

Следовало предупредить Софи, чтобы она не нарушила моих планов. Я поднялась к ней и застала ее неподвижно сидящей у зеркала, как и оставляла.

— Выпейте, госпожа Бурже, — протянула я ей пузырек с эликсиром.

Она не пошевелилась, взгляд был пустым. Терпение никогда не было моей добродетелью, поэтому я откупорила склянку, запрокинула Софи голову и силой влила содержимое. Она наконец очнулась, закрыв глаза от ужасной вони эликсира, пыталась схватить меня за руку, но бессильно хватала пальцами воздух, будучи даже не в состоянии скоординировать движение. И лишний раз подтвердила мои подозрения.

— Какая гадость, — выдохнула Софи, когда я ее отпустила. — Что это за дрянь?

— Рыбий жир. Крайне полезный. Я собираюсь объявить за обедом, что вы завтра переберетесь ко мне в дом. Вы должны…

— Но я не хочу!..

— … должны подтвердить и выразить свое согласие. Можно даже воодушевление. В конце концов, вы будете иметь возможность заниматься художествами с моей служанкой целый день, без оглядки на время.

Софи нахмурилась, в ее взгляде боролось отвращение ко мне со страстью к любимому делу.

— Отказа я все равно не приму, госпожа Бурже. Надумаете противиться, и я очень сильно осложню жизнь вашему мужу.

Она неловко сжала кулаки и вымученно кивнула.

— Еще одно, — я довольно разглядывала Софи, отмечая, что к ней вернулся румянец, посветлела кожа и заблестели волосы. — За обедом и ужином ничего не есть и не пить. Тень принесет немного еды, вам хватит. И молоко обязательно выпить. Все до капли.

К сожалению, эликсир не в состоянии лечить душевные травмы.

Я вышла из комнаты Софи и заторопилась вниз, собираясь плотно пообщаться с Ниночкой. Достигнув лестницы, я хищно улыбнулась — добыча сама шла мне навстречу, поднимаясь наверх с подносом. Ниночка заботливо несла стакан молока своей госпоже. Как только она поравнялась со мной, я окликнула девушку. Она подняла голову, в ее взгляде появились злость и замешательство, и вдруг она толкнула меня вниз с лестницы. Такой подлости я от нее не ожидала, поэтому среагировала с запозданием, успев лишь ухватить ее за рукав и увлечь за собой. К счастью, умение правильно падать — первое, чему учат в банде Безумных бардов. Поэтому я сгруппировалась при падении, прикрываясь девкой как живым щитом, и скатилась с лестницы, почти не пострадав и оказавшись верхом на Ниночке. Та моментально заорала, на шум выскочила экономка, а в дверях спустя несколько минут появился Эмиль. Скандал случился страшный. Поганая девка рыдала в три ручья, обвиняя меня во всех смертных грехах. При падении она получила несколько синяков и ссадин, кроме того, я не выдержала и врезала ей, из-за чего у нее моментально заплыл правый глаз. Эмиль бросился нас разнимать. Впрочем, я быстро пришла в себя, загнав холодную ярость подальше. Наблюдая, как Ниночка выставила голые ободранные коленки, как она рыдала, прижимаясь к Эмилю, и как тот неловко покраснел, пытаясь отодвинуться от нее при виде вышедшей на шум жены, я пришла к выводу, что Ниночка еще не преуспела в его соблазнении, но была очень близка к успеху.

— Довольно, — процедила я, обрывая его гневную речь. — Я больше не намерена оставаться в этом доме. Завтра же уеду.

Ниночка не сдержалась от торжествующего взгляда в мою сторону.

— Госпожа Бурже поедет со мной, — добавила я. — Надеюсь, прощальный ужин сегодня состоится без подобных инцидентов. Иначе я…

— Никуда Софи с вами не поедет, — возмутился Эмиль, обращаясь больше к жене, чем ко мне. Ниночка даже перестала всхлипывать, в ее планы отъезд жертвы явно не входил.

— Госпожа Бурже? — требовательно спросила я. — Слово за вами. Впрочем, я могу прямо сейчас отправиться к капитану городской стражи со своими измышлениями…

— Я поеду, — торопливо сказала Софи. — Я поеду с госпожой Хризштайн.

— Но почему? Дорогая, ты разве не видишь, что она тобой манипулирует…

— Довольно, — оборвала я его. — Обедать я не буду, госпожа Бурже тоже. До ужина меня не беспокоить.

Я развернулась, чувствуя нарастающую боль в висках, и отправилась к себе, утащив за собой слабо сопротивляющуюся Софи.

После обеда в дом неожиданно пожаловал помчик Овьедо собственной персоной. Удивленная экономка сообщила мне о его визите, передав карточку. Игнорируя ее вопросительный взгляд, я сама вышла к гостю. Помчик проявил галантность, поцеловав в старомодной манере не руку, а тыльную сторону запястья. Экономка неодобрительно покачала головой и скрылась за дверью, но я уже поняла, что она готова слушать все, что будет неосторожно сказано в гостиной. Поэтому я предложила помчику прогуляться по берегу, в конце концов, сырость и вонь гниющих на берегу водорослей можно и потерпеть.

Помчик был охоч до женского пола, и мой отказ в заведении госпожи Розмари серьезно его раззадорил. При каждом удобном случае он норовил перейти правила приличия, делая недвусмысленные намеки. Поскольку я была вынуждена опереться на его руку, он пошел еще дальше, попросту обняв меня за талию и поддерживая при ходьбе. Мне было в сущности все равно, но я спиной чувствовала осуждающий взгляд вездесущей экономки.

— Что же вас привело ко мне, помчик? — вежливо поинтересовалась я. — Если вы волнуетесь за сына, то уверяю вас, скоро Юджин вернется домой, шелковый и послушный вашей воле, а вы наконец-то вздохнете с облегчением.

Помчик остановился, нервно взъерошив седую шевелюру. Его былую привлекательность портили предательское брюшко и покрасневшие усталые глаза. Он был сильно встревожен, хотя умело скрывал свое состояние.

— Госпожа Хризштайн, почему вы отвергаете мои ухаживания? — он притянул меня к себе и попытался поцеловать. Я ловко увернулась, глубоко вздохнув.

— Помчик Овьедо, я же говорила вам. Я не смешиваю деловые отношения с личными. Кроме того, вы знаете, что мне покровительствует вояг Хмельницкий. Как же я могу связать себя…

— Да-да-да, — раздраженно махнул он рукой. — Только почему бы вам не перейти под покровительство вояга Наварро?

— Вас же сюда привели не теплые чувства к моей скромной персоне… Выкладывайте уже, — сказала я, срываясь на нетерпение.

Помчик крепко удерживал меня за плечи, внимательно разглядывая мое лицо.

— Все-таки вы странная женщина, госпожа Хризштайн. За возможность стать моей любовницей, а потом возможно и женой, ухватилась бы любая…

— Уверяю вас, вы бы сами сбежали от меня в первый же день, — процедила я в ответ, что было чистой правдой.

— Ладно, оставим этот разговор до лучших времен, — вздохнул помчик. — Вы предложили воягу свои услуги с господином инквизитором. Рад вам сообщить, что…

— Мое предложение больше не в силе, — торопливо оборвала я его.

— Вояг готов щедро заплатить…

— Помчик Овьедо, — еще более раздраженно ответила я. — Ситуация сильно изменилась с тех пор. Честно сказать, я в ужасе от того, что узнала…

Я планировала несколько иначе решить вопрос с воягом, но почему бы не воспользоваться моментом и не переиграть?

— Что же вас так напугало?

Я грозно нахмурилась и угрожающе надвинулась на мужчину.

— Что вообще натворил его светлость? Господин инквизитор имел неосторожность обмолвиться, что вызвал папскую гвардию для его ареста.

Помчик едва заметно вздрогнул, а я сделала еще один шаг к нему.

— Объясните мне, потому что я перестала что-либо понимать. Ведь мне казалось, что у вояга Наварро прекрасные отношения со Святым Престолом, и вдруг такое. Это ведь означает… означает вооруженное противостояние. Войну!

Помчик отступил от меня, мгновенно побледнев. Он был хитрым и пронырливым вельможей со звериным чутьем, поэтому плести интригу следовало очень осторожно, чтобы не спугнуть. Если он почует подвох…

— Святой Престол не пойдет на открытое противостояние.

— Но вспомните Асад! Ведь там тоже так думали, а что теперь? Как вы собираетесь действовать, чтобы предотвратить конфликт? Мне необходимо знать. У меня ведь здесь дом куплен, дело открыто. Стоит продать все и бежать, пока не поздно? Или повременить?

— Почему вдруг инквизитор с вами разоткровенничался? — довольно резко спросил помчик, разглядывая меня с недоверием. — Ему никто не позволит вмешивать в это дело папскую гвардию, не тот у него уровень! Это смешно.

— А мне совсем не смешно, — отрезала я. — Я послала надежных людей следить за ним. Они своими глазами видели, как он хладнокровно прикончил тех двоих, что на него напали. Полагаю, это были люди вояга… А когда он обнаружил слежку, то… Вот, посмотрите, — я оголила руки до локтя, на которых багровели ссадины после недавнего падения с лестницы. — Или вы не заметили, что я хромаю? По его милости. Он так разозлился, что проговорился, что даже дюжины гвардейцев будет достаточно, чтобы арестовать вояга. Я только одного не понимаю. Почему ему все сходит с рук? Похоже, господин Тиффано действует не в одиночку, раз получил поддержку боевого ордена святого Тимофея и папской гвардии. Я не хочу с ним связываться, он страшный человек.

Пока помчик обдумывал мои слова, я повернула назад, к дому. Небо было уже затянуто серыми тучами, накрапывал мелкий отвратительный дождик. Погода стремительно портилась. Я поежилась и плотнее закуталась в теплый бурнус.

— Я сообщу о ваших подозрениях воягу, — наконец решил помчик.

— Сообщите? — грустно спросила я, внутренне подобравшись. — А вам не кажется, что уже поздно? Что вояга уже ничего не спасет? Если Святому Престолу легко сошло с рук убийство кардинала Ветре… Конечно, такая удобная фигура как Серый Ангел сыграл им на руку! А ведь кардинал всего лишь грозился обнародовать опасные для церковников сведения. Жаль, что я так и не успела с ним повидаться…

— Серый Ангел? — переспросил помчик, почти созрев для идеи. Стоило лишь чуть подтолкнуть в нужном направлении. Главное, чтобы он думал, что это его идея.

— Да полноте вам, помчик! Неужели вы верите в его существование? Его ведь так и не нашли. Да это же просто удобный для церковников миф! Не понимаю, почему святоши не решат свои разногласия подобным путем и в этот раз? Господи, зачем доводить до вооруженного столкновения? Хотя, с другой стороны, если с воягом что-то случится, то начнется грызня за власть. Ведь у него нет сына, только дочь, да? А бедной вдове без сильной мужской руки не удержать вояжество…

Помчик надолго задумался, а я продолжала раздраженно ворчать, обрушивая на мужчину поток ненужной болтовни, в которой авторство идеи устранения вояга благополучно терялось.

Я вернулась в дом полностью замерзшая, несмотря на теплый плащ, и в самом скверном расположении духа. Меня раздражало лицемерие обитателей этого дома, их глупость и то, что я трачу на все это время. Проходя мимо кухни, я услышала, как Эжени попросила Ниночку присмотреть за томившимся в очаге кроликом. Я неслышно проскользнула на кухню. Ниночка была одна, она сидела за столом. Заломив ей руку за спину, я уткнула ее носом в стол и зашипела:

— Дрянь. Решила от меня избавиться?

— Пусти! — заорала она и попыталась вырваться, царапая меня свободной рукой.

Я поймала ее ладонь и с силой пригвоздила к столу удачно попавшейся под руку вилкой. Она охнула от боли и получила от меня еще тумаков.

— Слушай меня, милочка. Никто не смеет поднимать на меня руку, тем более, дешевая шлюха вроде тебя. Я могу убить тебя прямо здесь, — я склонилась к ней еще ближе и зашептала на ухо. — Но вместо этого я просто стану здесь хозяйкой. Совсем скоро. Да, милочка, ты поставила не на того. Здесь все принадлежит Софи, а не ее мужу. И совсем скоро она отпишет мне все, а твой господин, которому ты так усердно строишь глазки, окажется на улице. А ты… Я еще не решила, что с тобой сделать, но обещаю…

— Что здесь происходит? — некстати вернувшаяся Эжени испортила мне всю забаву.

Ниночка тут же зарыдала, бессильно указывая на искалеченную руку. Я снисходительно потрепала ее по голове и улыбнулась экономке, что смотрела на меня расширенными от ужаса глазами.

— Надеюсь, мясо не успело подгореть. И проследите, чтобы соус был не слишком острым.

Я сидела на скамейке на заднем дворе, дрожа от холода и уставившись в зеркало. От сырости не спасало даже теплое платье, привезенное из дома заботливой Тенью. Она не забыла захватить и новый корсет, ведь на сегодняшнем ужине мне предстояло быть в центре внимания. Но в зеркале я рассматривала не наряд и даже не свой нос, уже успевший покраснеть от холода, а происходящее в столовой. Я долго приноравливалась держать зеркало под правильным углом, чтобы видеть через окно, как накрывают на стол. Меня неожиданно охватило раздражение от мысли, что Мартен и ему подобные тратят свое время и способности на изобретение ненужных глупостей вроде летающих механических стрекоз вместо того, чтобы придумать что-то действительно полезное. Например, хитроумное записывающее устройство. Или мгновенную передачу сведений из столицы. Или… От мыслей отвлек какой-то шум, похоже, господин инквизитор явился пораньше. Как же он не вовремя. Ниночка уже разложила на столе столовые приборы и поправила салфетки. Возмущенный голос красавчика уже доносился из дома. Кысей был явно не в духе и искал меня. Наконец-то! Ниночка наклонилась над креманкой с соусом, украдкой оглянулась по сторонам и высыпала содержимое пакетика. Я довольно улыбнулась, но тут зеркало у меня отобрали. Передо мной стоял взбешенный инквизитор. Его прекрасное лицо пошло некрасивыми красными пятнами от злости. Раньше я его таким не видела. Даже тогда, на приеме у бургомистра, когда открылся мой фривольный наряд, он бесился меньше.

— Любуемся? — прорычал он.

Я лихорадочно перебирала события сегодняшнего дня, недоумевая, что именно его так разозлило. Выходка с Софи? Едва ли она бы посмела возмущаться… Клятая Ниночка! Точно из-за нее. На пару с экономкой уже успели ему нажаловаться, а он уши и развесил. Все же до чего мужчины падки на слезливое милое личико…

— Вы немедленно уберетесь из этого дома! — он подхватил меня под руку и вздернул на ноги. — Я не намерен больше краснеть из-за вашего развратного поведения! Совсем стыд потеряли, на глазах у всех обжиматься с помчиком!

Я оторопела настолько, что даже не сопротивлялась. Кысей ревновал? И его ревность обжигала, словно в глаза насыпали жгучего перца… Ощущения были настолько странными, что я растерялась. Обычно ревновали ко мне, но меня к кому-нибудь — никогда такого не было. Да и быть не могло, слишком сомнительное было удовольствие.

— Вы ревнуете, господин инквизитор? — пробормотала я, пытаясь освободиться из его железной хватки.

Он остановился, развернулся и процедил, едва сдерживаясь:

— Что за нелепость! Вы… В ваших услугах здесь больше не нуждаются. Вы немедленно покинете этот дом.

— Пустите! Вы ведете себя как идиот. Ревнивый идиот. Отравление вашей подружки Софи…

— Профессор Гиршем подтвердила ваши подозрения, — выплюнул он. — Я сам найду отравителя. Без вас.

Кысей продолжал целеустремленно тащить меня с явным намерением выставить из дома и лишить всего удовольствия от поставленного мною спектакля. Но в мои намерения это не входило. Я припомнила расположение ожогов у него на спине и метко заехала кулаком по одному из них. Кысей охнул и выпустил мою руку, но я дернула его к себе, для верности еще врезав коленом в пах. Он согнулся от боли. Я перехватила его волосы, собранные сзади в густой хвост, и задрала голову к себе.

— Вы серьезно думаете, что я не смогу с вами справиться? Не смейте меня ревновать! — выдохнула я ему в лицо, склонившись над ним. — Не смейте вести себя так глупо. Никогда.

Я погладила его по щеке и добавила примиряющим тоном:

— Вы сейчас приведете себя в порядок, успокоитесь и отправитесь ужинать. Не портите мне удовольствие.

Он промычал что-то нечленораздельное, но явно ругательное мне в спину, когда я уже поднялась на крыльцо. Я развернулась и сказала:

— И не вздумайте вести себя подобным образом на ужине. Не распускайте руки, если конечно не хотите, чтобы я опозорила вас при всех.

Я вошла в столовую, едва сдерживая раздражение. Кысей чуть все мне не испортил. Софи с Эмилем еще не успели спуститься к ужину, за столом хлопотала лишь экономка. Ниночка как раз несла стопку тарелок. Я намеренно налетела и толкнула ее, отчитав за разбитую посуду и услав на кухню за новыми тарелками. Не обращая внимания на удивленный взгляд Эжени, я подошла и поменяла местами креманки с соусом.

— Что вы делаете, госпожа Хризштайн? — спросила экономка, беспомощно оглядываясь на появившегося в дверях инквизитора.

— А на моей кажется отбит край, — хладнокровно ответила я. — Господин инквизитор, с вами все в порядке? Вы странно выглядите. Устали с дороги? Так присядьте и не нервируйте меня своим несчастным видом.

Он сжал кулаки, застыв на пороге и прожигая меня взглядом. К счастью, экономка приняла мои слова близко к сердцу и тут же принялась хлопотать, усадив его наконец за стол.

За ужином все молчали. Я подцепила на вилку нежнейший кусочек мяса, обмакнула его в соус и теперь играла на нервах у Ниночки, которая не отводила от меня ждущего взгляда. Кысей продолжал злиться, поэтому даже не смотрел в мою сторону, отдавая должное кулинарному мастерству Эжени. Я смотрела, как он быстро и жадно ест, в который раз спрашивая себя, как его с такой внешностью угораздило податься в инквизиторы.

— Господин Бурже, а расскажите, каким был ваш друг в Академии. Вы же там познакомились?

Эмиль нахмурился и проигнорировал мой вопрос. Кысей подавился, закашлялся, отложил вилку, вцепившись в нож так, что побелели костяшки пальцев. Неожиданно мне ответила Софи:

— Кысей был самым лучшим студентом на курсе. Он…

— Правда? — удивилась я. — Никогда бы не подумала. Почему же вы, его друзья, не отговорили его от этой убогой затеи стать инквизитором?

Кысей шумно выдохнул и отпустил звякнувший нож.

— Не надо, госпожа Хризштайн, — устало попросила меня Софи. — Зачем вы так? Это его призвание…

— Отчего же, — вдруг вмешался Эмиль. — Я уже жалею, что действительно не отговорил. Хотя Кысей у нас сущий праведник. Господин Тиффано, вы же держите слово? Вы уже обрадовали ректора Ханаху?

— О чем вы? — прищурилась я, переводя взгляд с Эмиля на Кысея, который по-прежнему молчал.

— Я держу слово, Эмиль, — наконец глухо ответил инквизитор. — А вот госпожа Хризштайн похоже забыла о своих обещаниях.

— Не забыла, — отрезала я. — Чем вы должны обрадовать ректора?

— Кысей проиграл мне в поединке и теперь должен читать лекции по богословию вместо профессора Грано, — едко сказал Эмиль.

— Вот как… — я вдруг поняла, почему он был в мокрой рубашке тогда, в Академии. — Какая жалость, что я не видела вашего поединка. Уверена, что…

— Довольно, — резко сказал инквизитор, поднимая на меня взгляд. — Госпожа Хризштайн, вы обещали поведать кое-что интересное, а вместо этого лишь допрашиваете моих друзей.

— Терпение, господин инквизитор. Терпение ведь основная добродетель, верно? — я решительно отправила в рот кусочек мяса с соусом, отмечая, как облегченно вздохнула и повеселела Ниночка. Сама она уже съела довольно много, так что можно начать обличительную речь.

— Я обязательно приду к вам на лекцию, господин инквизитор, — улыбнулась я, запивая водой мясо. — Пора уже расставить все по своим местам. Во-первых, господин Тиффано, должна вам сказать, что вы были правы, — решила я польстить ему. — Но и я ведь тоже никогда не ошибаюсь, помните? Меня ввела в заблуждение мышечная слабость госпожи Бурже, которая вовсе не была симптомом отравления.

За столом стало очень тихо.

— Причину этой слабости я озвучу чуть позже, ее действительно в некотором роде можно считать проклятием. Но и отравление тоже имело место.

Софи вскинулась с протестующим видом.

— Не начинайте опять, пожалуйста!

— Помолчите. Вас действительно пытались отравить, совсем недавно. Мышьяком. Очень грубо и неумело. Я думала на вашего мужа и даже на экономку, но… Но травила вас все-таки ваша милая Ниночка.

По лицу Кысея я поняла, что он поверил мне сразу, а вот остальные…

— Это неправда! — закашлялась Ниночка. — Она наговаривает. Госпожа, не верьте ей! Да я бы никогда…

— Довольно уже, вы переходите всякие границы… — начал Эмиль, но тут его прервал инквизитор.

— Зачем вы поменяли креманки?

За столом мгновенно воцарилась тишина. Почему он вечно портит мне всю интригу? Я раздраженно зачерпнула еще немного соуса на кусочек мяса и отправила его в рот.

— Потому что не собиралась пробовать отраву. Милая Эжени, у вас прекрасно получился миндальный соус. Даже лучше, чем у профессора Камилли… Хотя немного острый.

Ниночка побледнела и схватилась за горло, вскакивая с места. Инквизитор перевел на нее взгляд и тоже побледнел.

— В соусе был яд? Нина, там был яд?

Девушка не ответила и выскочила из комнаты. Я улыбнулась красавчику и утвердительно кивнула.

— Конечно, там был яд. Интересно, смертельная доза или так, попугать? Впрочем, скоро узнаем…

— Эмиль… — растерянно прошептала Софи. — Что же это получается?..

Эмиль бросился к жене, прижав ее к себе и успокаивая. А инквизитор стукнул кулаком по столу так, что зазвенели столовые приборы.

— Вы ненормальная? Зачем? Зачем было это делать? Она же может умереть!

Я спокойно съела еще кусочек и запила водой, не обращая никакого внимания на его возмущение. Определенно, Эжени прекрасно готовила. Мясо просто таяло во рту.

— Думаю, Ниночка сразу положила глаз на благородного господина. Препятствие в виде жены ее не смущало. Тем более, что госпожа болела, оставалось лишь ускорить события. Но тут появилась я, ограничив Софи в еде, и Ниночка занервничала. А последней каплей стало объявление, что я увезу ее жертву в свой дом. Таким образом, я не оставила нашей малолетней отравительнице выбора. Ниночке оставалось лишь попробовать отравить меня, — я закашлялась, все-таки соус был острый.

— Господи Единый, спаси и помилуй, — растерянная экономка сложила руки в молитвенном жесте.

Инквизитор угрожающе поднялся с места и двинулся ко мне со словами:

— С меня довольно ваших жестоких выходок. Можно было не доводить до крайности…

Он не договорил, потому что в комнату вернулась Ниночка. Она стояла на пороге с перекошенным от ненависти лицом, ее громадные глаза горели мстительным огнем.

— Рано радуешься, сука! — просипела она и ринулась на меня с ножом. Я даже не пошевелилась, на ее пути стоял инквизитор. Кысей успел ее перехватить и заломить руку с оружием. Девка забилась в его объятиях, захрипела и сникла. Она задыхалась, но продолжала выкрикивать проклятия в мой адрес.

— Уберите отсюда эту падаль, — брезгливо попросила я.

— Ты сдохнешь! Сдохнешь! Раньше, чем думаешь! Проклинаю тебя! — ее начали бить судороги, дыхание участилось, мутный взгляд уже не видел меня, а потом она затихла.

— Все мы когда-нибудь умрем, — равнодушно согласилась я. — Но ты, милочка, моей смерти точно не увидишь…

— Прекратите! — прорычал инквизитор, склоняясь над бездыханным телом. — Она умирает, нужен лекарь. Скорей! Эжени, бегите скорей!..

Экономка даже не пошевелилась, упрямо поджав губы.

— Что же вы за люди? Где ваше милосердие?.. — красавчик в отчаянии махнул рукой и принялся сам делать девке искусственное дыхание.

Я раздраженно наблюдала за его попытками. Почему он всегда бросался на помощь? Любому, даже такой дряни, как Ниночка… Глупо, но мне вдруг захотелось оказаться на ее месте, чтобы он переживал из-за меня, почувствовать себя в роли спасаемой. Забавно, если подумать, меня никто никогда не спасал. Я встряхнула головой, отгоняя нелепые мысли.

— Она мертва, — потрясенно сказал он, поднимая голову. — Вы ее убили!

— Я ее не убивала. Но мне жаль…

— Неужели? — горько спросил Кысей, вставая с колен.

— Правда жаль. Жаль, что она так быстро умерла. Я признаться надеялась, что она промается дольше…

— Вы… Вы не человек! Чудовище. Отвратительное чудовище.

— Прекрати, Кысей, — вдруг отозвался Эмиль. — Если бы эта мерзавка не сдохла, я бы сам… порубил ее на куски. Она пыталась убить Софи!

— Да что ты несешь, Эмиль! Жестокости нет и не может быть оправдания. Зачем было меняться блюдами и хладнокровно ждать, пока она съест яд…

— А я должна была сама съесть отраву? Чтобы развеять последние сомнения в виновности вашей бедной Ниночки? Вы бы сейчас убивались над моим хладным телом? Забавно было бы на это посмотреть. Сядьте уже на место, господин инквизитор, и возьмите себя в руки. За попытку убийства хозяйки вашу Ниночку все равно ожидала бы виселица. Так какая в сущности разница? Сядьте, я сказала!

Но красавчик и не думал садиться, он схватил меня за руку и процедил:

— Разница в том, что теперь вы будете отвечать за ее убийство!

— Пустите! И это лучший выпускник Академии? Вы так плохо знаете право? За убийство рабыни, которое еще кстати надо доказать, мне в худшем случае придется выплатить компенсацию ее хозяину! Или вы забыли, кем она была?

Кысей отшатнулся от меня, разглядывая с ужасом.

— Она была прежде всего живым существом. Человеком!

— У нас нет никаких имущественных претензий к госпоже Хризштайн, — быстро сказал Эмиль. — Вы упомянули, что болезнь Софи не связана с отравлением. Вы знаете, что с ней?

— Знаю, — кивнула я. — Но от оскорбительного тона господина Тиффано у меня разболелась голова.

Меня даже слегка подташнивало от резкой боли в висках.

— Я прощу за него прощения. А также приношу свои извинения, — вымученно сказал Эмиль, с отчаянием глядя на меня. — Пожалуйста, скажите, что с ней. Мы заплатим любую цену, лишь бы…

— Цену я уже назвала госпоже Бурже, — я скривилась от боли и нехотя села обратно за стол. — И скажите господину Тиффано сесть, чтобы не маячил у меня перед глазами. А мышечная слабость вашей жены объясняется очень просто. После падения с лошади у нее… — меня мучила сильная жажда, и я потянулась за стаканом с водой, собираясь сделать глоток.

Но Кысей выхватил стакан у меня прямо из-под носа.

— Что за мелочность, господин инквизитор?

— Кто-то еще пил воду за столом? — вдруг резко спросил он, прикладывая свою ладонь к моему лбу. — Эжени?

Экономка растерянно покачала головой. Его ладонь странно холодила кожу.

— Все пили вино, кроме госпожи…

— А кто наливал ей воду? Ниночка? Да отдайте же!

Он вырвал стакан из моих ослабевших рук. Мысли вдруг смешались в один липкий бесформенный ком. Я поднесла руку ко рту, понимая, что вовсе не соус был острым, а… Кысей схватил меня за плечи и затряс, с дрожью в голосе выговорив:

— Глупая самоуверенная дура! — в его глазах плескался отчаянный страх. — Сколько глотков вы сделали?

Желудок скрутило жгучей болью, я закусила губу от осознания, насколько сглупила, не подумав о воде. А еще Единый решил ради разнообразия услышать мои желания… И вправду дура…

— Сколько глотков?!?

Глава 8. Инквизитор Тиффано

Оглушенный страхом, я тряс ее за плечи, пытаясь добиться ответа:

— Сколько глотков?!?

Лидия раздраженно фыркнула:

— Два. Два глотка. Прекратите панику. Ничего со мной не будет…

Неестественный румянец на ее щеках, непривычно горячие руки, кашель… Господи, ну почему я раньше не заметил? Почему позволил устроить эту опасную игру?!?

— Эжени, бегите за лекарем! Быстрей! Эмиль, приготовь подсоленной воды. И молоко, если есть.

Экономка потрясенно кивнула и выбежала из комнаты. В голове не осталось мыслей, лишь крутились отдельные фразы из медицинского справочника об отравлении мышьяком, прочитанные накануне. Паралитическая форма… слабость, болезненные судороги, остановка дыхания… смерть… Я встряхнул головой и потащил Лидию в ванную. Упреждая попытки вырваться или ударить меня, я схватил ее за шкирку, словно нашкодившую кошку.

— Да пустите! Я сама могу…

— Живот болит?

Она не ответила, но по гримасе на лице я и так понял ответ. Похоже, что у нее желудочная форма отравления… Если сразу принять меры, сделать промывание, то можно надеяться…

Впихнув ее в ванну, я наклонил ей голову и засунул два пальца в рот, вызвав рвоту. На сытый желудок действие мышьяка было менее опасным, но, демон, эта зараза ничего и не съела толком. Она пыталась вырваться, ухитрившись меня оцарапать, но я лишь попросил:

— Уймитесь, пожалуйста… Надо вывести яд, пока не поздно.

Она все еще пыталась освободиться, но я с ужасом заметил, что попытки делаются все слабее. Предательские бусинки пота, выступившие у нее на висках, и побелевшее от боли лицо вгоняли меня в еще большее отчаяние. Подоспел Эмиль со стаканом подсоленной воды.

— Надо выпить, — заставил я ее, насильно вливая воду и следя, чтобы она не подавилась. Лидия тяжело дышала, ритм становился все слабее, и тут я заметил, что она еще и в крепко затянутом корсете. Громко выругавшись, я принялся расшнуровывать его, но запутался в узлах, пальцы дрожали.

— Эмиль, ножницы, быстрее!

— Не смейте, — просипела Лидия. — Не смейте портить мне еще один… Да прекратите же истерику…

Эмиль растерялся, и ножницы мне подала бледная от страха Софи. Не слушая Лидию, я разрезал шнуровку корсета, стащил его и едва успел увернуться от ее ногтей. Она согнулась пополам от боли и покачнулась.

— Помогите уложить ее в постель, — раздался голос подоспевшей Гиршем в сопровождении запыхавшейся экономки. — Мышьяк?

— Да, — кивнул я, подхватывая Лидию на руки и не обращая внимания на ее истеричный то ли смех, то ли всхлип.

— Как давно приняла?

— Минут пятнадцать назад. Я вызвал рвоту и дал подсоленной воды…

— Таки правильно сделали. Пусть служанка приготовит побольше теплой воды, еще мне нужно…

Из комнаты лекарь меня выставила. Я бросил последний взгляд на Лидию, что уже не сопротивлялась, дышала редко-редко, свернувшись на кровати и поджав колени к подбородку. Теперь, когда от меня ничего уже не зависело, в голове не осталось ни одной мысли, лишь туман страха. Я нетвердым шагом спустился в гостиную, где ждали Эмиль и Софи. Мимо меня торопливо прошла экономка, неся согретую воду и чистые полотенца. Я подхватился ей помочь, но Эмиль насильно усадил меня на диван.

— Сядь, Кысей. Не мешай им.

Я хотел помолиться, но не вспомнил даже строчки. Эмиль положил мне руку на плечо и тихо сказал:

— Она обязательно поправится.

Горло перехватил предательский спазм.

— Эмиль, лучше отведи Софи спать. Уже поздно, пусть ложится, не надо ей видеть…

Он с сомнением кивнул и ушел, ведя всхлипывающую жену под руку. Я остался один. Время застыло, словно густой сироп. Сцепив руки в молитвенном жесте, я бессильно опустил на них голову и закрыл глаза. "Господи Единый, не дай ей умереть, спаси и помилуй. Не наказывай столь жестоко свою грешную дочь, сохрани ей жизнь. Я обещаю, что верну ее на путь истинный, обещаю, что она раскается. Дай только время… Я готов стерпеть и ее злые выходки, и домогательства, и пошлость, и даже оскорбления, пусть только выживет… Спаси и помилуй…" На душе было пусто.

Вернулся Эмиль, нерешительно потоптался, потом сел рядом и виновато сказал:

— Прости меня, Кысей. Прости, что не поверил тебе. Если бы я тебя послушал, то…

— Это я виноват, — глухо ответил я. — Виноват, что сам не вышвырнул Ниночку из твоего дома. Надо было наплевать на правила приличия… Виноват, что позволил Лидии играть этот смертельный спектакль…

— Господи, да откуда ты мог знать, что задумала госпожа Хризштайн? Не кори себя…

— Да знал я, Эмиль, знал! Я прекрасно знал о ее нелепой тяге к театральным эффектам, о наплевательском отношении к чужой жизни, о том, что она любит глупо рисковать даже собственной… Я должен был понимать, что она задумала, когда сказала об отравлении… Да господи, уже того, что Лидия вырядилась в этот дурацкий корсет, должно было хватить, чтобы понять, что она опять собирается устроить показательное выступление!..

Я в сердцах стукнул кулаком по подлокотнику, вскочил на ноги и заметался по гостиной.

— Спасибо за то, что верил в меня… — голос Эмиля дрогнул.

Я остановился и недоуменно уставился на друга.

— О чем ты?

— Госпожа Хризштайн. Она сказала, что ты честью поклялся, убеждая ее в моей верности Софи. А я… идиот… думал, что ты… что я потерял твое доверие. Так горько было думать… Спасибо, что верил мне… И прости… Прости, что я тебе не поверил, что наговорил глупостей…

Я стиснул зубы, заглушив мимолетное желание подняться наверх и придушить Лидию, чтоб не мучилась. Почему она вечно лезет, куда не просят?

— Иначе и быть не могло. Иди спать, Эмиль.

Я не знаю, сколько просидел, ожидая приговора профессора Гиршем. С каждой секундой ожидания меня охватывало все большее отчаяние. Но наконец лекарь спустилась вниз. Я вскочил на ноги, не в силах спросить, лишь пытаясь прочесть на ее лице ответ на невысказанный вопрос.

— Удивительно, как она вообще до сих пор жива… — загадочно улыбнулась профессор. — Но таки похоже, что и дальше будет жить… Крайне интересная особа…

Я шумно выдохнул. Некрасивое лицо лекарки вдруг показалось мне самым милым в мире.

— Теплое обильное питье, покой, постельный режим и голодание, — деловито перечислила профессор Гиршем. — Пусть пьет молоко. И надо за ней присмотреть, не нравится мне, как она дышит… Есть кому?

Я кивнул.

— Стесняюсь спросить, а кто мне оплатит срочный вызов и прочие расходы?..

— Выпишите счет на господина Бурже, он все оплатит, — устало сказал я. — И поднимитесь к госпоже Бурже. Если она еще не уснула, ее надо осмотреть. Ее тоже пытались отравить мышьяком. Я могу увидеть Ли… госпожу Хризштайн?

— Да, только недолго. Не утомляйте больную.

Я замешкался возле комнаты, собираясь с духом, потом решительно открыл дверь и зашел. Сердце болезненно сжалось при виде разметавшихся на подушке светлых волос и бледного осунувшегося лица. Лидия лежала с закрытыми глазами, укрытая до подбородка, на широкой кровати она казалась потерянной и непривычно беззащитной. При моем появлении она открыла глаза и вдруг спросила слабым голосом:

— А почему вы, — она закашлялась, — не сделали мне искусственное дыхание?..

Я растерялся.

— Но я вас прощаю… Обещайте, что когда я умру… вы…

— Но лекарь сказала…

— Когда умру, обещайте, что будете скорбеть над моим телом…

От одной мысли о ее смерти у меня перехватило дыхание, но тут я заметил, что она не кашляет, а истерически давится смехом, уткнувшись в подушку.

— Господи, да видели бы вы свое лицо! — когда Лидия подняла наконец голову от подушки, я увидел слезы, выступившие от смеха. — Паникер вы, господин инквизитор… Не думайте, что от меня так просто избавиться, не дождетесь, как говаривала моя прабабка. А вот за испорченный корсет вы у меня заплатите… Это ж надо было… варвар…

Я стиснул кулаки, мигом припомнив все, что думал по поводу ее выходки. Склонившись над ней, я процедил зло:

— Вам смешно? Глупая самоуверенная истеричка! Вы угробили чужую жизнь и сами чуть не отправились к своей прабабке! Вас ведь провели как девчонку! Господи, и после этого вы смеете меня называть болваном? А как же теперь назвать вас?

— Небольшие порции мышьяка крайне пользительны для цвета лица… Не знали? — она опять зашлась в кашле.

Я уже открыл рот, чтобы осадить ее, но вдруг заметил судорожно вцепившиеся в край одеяла тонкие пальцы, закушенную губу, кривую ухмылку на лице и застывшие в уголке глаз слезы… И вовсе не от смеха… Нелепая бравада… Я осторожно сел на край постели.

— Очень больно? — тихо спросил я, прикладывая руку к ее лбу, и она тут же дернулась.

— Идите к демону! Руки уберите! — Лидия попыталась спихнуть меня с кровати, но не смогла даже отвести мою ладонь. Мне стало очень горько, сердце разрывалось от жалости. Она прошипела:

— Не смейте меня жалеть! Убирайтесь! — дальше она не договорила, ее опять начал душить кашель.

— Выпейте, — я аккуратно приподнял ей голову и поднес стакан с теплой подсоленной воды. — Выпейте сами, или заставлю.

Она выпила, потом повернулась ко мне спиной и уткнулась в подушку. Я встал.

— Я попрошу Эжени, она присмотрит за вами. Если будет плохо, пожалуйста, зовите сразу. Не надо этого глупого бахвальства, договорились?

Я подождал ответа, потом пожал плечами и направился к двери.

— Я передумала. Останьтесь со мной.

Я тяжело вздохнул.

— С вами останется экономка. Спокойной ночи.

— Вы не поняли, господин инквизитор? Это не просьба. Это приказ.

Я резко развернулся к ней.

— Господи, вы просто невыносимы… Вы себя видели? Валяетесь при последнем издыхании, но все туда же! Приказывать… Я не собираюсь…

— Соберетесь, — выдавила она, поворачиваясь ко мне. На ее бледном лице не было ни кровинки. — Вы останетесь здесь, если не хотите… если не хотите, чтобы во время приступа… я разнесла этот дом, покалечила его обитателей или… — тут она криво ухмыльнулась. — Или подавилась собственным языком…

— Что вы несете? — я вернулся и сел рядом, прикладывая пальцы к ее шее и считая пульс. — С чего вы решили, что у вас будет приступ?..

Вместо ответа Лидия лишь тоскливо взглянула в окно и пробормотала про себя:

— Погода меняется… Клятое море… как шумит…

— Причем здесь море и погода? — склонился я еще ниже, чтобы расслышать ее бессвязный ответ.

— Я хочу вас, — вдруг отчетливо произнесла она. — Хочу вас увидеть… в поединке. Хочу увидеть, как вы деретесь на мечах… например, с Эмилем… да… И без этой дурацкой мантии… А еще…

Я покачал головой, она явно бредила.

— А еще я обязательно… приду к вам на лекцию, не сомневайтесь… да… приду…

Лидия уже говорила с трудом, дыхание прерывалось. Лекарь сказала, что ей не нравится дыхание больной. Она еще что-то странное сказала, я силился вспомнить…

— Чего расселись? — Лидия попыталась пихнуть меня в бок. — Идите…

— Куда? — удивился я очередному капризу.

— За веревкой, за крепкой веревкой. Свяжете меня, как начнется… Нет, лучше сразу, а то потом не справитесь. Я могу укусить, будьте осторожны… Проследите, чтобы… чтобы во рту была тряпка… Будьте осторожны… Я говорила, да?.. Мне бы не хотелось… да, не хотелось… увидеть вас с расцарапанной мордой… или разбитым носом…

Она ухитрилась выпростать руку из-под одеяла и провести ладонью по моей щеке. Я даже не отстранился, оглушенный обыденностью и равнодушием того, как она говорит о своем состоянии. Отец Георг, как же у вас хватало силы и веры бороться с собственным отчаянием и моим недугом? Мне так бесконечно далеко до вашего мужества…

— Чего застыли? Поторопитесь уже…

Я вздохнул и решился.

— Возможно, мне далеко до отца Георга в силе его веры, но даже я смогу вас удивить, госпожа Хризштайн, той милостью Единого, что бесконечна для верующего в нее. У вас не будет приступа.

Я развернул ее к себе, откинул одеяло и стал расстегивать пуговицы на платье. Они были маленькие и тяжело поддавались, но я отказался от мысли просто срезать их. Не хотелось давать Лидии очередной повод для раздражения.

— Вы смогли меня… удивить… — пробормотала она. — Вы серьезно собираетесь… Нет, это мило, что вы… что вы наконец решили… отбросить ложную скромность… да… и поддаться своим инстинктам… но я…

Последняя пуговица запуталась в петле, и я глубоко вздохнул, не обращая внимания на попытки Лидии оттолкнуть мою руку. Она была настолько слаба, что ее ногти лишь бессильно царапнули мне кожу.

— …Я не смогу оценить… вашего пыла, господин инквизитор… Прекратите…

— Помолчите, пожалуйста, — я наконец справился с пуговицей и расстегнул платье, стыдливо отведя глаза. Положив ладонь ей на грудь, я ощутил под тонкой рубашкой слабое биение сердца, а свободной рукой поймал ее запястье и сжал, нащупывая пульс. Потом склонил голову, закрыл глаза и начал читать молитву, больше не слушая ни ее насмешек, ни возмущения, ни бессвязного бормотания, даже не замечая слабых попыток оттолкнуть меня. Привычно поймав ритм сердца, слишком слабый и неровный, я изменил под него речитатив молитвы, чтобы спустя несколько минут постепенно выровнять его, подстраивая под собственное сердцебиение. Божественная благодать медитации снизошла на меня, окутав умиротворением. В ней растворялось все мирское и неправедное, оставалась лишь бесконечная вера, безграничная и подобная морской стихии. Шум ее прибоя был таким же мерным и уверенным, как и биение человеческих сердец, биение самой жизни. Хотелось навечно раствориться в благодати веры, уплыть в бесконечность и никогда больше не вернуться… Но так не бывает… Когда я открыл глаза, возвращаясь на грешную землю, Лидия уже спала. Ее дыхание было ровным и спокойным. Я укрыл ее одеялом и пошел еще за одним себе. И за веревкой. На всякий случай.

К счастью, ночь прошла спокойно, несмотря на яростно завывавший ветер и грозу за окном. Я даже смог поспать несколько часов в неудобном кресле, но лишь рассвело, позорно сбежал из комнаты Лидии, не желая повторения сцены с ее пробуждением. Слишком свежи еще были воспоминания о том, что произошло при подобных обстоятельствах. Экономка уже была на ногах. Она ухитрилась раздобыть где-то парное молоко и теперь грела его.

— Доброе утро, господин Тиффано. Лекарь сказала, что при отравлении мышьяком надо пить много молока. Я сейчас приготовлю для вас завтрак…

— Я не голоден, спасибо.

— Вы не думайте, я все припасы выкинула, мало ли что. И вещи этой дряни тоже. Представляете, у нее был целый пакет с крысиной отравой… — экономка не выдержала и украдкой вытерла глаза. — Бедная госпожа Софи…

— Все обошлось. Почти…

— А как самочувствие, — женщина замялась, — госпожи Хризштайн?

— Профессор Гиршем сказала, что жить будет.

— Подумать только… — покачала головой экономка. — А я- то думала, что она над хозяйкой издевается, голодом морит, а оно вот как обернулось.

— Приготовьте молоко и ей тоже. Еще надо будет подняться и помочь ей… привести себя в порядок.

Экономка поежилась, и я раздраженно добавил:

— Да не съест она вас.

После ночной бури с утра неожиданно распогодилось, хотя гроза и принесла с собой резкое похолодание. Было очень холодно, но, несмотря на это, Эмиль с утра пораньше уже тренировался, яростно атакуя чучело на заднем дворе. Я поздоровался с ним, и он тут же отложил клинок в сторону и подошел ко мне.

— Кысей, скажи… Я всю ночь думал над ее словами. Госпожа Хризштайн сказала, что болезнь Софи не связана с отравлением, что она знает причину. Как ты думаешь, она… — его голос дрогнул, — она действительно сможет помочь?..

— Ты не спал всю ночь? — спросил я, потрясенно разглядывая друга. Я не припоминал, когда видел его настолько измученным и несчастным. Даже когда он не просыхал от вина несколько дней после выигрыша княжеского турнира, где получил серьезное ранение, Эмиль и то тогда выглядел лучше.

— Не смог заснуть. Понимаешь… Я впервые позволил себе надеяться. Вдруг твоя знакомая сможет… сможет помочь Софи. Как думаешь? Скажи…

— Раз она взялась, значит, сможет, — уверенно сказал я. — Доброе утро, Софи.

— Доброе, — улыбнулась мне девушка. Эмиль и я ошеломленно разглядывали ее. Странно, но похоже мышьяк действительно хорошо влияет на цвет лица. Ее щеки порозовели, волосы блестели в утреннем солнце, а глаза были ясными и сияющими, как прежде. Она выглядела абсолютно здоровой, лишь легкая скованность движений напоминала о ее состоянии. А еще я заметил, что Софи надела украшения, словно решила бросить вызов своему недугу.

— Ты прекрасно выглядишь, Софи, — выдохнул потрясенный Эмиль и поцеловал жену. Софи зарделась, совсем как при их первой встрече, и торопливо произнесла:

— Пойдемте к столу, там Эжени уже все приготовила.

За столом я не мог отвести взгляда от Софи, не понимая, откуда такая разительная перемена в ее состоянии.

— Софи, ты действительно выглядишь очень хорошо. Хотя последствия отравления довольно тяжелы и быстро не пройдут…

Девушка грустно улыбнулась и кивнула:

— Да. А ты знаешь, я тогда не успела тебе пожаловаться… — она улыбнулась еще шире, — на госпожу Хризштайн. Она ведь пичкала меня молоком… Теперь я понимаю, почему, а тогда… Спасибо, Кысей, что привел ее. Страшно подумать, что могло быть…

— Не надо думать о плохом, — Эмиль накрыл ее ладонь своей.

— Я не понимаю, почему… Мы же спасли эту девочку, Нину, приютили ее, никто не обижал ее, а она так… Откуда в ней столько жестокости и злобы?

— Человек не рождается жестоким или злым… Как тьма есть всего лишь отсутствие света, так и зло появляется в душе, где нет бога. Нина просто заблудшая душа, что…

— Браво, господин инквизитор! — раздался раздраженный голос Лидии. — Вы готовитесь к лекции по богословию? Пудрить мозги несчастным бедолагам, которые будут вынуждены внимать вашей фальшивой мудрости?

Лидия стояла в проеме двери, вцепившись в косяк, бледная и страшная. Я поднялся помочь ей, но перехватил ее бешеный взгляд и сел обратно.

— Почему в этом доме не топят? Или господин Бурже уже просадил все состояние жены в карты? И почему меня не пригласили к столу?

Лидия в полном молчании проковыляла к столу, опустилась на стул рядом со мной, поежилась и потянулась за едой. Я решительно отобрал у нее тарелку.

— Вам предписано голодание. Эжени, принесите госпоже Хризштайн молоко, пожалуйста.

Софи опустила голову, скрывая легкую улыбку.

— Я сама разберусь со своим здоровьем, — процедила Лидия. — Без вас.

— Пока вы здесь, извольте следовать предписаниям лекаря.

Она уставилась на меня тяжелым взглядом, но меня это ничуть не смутило, я спокойно продолжил есть. Экономка вернулась и поставила перед Лидией стакан теплого молока. Она лишь презрительно фыркнула.

— Выпейте, госпожа Хризштайн.

Лидия вцепилась в стакан, и я понял, что сейчас его содержимое будет выплеснуто, и хорошо, если не в меня. Я наклонился к ней и тихо сказал:

— Выпейте сами, не заставляйте меня…

Стакан с треском лопнул в ее руке, молоко разлилось по столу, стекая на пол.

— Ой, — совершенно спокойно произнесла Лидия. — Какая незадача.

Я тяжело вздохнул и сказал:

— Эжени, принесите еще молока для госпожи. В кружке. Железной, — и подал Лидии полотенце.

— Довольно, господин инквизитор, — она вытерла пальцы и поднялась, тяжело опираясь на мое плечо. — Раз здесь меня не собираются кормить, я отправлюсь домой.

— Подождите, — растерялся Эмиль. — Вы же обещали объяснить, что с Софи, чем вызвана ее слабость?..

— Я слишком голодна, чтобы что-то объяснять.

Друг беспомощно взглянул на меня.

— Успокойся, Эмиль, — резко сказал я. — Даже если морить госпожу Хризштайн голодом несколько дней, она все равно не упустит шанса покрасоваться перед глупцами вроде нас. Да она со смертного одра встанет и приползет, чтобы завершить свою интригу, вскрыть чужие пороки, вытащить на свет старые тайны, облить всех грязью, а если почует еще и выгоду, то… О, тогда она даже с того света вернется.

Лидия застыла возле двери, а я внутренне сжался, ожидая очередной вспышки истерики. Но когда она обернулась ко мне, на ее лице была улыбка. Не злобная ухмылка или гримаса бешенства, а именно улыбка, задумчивая и чуть удивленная. Лидия прищурившись смотрела на меня, потом вздохнула и сказала:

— Вы правы. Я хотела обойтись без лишних подробностей, но пусть будет по-вашему.

Она закашлялась, и Эжени ловко всунула ей в руки кружку с молоком. Лидия инстинктивно сделала глоток и скривилась, с шумом поставив ее обратно на стол.

— Какая гадость.

В столовую робко заглянула встревоженная Тень.

— Госпожа, меня прислал Антон. Здравствуйте… — женщина неуверенно кивнула присутствующим. — Он волнуется, потому что вы обещали вернуться домой еще вчера, но…

— Подожди меня в экипаже, Тень. Я скоро.

Лидия подошла к Софи и положила ей руки на плечи.

— Ваше состояние, госпожа Бурже, проистекает из той давней травмы, что вы получили при падении с лошади. Ведь тогда вы не только потеряли ребенка, верно?

Софи окаменела, вцепившись в салфетку. Я стиснул кулаки, уже жалея, что спровоцировал Лидию. Теперь она точно не будет церемониться с чувствами других. Впрочем, она и раньше не отличалась особой тактичностью.

— Вы ударились головой? Не слышу ответа.

Софи кивнула, не смея поднять глаза на мужа. Эмиль ободряюще сжал ее руку.

— Как мило. Дайте угадаю, травма пришлась на теменную область? Сюда?

Лидия запустила пальцы в волосы Софи, распотрошив ей прическу, потом склонилась над девушкой еще ниже.

— Все очень просто, госпожа Бурже, вы теряете двигательное чувство. Есть зрение, слух, обоняние, осязание, вкус — всего пять чувств. Но есть и шестое, двигательное или мышечное чувство. Мне как-то пришлось иметь дело с одним колдуном. Большим затейником он был… и… неутомимым исследователем человеческой природы. Любил, знаете ли, ставить опыты на живых людях. Так вот, если вскрыть черепную коробку живому человеку, то можно заглянуть в его мозги. А если иссечь некоторые отделы головного мозга, то можно наблюдать интересные результаты…

У меня к горлу подкатила тошнота. Никто даже слова ни посмел возразить безумице, она погружала окружающих в странное состояние, сродни дурному сновидению, от которого сложно проснуться.

— Так, если иссекалась теменная часть мозга, — Лидия провела пальцем по макушке побледневшей Софи, очерчивая полукруг, — то человек демонстрировал полную потерю ощущений собственного тела… Если она лишь слегка повреждалась, то была неуверенная походка, нескоординированные движения…

Лидия вдруг зло расхохоталась.

— Нет, правда, было забавно. Один такой подопытный сдох от голода перед тарелкой с едой, потому что не мог поднести ложку ко рту… Правда, глаз у него тоже не было… Колдун проверял, сколько надо отобрать чувств у человека, чтобы… чтобы он сошел с ума… Но что-то я отклонилась от темы.

Лидия подняла на меня пустые глаза, в которых от зрачков остались лишь крохотные точки. Софи всхлипнула, и безумица вдруг успокаивающе потрепала ее по плечу.

— Но у меня для вас есть и хорошая новость, госпожа Бурже. Вы даже не представляете, насколько живуч человек. И когда он теряет зрение, то начинает лучше слышать, когда теряет правую руку, учится работать левой… Бедный колдун, он так старался и все равно не преуспел… Так вот, вам всего лишь придется заново учиться двигаться. Позвольте, я покажу на примере.

Лидия обошла стол и стала сзади меня. Я напрягся, ожидая какой угодно гадости, но только не того, что она закроет мне ладонями глаза. Я раздраженно отвел ее ледяные руки.

— Вот видите, госпожа Бурже, — торжествующим тоном объявила Лидия. — Пример здорового мышечного чувства. Господин инквизитор не только ощущал, где находится моя рука, но и чувствовал, с закрытыми глазами, заметьте, куда надо поместить свою руку, какое мышечное усилие приложить, чтобы освободиться. Это кажется таким естественным, что на эту способность не обращаешь внимания… пока она есть.

Она похлопала меня по плечу, потом вернулась к Софи.

— А теперь попробуйте вы, госпожа Бурже.

Лидия закрыла ей ладонями глаза и терпеливо ждала. Софи честно пыталась. Она подняла руку и растерянно шарила ею в воздухе, пока спустя несколько томительных минут случайно не попала по руке Лидии.

— Вам сложно, потому что вы не чувствуете положения в пространстве своей руки, верно? А теперь упростим вам задачу.

Лидия положила руку на плечо рядом сидящему Эмилю.

— Уберите мою руку с плеча мужа. И помните, что у вас есть другие чувства, зрение, например.

Софи кивнула, закусила губу и потянулась рукой. В этот раз она справилась быстро, убрав ладонь Лидии, лишь слегка замешкавшись, когда та вцепилась в плечо, и Софи пришлось приложить усилие.

— У вас получится, госпожа Бурже, если будете тренироваться каждый день. Вспоминайте свои движения, когда вы были еще здоровы, и повторяйте их. Мысленно, потом так. Используйте зрение, слух и прочие чувства. А еще…

Лидия вдруг цинично улыбнулась.

— А еще верьте. Помните, что я вам говорила? Вера творит чудеса. Думаю, что господин Тиффано сможет вам помочь в этом. Если очень верить, то обязательно выздоровеешь.

— Обязательно, — согласился я, игнорируя насмешку и прислушиваясь к собственным ощущениям от сжатой в кулак руки. Так странно было думать, что кто-то может не чувствовать собственного тела… Иногда так бывает во сне, но… Словно все происходящее сейчас было одним сплошным кошмаром…

— Да, кстати. Вы обязательно должны справиться с недугом, госпожа Бурже, вы слишком талантливы и… Ваш Дар должен воплотиться, иначе… Впрочем, не будем о грустном. У вас прекрасный вкус, госпожа Бурже, — Лидия подцепила с шеи Софи кулон с крупным розовым камнем. — Заря?

Софи испуганно вцепилась в украшение.

— Пожалуй, я заберу его в счет компенсации ущерба, причиненного мне в вашем доме.

— Нет!

— Нет…

Эмиль и Софи выдохнули одновременно, с возмущением и ужасом.

— Какое трогательное единодушие, — умилилась Лидия, расстегивая застежку на украшении. — Но я так решила.

В глазах Софи стояли слезы. Я с трудом очнулся от кошмарной нереальности происходящего и возмущенно встал, собираясь отобрать у Лидии кулон, но она опередила меня, спрятав его в ладони.

— Пожалуйста, верните, я заплачу вам любые деньги… Не будьте так жестоки!

— Это ведь символ вашей любви? Эмиль подарил вам его? Но это всего лишь камень… Я обещаю, что верну вам его, когда ваша любовь действительно обретет зримое воплощение… Порадуйте свою старую экономку, госпожа Бурже.

— Не понимаю вас… — растерянно прошептала Софи, а Эмиль вскочил на ноги, кипя от гнева.

— Сядьте, — пришпилила его обратно Лидия. Она склонилась над ним и начала что-то шептать ему на ухо. Эмиль покраснел, возмущенно вскинулся:

— Да как вы смеете!

— Смею! — рявкнула Лидия. — И чтоб сегодня же приступили!.. Или вы со своего приятеля решили дурной пример брать? Не поленюсь завтра наведаться и проверить.

— Вы… Вы ненормальная!

— Да, ненормальная, — спокойно согласилась Лидия. — Хотя бы потому, что уступаю вам землю возле Академии по смешной цене. Цените мою щедрость. Я пришлю своего поверенного, чтобы оформил продажу. Кстати, прекрасно выглядите, госпожа Бурже. Всего хорошего.

Она похлопала меня по плечу и добавила:

— За мной, господин инквизитор.

Я прикрыл глаза, пытаясь успокоиться и найти терпение в молитве, но теперь уже Софи возмутилась.

— Почему вы так разговариваете с господином Тиффано? Почему стремитесь всех унизить?

— Унижает человека лишь жалость, госпожа Бурже. А я никогда никого не жалела и жалеть не собираюсь. Господин инквизитор мне задолжал и до сих пор не расплатился.

Я тяжело вздохнул и послушно встал, не желая продолжения безобразной сцены.

— Пойдемте, госпожа Хризштайн.

— Подожди, Кысей. Сколько ты ей должен? Мы заплатим, я не хочу, чтобы ты из-за нас…

— Боюсь, такой суммы у вас попросту нет, госпожа Бурже, — нагло ухмыльнулась Лидия.

Я лишь кивнул друзьям на прощание и последовал за безумицей.

— Поезжайте домой, госпожа Хризштайн, — я распахнул перед ней дверь экипажа.

— У меня другие планы. Я намерена увидеть фрески и вплотную пообщаться с нашим рассеянным профессором. Уверена, если постараться, он сможет припомнить много интересного…

— Вы еле стоите на ногах, укусы наверняка даже не зажили, — в сердцах сказал я. — А вчера вас чуть не убили. И после этого вы собираетесь…

— О чем вы? — встревоженно спросила Тень. — Госпожу пытались убить?

— Почему вы вечно все портите? — недовольно скривилась Лидия.

— Да, Тень, вашу госпожу вчера отравили мышьяком. Ее еле спасли. Лекарь предписала ей покой и питье, а вместо этого…

— Госпожа, как же вы так?.. Давайте домой…

Лидия села в экипаж и указала на место рядом с собой.

— Вы со мной, господин инквизитор?

— Тень, надеюсь, вы поставите в известность Антона о безответственном поведении его сестры, — раздраженно сказал я и сел рядом с Лидией.

— Право, такое мелочное ябедничество вам не к лицу, господин инквизитор.

По дороге в Академию я рассказал Лидии о том, что удалось узнать накануне. О профессоре Камилли мне поведал отец Валуа. Профессор был знатного рода, но отказался от титула, когда принял служение Единому. Он стал самым молодым епископом, многие прочили ему дальнейшее продвижение, но неожиданно ему пришлось уйти из сана. О причине отец Валуа мне не сказал, лишь ухмыльнулся на мой вопрос и ответил, что к женщинам это не имело никакого отношения, но саму причину озвучивать наотрез отказался. Эта новость вызвала у Лидии возмущение и лишь распалила ее нездоровое любопытство, и я злорадно подумал, что теперь она будет донимать отца Валуа. После ухода из сана Джеймс Камилли сильно запил, полностью опустился и даже пытался покончить с собой, прыгнув с моста. Но его спасли, а после этого он смог взять себя в руки. Он стал практикующим душеведом и неожиданно преуспел. Его успехи вызвали большой интерес, ему даже удалось получить заступничество главы ордена Пяти, отца Павла. Сообщая об этом, отец Валуа скривился, словно съел горький лимон. Почему профессор отказался от должности в столичной Академии и приехал сюда, отец Валуа не сказал, и я подозревал, что ему это просто неизвестно.

Однако он достаточно желчно отозвался о профессоре Камилли, обзывая его шарлатаном от веры и науки. Некоторые из его пациентов погибли, но остальные успешно излечились и вернулись к нормальной жизни. Благодарные родственники больных значительно преумножили состояние профессора, кроме того, Камилли получил еще и финансирование от Святого Престола. Насколько я понял отца Валуа, профессор планировал не просто открыть здесь лечебницу, а полностью изменить практику лечения душевнобольных, применив собственный оригинальный метод. Святой Престол крайне интересовался этим методом, однако профессор был скрытен и не желал его обнародования без "достаточно убедительных результатов лечения безумцев на самой запущенной стадии". Поэтому я рискнул высказать Лидии предположение, что профессор приехал сюда не просто лечить безумцев, а исследовать колдовство, воодушевленный последними громкими процессами. Как ни странно, но Лидия не отвергла мою догадку, однако и не подтвердила ее, просто крепко задумалась и слушала меня дальше рассеянно.

Не менее интересными были сведения о слугах профессора. Оба, и Фарид, и Лука, были его пациентами в прошлом. Фарид страдал от неуправляемых вспышек гнева и лишился хорошей службы телохранителя, попав к профессору и чудесным образом найдя умиротворение. Лука же попал к профессору из божевольни, где находился после помешательства и давешнего убийства своих родителей. При этом если в выздоровление Фарида еще можно было поверить, то случай Луки был настолько запущенным, что его излечение, иначе как чудом, назвать было нельзя. Я нашел время пообщаться с двумя пассажирами корабля, молодым аптекарем и почтенной дамой, поинтересовавшись их мнением о профессоре и его слугах. Так вот, профессор был крайне назойлив в общении, в то время как его слуги ни с кем из пассажиров или команды не общались вовсе. Как и Алекс. Тут Лидия встрепенулась и придвинулась ближе, взяв меня под руку. Я лишь тяжело вздохнул и продолжил рассказ. Поведение Алекса было настолько странным, что в одном из портов капитан даже хотел ссадить его на землю, но профессор заплатил двойную стоимость проезда, клятвенно пообещав не выпускать воспитанника из каюты до конца плавания. Логично, что по прибытию мальчишка с замкнутым разумом просто взбесился и дал деру, едва завидев землю.

Цель нашего визита находилась в старом библиотечном корпусе Академии, в который надо было идти через парковую аллею из старых кипарисов. Холодное дыхание осени было бессильно против их сочной зелени, надежно укрывающей прохожих от ветра. Несмотря на это, Лидия куталась в теплый плащ, ковыляя по дорожке. Я предложил ей руку, но в ответ получил что-то невразумительное и злое, буркнутое под нос. Я давно оставил попытки понять логику или хотя бы мотивы ее поступков, но она ковыляла слишком медленно, а у меня еще были дела сегодня. Поэтому я не слишком церемонился, подхватил под локоть и ускорил шаг, таща ее за собой. Тень следовала за нами на почтительном расстоянии. Возле входа в здание я остановился и развернул Лидию к себе.

— Отдайте мне кулон, — потребовал я, приготовившись к очередной истерике.

Лидия задумчиво выудила его из декольте, покачала на цепочке у меня перед носом и грустно вздохнула.

— Мне так надоело… Все надоело… И вы тоже.

— Вот и отлично, — я попытался выхватить кулон, но она проворно спрятала его в кулаке. — Господи, ну что за ребячество! Не заставляйте меня…

Я попытался разжать ее пальцы, но она вдруг горько сказала:

— Вы даже не потрудились узнать, зачем я его забрала…

— Из вредности? Из подлости? Из злорадной зависти к чужой любви? Из детского каприза?

Лидия разжала ладонь и уронила камень мне в руку.

— Да, не без этого… Забирайте. Но не смейте его возвращать. Ибо проклятие никуда не делось…

Я испуганно отшатнулся.

— Камень проклят?

Лидия рассмеялась.

— Нет, конечно. Почему вы так упорно не хотите думать? — она приблизилась ко мне, ткнув меня пальцем в лоб. — Что может быть страшнее, чем потерять свой дар для такой, как ваша Софи? Она ведь не просто хороший ювелир, у нее Дар, настоящий талант. Но когда она упала с лошади, то потеряла не только возможность творить из камня и металла, Софи еще потеряла дитя, материальное воплощение своей любви к мужу. И эти две потери, в которых она винила только себя, отравляли ей кровь и разум сильнее любого яда. Это и стало ее проклятием. Она перестала хотеть жить. Я не знаю, сколько времени ей понадобится для восстановления мышечной чувствительности, да и неизвестно, хватит ли у нее воли и веры в это, но…

Лидия задумчиво выводила пальцем замысловатые узоры на моем плече.

— … Но вновь зачать она может хоть сегодня. Если, конечно, прекратит дурить и жалеть себя, как и ваш приятель страдать ерундой возле чучела. И даже если Софи не сможет больше создавать драгоценности, часть ее дара обязательно перейдет к ребенку, отвлечет от дурных мыслей. Глупая экономка решила, что это непременно будет девочка… Кто знает… Но не это важно, важно то, что иначе нерастраченный дар непременно сведет Софи или в могилу, или с ума…

Лидия похлопала меня по плечу, повернулась и стала медленно подниматься по ступенькам. Я разжал кулак и посмотрел на кулон. В мертвом камне Софи запечатлела живое чувство, свою безмерную любовь и нежность к Эмилю. Две фигуры, мужская и женская, символически очерченные, шли по дороге, держась за руки. Их сердца были связаны священным символом, переплетаясь в бесконечности. Даже сейчас, несмотря на холод, камень казался теплым, словно храня жар их сердец. Я так радовался за друзей, которые обрели истинную любовь, наивысшую божью благодать, что теперь невольно задумался, сможет ли Софи изменить гемму и добавить еще одну маленькую фигурку между ними? Внезапно пришедшая мысль заставила меня содрогнуться.

— А что вы тогда сказали Эмилю?

Лидия лишь презрительно махнула рукой в воздухе, остановившись перед тяжелыми коваными дверьми библиотечного корпуса.

— А вы правда хотите знать?

— Как можно так грубо вмешиваться в чужую жизнь? Что же вы за человек!..

— Я привыкла доводить все до конца и выполнять обещания, — отрезала Лидия. — Или Софи забеременеет, или ее заживо сожрет собственный Дар. Так что потрудитесь еще раз напомнить своему приятелю о том, что супружеский долг надо исполнять. И где ваши манеры? — раздраженно закончила она. — Вы собираетесь открыть передо мной дверь?

Лидия уже не церемонилась, ухватив меня под руку и послушно шагая рядом. Мы миновали главный библиотечный зал и с разрешения смотрителя спустились в старую подземную часть здания. Высокие потолки и закованные в гранит стены с причудливыми символами подавляли и заставляли чувствовать себя ничтожным перед величием предков. Часть переходов была закрыта и законсервирована до лучших времен, ожидая пытливых исследователей, что не убоятся ее древних ловушек и неразгаданных секретов. Мы спустились переходами ниже еще на два этажа, все глубже зарываясь в землю, пока не зашли в большой, слабо освещенный зал.

Лидия раздраженно спросила:

— Где эти клятые фрески? Сколько еще идти?

— А никаких фресок и нет, собственно говоря…

— Что? Вы что издеваетесь?!? Я тащилась сюда, чтобы полюбоваться подземельями захолустной библиотеки?

— Напрасно вы так. Эти подземелья тянутся далеко за пределы города и уходят вглубь неизвестно насколько. А библиотека Академии в Кльечи насчитывает несколько миллионов изданий, причем часть из них до сих пор неизвестна и не классифицирована…

— Да идите вы к демону! Буквоед ненормальный!

— Успокойтесь. Фрески действительно были. Но когда за их восстановление взялся профессор Грано, то выяснилось, что они — подделка, поздняя роспись, скрывающая нечто более ценное… Потерпите, сейчас сами все увидите.

Я аккуратно обошел ряды каменных скамей, что полукругом располагались возле небольшого возвышения в полу. О назначении этого зала можно было лишь догадываться, но в углах комнаты были встроены высокие кованые полки, сейчас удручающе пустые, а на возвышении находилась кафедра, высеченная из цельного куска зеленого мрамора. Зал был снабжен хитроумной системой линз, поэтому я поставил на пол газовый светильник, любезно одолженный смотрителем, и стал зажигать огонь в жаровнях, в предвкушении чудесного зрелища.

— И где? — нетерпеливо спросила Лидия. — Тень, не забудь зарисовать то, что увидишь. Мне возможно понадобится…

Когда во всех четырех углах зала был зажжен огонь, я установил линзы на поворотном основании двух высоких жаровен, направив их на стену позади.

— Я завидую вам, госпожа Хризштайн. Вы увидите это в первый раз, — сказал я Лидии и кивнул в указанном направлении. — Жаль, что профессор не успел закончить…

Пламя, вспыхнувшее в центральных жаровнях, дало два мощных луча света, усиленными центральными линзами. Они выхватили из темноты и заставили заиграть переливами самую большую инталию из хризопраза, которую мне когда-либо доводилось наблюдать. Даже видя это во второй раз, я все равно затаил дыхание. Изображение, лишь частично очищенное от слоя поздней краски, казалось живым. Божий храм мудрости, причудливо перетекающий в фигуру человека, строчки из духовных наставлений, довольно необычный символ Источника в виде котла человеческих душ, находящихся в вечном поиске, загадочная мрачная фигура Единого или демона, что помешивает это странное варево, искаженные муками человеческие лица в котле, что странным образом превращаются в умиротворенные, стоит лишь сменить угол зрения… Символы были настолько необычными, не укладывающимися в церковные каноны, что невольно завораживали.

Я был не в силах отвести взгляда от фантасмагории света, играющего в камне, поэтому не сразу заметил, что Лидия охнула и начала пятиться от изображения. Она наткнулась на меня, наступила мне на ногу, но даже не обратила внимания. Я развернул ее к себе и вздрогнул от побелевшего от ужаса лица и затравленного взгляда.

— Что опять? — раздраженно спросил я. — Собаку увидели? Мертвую девочку? Что?

Лидия заворожено смотрела куда-то мимо меня и не реагировала. Я встряхнул ее. Она лишь чуть вздрогнула и попыталась обернуться обратно к камню. Я придержал ее за талию, притянув к себе. Верный способ обратить на себя внимание и вызвать очередные домогательства, но Лидия даже не заметила моей провокации.

— Что там изображено? — выдохнула она.

— Что за дурацкий вопрос? — нахмурился я. — Вы же сами видели и даже успели испугаться непонятно чего…

— То, что вижу я, и то, что видите вы, может сильно отличаться, — без всякого выражения ответила она и повторила вопрос. — Что там изображено?

— Инталия в камне, кажется это хризопраз, — терпеливо начал перечислять я. — В камне вырезано изображение храма мудрости, строчки наставлений, источник божьей благодати…

Лидия закусила губу и опять попыталась обернуться. Я не дал, прижав ее к себе еще сильнее.

— Там есть котел?

— Есть, я же сказал, источник божьей…

— А в нем люди?

— Это их души, их аллегорическое представление…

— И фигура рядом, что помешивает? И церковь из костей? — в каком-то странном отчаянии закончила она.

— Церковь не из костей, — не согласился я, все еще недоумевая ее странному испугу.

Лидия уперлась руками мне в грудь и попыталась вывернуться, с отчаянным упорством стремясь опять обернуться к инталии.

— Да что такое вы там увидели? Скажите, — потребовал я, придерживая ее голову.

— Она из костей, — упрямо возразила Лидия и наконец подняла на меня глаза. Ее взгляд стал осмысленным, в нем появилась странная решимость. — Что было в той книге?

— Я не могу вам сказать. Не требуйте…

— Господин инквизитор, не заставляйте меня тратить время, идти к ректору и добывать книгу у него, — она стукнула меня ладонью по груди. — Я все равно ее получу, и вы это прекрасно знаете. Сэкономьте мне время… И себе тоже. Я жду.

Я с трудом оторвал взгляд от ее безумных глаз и посмотрел на изображение церкви. Она была сложена из книг, этих кирпичиков человеческой и божественной мудрости. Где она увидела там кости?

— Ладно, я расскажу, — решился я, понимая, что спорить с ее упрямством бессмысленно. — Существует легенда об Источнике всего сущего, источнике бесконечной божественной благодати, пребывающем в вечном движении разума. Единый подарил Источник своим детям, и не знали тогда люди горя, болезней, голода и старости, жили вечно и черпали из Источника силы. Источник исполнял любые желания, но потом появился демон…

— Зачем вы рассказываете то, что и так известно каждому? Готовитесь к лекции по…

— Помолчите, — резко оборвал я Лидию. — Будете перебивать, отправитесь к ректору за разрешением. Потом появился демон и принес людям пороки, что осквернили Источник. Разгневался Единый на детей своих неразумных и спрятал Источник. Никто не знает, где, то ли в чаще лесной, то ли в пучине морской, то ли в недрах земных, то ли в горах высоких… Заключен Источник на хрустальном острове, и ведут к нему пять мостов, да все не туда. Найти Источник может лишь чистый духом и разумом, преодолев все мосты и сразившись с демоном, что вечно обречен его сторожить… — я осекся и перевел взгляд на Лидию, которую по-прежнему сжимал в объятиях. Ощущение ее тонкого стана под моей рукой заставило меня вздрогнуть, опалив желанием, и очнуться от наваждения. Я нехотя убрал руку и продолжил:

— Надо пройти пять испытаний. Испытание Веры, что в душе обретающего, испытание Надежды, что в глазах ждущего, испытание Любви, что в устах дарующего… — я по очереди коснулся ее лба, дотронулся до виска, провел пальцем по полным губам, слегка замешкавшись, приложил ладонь к груди. — Испытание Мудрости, что в сердце страдающего, и испытание Милосердия, что в руке подающего… — я замолчал, взяв Лидию за хрупкое запястье.

Тень смущенно кашлянула, напоминая о своем присутствии. Она присела на скамью и достала бумагу и карандаш.

— Чушь, — вдруг выговорила Лидия и вырвала руку, упрямо обернувшись к каменному изображению. — Зачем вы морочите мне голову этими старыми сказками? Что было в книге?

Я вздохнул.

— Эта легенда действительно известна каждому. Но в книге дана иная ее версия, запрещенная, еретическая. Там говорится, что Источник украли и спрятали пятеро отступников, что позже стали именоваться орденом Пяти. И пророчество гласит, что однажды вернется шестой, что вернет Источник людям, победив пять демонов, олицетворяющих людские пороки… Вместо веры — ложь, вместо надежды — уныние, вместо любви — блуд, вместо мудрости — гордыня, вместо милосердия — злоба и зависть… И получит он бесконечную власть, и восстанет против Единого, и будет битва страшная, и станет он новым владыкой всего сущего…

Лидия хмыкнула и уверенно подошла к святыне.

— Еще большая чушь… — она коснулась пальцами изображения церкви. — Она из костей… И это действительно хризопраз… Вы знаете, что в природе не бывает таких крупных камней?

Она попыталась отковырять слой поздней краски, скрывающей часть остального изображения в камне. Я поторопился перехватить ее руку.

— Не смейте! Этому изображению несколько веков, камень может расколоться. Этим должен заниматься специалист. Даже профессор Грано сам не рискнул, ведь возможно перед нами наследие самих заступников. Храм божественной мудрости, что олицетворяет одну из пяти добродетелей…

— Божественной? — вдруг расхохоталась Лидия. — Вы меня вообще слышали? Этот камень создан искусственно, колдовским путем. Я не удивлюсь…

— Почему сразу колдовским? Божью волю в виде чуда вы не рассматриваете в качестве его происхождения?

— Вы идиот? — вдруг сорвалась Лидия на крик. Она пошатнулась, ухватившись за кафедру, но тут же отдернула руку, словно обжегшись. Я подхватил ее под локоть и попытался отвести прочь.

— Если вы насмотрелись, то пойдемте. У меня еще есть дела, а спорить с вами я не собираюсь.

Лидия вдруг дернула плащ за ворот, распахивая его, а следом полетели пуговицы на воротнике платья. Они запрыгали мелкой россыпью по каменному полу, с оглушительным эхом, которое еще долго гуляло под сводами зала.

— Проклятье, как душно… Профессор Камилли сюда приходил?

— Да, вместе с убитым. Камилли интересуется святыней, впрочем, как и связанной с ней легендой. Кстати, в книге его пометки, а не профессора Грано.

— Что? Не может быть…

Тень вдруг оторвалась от рисунка.

— Госпожа, мне кажется, я уже раньше рисовала…

— Заткнись! — Лидия опять повысила голос, в этот раз уже на Тень. Да что с ней творится? — Заткнись и рисуй. Потом поговорим. С чего вы решили, что это пометки Камилли?

— Он сам сказал, и почерк его. Это он брал книгу у ректора, поэтому сам же забрал ее из кабинета убитого, чтобы вернуть. Стена из камня под фресками была обнаружена давно, когда профессор Грано только приехал в Кльечи. Тогда же он и решил взяться за восстановление святыни, — я не обратил внимания на ее презрительное фырканье, — но Святой Престол в финансировании отказал. Профессор Грано стал сам оплачивать работы, но его средств надолго не хватило, поэтому в последние года он искал деньги у покровителей. И год назад ему повезло найти профессора Камилли. Так что именно благодаря ему этот зал открыли для посещения, и вы можете любоваться прекрасным…

— Прекрасным?!? Вы слепой? Что, по-вашему, было в этом зале?

Я опешил.

— Не уверен, но хочется верить, что тут был храм мудрости, хранилище тайных знаний или… Кафедра для богослужений, скамьи для послушников, а там наверняка хранились книги…

— Болван… — простонала Лидия, подходя ко мне и хватая за рукав. — Идите сюда. Кафедра, говорите? А не широка ли она для кафедры? Не слишком ли низкая? А смотрите, как удобно… — она вдруг заломила мне руку за спину и толкнула меня на нее, — как удобно распластать здесь невинную жертву… Надо же, какая ирония! Невинную в полном смысле этого слова! А эти желобки в полу? Как думаете, для чего? Если перерезать вам горло, то по ним стечет кровь… А еще давайте позовем несколько десятков послушников, которые, затаив дыхание, будут наблюдать за жертвоприношением… О да, храм божественной мудрости… Давайте заново его откроем, а вы станете первой жертвой?..

— Прекратите! — я вырвался из ее рук, потрясенный и раздавленный. — Этого не может быть. Вы не можете этого знать. Вам просто всюду хочется видеть лишь зло…

— Я не собираюсь вам ничего доказывать. Дважды повторять не буду. Зал закрыть. Никого не пускать. Надеюсь, у вас хватит ума об этом позаботиться. Если что-то здесь произойдет, то будет на вашей совести. Вы предупреждены. А я… Как вы там сказали? Обильное питье и покой? Пожалуй, я последую советам лекаря. Тень, закончишь здесь, сразу же возвращайся домой.

Я прикрыл глаза, пытаясь найти успокоение в молитве, цепенея от могильного холода слов Лидии. Я отказывался ей верить, но в глубине души знал — она говорит то, что считает правдой. Лидия направилась к выходу.

— Госпожа, я забыла вам передать, — сказала Тень, не отрываясь от рисунка. — Вас с утра искал этот настырный помчик, что-то срочное у него. Сказал, что придет в обед.

Я стиснул кулаки, не отводя глаз от изображения в камне. Казалось, еще чуть-чуть, и я поймаю взгляд незнакомца, стоящего рядом с ужасным котлом.

— Да, спасибо, — равнодушно ответила Лидия, чуть замешкавшись возле меня.

— Стоять, — я перехватил ее руку выше локтя, по-прежнему не отрывая взгляда от расплывающейся в камне фигуры. — Не смейте иметь дел с помчиком Овьедо.

— Вас мои дела не касаются, — отрезала Лидия и попыталась вырваться. — Пустите.

Вместо ответа я притянул ее к себе, посмотрев ей в глаза.

— Вояг Наварро покрывает торговлю опиумом и будет арестован. Его вельможи, в том числе и помчик Овьедо, наверняка принимают в этом участие. Не заставляйте меня…

— Ваша ревность, господин инквизитор, глупа и неуместна…

— Моя ревность — лишь плод вашего больного воображения.

— …тем более, что вы даже не пытаетесь заявить права на меня. Ну где вообще логика?

— Я вас предупредил. Только посмейте с ним встретиться, и я…

Она криво ухмыльнулась и нагло заявила:

— А вы остановите меня. Попробуйте. Вам же даже мужества не хватает меня поцеловать, что уж тут говорить про…

Я закрыл ей рот поцелуем. Но лишь коснувшись обманчиво-податливых губ, мгновенно успел пожалеть о мимолетном желании и обрадовался, когда Лидия оттолкнула меня.

— Не впечатляет, — процедила она и ушла.

Я остался стоять посреди холодного мрачного зала, чувствуя себя полным болваном.

Тень смущенно кашлянула и спросила, не отрываясь от рисунка:

— Простите, господин инквизитор, вы действительно… ревнуете госпожу?

— Нет, — выдавил я. — Ничего подобного.

— Я просто… хотела сказать… Вы не подумайте про нее дурное… Она взялась за работу для помчика, вот он и приходит…

— Какую работу? — против воли вырвалось у меня.

— Ох, и не спрашивайте. Плохую работу госпожа взяла, плохую. И ведь отговаривал ее и Антон, и я, а Пиона так вообще…

— Что именно она делает для помчика?

— Взялась разлучить его сына с возлюбленной, дочкой помчика Вериги. Ведь их семьи давно враждуют, а дети возьми и влюбись друг в друга. Такая красивая пара, аж дух захватывает…

Нахмурившись, я вспомнил, что слышал от Януша об этой истории. О ней судачил весь город, но такие подробности были мне неизвестны.

— Не думаю, что у госпожи Хризштайн что-нибудь получится. Если они действительно любят друг друга, то…

— Так в этом все и дело, ваша святость, что у нее получится, — убежденно сказала Тень и горько вздохнула. — А что помчик за ней ухаживал, так вы не обращайте на то внимания. Госпоже он все равно не нравится.

— Мне нет дела до… Так он за ней все-таки ухаживал?

— Представляете, недели две назад, ну как обратился к ней, стал подарками ее заваливать, на приемы с собой звать…

— А она? — я чувствовал себя мерзко, потакая собственному болезненному любопытству, но не смог удержаться. Мне даже почудилось, что неизвестный подмигнул мне из камня. Я встряхнул головой, отгоняя наваждение.

— Так неужто вы хозяйку не знаете? Язва же она, а не женщина! Колье ей помчик подарил, дорогое, с рубинами, красивое, аж в руки взять боязно…

— И? — выдохнул я, бессильно отводя глаза от незнакомца.

— Она его приняла, улыбнулась ему так мило, только я-то уж ее повадки выучила… Мне даже помчика жаль стало, — Тень вдруг вздохнула, отрываясь от рисунка. Она встала, свернула бумагу и спрятала карандаш в сумку.

— Она хоть понимает, что приняв дорогой подарок, ставит себя в недвусмысленное положение? У нее вообще хоть капля разума в голове имеется?..

— У госпожи разума-то более других будет. Она ведь что сделала. На следующий же день помчик подарок получил, ответный. Правда, госпоже он дорого обошелся, шутка ли, клинок гарлегских мастеров да со срочной гравировкой на лезвии. Говорят, помчик, когда подарок получил, клинок с ножен вытащил и надпись благодарственную прочитал, покраснел как рак, спрятал тут же. А ведь отказаться уже не смог, ответный же все-таки дар. После этого дорогу он к нам и забыл.

Я невольно улыбнулся и покачал головой, гадая о содержании гравировки, но на душе все равно было неспокойно. Доиграется Лидия со своими выходками.

— Если вы закончили, то пойдемте. Если поторопитесь, то успеете догнать госпожу. И Тень… Пожалуйста, проследите за тем, чтобы ваша хозяйка действительно… ей надо отдыхать, больше пить. Есть нельзя. Только молоко.

— Я постараюсь, но госпожа такая своенравная… Хотя… Точно, я на нее Пиону натравлю, та умеет хозяйку достать… — тепло улыбнулась мне Тень, потом нахмурилась и пробормотала. — Не понимаю только, зачем было рисовать. Ведь почти такой же дома лежит…

— Что? Вы о чем?

Тень смутилась и торопливо поправилась.

— Да не обращайте внимания. У хозяйки ведь память такая, что дома могла нарисовать, зачем было здесь оставаться…

Я последний раз взглянул на худую фигуру, чье лицо было скрыто под капюшоном. Его неуловимый взгляд был направлен на мраморный пьедестал, словно ожидая новых жертвоприношений. Неужели тот самый шестой, что готов бросить вызов Единому? Я вздохнул и заторопился на встречу к отцу Валуа, на которую и так уже безбожно опоздал.

— Ты хоть понимаешь, что натворил?!? Глупый юнец! Ты же нас всех подставил! — вопил отец Валуа, потрясая передо мной приглашением на внеочередное собрание городского совета.

— Я собираюсь официально предъявить воягу Наварро обвинения в…

— Ты знаешь, кто ко мне приходил? Помчик Овьедо. Как ты посмел угрожать воягу папской гвардией?

— Что? — я удивленно поднял голову, доселе склоненную в почтении перед старшим.

— Решил играть по-крупному? За моей спиной? К власти рвешься, щенок?

Сердце мучительно сжалось. Я собирался на заседании совета действительно пойти ва-банк, припугнув вельмож папской гвардией, чтобы склонить чашу весов на свою сторону и заставить проголосовать против вояга Наварро, пока они не одумались. А теперь… Подлая стерва! Про свой козырь я ляпнул только Лидии, а она… Я даже не думал, что ее предательство отзовется такой болью в сердце. Она все рассказала помчику! И с чего я решил, что она на моей стороне? Лидия всегда была только на своей собственной, преследуя корыстные интересы, и не более. Я глубоко вздохнул, собираясь мыслями.

— Отец Валуа, папская гвардия — достаточный рычаг воздействия, чтобы…

— Ты идиот, — отец Валуа выдохся и без сил опустился в свое кресло за столом. — Сядь. Ты хоть представляешь, что творится? Святой Престол сейчас занят сдерживанием войны между двумя соседними княжествами, готовыми вцепиться друг другу в горло из-за крохотного островка в Окорчемском проливе. Папская гвардия — единственная сила, способная остановить кровопролитие, а ты… Ты хоть понимаешь, что если бы твой блеф не сработал, если бы помчик пошел бы не ко мне, а к воягу, то против нас завтра на совете выступили бы все? В том числе и вояг Хмельницкий?

Я нахмурился, не понимая, к чему ведет отец Валуа.

— Ладно. Помчик Овьедо купился на твой блеф и заверил Святой Престол в своей лояльности в обмен на нашу поддержку. Так что можно считать, что получилось неплохо для первого раза. Ты смог его напугать. Только в следующий раз не смей интриговать за моей спиной! Меня только интересует, как ты слил ему информацию и зачем приплел сюда Серого Ангела. Нет, я не спорю, удобная фигура, но…

Я лихорадочно пытался понять хоть что-нибудь. Очевидно, Лидия не просто рассказала помчику о моей угрозе, а еще и добавила что-то от себя. Отец Валуа продолжал рассуждать вслух.

— … Но я не понимаю, как ты так быстро заматерел, что вообще решился интриговать. Или это от недостатка понимания ситуации? Так вот, запомни, Кысей, это не игра, любая твоя ошибка может стоить не только жизни тебе, но и власти Святому Престолу в этом регионе! Или… Или ты не сам додумался подначить помчика против его вояга?

Отец Валуа подозрительно прищурился, а я посмел выдохнуть. Убью язву!

— Ну конечно! Старый я дурак, — огорченно выговорил церковник. — А ты молодой и глупый щенок. Ты пляшешь под дудку этой девицы Хризштайн и даже не пытаешься…

— Это не так, — быстро выговорил я. — Вы интересовались, как я слил информацию. Да, через Лидию Хризштайн. Вы сами говорили ее использовать. Она выполняла кое-какую работу для помчика, и я решил воспользоваться ситуацией.

Я ответил церковнику честным взглядом и каменным выражением лица, потом поторопился извиниться.

— Простите, что не поставил вас в известность. Просто не успел. Подвернулась возможность, которой было грех не воспользоваться.

Отец Валуа испытующе смотрел на меня, крутя в руках дужку очков.

— И с чего же ты решил, что это ты ее использовал, а не она тебя?

— Скажем так, мы использовали друг друга…

— Ты думаешь, я тебе поверю? Эта Хризштайн — прожженная интриганка, на ней клейма ставить негде. Наверняка, спит не только с тобой, но и с этим помчиком. А ты уши развесил…

— Она не… — я возмущенно открыл рот, чтобы опровергнуть его грязные домыслы, и передумал. — Отец Валуа, дело в том, что…

Я резко перегнулся через стол к церковнику, оказавшись очень близко к нему, и взял его за руку. Лидия так обычно сбивала внимание собеседника, когда хотела выпытать что-то или увести разговор в сторону. Я заговорил очень проникновенно, смотря прямо в его удивленные бесцветные глаза:

— Дело в том, что я знаю о госпоже Хризштайн нечто такое, что позволяет мне использовать ее без нужды нарушать обеты. Поверьте, она под моим контролем.

Церковник отшатнулся и занервничал, убирая руку.

— Что за странное поведение, Кысей? Ты это… поменьше общайся с профессором Камилли.

Я сел на место, склонив голову и пряча улыбку.

— Кстати, именно о нем я и хотел поговорить.

— Как ни странно, но я тоже, — раздраженно заявил отец Валуа. — Он еще вчера приходил из-за тебя. Избавь меня впредь от его общества, сделай милость. И сам не имей с ним дел. А если же ты решишь, что раз с госпожой Хризштайн у тебя получилось, то ты так же можешь очаровать профессора, то уверяю тебя…

Я нахмурился, не понимая необъяснимой неприязни в голосе церковника, и поспешил его перебить.

— Прошу прощения, отец Валуа, я собираюсь закрыть Зеленый зал в Академии и заморозить работы по восстановлению святыни. По крайней мере, на время ведения дознания. Кроме того, считаю должным сообщить, что собираюсь арестовать слугу профессора, Луку, по подозрению в колдовстве, смерти профессора Грано и двух поджогах.

Отец Валуа возмущенно стукнул по столу кулаком.

— Господи Единый, ты откуда на мою голову такой свалился? Вот уж удружил старый хрыч! Откуда только тебя отец Георг вообще выкопал?

— Я не понимаю вашего возмущения…

— Не понимаешь! — отец Валуа встал и стал нервно расхаживать по кабинету. Полуденное солнце скупо выхватывало его темную фигуру, и мне неожиданно пришло в голову, что балахон на незнакомце в камне очень похож на церковную мантию, только без капюшона. Даже на секунду померещилось узнавание в рваной тени, что двигалась вслед за беспорядочным метанием отца Валуа.

— Ты не понимаешь! Так я тебе объясню. Глава ордена Пяти, отец Павел, лично, ты слышишь, лично покровительствует этому шарлатану! Мало тебе, что ты втравил меня в авантюру с воягом Наварро, ты еще хочешь, чтобы я окончательно испортил отношения с магистром?

— В таком случае, — замешкался я, — считайте, что ничего не слышали. Я сам все сделаю, и в случае неудачи отвечать придется тоже только мне. А с Лукой… Я уверен, что он колдун, но я… Я просто поставлю вопрос о его вменяемости и принудительно отправлю в божевольню. Там все прояснится.

— Ты получишь опасного врага в лице профессора, — покачал головой отец Валуа. — И не думай, что твоя смазливая мордашка тебе поможет…

— Я могу спросить? Почему Святой Престол в свое время отказал в финансировании работ по восстановлению инталии? И что изменилось сейчас?

Отец Валуа грустно улыбнулся и потрепал меня по плечу, потом почему-то отдернул руку.

— Как думаешь, почему инталию скрыли под фресками?

— В этом зале… там проводились жертвоприношения? Еретики?

— А ты наблюдательный, — похвалил меня церковник и сел обратно за стол. — Заметил? Только там действительно был храм мудрости, а инталия высечена самим заступником Тимофеем.

— Как же так? Почему тогда?..

— Потому что раньше, в смутные времена, Святой Престол был совсем иным. Жертвы приносились в храме совсем не еретиками, а церковниками. Да-да, а как ты думаешь, почему многие книги того периода запрещены? А сейчас сил Святого Престола недостаточно… И любая святыня, даже оскверненная в прошлом, нужна для удержания этого мира от тьмы безумия. Любые способы, увы, годятся… Так что с закрытием зала ты погорячился. Отец Павел лично заинтересован и собирается посетить открытие святыни, ты уж…

— Довольно, — я встал, чувствуя противную слабость в ногах. — Зал будет закрыт, пока ведется дознание. А потом… Не знаю, но сделаю все, чтобы его никогда не открывали.

И только возле двери я вспомнил, что еще хотел спросить.

— Отец Валуа, мне нужно знать, почему профессора Камилли извергли из сана. Это важно.

Отец Валуа удивленно хмыкнул и надел очки, разглядывая меня, словно диковинку:

— Его не извергали, он сам ушел. И я думал, ты уже понял причину. Впрочем… Не спрашивай, я все равно не могу тебе сказать. Связан обетом. Иди. И благослови тебя Единый…

Я остановился перед домом профессора Камилли, кивнув трем братьям ожидать меня снаружи. Вряд ли профессор осмелится чинить препятствия, но в случае опасности боевая поддержка ордена могла пригодиться. Еще я чувствовал на себе пристальный взгляд долговязого головореза. Он упрямо продолжал ходить за мной, только теперь уже скрывался настолько ловко, что мне лишь изредка удавалось поймать его лицо в зеркальных отражениях. Я собирался заехать к Лидии, чтобы высказать все, что я думаю по поводу ее самоуправства и предательства, но… Но так не хотелось портить себе настроение, что я малодушно отложил визит на завтра.

— Голубчик, — профессор излучал сплошное радушие, — как же я рад вас видеть! Проходите. Вы еще не ужинали?

Я протянул ему бумаги.

— Профессор Камилли, я по делу дознания. Я закрываю Зеленый зал и изымаю все документы по реставрации святыни святого Тимофея. Кроме того, у меня возникли некоторые сомнения во вменяемости вашего слуги. Он отправится со мной в лечебницу.

Профессор отпрянул от меня, потом беспомощно оглянулся на невозмутимого Фарида, стоящего рядом. Охранник лишь слегка покачал головой.

— Как же так?.. Уверяю вас, это недоразумение. Я клянусь своей профессиональной честью, что…

— Проводите меня в кабинет и подготовьте все материалы.

Профессор суетился возле меня, пока я перебирал его записи. Сколько же у него дневников, каждый помечен датой и аккуратно пронумерован.

— Умоляю, скажите, в чем же меня обвиняют!

— Вас ни в чем не обвиняют, профессор. Я думаю, что состояние вашего слуги, возможно, под воздействием оскверненной святыни, ухудшилось, и он переступил черту, став колдуном. Вы сами говорили, что он боится собак…

Я взял в руки зеленый потрепанный дневник, но профессор проворно его у меня выхватил.

— Тут личное! — неожиданно резко выпалил он. — Клянусь. Материалы по хризопразовой святыне находятся в среднем ящике. Там все.

Я лишь покачал головой, но полез в ящик разбирать его содержимое.

— Профессор Грано тоже боялся собак. Полагаю, страх Луки воплотился и убил профессора. А вот то, что вы покрывали слугу, создавая ему алиби, не красит вас. Из-за него в пожаре погибли дети…

— Господи! — вдруг заломил руки профессор и упал в кресло. — Клянусь вам, Лука не виноват. Позвольте, я докажу вам. Пойдемте.

— Куда?

— В Зеленый зал, куда же еще. Вы же были там? Видели надпись? Там остальные документы. Вы ищете колдуна? Я знаю, кто это.

Я нахмурился из-за уверенного тона профессора.

— Если вы знали, кто колдун, то почему не сообщили раньше?

— Я опасался, что вы мне не поверите, — печально ответил профессор, ухватил меня за руку и потащил за собой. — Ведь вы кажется позволили себе увлечься этой особой…

— Что? — я остановился, вырвав руку. — Кого вы имеете в виду?

— Лидию Хризштайн, конечно. Это ведь она…

Профессор ласково коснулся моего плеча и печально вздохнул:

— Да, голубчик, с женщинами всегда так. Фарид, скажи Луке, пусть приготовит отвар к моему возвращению, чувствую, сегодня я буду плохо спать…

Я шел за профессором в Академию, не в силах собраться с мыслями. Лидия никак не может быть колдуньей… Но… Сгорел именно склад того купца, что отказался ей платить… А когда горел детский приют, она так удобно оказалась рядом… Откуда? Как узнала? А профессор Грано? Укусы на ее ноге… ведь я сразу заподозрил, что она сама себя накрутила настолько, что перешла грань действительности… Господи, не может быть! А если… Если она попросту не помнит, что творила? Ведь у нее случалось такое раньше… Неожиданно всплыли в памяти слова Тени… Рисунок, что и так уже лежит, лежит дома… Лидия уже видела инталию, поэтому так и отреагировала?.. Но зачем привлекать столько внимания? Чего она пыталась добиться? Нет, я не верю, не хочу верить!..

Я даже не заметил, как мы спустились на нижние этажи. Братья послушно шли следом, неслышно ступая в тени. Профессор между тем рассказывал историю святого заступника Тимофея, но я его почти не слушал, пытаясь справиться с отчаянием.

— И после того, как снизошла божественная мудрость на брата Тимофея, стал он ее записывать. По легенде, испытание мудрости, одно из необходимых для достижения Источника, состоит в том, чтобы войти в храм мудрости. Я, как и многие исследователи, склонен полагать, что это аллегорический призыв прочесть и познать всю мудрость, заключенную в книгах заступника. А на этой святыне есть доселе неизвестные строки, написанные рукой святого, и кто знает, что еще скрывается под поздним слоем…

Профессор уверенно стал зажигать жаровни, продолжая свой рассказ.

— Профессор Камилли, зачем вы приходили к отцу Валуа? — оборвал я его словоизлияние.

Профессор вздрогнул и уронил огниво. В зале было очень холодно, но даже огонь шести жаровен был не в силах прогнать могильный ужас этого места.

— Я приходил? — чуть удивленно переспросил профессор. — Честно говоря, не припомню. Что поделать, рассеянным стал, старость подбирается…

Мне вдруг сделалось очень тревожно, я оглянулся на братьев, их присутствие немного успокаивало. Надо было оставить кого-нибудь из них сторожить Луку. Я все меньше и меньше верил, что Лидия может быть колдуньей. Да, она безумна, она даже могла пойти на преступление, но… Она бы не стала… Или стала?.. Сомнения опять заползли в душу ледяной змеей.

— Разве это не божественное чудо? — с придыханием в голосе восхитился профессор, указывая на инталию. — А госпожа Хризштайн только и делала, что выспрашивала меня о нем.

Лидия говорила лишь о фресках, про инталию узнала от меня. Кто из них врет?

— … Она жадная и порочная особа. Пыталась отобрать книгу об Источнике, а теперь оговорила меня в ваших глазах…

В голосе профессора было столько искренней горечи, что я опешил и опять засомневался.

— Милый мой голубчик, если бы вы только знали, как я стремился вернуться сюда… У меня ведь почти получилось, я научился врачевать израненные души… Люди слепы и глупы, чтобы понять все… Но мне так хочется, чтобы вы осознали величие замысла, стали моим последователем…

— Здесь приносились человеческие жертвы, — тихо сказал я. — О каком величии можно говорить?

— О величии забвения… — вдруг грустно улыбнулся профессор и кивнул кому-то за моей спиной. — Ты задержался, Фарид.

Я резко обернулся, потянувшись за клинком, но в следующий миг меня накрыла темнота…

Когда я пришел в себя, то первое, что увидел, были тела. Трое послушников лежали бездыханными, на их лицах застыло немое удивление. На клинке Фарида алела кровь. Я дернулся что есть силы, и веревка впилась мне в запястья. Руки были связаны за спиной и привязаны к жаровне, намертво вмурованной в каменное основание. Голова гудела, но я попытался встать на негнущихся ногах.

— Какого демона?!? — прохрипел я, не в силах отвести взгляда от крови под телами братьев. Лучшие бойцы ордена… Темные кляксы расползались под ними, собираясь в ручейки…

К горлу подкатила тошнота, запах свежей крови и острая вонь смерти, такая болезненно знакомая, что вызывала страшные воспоминания…

— Не волнуйтесь, голубчик, — ласково сказал мне профессор и кивнул охраннику. — Фарид, убери здесь, проявим уважение к несчастным.

Охранник бесстрастно кивнул и легко подхватил тело одного из братьев, нырнув вместе с ним… в пустоту, скрытую за пустующими книжными полками. Господи Единый, да ведь это же камеры, самые настоящие клетки… или схроны… или…

— Профессор, ваш охранник только что убил трех братьев ордена святого Тимофея. Вы понимаете, какая кара за это грозит? — выговорил я, тщетно пытаясь отвести взгляд от мертвого лица брата Ксавьера, старшего из тройки.

— Мне действительно жаль… — грустно ответил профессор.

Фарид споро убирал тела и даже вытер с пола кровь одеянием одного из братьев. Разум отказывался воспринимать страшную действительность. Профессор приблизился ко мне.

— Но я уверен, что вы меня поймете. Вы знаете, в чем заключается величайшая божественная мудрость? В забвении, голубчик, в способности забыть и очистить разум от лишних страданий. Если бы я только познал эту истину раньше, то мой мальчик, мой возлюбленный Кристофер был бы жив… Я бы смог его спасти. Я пытался его забыть, но увы…

Профессор приблизился и погладил меня по щеке, его взгляд был безумным. Я отшатнулся, больно вжавшись спиной в кованую жаровню.

— А вы так на него похожи… Такой же точеный нос, гордый излет бровей, такие нежные губы… Только у него были зеленые глаза… А у вас темные… — профессор вдруг обнял меня за шею и попытался поцеловать. Я в ужасе замотал головой, отчаянно пытаясь вырваться.

— Вы… вы мужеложец? — выговорил я ошеломленно. Разрозненные кусочки мозаики сложились воедино в одну неприглядную и страшную картину. Вдруг стало тяжело дышать. Надо попытаться развязать руки, попробовать перетереть веревку об острые края жаровни, разорвать ее или…

— А что может быть чище искренней любви между братьями в вере? Уж точно не порочная низменная страсть к этому сосуду греха, именуемому женщиной… И я смею надеяться, что вы станете моим возлюбленным… Замените мне Кристофера…

— Никогда, — выдохнул я. — Вы отвратительны в своей похоти и грехе, профессор. Мужеложство — величайший грех. Вас поэтому извергли из сана? На что вы вообще можете надеяться? Отец Валуа знает о моих подозрениях. Вам не удастся скрыть правду. Меня станут искать…

— А вы измените свое мнение, голубчик, — профессор дрожащей рукой стал расстегивать на мне рубашку. — Я подарю вам величайший дар, что открыл… Забвение…

— Уберите руки, — прорычал я в отчаянии, яростно пытаясь порвать путы. — Я лучше умру, чем позволю… свершиться насилию над собой… Лучше смерть, слышите? Убирайтесь… Не смейте!

Я тщетно пытался отгородиться от отвратительного ощущения его дыхания на моей шее, скользнувшей к ремню руки… Господи Единый, спаси и помилуй… И, словно ответ на мои молитвы, раздалось негромкое покашливание Фарида. Профессор отстранился от меня, тяжело дыша.

— Лука, ты принес? — спросил он у слуги. Бледный Лука кивнул и приблизился, держа в руках небольшой кувшин. Профессор самодовольно хмыкнул, принимая его в руки, и обернулся ко мне.

— Насилие? Что вы, голубчик, какое насилие. Я же сказал, что подарю вам забвение. Я научился врачевать человеческие души по такому же принципу, что и обычные лекари врачуют тело. Попросту иссекая больной участок. И Святой Престол крайне заинтересован в моем методе. Этот напиток, — профессор любовно погладил бока глиняного кувшина, — даже малой его толики хватает для погружения разума в милость забвения. Забываются страхи и тревоги, остаются лишь самые светлые, детские воспоминания… Вы вновь станете ребенком, голубчик. Чистым наивным мальчиком. А я стану вашим отцом, наставником и возлюбленным… Вы будете счастливы, я обещаю…

Когда думаешь, что хуже уже быть не может, перед тобой кривой ухмылкой вдруг разверзается бездна, и ты понимаешь, что падению человеческого духа нет предела… Я похолодел от ужаса.

— Именно так вы излечивали своих пациентов? Погружая их в детство и… растлевая их разум и тело? Господи Единый, да вы безумец, ослепленный лишь похотью и самолюбованием! Вы…

Профессор больно ударил меня по лицу, разбив губу, и тут же испуганно кинулся вытирать кровь своим платком. Я с отчаянием понял, что веревка слишком крепкая…

— Голубчик, ну что же вы так? Зачем пытаетесь меня расстроить? Зачем делаете себе больно? Мы ведь все чего-то боимся… Разве не прекрасно раз и навсегда избавиться от всех страхов?

Я мотнул головой и сплюнул кровавую слюну на пол.

— Мне вас жаль, профессор.

— Лука, — подозвал Камилли слугу. — Взгляни на нашего гостя и напомни ему его страхи. Чтобы он понял, что пожалеть здесь надо его.

Лицо маленького человечка исказилось гримасой боли, но он послушно шагнул ко мне и взял мое лицо обеими руками, уставившись в глаза. Я попытался отстраниться, но в следующее мгновение меня накрыло.

Бессильное отчаяние и страх пятилетнего мальчишки… Ночное резкое пробуждение… Испуганное лицо отца, что прикладывает палец к губам и велит спрятаться на чердаке… И сидеть тихо, что бы ни случилось… Я слышу звуки короткой неравной схватки, звон клинков, потом крик матери, яростный рык отца, а следом тишина… Лишь приторно-сладкий запах свежей крови… вонь смерти и боли… Осознание, что родителей больше нет… Острое ощущение полного одиночества… Я не смог помешать… испугался… оказался слишкомслабым…

— Хватит, хватит! — профессор оттолкнул от меня Луку и принялся хлопать меня по щекам. Воздуха не хватало, я задыхался, захлебываясь в собственном страхе… Подкашивались колени, острый запах крови до сих пор чудился в воздухе.

— Вы забудете свои страхи, а с ними уйдет и боль, — прошептал мне профессор на ухо, успокаивающе гладя меня по плечу. Я прикрыл глаза, на секунду поддавшись соблазну действительно забыть все: и ужас убийства родителей на моих глазах, и бессилие противостоять смерти, когда у меня на руках умирала несчастная роженица в Асаде, и собственную слабость, когда я не смог подарить смерть своему другу, который превратился в пускающего слюни идиота от опиума, и даже смерть предводителя мятежников, что мучил и пытал меня… Он был всего лишь затравленным безумцем, потерявшим из-за безжалостной болезни свою семью и нашедшим отраду в страшной мести тому, кого считал виноватым. Мести Единому… А я так и не смог отпустить ему грехи перед смертью, не смог уговорить его раскаяться… Его заблудшая душа тоже на моей совести…

— Тебе не будет больно, я буду с тобой ласков, — продолжал шептать профессор, прижимаясь ко мне все крепче и покрывая поцелуями шею.

Я прикрыл на секунду глаза, вдруг вспомнив Лидию с ее навязчивыми домогательствами, и расхохотался. Профессор отпрянул от меня, недоуменно заглянув в глаза.

— Что же вы все ко мне пристали!.. Мне вас жаль, профессор, — сквозь смех выдавил я. — Право, жаль. Вы даже не представляете…

Головорез Лидии наверняка находился где-то поблизости. Как скоро он сообщит своей хозяйке? А если сам решит сюда сунуться? Фарид с легкостью расправился с тремя подготовленными братьями, справится и с ним. Больше меня искать никто не будет. По крайней мере, сегодня. А Лидия в лучшем случае станет искать меня завтра. Или вообще не станет. Я могу тянуть время, но едва ли профессор будет вести со мной богословский диспут всю ночь. Значит… Смерти я не боялся, а вот страшной участи стать безвольной игрушкой без памяти… Я не хочу, не хочу забывать отца Георга, что заменил мне отца; Эмиля, что подарил дружбу и защиту; Софи, ставшую почти сестрой; своих побратимов, деливших со мной тяжесть войны… Да я даже Лидию не хочу забывать… Я представил, как она расстроится, что профессор отобрал у нее любимую игрушку. Хотя нет, Лидия скорее разозлится. Сердце мучительно дрогнуло при мысли о ней.

— Вы даже не представляете, насколько сильной может быть вера. И моя вера сильнее вашего безумия и похоти. У вас ничего не получится, я ничего не забуду. Вам придется меня убить. И мне вас жаль, потому что вы даже не понимаете, что творите зло… прикрываясь благими намерениями…

— Знаете, что здесь? — профессор взболтал содержимое кувшина и приоткрыл крышку. Мне в нос ударил острый запах алкоголя, пряных трав и… опиума… Я тяжело сглотнул. Хватит ли у меня мужества откусить себе язык, чтобы покончить с собой? "Господи, молю тебя о смерти, не дай свершиться безумию…"

— Вы выпьете все до остатка, а после… после станете послушным ребенком…

Профессор погладил меня по щеке.

— Выпейте сами, будьте хорошим мальчиком…

Глава 9. Хризокола

Пиона заступила мне дорогу, подперев руки в бока.

— Пошла вон, — процедила я.

Девушка упрямо мотнула головой.

— Госпожа, пожалуйста, выпейте молоко и ложитесь. Антон сказал никуда вас не пускать.

Я шагнула вперед, заломив ей руку за спину и отпихнув с дороги. Но открыв дверь, я столкнулась с братом. Он стоял и молча смотрел на меня взглядом, полным укора. Если бы у меня была совесть, я бы наверное провалилась сквозь землю. Но я лишь сделала виноватый вид и пробормотала:

— Мне действительно надо уйти, Антон. Я быстро вернусь. Честно.

— Вернись в кровать, — устало сказал он. — И выпей молоко.

Я тяжело вздохнула. Записка от Отшельника, принесенная посыльным, сообщала, что бродяжку видели на старом кладбище, на окраине города. Я никак не могла упустить такую возможность поймать мальчишку, поэтому обняла брата и сказала:

— Ладно, молоко выпью. Но мне надо схватить воспитанника профессора, понимаешь? Он может сорваться и спалить еще кого-нибудь. Еще один приют или лечебницу… Я не хочу больше жертв… В моем доме и так уже мало места…

Антон досадливо отстранился от меня и резко сказал:

— Можно подумать, тебя это когда-то волновало. Хриз! Ну посмотри на себя, ты на ногах еле стоишь. Ты себя загнать хочешь? У тебя скоро опять будет приступ…

Я нахмурилась.

— Должен быть, да… — медленно проговорила я. — Вчера ночью была буря… Но… Демон, я не помню…

Мне было так плохо, что я лишь смутно помнила, как говорила красавчику, что делать в случае приступа. А потом… Я нахмурилась, осознав, что приступа у меня так и не случилось, потому что Кысей что-то сделал… Он полез расстегивать на мне платье, я с досадой еще тогда подумала, как некстати, что не смогу ответить ему, но он… Господи, он же начал молиться… Я расхохоталась, и Антон испуганно тронул меня за плечо.

— Не обращай внимания, — сквозь смех выдавила я. — Надо же, Кысей оказывается смог купировать приступ… Ох, не могу, праведник недоделанный…

— Правда? — с облегчением спросил Антон. — Слава Единому, а то я уже переживал… Ты хоть его поблагодарила?

— Я ему такое спасибо скажу, мало не покажется, — процедила я, хватая стакан и залпом опрокидывая в себя ненавистное молоко. — Какая гадость… Просила же, хотя бы без пенки! Этот идиот всего лишь… — я прикусила язык, сообразив, что не стоит тревожить брата. Инквизитор всего лишь отстрочил приговор, приступ всего равно случится… Но точно не сегодня и возможно даже не завтра.

Извозчик отказался отвезти меня к старому кладбищу, которое почему-то пользовалось у местных дурной славой. Поэтому я попросила высадить меня за два квартала, решив проделать оставшийся путь пешком.

Толкнув противно скрипнувшие ворота, я очутилась на кладбище. Меня тошнило от молока, ныли укусы на ноге, а затылок пульсировал от боли. Я с неожиданной злостью пнула первый попавшийся на глаза могильный камень, позавидовав вечному покою спящего под ним.

— Алекс! — крикнула я, решив не церемониться. — Я знаю, что ты здесь.

На кладбище царила мертвая тишина, не нарушаемая даже шелестом листвы. Я недовольно хмыкнула и бессильно опустилась на могильную плиту, давая отдых уставшей ноге. Прикрыв глаза, я еще раз вспомнила первые ощущения от встречи с Алексом. Дикая неудержимая ярость, в которой не было ничего человеческого… Словно сама стихия… Стремящаяся разрушить все на своем пути, стереть с лица земли… Огонь? Или вода? Да какая разница, в сущности, если я все равно сейчас ничего не вспомню про огонь. А вот про клятое море столько песен сложено, что… Я стала тихо напевать, повышая голос от строчки к строчке…

Море не ведает сна и покоя,

Море наполнено тьмою и болью…

Возле меня в порыве невесть откуда взявшегося ветра взметнулись опавшие листья. Но я даже бровью не повела, упрямо продолжая петь.

Пусть волны ревут и пенятся,

Пусть бесы под небом мечутся,

Пусть в бездну падают пути,

И глохнет вера в вечности…

Белобрысый мальчишка появился возле полуразрушенного склепа и жадно уставился на меня.

Морю покорны усталые души,

Море само покоряется лучшим,

Там впереди, сквозь тяжелые тучи,

В мир пробивается новый рассвет…

* Дорога домой — Группа Арктида

Я оборвала песню, не доведя ее до конца. Тонкая изломанная фигура мальчишки дрогнула, отлепляясь от слившегося с ней мрамора, и сделала шаг ко мне.

— Еще, — хрипло сказал он.

— Подойди ближе, — спокойно ответила я, сжимая за спиной рукоять кинжала. Можно попробовать метнуть его прямо сейчас и решить все сразу. Но у красавчика такая нездоровая тяга к судебным заседаниям и торжеству справедливости, что ради него я захотела схватить колдуна живым.

Мне в лицо вдруг дохнуло жаром, а земля под ногами оплавилась. Оглушительный раскат грома, казалось, прогремел у меня в голове. В воздухе запахло чистой ошеломляющей свежестью. Глаза мальчишки сверкали ненавистью, он был готов испепелить меня за любое неосторожное движение. Я разжала ладонь за спиной, и кинжал негромко звякнул о могильную плиту. Алекс сделал еще шаг ко мне и повторил:

— Пой. Еще. Хочу. Про море, — его речь была рваной и нечеткой, словно слова были для него чужыми.

Я уставилась ему в глаза и захлебнулась болью его разума. Обычно, чтобы сойти с ума вместе с колдуном и выманить его демона, надо было постараться. Здесь все было иначе. Сам мальчишка казался другим. Человек переходит грань дозволенного собственным разумом и становится колдуном, проваливаясь в бездну, в одночасье теряя все человеческое. Но Алекс никогда и не был человеком. Его разум изначально родился бездной, замкнутой на себе. Он жил в собственном мире, но был грубо выдернут из него… На меня обрушились его ощущения и воспоминания. Чужое дыхание у себя на шее, жадные руки, шарящие по ставшему деревянным телу, соленый привкус чужой крови от прокушенного до кости пальца, и пульсирующая боль… Боль, разрывающая и выворачивающая нутро, боль, застывающая в бесконечности, и тут же возрождающаяся, снова и снова…

Я закрыла голову руками и закричала, пытаясь отгородить собственный разум от вывернутой наизнанку бездны, что смотрела на меня глазами Алекса. Искаженное похотью лицо профессора, его приторно-ласковый шепот и вкус хмельного напитка, что дурманил застывший разум, заставляя его вновь и вновь пожирать самого себя…

— Профессор… Он тебя… Что он с тобой сделал? — прохрипела я, раздирая себе горло ногтями.

Алекс вдруг отшатнулся от меня, его лицо исказилось обидой, он сжался в комок, обняв руками коленки, и стал мерно раскачиваться, что-то бормоча под нос. Чужое безумие нехотя выплюнуло меня. Я нащупала рукой кинжал и сжала его рукоять, понимая, что сейчас могу спокойно перерезать мальчишке горло. Он замкнулся в собственном мире, но… Его ощущения, ставшие моими на страшный миг, были настолько осязаемыми, что я чувствовала не только слабость в коленях, но и все остальное. Словно это над моим телом поглумился старый извращенец, прикрываясь заботливыми лживыми словами, словно это меня он насиловал, ласково целуя, словно это мне под шепот волн калечил не только тело, но и душу, раз за разом… Я стиснула кулаки. Мальчишка был безумен, но именно профессор вторгся в его разум и вывернул его наизнанку, превратив в колдуна. Колдуна, которого не отправишь обратно в бездну, потому что он сам был ею…

Я подошла к нему на негнущихся ногах и прохрипела:

— Пошли со мной, Алекс.

Дотронуться до его плеча я не решила, зная, насколько болезненны чужие прикосновения после пережитого.

— Я отведу тебя к морю. Оно… бесконечное. Оно примет твою боль. Пошли. Вставай.

Мальчишка поднял голову и взглянул на меня. Его глаза были небесно-голубыми, такими светлыми и чистыми, как небо после грозы, и я на секунду зажмурилась. Впервые в жизни я не знала, что делать. Я ненавидела колдунов и не принимала для них никаких оправданий. Колдовство должно быть уничтожено, и моя рука никогда не дрожала, обрывая их жизни. Жалости к Алексу я тоже не испытывала, хотя меня до сих пор подташнивало от пережитого им и разделенного со мной. Этот мальчишка был просто иным. Его бездна вышла за пределы его сознания, влияя не только на реальность людей рядом с ним, но и на стихии. Он сам был обезумевшей стихией, сорвавшейся с поводка. Да разве можно ненавидеть бурю, что ломает деревья? Или море, что несет беспомощный корабль прямо на острые рифы? Хотя нет, ненавидеть можно, только наказать или остановить нельзя. Странное ощущение, что безумие Алекса не остановится с его смертью, окрепло и заставило меня настойчиво повторить:

— Я отведу тебя к старому маяку. Там никто не живет. Тебе никто не будет мешать. Там будешь только ты. И море. Пошли.

— Пой, — упрямо повторил мальчишка, и его глаза сверкнули алмазами слез.

— Хорошо.

Я все-таки рискнула дотронуться до его плеча, напевая первую пришедшую на ум песенку про море, потом взяла его за руку и повела прочь. Меня больше не пугала необходимость преодолеть полгорода, ни разу не сфальшивив в мелодии, как и не тревожила боль в ноге или негромкое потрескивание грозовых разрядов в сгустившемся воздухе. Я лишь скрипела зубами, вспоминая влюбленные взгляды профессора в сторону красавчика. Моего красавчика. Удавлю…

К маяку вела узкая дорожка, извиваясь причудливым серпантином в скале, нависшей над морем. Старый маяк был давно заброшен, и время славно потрудилось над его разрушением. Но зато он был далеко от города и не пользовался популярностью, даже среди местных оборванцев. Я нехотя отпустила плечо Алекса и кивнула на белеющий в темноте контур маяка.

— Будь там. С обрыва видно море. Пой. Ты запомнил слова песни?

Мальчишка кивнул, жадно вглядываясь в морской горизонт.

— Еду тебе принесут. Жди меня. Я приду завтра. Буду тебе петь.

Он меня уже не слушал, рванув в зияющий провал руин. Я постояла еще немного, чувствуя, как остатки яда в теле разъедают внутренности. Надо было торопиться, уже почти стемнело. Сквозь тучи робко выглянула луна, стыдливо залив маяк призрачным светом. Худенькая фигура с растрепанными на ветру светлыми вихрами скрючилась на обрыве и негромко завывала. Я прислушалась и хмыкнула. Никуда Алекс отсюда не денется. А завтра я решу, что с ним делать. Но прежде… Мой оскал стал еще шире, а пальцы сомкнулись на рукояти кинжала. Убью паскуду.

Я спускалась со скалы, торопясь быстрей найти экипаж. Дурное предчувствие туманило разум. Мерзавец не посмеет. Ведь Кысей — инквизитор, а не беспомощный больной мальчишка. Тот даже пожаловаться никому не мог. А Кысей молчать не будет, позволь только профессор себе лишнего. Ведь не посмеет же? Я уговаривала себя, что старый извращенец просто сорвался, не удержав себя в штанах при виде юного личика и беспомощных голубых глаз. Но тут неожиданно осознала, отчего Камилли исключили из сана. Я споткнулась о камень и чуть не полетела, запутавшись в длинных юбках. Мужеложство Святым Престолом не прощалось, в отличие от мелких интрижек или похождений в бордель. Значит, Алекс у профессора не первый. И не единственный. Меня пробил озноб, когда я вспомнила безумный взгляд Луки. И он тоже? Но как?.. А Фарид?.. Да полноте! Не стал бы Фарид, выживший на арене и сумевший отвоевать себе свободу, терпеть насилие от профессора. Если только… Мне вспомнился хмельной вкус на губах, и я подобрала юбку, припустив с холма уже бегом.

— Куда прикажете ехать, госпожа? — равнодушно спросил меня извозчик, не смутившийся моего запыхавшегося вида.

Я прислонилась разгоряченным лбом к дверце экипажа, пытаясь восстановить дыхание. Легкие горели огнем. Ехать к инквизитору домой? А если его там нет? Если он в управе или у отца Георга? Или у отца Валуа? Я стукнула кулаком. Старые лицемеры! Они ведь наверняка были в курсе грязного прошлого профессора. Почему не предупредили этого молодого идиота? Или сказали ему, а он просто постеснялся рассказать мне? Я с сожалением отмела вспыхнувшую надежду. Если бы Кысей знал правду о профессоре, он бы мялся, краснел и заикался, говоря про него. Нет, он точно ничего не знал. Куда же ехать? Я не знала, где может быть красавчик, но я точно знала, где его быть не должно.

— В Академию, — приказала я извозчику.

Меня встретили удручающе темные окна профессорского дома. Я щедро расплатилась с извозчиком и отпустила экипаж, попросив передать Антону записку. Сегодня я собиралась задержаться, а волновать брата не хотелось. Кроме того, не мешало заранее позаботиться об алиби, оно мне понадобится… Я забарабанила в дверь, уговаривая себя, что старый извращенец просто спит. Сейчас он откроет дверь… И я захлопну ее навсегда за обитателями этого дома, из которого они никогда уже не выйдут. Пальцы жадно сжались на рукояти кинжала. Но ответом была лишь тишина. Где может шляться эта паскуда? Я в отчаянии опустилась на крыльцо, пытаясь собраться с мыслями. Ехать к красавчику домой? Я чувствовала неумолимый ток времени, ускользающего сквозь пальцы. За Кысеем ходит тройка братьев, а еще мой человек. Едва ли профессор был в состоянии что-то противопоставить им. Но он может напоить красавчика и тогда… Да в конце концов! Холодный разум подсказывал, что ничего страшного не произойдет, даже если профессор снасильничает Кысея… Мне же легче будет, если с инквизитора слетит весь пафос его клятого целибата… Но от одной лишь мысли, что профессор прикоснется к нему, глаза застила кровавая пелена бешенства. Никто не смеет посягать на мое…

Я вскочила на ноги, глубоко вздохнула и разбила свой разум вдребезги. Это было всегда мучительно больно и страшно, но иного способа призвать мару я не знала. Осколки моего сознания сложились в Макса, который стоял напротив. От него тянуло гарью, болью и свежестью ушедшей грозы.

— Где инквизитор? — торопливо спросила я.

Макс молчал, слегка покачиваясь с пятки на носок, потом пожал плечами. Демон, он и при жизни не утруждал себя лишними словами! И для него красавчик был просто еще одним клиентом, правда, последним в его жизни. Но Дылда…

— А напарник твой где? Где Дылда?

Макс нахмурился, почесал голову, волосы на которой начинали тлеть, потом опять пожал плечами и неуверенно показал обугленным пальцем на шпиль Академии. Сердце тревожно забилось. Я подобрала юбки и припустила в сторону высокого шпиля, угрожающе взметнувшегося над спящим городом. Мара Макса уныло плелась за мной следом, начиная противно вонять горелым мясом.

— Где именно в Академии? — на ходу бросила я. Молчание. — У ректора? Просто кивни. Нет? Демон!.. В библиотеке? Где же еще может быть?.. — слова застряли в горле. — В Зеленом зале?

Макс кивнул и рассыпался кучкой пепла позади меня.

На ночь ворота Академии закрывались. Я уперлась в запертый замок, выругалась, торопливо вытащила шпильку из прически, стала ковыряться в замке.

— Баран стоеросовый, что ж ты туда на ночь глядя поперся!..

Я распахнула ворота и помчалась по дорожке, продолжая ругаться себе под нос.

— Злыдень патлатый, если ты только там с профессором, я тебя вместе с ним закопаю!..

Знакомая аллея кипарисов. Опять запертые двери. Замок старинный. Такие сейчас уже не делают. Слишком долго возиться. Я сорвала с себя плащ, намотала его на руку и локтем разбила окно.

— Хотя нет, сначала сама снасильничаю. Вышкребок недоделанный! Что ж ты вечно на свою задницу приключения находишь, падла!..

Нижние этажи… Знакомый переход… Где Дылда? Он должен быть где-то рядом…

— Дылда! — крикнула я, срываясь на хрип.

— Госпожа? — прошелестел его спокойный голос, и громила вынырнул из неприметной ниши в стене.

— Где инквизитор?

— Там, — удивленно ответил Дылда, кивая в сторону знакомых тяжелых дверей Зеленого зала.

— Один?

— Нет, с профессором.

Сердце упало.

— А где братья?

— Тоже там. Я старался им на глаза не показываться, святоша грозился меня…

— Долго они там?

— Так уже с час. А полчаса назад сюда еще двое пришли.

— Кто?

— Я их видел в доме профессора. Охранник, кажется, и второй, невзрачный типчик, — Дылда обеспокоенно заглянул мне в глаза. — Что-то не так?

— Все не так. Возьми, — я торопливо выудила из декольте кулон с розовым камнем, который благополучно вернула себе, пока Кысей обнимал меня, проникновенно распинаясь о замшелых легендах.

— Беги в дом Эмиля Бурже, — я говорила быстро, проглатывая окончания слов. — Отдашь кулон ему. Когда он спросит, откуда, скажешь, что Кысею Тиффано нужна его помощь, что он в беде. Пусть поторопится сюда. После беги в управу… Демон, нет, туда слишком далеко… Один из стражников, Януш, живет неподалеку, возле трактира "Пьяный гусак", спросишь где. Подними его, пусть оповестит громадскую стражу. Если начнет сомневаться, передашь ему от меня привет. Напомни, что я щедро ему плачу. А после сразу же сюда. Понял?

Дылда неуверенно кивнул, явно не понимая моего беспокойства. Но он был профессионалом, поэтому послушно спрятал кулон и исчез в тени.

Я глубоко вздохнула, пытаясь привести мысли в порядок. Тяжелые двери Зеленого зала манили меня. Я поправила растрепанные волосы, спрятала кинжал в рукаве платья и приблизилась к дверям, пытаясь услышать, что происходит за ними. Слишком плотные и массивные. Ничего не слышно. Я решительно потянула двери на себя и широко их распахнула, надеясь всего лишь прервать богословский диспут и нацепив вежливую улыбку на лицо…

… Которая тут же превратилась в бешеный оскал от увиденного.

— Выпейте сами, будьте хорошим мальчиком… — громко шептал профессор, лапая Кысея.

— Убери от него руки, старый козел! — заорала я и метнула кинжал, целясь в руку. Профессор завопил от боли, когда лезвие плотно вошло в кисть. Он отдернул руку от лица Кысея, нечленораздельно крикнув что-то Фариду. А в следующий момент меня с ног сбила невидимая сила, перехватив горло железными тисками. Я отчаянно пыталась вдохнуть, слыша, как закричал Кысей:

— Не смейте! Профессор, отзовите своего пса!

Фарид грубо сгреб меня за шкирку и поставил на ноги. Я пыталась отдышаться и оценить обстановку, уже досадуя на себя за несдержанность. Никогда нельзя ввязываться в драку, если не умеешь держать себя в руках. Надо успокоиться. Кысей был привязан к жаровне, братьев не видно. Но я не позволила себе обмануться ложной надеждой. Недооценила я Фарида, недооценила.

— Убить? — хрипло спросил охранник, обращаясь к профессору. Камилли с перекошенным от боли лицом бинтовал себе руку, отставив в сторону, на каменный алтарь, кувшин с дымящимся варевом. Бледный как смерть Лука стоял поодаль, его лицо страдальчески исказилось, он закрыл глаза. Я лихорадочно размышляла над тем, как разыграть свой единственный козырь.

— Не смейте! — вмешался инквизитор. — Профессор, вы не можете…

— Как удачно, — сказал профессор, вновь обретая маску радушия, — что вы решили к нам заглянуть, голубушка. Просто удивительно удачно. Вы ведь совсем помешались, верно? Настолько, что убили братьев ордена святого Тимофея, ай-яй-яй… — профессор цокнул языком, а инквизитор побледнел.

— У вас не получится свалить вину на нее, — возразил Кысей. — Послушайте меня, не надо…

— Профессор, вы уже забыли Алекса? — спокойно спросила я. — Такой славный, юный… Не то, что этот неотесанный грубиян Фарид. Или потрепанный тюфяк Лука. То ли дело сладкий хрупкий мальчик. А какие у него глаза небесной чистоты… Признаться, я сама бы с ним позабавилась, но…

Профессор замер, жадно облизнул губы, уставился на меня.

— Вы нашли Алекса?

— Конечно, нашла. Я всегда получаю то, что хочу. И сейчас я даже готова закрыть глаза на ваши вольности по отношению к моему мужчине и поменять его на вашего юного воспитанника…

Рука Фарида, удерживающая меня, дрогнула, я даже уловила скрип зубов. Интересно получается… Кажется, в этой игре у меня даже больше козырей, чем я думала.

— Я не собираюсь с вами договариваться, госпожа Хризштайн, — ответил профессор, приближаясь ко мне. — Вы скажете, где Алекс, и я обещаю, что вы умрете быстро и без боли.

Я широко ухмыльнулась, полностью успокоившись.

— Я предложила вам хорошую сделку, профессор. Совсем скоро здесь будет городская стража. Вы можете меня убить, но… — я сделала грустное лицо. — Но тогда ваш мальчик тоже умрет. Я оставила Алекса в таком месте, где его никто никогда не найдет. Бедняжка, он кажется не ел уже несколько дней, а воды там тоже нет. Интересно, от чего он умрет раньше: от истощения или обезвоживания?..

Профессор задумался ненадолго, потом поднял голову и улыбнулся.

— Голубушка, мне бы не хотелось прибегать к таким варварским методам, но если вы будете упрямиться, то…

— То что? Вы меня будете пытать? — я расхохоталась. — Господин инквизитор может вам подтвердить не только то, что я чрезвычайно упряма, но и то, что у меня высокий болевой порог.

— Фарид, — кивнул профессор охраннику, — приступай.

Резкий удар в живот сбил меня с ног, рот наполнился соленым привкусом крови. Окрик инквизитора прекратить слился с еще одним ударом. Я инстинктивно пыталась прикрыть лицо, пока Фарид беспорядочно бил меня ногами, вымещая бессильную ярость.

— … И тогда вы сами останетесь в забвении… — удары внезапно прекратились. Про что он говорит? Фарид поставил меня на ноги, а профессор удивленно смотрел на инквизитора. Кажется, я что-то пропустила.

— Неужели вы ей поверили, профессор? Я был о вас лучшего мнения, — отчаянно торопясь, продолжил Кысей. — Как долго вы в состоянии удержать в своей памяти события, профессор? День, два, больше? Без своего дневника вы никто. После запоя у вас стали случаться провалы в памяти, верно? Вы не помните последних событий, если только не запишете их. Я все грешил на обычную рассеянность, но… Вы досаждали всем на корабле, сто раз рассказывая одни и те же истории, вы не помнили, рецепт какого соуса у вас просила госпожа Хризштайн, вы не помнили, что вчера посетили отца Валуа… Развейте мои сомнения, скажите, например, как вы с ней познакомились, что тогда случилось? — инквизитор кивнул в мою сторону.

Профессор нахмурился, замялся, потом полез за пазуху и достал потрепанный дневник. Перелистал пару страниц… Последний кусочек головоломки лег на место. А я еще удивлялась, как профессору удается так ловко мне лгать. А он и не врал, он просто не помнил… Или помнил только то, что хотел помнить, что записал… Хотела бы я так уметь… А дневник профессора надо будет заполучить, такая лакомая добыча… Он наверняка упоминал там своих пациентов… из богатых и знатных… это ж такой неиссякаемый источник для шантажа…

— Я всего лишь имел неосторожность упомянуть о своих подозрениях при ней, — опять кивок в мою сторону, и я встретилась с Кысеем глазами, неожиданно осознав, что он говорит это для меня. — А она просто решила этим воспользоваться… Да Господи Единый, профессор, ну взгляните на нее! Она же просто несчастная больная женщина, помешанная… одержимая мною… Она понятия не имеет, где ваш Алекс… А наговорить вам может что угодно, вы же все равно не помните, чтобы заподозрить ее во лжи… Отпустите ее… Ее словам никто не поверит… Вы сможете обвинить ее в убийстве братьев… Ее признают невменяемой и отправят в лечебницу… Не марайте рук… Вам ничего не грозит…

Профессор заколебался, что совсем не входило в мои планы, и я поспешила влезть:

— Профессор, неужели вы забыли Алекса? Напомнить вам, как сладко вы проводили время в каюте корабля, под шум волн насилуя его? Или может напомнить, какие слова вы ему шептали при этом? Хотя нет, взгляните на свои руки, профессор. Вы помните, как он прокусил вам палец в ваш самый первый раз, должно быть, в порыве страсти? — я расхохоталась, глядя на потемневшее от гнева лицо профессора.

— Что же вы несете? — в отчаянии прошептал инквизитор. — Вы что не понимаете, что… Зачем вы появились! Дура!

Я взвилась от ярости, чувствуя, как начинает кипеть кровь. Мне нужно так много крови, невообразимо много…

— Ах, простите великодушно, господин инквизитор, что нарушила ваше уединение с профессором! Надеюсь, он был ласков с вами?

— Заткни ее, Фарид, — без всякого выражения приказал профессор, разглядывая свою забинтованную руку, и охранник с готовностью швырнул меня на пол, занеся для удара руку.

— Да стойте же! — крикнул инквизитор. — Вы не понимаете, что…

— Она действительно знает, где мой мальчик.

— …Вы не понимаете, что покалечив ее, вы поставите под сомнение версию о ее причастности к убийству братьев! И где находится Алекс, знает не только она!

Фарид замер, и я чуть не взвыла с досады. Почему красавчик вечно все портит? Что ж он просто не заткнется?

— А кто еще?

— Я. И скажу вам, как только вы ее отпустите. Пусть уйдет отсюда на своих двоих, и тогда… Когда прибудет стража, она станет первой подозреваемой…

— Никуда я отсюда не уйду! — выкрикнула я, со злостью понимая, что Фарид меня больше бить не будет. Где же взять кровь? Прокусить губу? Порезать руку? Но этого мало… Ничтожно мало, чтобы проникнуть в разум Луки и вызвать его демона… — Профессор, а скажите, кто у вас любимчик в гареме? Ваши мальчики между собой не ссорятся, не ревнуют?

Профессор подошел ко мне ближе, в его глазах стыла брезгливость человека, раздавившего навозного жука.

— Вы настолько порочны, что заслуживаете немедленной смерти. Вы смогли вскружить голову даже этому чистому божьему слуге… утянув его с собой в бездну грехопадения… И теперь он врет мне…

— Правда что ли? — искренне удивилась я. — А я думала, что это мужеложство является грехом…

— Совсем скоро люди осознают, насколько они заблуждались… Мой метод врачевания душ блаженным забвением станет достоянием Святого Престола… И тогда женщины займут положенное им место… место ничтожной твари… — он вернулся к инквизитору и потянулся за кувшином. — Говорите, где Алекс, голубчик, и она просто умрет, без боли…

— Нет, — упрямо мотнул головой инквизитор. — Даже опоив меня этой гадостью, вы не узнаете, где он… Я ведь все забуду… В том числе и его местонахождение…

Профессор противно осклабился.

— Вы готовы смотреть на то, что с ней сделает Фарид?

— Тогда ваша версия…

— Он не будет ее бить. Знаете, что делали с провинившимися рабынями некоторые хозяева? Это было самое страшное наказание… Их отдавали голодным бойцам арены… на поругание… Фарид…

Инквизитор побледнел, а я едва сдержалась от ликующей улыбки, постаравшись выглядеть испуганной.

— Но как же… — растерянно сказала я. — Профессор, а вам потом не будет противно прикасаться к Фариду? Он ведь тоже будет в какой-то степени поруган… мною… такою порочною и грязною…

Фарид замер в нерешительности, оглянувшись на профессора. Тот лишь холодно кивнул ему, не удостоив меня ответом. В глазах охранника разгоралась ярость.

— Хотя знаете… Ваш Фаридушка такой брутальный… Не то, что остальные хлюпики в вашем гареме… Ох, и не цените вы своего счастья…

Фарид зарычал, схватил меня за волосы и потащил к скамье.

— Остановите его, профессор!

Охранник грубо швырнул меня на каменную скамью и навалился сверху, раздирая на мне платье и ожидая встретить сопротивление. Но я лишь потянулась к нему в ответ, обвив его шею, поцеловав в щеку и заглянув в глаза. Меня ударила холодная ярость свободного зверя, запертого в тесной клетке. И рабская зависимость от желания своего жестокого хозяина… Запал тут же угас, охранник вяло потянулся рукой к моему бедру, но я лишь прижалась к нему еще сильнее и прошептала:

— Фарид, тебе профессор, мне — инквизитор. А твоих соперников, Луку и Алекса, я устраню. Соглашайся, и профессор будет только твоим… Навсегда твоим…

Его рука, уже задравшая на мне юбки, едва заметно дрогнула. Я продолжала шептать:

— А ты станешь свободным… Я избавлю тебя от них… Ты только мне не мешай, ладно? Лука не переносит вида крови… Рассеки мне ладонь… а после…

— Я вам все скажу! Уберите его! Профессор, я стану самым верным вашим последователем, добровольно приму напиток, что хотите… Только отзовите своего прихвостня!

— Погоди, Фарид, — скомандовал профессор, и я чуть не выругалась. Да что ж такое? Красавчик издевается?

— Господин инквизитор, — прорычала я. — Если вы сами ни на что не способны, так не мешайте Фаридушке…

— Где Алекс?

Инквизитор смотрел на меня полными боли глазами, очевидно, воображая себя мучеником веры. Я ему хитро подмигнула. Он тихо выругался, отведя глаза. Я поторопилась ответить за него:

— Он не знает, профессор. Кстати, я тут подумала… Так и быть, забирайте себе инквизитора, а взамен я возьму себе Фарида. Он у вас такой горячий и решительный, не то что некоторые…

— Алекс в монастыре святого Тимофея, — быстро выговорил инквизитор. — Как только она выйдет из этого зала, я сам выпью…

— В монастыре… Посмотрим… Выпьете сейчас, и к прибытию стражи эта тварь будет жива, обещаю…

Профессор приблизился к инквизитору и начал что-то шептать ему на ухо, беззастенчиво касаясь губами его щеки. У меня в глазах потемнело от бешенства. Я чувствовала, как смазываются вокруг меня контуры реальности, каким вязким становится время, как гулко отдает в ушах биение сердца… Холодное дыхание бездны выстуживало любые эмоции, кроме всепоглощающей ярости…

— Прочь от него… — прошипела я, легко отталкивая Фарида в сторону и вскакивая на ноги. — Или я…

— Или что? — профессор с интересом смотрел на меня, не подумав отстраниться от Кысея.

Фарид поторопился схватить меня, однако слабо придерживая, словно колеблясь.

— Или я уничтожу вашу клятую святыню… — выговорила я, набирая в легкие воздух.

Профессор рассмеялся, еще ближе придвинувшись к инквизитору. Тот безучастно смотрел на меня, его губы лишь едва заметно шевелились, словно он молился.

— Вашему Алексу так нравятся песни… песни про море… — мои легкие были заполнены до отказа.

Мне никогда не сравниться с тобой, атаман, но и мой голос достаточно силен, чтобы…

Морю покорны усталые души,

Море само покоряется лучшим,

Там впереди, за тяжелыми тучами,

В мир пробивается новый рассвет…

Я набирала силу, повышая тон звука все ближе и ближе к своей цели, на последней строчке выдав всю доступную мощь, от которой хризопраз на стене вдруг хрустнул, зазмеился трещинами, а лик куховара человеческих душ раскололся и осыпался мелкими брызгами. Профессор испуганно охнул, инквизитор обернулся на звук и выругался. Никто из них не заметил, лишь я довольно смотрела на расколовшийся кувшин, варево с которого медленно заливало каменный алтарь.

— Ой, — сказала я, но получился лишь хрип — голос я все-таки сорвала. — Промахнулась чуток.

Профессор наконец посмотрел на алтарь и увидел, что случилось. Он кинулся собирать остатки варева в крупный осколок. Его руки дрожали.

— Фарид, держи ее, — его голос срывался от злости. — Я передумал, голубчик. Эта дрянь выпьет лекарство, даже если придется заставить ее вылизать здесь все до капли. А после станет послушной…

— Нет! — дернулся в путах инквизитор. — Не надо, прошу вас. Она безумна… Это правда!.. Нельзя предугадать, как на нее подействует… Вы слышите! Прекратите…

Фарид грубо запрокинул мне голову и надавил на щеки. Профессор залил в рот пахучую отраву, в которой я с ужасом узнала хмельной вкус, тот самый, что был у Алекса на губах…

Обычно мне хватало лишь малой толики алкоголя, чтобы мертвецки опьянеть, но странным образом, сейчас я чувствовала, как жар разлился по всему телу…

— Ну вот, голубушка, сейчас вы успокоитесь и расслабитесь, — похлопал меня по щеке профессор и кивнул слуге. — Лука, займись ею. Обнажи все ее страхи…

Я прикусила себе губу, соленый привкус крови вдруг показался таким сладким. Лука растерянно смотрел на меня, а я… Усиленная напитком ярость затопила меня, смывая последние барьеры, и стремительно унося меня в бездну… Зрение туманилось… Я хотела крови… Горячей, терпкой… Фарид уже давно отпустил мое плечо.

— Профессор, — вдруг жалобно сказал Лука. — Я не хочу… Она… Она страшная…

— Делай, что велено! — резко ответил профессор, даже не обернувшись. — У нас мало времени.

Камилли стоял возле святыни, разглядывая повреждения. Лука приблизился ко мне. Его лицо было перекошено страхом. Я улыбнулась ему, мечтая ощутить на языке вкус его крови вместо собственной.

— Давай, Лука, — я быстро подобрала с пола брошенный черепок кувшина и рассекла себе руку.

Профессор не смотрел в нашу сторону. Он нагнулся, собирая с пола осколки камня, как будто мог вернуть их на место. Фарид отступил в сторону, давая дорогу Луке. Тот подошел еще ближе и уставился мне в глаза, врываясь в мой разум. А я и не думала его закрывать, щедро распахнув ему навстречу всю память. Пусть наслаждается, особенно милыми воспоминаниями о подвале колдуна.

— У меня нет страхов, Лука. Давно уже нет. Ничего не осталось. Извини. А ты? Чего боишься ты?

Лука дернулся назад, но я уже выставила вперед рассеченную ладонь, залитую кровью.

— Тебе нравится? — прошептала я, сметая остатки собственного разума и смешивая его с чужим. Таким отвратительно податливым…

…Раздражающий смех брата… Игра, обернувшаяся смертью… Кровь на руках… Страх и вина… Окрик матери… Удары хлыста по спине… Кровь… Мучительный страх наказания… Опять кровь… Белое лицо матери… Никто больше не винит… Но почему же чужая кровь?.. Снова и снова… Лицо профессора… Обещание защиты… И опять кровь… А потом чужие страхи… становящиеся собственными… Калейдоскоп лиц… Профессор Грано… Кровь на его ладони… Вонь мокрой псины… Страх собак… ставший смертельным… Снова кровь… Смерть родителей… Острый запах крови… Вина и беспомощность… Опять кровь… Море крови… Багровая тьма…

Я вынырнула из разума Луки, с трудом собирая капли собственного. Несчастный безумец вызывал чужие страхи, жертвуя частью собственной души. И эти страхи капля за каплей в нем накапливались, и сейчас уже пора… Пора пустить ему кровь…

— Посмотри на свои руки, Лука, — прошептала я, чувствуя, как изменился мой голос, стал чужим и противным. — Ты убил своего братика. Как ты мог? Ты виноват.

Лука оторвал безумный взгляд от моей кровоточащей ладони и перевел его на собственные руки. На них стала выступать кровь.

— Зачем ты убил его? Я должна тебя наказать… Зачем ты убил меня, свою мамочку? Ты опять виноват… Посмотри внимательно, ты видишь, твоя кровь требует наказания?

Из носа Луки хлынула кровь, он попытался зажать ее ладонью. Профессор ничего пока не замечал, собирая осколки. А Фарид мне не мешал. Я приблизилась к Луке, провела ладонью по его рту, поднеся его кровь к своим губам.

— Ты можешь исправить все. Искупить собственной кровью… Всей кровью… Когда в тебе не останется ни капли, ты будешь прощен… Ты же этого хочешь? Избавиться от страха и вины…

Лука беззвучно открывал рот, истекая кровавыми слезами, а я упоенно поглощала его разум, впитывая его весь без остатка. Но как же мало… Хочу еще… Лука всхлипнул и упал на пол, его тело дернулось в луже крови и застыло… Камилли обернулся на шум и побледнел, бросился к Луке.

— Фарид! Помоги! Что ты стоишь!

Охранник застыл столбом, мучительно нахмурив лоб. Но мне уже было мало… Так мало… Я двинулась к Камилли.

— Какая на вкус ваша кровь, профессор?

Он оторвал взгляд от Луки и побледнел, поднеся руку к горлу. Из его рта хлынула темная горячая кровь.

— Стой! Или убью, — прорычал Фарид, заступая мне дорогу с клинком. Я ухмыльнулась, и его руки начали сочиться кровью.

— Лидия, прекратите!

Окрик инквизитора вдруг нарушил равновесие в моей реальности. Я нахмурилась и покачнулась, переведя взгляд на Кысея.

— Вы не в себе, остановитесь, слышите? — я смотрела, как шевелятся его губы, а звуки складываются в слова, чей смысл был так бесконечно далек от меня. Кровавая пелена стекала с меня, заполняя тело и разум иной жаждой. Я ухмыльнулась в предвкушении. Фарид сгреб бесчувственного профессора в охапку и стал баюкать, словно ребенка, его взгляд был неживым. Я двинулась к инквизитору, чтобы наконец получить то, ради чего сюда пришла.

— Вы его убили, — прошептал Кысей, не в силах отвести взгляда от мертвого Луки.

Я впилась в губы инквизитора жадным поцелуем. Он отшатнулся и упрямо стиснул зубы, приведя меня в ярость. Я влепила ему пощечину, схватила его за подбородок и прошипела, глядя в глаза:

— Я не буду с вами церемониться, как профессор, — и впечатала его в жаровню, прижавшись к нему всем телом и перехватив его за волосы. Теперь я уже не целовала, а яростно мучила его красивые губы, терзая и кусая их, упиваясь сладостью выступившей крови, пытаясь проникнуть глубже. Но не получала желаемого… Жажда пожирала меня изнутри, каждый вдох горел в горле… Почему?.. Я могла растерзать его тело, но не могла насытиться… не могла остановиться… Я зарычала, разрывая на нем рубашку, жадно шаря по его груди и оставляя на ней кровавые разводы со своей ладони.

— Вы не в себе, слышите? Вы под действием напитка… — голос Кысея выворачивал наизнанку. — Развяжите мне руки… Да прекратите!..

Я рванула остатки рубашки на его плечах, запуталась в мантии, слишком плотной… Потом впилась ему в шею, чувствуя бешеное биение его крови под кожей, у себя под языком и зубами, царапая ногтями ему плечи, зверея от его запаха… Почему он не отвечает?

— Я получу вас… Вы мой… Или убью… Горло перегрызу…

Я прижалась к нему всем телом и потерлась, словно голодная кошка. Руки дрожали, зрение туманилось, каждый вдох давался с трудом, сердце заходилось в сумасшедшем ритме… Но я упрямо желала почувствовать отклик его плоти, поэтому добралась до пряжки ремня и рванула ее на себя…

Глава 10. Инквизитор Тиффано

Лидия совсем обезумела, превратившись в бешеного, алчущего крови зверя. Меня мутило от запаха крови, которая была повсюду. Фарид в исступлении раскачивался над телом профессора. Мертвого? Я лихорадочно пытался собраться с мыслями, не обращая внимания на жестокие ласки Лидии. Она вновь впилась мне в губы и потянулась к ремню брюк.

— Развяжите мне руки, — попросил я, но губы плохо слушались, нижняя была прокушена до крови.

Она лишь зарычала, жадно дернув за ремень, и мне стало совсем плохо. В горле пересохло от страха. Отвар профессора должен был свалить ее с ног, там был алкоголь. Но что еще он туда намешал? Опиум и травы. А если там была кошачья трава, сильнейший возбудитель, то… Я судорожно сглотнул. Ее одержимость мною не оставляла мне ни единого шанса. Если только…

— Лидия, вы хотите, чтобы я вас обнял?

Она замерла, ее горячее прерывистое дыхание обжигало оголенную кожу живота. Если она посмеет спуститься еще ниже… Демон! Я вздрогнул, когда ее огромные глаза оказались напротив моего лица, тьма расширенных зрачков была готова выплеснуться наружу и утопить все во мраке безумия.

— Я не смогу вас обнять, пока у меня связаны руки…

Безумица хрипло расхохоталась и больно схватила меня за подбородок, притянув к себе.

— Ответьте на поцелуй… И я подумаю…

— Нет, — твердо сказал я. — Я не буду…

Я чуть не взвыл, когда ее ногти впились в плечо и прочертили жгучие царапины на коже. Рано или поздно Фарид очнется от своего горестного забытья и обратит весь гнев на нее…

— Нет, — повторил я упрямо. — Как ответить на поцелуй той, что ведет себя хуже зверя? Поцелуй — это воплощенная нежность любви… Но вы не знаете, что это такое… Вы никого не любите, даже себя. Поэтому вы не целуете, вы кусаете, вы грубы, вы жестоки… Я не буду так…

— Да вы у нас нежный цветочек, — голос Лидии был хриплым и злым, она тяжело дышала, продолжая больно сжимать мое плечо.

— Я не могу и не хочу видеть кровь на вашем лице, — дыхание прервалось, я тяжело сглотнул. — Когда вы развяжете мне руки, я… я научу вас нежности поцелуя. Сначала я дотронусь до вашей щеки, чтобы вытереть кровь… вот здесь, возле губ…

Лидия дернулась и непроизвольно поднесла ладонь к своей щеке, но тут же замерла и яростно сверкнула глазами, отступив от меня на шаг.

— Потом я коснусь ваших волос… отведу их с лица… запущу пальцы в их мягкий шелк… Притяну вас к себе, чтобы вновь увидеть ваши странные глаза… — я дернул путы, увидев, что Лидия сделала еще один шаг назад. — Я обниму вас, прижму к себе, нежно, но крепко, чтобы согреть, чтобы почувствовать ваш цветочный запах…

Ее верхняя губа едва заметно дернулась, на мгновение обнажив зубы, и Лидия вдруг стала похожа на обезумевшую шипящую кошку, что прислушивается к увещеваниям хозяина слезть с дерева. Она склонила голову набок, и я заметил в ее глазах тонкий просвет серой радужки, отвоеванной у тьмы безумия.

— А еще я поправлю разорванное на плече платье…

— Поправите? — угрожающе зашипела Лидия, в мгновение ока оказываясь рядом.

— Да, поправлю, — я не отводил взгляда, понимая, что стоит опустить его, и ее уже ничто не остановит. — Я не хочу, чтобы вы мерзли. А вы всегда мерзнете. Поэтому развяжите мне руки, и тогда я смогу снять мантию. Чтобы расстелить ее на камне. Чтобы вам не было холодно, когда я…

Дыхание сбилось, потому что Лидия была слишком близко, жадно вглядываясь мне в глаза. Странным образом, мне показалось, что она способна читать мои мысли.

— … Когда я склонюсь над вами в поцелуе…

— А дальше? — туман безумия в ее глазах медленно рассеивался, уступая место обычной похоти. — Что вы сделаете дальше?

— Я… — моя фантазия закончилась, я понятия не имел, что дальше. Вспомнив, как Фарид рвал на ней платье и задирал юбки, у меня остановилось сердце от мучительной беспомощности в тот момент защитить ее.

— Боже, да вы и вправду не знаете! — Лидия хрипло рассмеялась и провела ладонью по моей щеке. — Ну и ладно, я сама вам скажу, что делать, куда опустить руку, и какое применение мы найдем пальцам… Но сначала я вас все-таки поцелую.

Она вытерла мне кровь с лица, медленно пропустила между пальцев прядь моих волос, притянула меня к себе… Господи, да она же в точности повторяет, что я говорил! Ну почему я не додумался сказать про веревку! Обжигающее дыхание опалило мне губы, а потом ее язык нежно очертил их контур. Ее пальцы чуть дрогнули у меня на плече, и я с мучительной ясностью осознал, что под этой обманчиво мягкой лаской кипит едва сдерживаемая ярость, готовая в любую минуту вырваться от неосторожного движения. Я не смогу ее дальше дурачить… И я смешал наши дыхания, ответив на ее поцелуй и сметая последние сомнения. Сердце пропустило удар, потом еще один, а потом я просто перестал дышать, пока Лидия вдруг не отстранилась от меня. Подавшись за ней следом, я уже жаждал разорвать путы на руках вовсе не для того, чтобы оттолкнуть ее… Словно почуяв, она прильнула ко мне, выдохнув в лицо:

— Теперь я чувствую ваше желание, — и ее рука скользнула к расстегнутому ремню брюк, потом ниже, заставив меня вспыхнуть отчаянным стыдом за предательский отклик плоти.

— Развяжите мне руки, и вы почувствуете всю его силу…

— Хотите быть сверху? Ладно… — пробормотала Лидия, неохотно отступая.

— Там, возле алтаря должен быть ваш нож… — выдавил я. — Надо разрезать веревку…

Она повернулась к алтарю, обошла его нетвердым шагом и неожиданно пошатнулась. Действие отвара заканчивалось, а ярость безумия, державшая ее на ногах, почти рассеялась. И теперь ее стремительно развозило, походка стала неуверенной, руки дрожали. Фарид склонился над профессором и что-то отчаянно шептал. Господи Единый…

— Поторопитесь, пожалуйста, слишком томительно ожидание…

— Н-не к-командуйте мною, — огрызнулась Лидия, наклоняясь за кинжалом.

Я лишь выдохнул от ужаса, когда она не удержала равновесие, плюхнулась пятой точкой на ступеньку каменного возвышения и глупо хихикнула, разглядывая в своей руке нож.

— Возьмите кинжал и идите сюда, — громко позвал я ее.

Она кивнула и встала на ноги, опираясь на алтарь. Но через пару шагов на ее лице мелькнула растерянность, словно она забыла, зачем идет. Профессор говорил о забвении, что дарует его отвар… Неужели его действие проявляется сейчас?

— Лидия, — позвал я, удерживая ее внимание, и она подняла на меня глаза. — Подойдите ко мне. Вы должны разрезать веревку.

Она приблизилась, потянулась ко мне за спину, нож в ее руках неловко соскользнул, оцарапав запястье. Я лишь стиснул зубы и промолчал, чувствуя, как слабеет узел веревки. Как только руки оказались свободны, я тут же перехватил ее, чтобы отобрать нож. Лидия возмущенно фыркнула и вцепилась в кинжал с отчаянием утопающего. Следом попыталась сбить меня с ног, но сама неудачно отступила к алтарю и споткнулась. А я помог. Я толкнул ее на алтарь, навалившись сверху и прижимая ее руку с ножом к камню. И пока она бормотала пьяные пошлости, шаря свободной рукой по моему телу и даже ухитрившись ущипнуть меня ниже спины, я отчаянно пытался разжать ей пальцы и забрать нож. Но тщетно, ее хватка была мертвой. Позади меня негромко застонал профессор, приходя в себя. В отчаянии я склонился над ней и прошептал, едва касаясь ее губ:

— Лидия, отдайте нож, и я вас поцелую…

Она пьяно ухмыльнулась и вдруг разжала пальцы, потянувшись ко мне. А в следующую секунду я перехватил нож, выпутываясь из ее объятий и обращаясь лицом к противнику. Профессор пришел в себя, но мой ужас смешался с позорным облегчением, когда я увидел, что Фарид и не думал на нас нападать. Он целовал слабо сопротивляющегося хозяина, склоняясь над ним, словно заразившись безумной похотью моей спутницы. Меня затошнило от мерзкого зрелища. Я сдернул Лидию с алтаря, рывком поставив ее на ноги. Нужно было немедленно убираться отсюда, пока эти двое не опомнились. Но Лидия, увидев их, начала пьяно подначивать охранника:

— Д-давай, Ф-фаридушка, п-покажи святош-ше, как н-надо любить! А не р-разводить глупые н-нежности…

— Заткнитесь! — рявкнул я, таща ее за собой к выходу.

— П-пустите! Я х-хочу посмотреть…

Позади меня негромко вскрикнул профессор, и я замер, медленно обернувшись. Дыхание перехватило от увиденного: Фарид стащил с него штаны и теперь уже расстегивал собственные с однозначным намерением.

— К-кажется, профессору сегодня п-повезет б-больше, чем мне… — пробормотала Лидия, подавшись вперед и жадно разглядывая несчастную жертву.

Я стиснул рукоять кинжала, отодвигая Лидию за спину и проклиная собственную слабость. Я должен попытаться…

— Фарид! Немедленно прекратите! Это грех, так нельзя!..

Охранник оторвался на секунду от всхлипывающего профессора и прорычал:

— Забирай свою шлюшку и вали отсюда, пока жив!

В его глазах кипело похотливое безумие, профессор скулил и умолял ему помочь, а Лидия все не унималась:

— Ф-фаридушка, да т-ты ш-шалун! А м-меня никто н-не хочет… — и она вдруг всхлипнула, как и профессор, медленно оседая на пол.

От ее всхлипа на лице Фарида мелькнуло нечто такое, от чего меня словно окатили ледяной водой. Я развернулся к Лидии, сгреб ее в охапку, подхватил на плечо и ринулся к выходу, не обращая внимания на ее вялое сопротивление. Равно как и на отчаянный вопль боли у себя за спиной, слившийся с довольным низким рыком. Я захлопнул каменные двери зала, отсекая страшные звуки, потом без колебаний всунул лезвие кинжала в запорный механизм, намертво заклинив его. И лишь осознав, что теперь никто оттуда не выйдет, я без сил опустился на пол. Лидия что-то неразборчиво пробормотала, возмущенно всхлипнула и затихла. Я прижал ее к себе, уткнувшись носом в светлые волосы, еще хранившие цветочный аромат, словно пытаясь отгородиться от окружающего ужаса. Моим долгом было предотвратить богопротивное насилие и остановить Фарида, но с одним кинжалом и пьяной Лидией за спиной у меня было мало шансов… И все-таки мне следовало хотя бы попытаться… Да к демону все!.. Профессор сам породил то чудовище, что сейчас его мучает, а я… я всего лишь хочу спасти собственное… Я взглянул на безмятежное лицо Лидии и начал яростно оттирать с него кровь, как будто это могло что-то изменить. Как скоро здесь будет стража? И будет ли вообще? Ведь Лидия могла блефовать… В любом случае, надо позаботиться, чтобы к прибытию стражников ее здесь уже не было.

Я встал на ноги, подхватил бесчувственное тело и поторопился к выходу, мучительно соображая, видел ли ее смотритель, куда делся долговязый громила, и как она вообще попала на территорию Академии, которая закрывалась на ночь. Но лишь об одном я думать себе запрещал: переступила ли Лидия грань безумия, потеряв человечность и превратившись в колдунью, или все-таки нет…

— Эмиль? — я столкнулся с другом уже наверху, почти налетев на него. Он был растрепан и встревожен, подавшись ко мне, сжимая в руке клинок. Но, увидев груз на моих плечах, отшатнулся.

— Кысей, мне передали, что ты попал в беду… Кого ты несешь?

Вместо ответа я опустил Лидию на пол, и Эмиль удивленно присвистнул. Только сейчас я увидел, насколько ужасно она выглядит: недвусмысленно порванное на плече платье, кровавые потеки на лице, порезанная рука и растрепанные волосы. Сейчас она более всего походила на несчастную бродяжку, чем на девицу благородного происхождения.

— Мне нужна твоя помощь. Кто к тебе приходил?

— Высокий подозрительный тип… Я бы в жизни такому не доверился… Но он передал от тебя кулон Софи… Как тебе вообще удалось его забрать у этой?..

— Какой еще кулон… — я спохватился, полез в карман и злобно выругался. — Упрямая дрянь! Неважно. Помоги мне. Забери ее и отнеси к вам домой. Обязательно пошли за профессором Гиршем. Скажи ей, что Лидия весь вечер была с вами, потом напилась, стала буянить, полезла драться, порезала себе руку… — я ненадолго задумался, вспомнив, как ее избивал Фарид, — а еще упала с лестницы. Пусть лекарь ее осмотрит и назначит лечение. И предупреди домашних, чтобы они подтвердили — Лидия весь вечер была у вас. А здесь не было ни ее, ни тебя.

— Но она уже падала с лестницы… — растерянно сказал Эмиль.

— Когда это? Впрочем, даже знать не хочу! Забирай ее.

— Я не понимаю тебя, Кысей…

— Просто сделай, как я прошу, пожалуйста. Я никогда тебя ни о чем не просил, но сейчас мне это очень важно. Поторопись. И дай свой клинок. Мне… надо будет вернуться…

Эмиль с сомнением посмотрел на меня, покачал головой и протянул мне оружие, ни о чем не спрашивая, за что я был ему благодарен. Он брезгливо перевернул Лидию на бок, подхватил ее на руки и скрылся в темноте.

Послала ли Лидия головореза сообщить в управу? В любом случае, мне надо было вернуться и арестовать Фарида. И профессора, если он еще жив. Но… я вспомнил его слова о бесценном методе блаженного забвения, и на душе стало еще гаже. Если записи профессора попадут Святому Престолу, то, я не сомневался, им найдут опасное применение, опасное и страшное… Может, забвение в некоторых случаях и является спасением измученного разума, но кому его дарить, решать лишь Единому, а не людям, пусть даже его слугам… Я застыл, мучительно размышляя над сложившейся дилеммой, и поэтому вздрогнул, когда возле меня возник долговязый. Стыдно сказать, но я обрадовался ему как родному.

— Что с госпожой? — спросил он, с подозрением разглядывая меня.

— Она просила тебе передать, что теперь ты подчиняешься мне, — уверенно сказал я, поражаясь, насколько легко мне стало даваться вранье. — И мне надо, чтобы ты…

— Я подчиняюсь приказам госпожи, кумекаете, да? — перебил меня бандит.

Я подошел к нему и угрожающе уставился ему в глаза.

— Ты еще не понял, кто здесь командует? Мне стоит лишь поманить ее пальцем, и она будет у моих ног, сделает все, что я ей велю… — я старался копировать даже ее циничные интонации. — Так что делай, что велено, и госпожа Хризштайн будет к тебе милостива… Ты ведь проспал опасность, подвергнув мою драгоценную жизнь риску… Кстати, она была в ярости…

Долговязый слегка побледнел, и я поторопился сказать:

— Немедленно отправляйся в дом профессора Камилли. Ты должен устроить там поджог.

Головорез удивленно поднял брови.

— Но сначала убедись, что в доме никого нет. Начни с кабинета, там должно сгореть все, — на секунду сердце кольнуло от жалости, что в огне погибнет бесценная библиотека профессора, но я встряхнул головой, повторив, — чтобы ничего не осталось, слышишь? Потом поднимешь тревогу и пустишь слух, что пожар начался из-за странной грозы. Кстати, ты же сообщил в управу?

Долговязый потерянно кивнул.

— Вот и отлично. Поторопись.

Перед последним поворотом к Зеленому залу я замешкался, собираясь с духом. Мне придется сразиться с Фаридом, а для этого разум должен быть свободен от лишних мыслей. Мой противник силен и опытен, но сейчас он не в себе. А профессор, если все еще жив, едва ли будет способен оказать сопротивление… Но самое главное то, что теперь не надо было переживать за Лидию…

Я решительно шагнул вперед и… застыл как вкопанный. Двери зала были распахнуты настежь, вынесенные нечеловеческой силой. Я лишь сильней перехватил эфес клинка и прислушался. Было ужасающе тихо, только слабый царапающий звук доносился из зала. Набравшись смелости, я двинулся вперед, миновал бесполезные двери. Запах крови тут же заставил задержать дыхание. Профессор лежал на полу, его пальцы механически скребли пол, остановившийся взгляд был направлен в пустоту. Под ним растекалась лужа крови, но он был жив после страшного насилия. Я торопливо сдернул с себя мантию, стремясь укрыть беспомощную наготу несчастного. Фарида нигде не было видно. У него было время уйти, и теперь безумец, ослепленный яростью и похотью, разгуливал на свободе… По Академии или… Куда он может пойти? Только вернуться домой… Или бежать из города… Демон! Я вспомнил о дневнике профессора. Он прятал его за пазуху. Там наверняка была и рецептура для отвара забвения, и прочие важные составляющие его клятого метода… Превозмогая брезгливость, я перевернул профессора и стал искать дневник. Нащупав пухлые записи, я торопливо вытащил их и спрятал у себя. Профессор заплакал. Горько и беспомощно, как ребенок. Несмотря на отвращение, испытываемое к нему, у меня сжалось сердце. Я укутал его мантией и встал на ноги, направляясь к алтарю. Надо было успеть еще кое-что сделать до прибытия стражи…

Отец Валуа покачал головой вслед двум крепким братьям, которые уносили на носилках профессора.

— Ты хоть понимаешь, какой это скандал? Кто еще об этом знает?

— Сбежавший охранник Фарид, — ответил я. — Возможно, еще воспитанник профессора, Алекс, который также подвергся насилию с его стороны.

— Этот Лука, — брезгливо кивнул отец Валуа в сторону окровавленного тела, — он действительно был колдуном?

— Я полагаю, они все были в той или иной степени переступившими черту. Профессор упомянул некий отвар, который дарует забвение, оставляя лишь светлые детские воспоминания. Но мне показалось, что остальная память тоже сохраняется, только корректируется, убираются эмоциональные переживания… Не знаю…

— Какого демона тебя вообще сюда понесло?

Я тяжело сглотнул, мне предстояло очень убедительно изложить альтернативную версию произошедшего здесь.

— Я отправился задержать Луку и изъять записи по святыне. Но профессор… Он был очень убедителен и заставил меня поверить в то, что колдуном является… — я сделал паузу, — являлся убитый профессор Грано. Камилли обещал показать необходимые документы, якобы хранимые здесь, в том числе и по его методу… Я был идиотом, что поверил ему…

— Да уж… — пробормотал отец Валуа.

— Но я и не думал, что его охранник посмеет напасть на меня, убить братьев… Профессор хотел опоить меня своим отваром, чтобы…

Я замялся, не зная, как выговорить, мне было отчаянно стыдно, словно я сам с головой искупался в мерзости блудливого греха.

— …Чтобы сделать своим последователем… как и Луку… как и Фарида…

— И как же тебе удалось вырваться? Ведь он же… — отец Валуа и сам замялся, неожиданно смутившись, — он же не успел?.. У тебя прокушена губа, кстати…

— Конечно, не успел! — возмутился я, пытаясь прикрыть зияющие прорехи в порванной рубашке. На плече горели царапины, оставленные Лидией, но надеть мантию, пропитавшуюся кровью, было выше моих сил.

— Я молился, вознося просьбу о защите заступнику Тимофею. И его образ, — я кивнул в сторону инталии, — вдруг начал кровоточить, а потом треснул…

Мне стоило немалых трудов пересилить себя, зачерпнуть кровь и оставить ее в трещинах на хризопразе, создавая себе легенду. Хоть я осквернял святыню, уже доселе не раз оскверненную, но все равно чувствовал себя святотатцем. Но Зеленый зал в любом случае будет закрыт. Я собирался приложить к этому все усилия.

— У Луки при виде крови на камне случился приступ. Это было страшно, он за считанные секунды полностью истек кровью… А Фарид… Он тоже сошел с ума при виде божественного заступничества. Он сначала освободил меня, а потом попытался убить, а потом и вовсе обезумел от похоти и напал на профессора…

Последние объяснения были настолько притянуты за уши, что я лишь стыдливо опустил взгляд в пол, полагаясь на волю Единого. А в следующую секунду у меня в глазах потемнело, потому что я увидел на полу серебряную шпильку. Очевидно, она выпала, когда Фарид схватил Лидию за волосы и бросил на скамью, чтобы… Я пошатнулся и торопливо бросился к лавке, без сил опустившись на нее и наступив ногой на безделушку.

— Что с тобой, Кысей? — обеспокоенно спросил отец Валуа. — Ты побледнел…

— Мне… нехорошо, простите…

— Понимаю, конечно… Ты посиди, успокойся, — церковник отвернулся и подошел к святыне, разглядывая кровавый потек на облике незнакомца. — Удивительно…

Я воровато оглянулся, наклонился, схватил шпильку и сунул в карман брюк.

— Но ты же понимаешь, что в твою историю никто не поверит? — продолжил отец Валуа. — По крайней мере, пока не будут найдены убедительные доказательства…

Я возмущенно вскочил на ноги, стискивая кулаки.

— А мои слова недостаточно убедительны? А эти записи… — я бросился к алтарю и припечатал к камню специально вырванные страницы из дневника профессора. — Они же сделаны рукой профессора. Там живописуется… Господи Единый!.. как Камилли насиловал Алекса…

— Откуда они вообще здесь взялись? — спросил отец Валуа, брезгливо поморщился, нацепил очки на нос и взял страницы. — И где остальное?

— Полагаю, что Фарид ревновал профессора к остальным… последователям. Потому что он швырнул их Камилли и стал его обвинять… — я окончательно заврался, дневник профессора в кармане вдруг показался тяжелым.

Меня шатало от усталости, а голова уже плохо соображала. Я боялся, что скажу лишнее или проколюсь на мелких деталях.

— Святой отец, могу я идти? Я не очень хорошо себя чувствую…

Отец Валуа оторвался от записей, на его лице было написано отвращение. Он скомкал страницы, потом нехотя разжал руку и заново расправил их.

— Иди, Кысей, — его голос звучал глухо, а когда он поднял на меня глаза, мне стало нестерпимо стыдно от того, что я лгу ему. Он смотрел на меня с искренним участием. — Отдыхай. Я лично займусь этим делом. Отец Павел будет в ярости… Но я… я на твоей стороне. Я не позволю им… — церковник не договорил, лишь грязно выругался.

Я кивнул ему на прощание, боясь не справиться и голосом выдать себя.

Я торопился к дому Эмиля. Плащ, одолженный мне Янушем, был узок в плечах и плохо защищал от пронизывающего ветра. Но холодно мне не было. Я чувствовал себя настолько мерзко и грязно, что хотелось искупаться в море, несмотря на приближающийся шторм.

В окнах горел свет, хотя было далеко за полночь. Я застыл на пороге, собираясь с духом. Я скрыл участие Лидии, но если она переступила черту, мне придется… Я не смогу закрыть на это глаза.

Дверь распахнулась, на пороге возникла встревоженная Софи.

— Господи, Кысей! Что случилось? Эмиль ничего толком не объяснил… Заходи же скорей, ты… Боже, да ты же замерз!

— Как Лидия? — выдавил я, только в доме осознав, что действительно продрог до костей.

Софи возмущенно всплеснула руками.

— Да ты совсем уже!.. О себе подумай лучше! Ты из-за нее вляпался непонятно во что! А ей-то что, что с ней станется. Напилась она, к утру проспится и будет как новенькая, как сказала профессор.

Я зашел к Эмилю, поблагодарил и вернул ему меч. Он лишь молча кивнул в ответ и тяжело вздохнул, глядя на мой потрепанный вид. Я попросил его прямо с утра отправить посыльного к Антону. Бедный мальчик и так должно быть с ума сходит, не зная где его непутевая сестра. Потом возле меня захлопотала Эжени, согрела воду, принесла вещи хозяина, чтобы я смог переодеться. Я с остервенением тер лицо, потом руки и тело, словно вода и мыло могли смыть с меня всю грязь сегодняшней ночи. Мне до сих пор чудились похотливые пальцы профессора на моем лице, отвратительная вонь опиума и трав, а запах крови, казалось, намертво въелся в кожу. Но страшней всего было вспоминать Лидию. Она убила Луку, я более не мог себя обманывать. Узнала каким-то образом о его страхе и вызвала его… И какие ужасы он увидел в ее памяти, что отшатнулся от нее, как от огня? Я зажмурился, пытаясь прогнать страшные воспоминания, а потом подскочил от внезапно пришедшей мысли. Я бросился к сброшенной одежде, торопливо вытащил дневник и стал лихорадочно просматривать его в поисках рецепта отвара забвения. Он нашелся на первой странице. Так и есть, в состав входила кошачья трава, опиум, спирт, красавка, корень вознесения, незнакомое название какой-то вытяжки животного происхождения и вода. Убойная смесь, неудивительно, что Лидия как с цепи сорвалась.

Какой она проснется? Будет ли помнить сегодняшние события? Да и останется ли вообще человеком?..

На пороге ее комнаты я столкнулся с Софи. Она решительно преградила мне дорогу.

— Кысей, я хочу знать. Сколько ты ей должен? Я уверена, что можно что-нибудь придумать. Ты не должен губить из-за нее свою жизнь…

Я недоуменно уставился на девушку.

— О чем ты?

— Эмиль сказал, что ты попал в беду. И совершенно очевидно, из-за кого. Во что она тебя втянула? Ты не видишь, что она пользуется тобой? Напилась где-то, а ты ее выручай…

— Софи, все совсем не так…

— А как? — требовательно спросила она. — Кысей, да опомнись же. Такие, как Лидия, заносчивые богатые красотки, они думают, что им все сойдет с рук. Я таких много повидала в Академии. Они пользуются людьми в свое удовольствие, играют ими, просто потому что им скучно. Ты разве не помнишь, как было…

— Прекрати, Софи, — неожиданно для себя разозлился я. — Лидия действительно заносчивая стерва, но не смей ее осуждать! И уж тем более, сравнивать с теми безмозглыми пустышками, которые за всю свою жизнь пальцем не пошевелили, чтобы помочь кому-нибудь… Она совсем не такая, она помогает людям, которые в этом нуждаются, и не словом, а делом… Или ты забыла, что она и тебя спасла?

— Помню, но только она себя в обиде не оставила. Я щедро ей заплатила, а благодарности пусть не ждет!

— Я не думаю, что ей нужна твоя благодарность, Софи, — устало сказал я. — Мне даже кажется, что чужая благодарность ей в тягость, и поэтому она намеренно злит людей, которым помогает. Она корыстна, цинична и жестока, это действительно так. Но все-таки она помогает. Неважно, из каких соображений. Если бы не Лидия, злобная колдунья до сих пор бы губила детей в этом городе, а Тени давно не было бы в живых, а еще наверное продолжали бы страшно умирать девушки в борделе… И никому до этого не было бы дела… Лидия похожа на очень горькое, но действенное лекарство, которое принимают, зажимая нос, отплевываясь и причитая… Но без него будет еще хуже… Поэтому, когда с тобой случилась беда, я привел именно ее, хотя и знал, что будет очень… горько…

Софи отшатнулась от меня.

— Боже мой… Кысей, да ты же в нее влюблен! Ты слеп, поэтому не видишь…

— Не говори глупостей и иди спать, Софи.

— Ты просто не видишь, как она тобой крутит. Очнись! Ты бегаешь за ней, вытаскиваешь ее из неприятностей, защищаешь и оправдываешь, но она никогда не ответит тебе взаимностью. Даже спасибо не скажет. Ты останешься ее мальчиком на побегушках, хотя бы потому что у тебя нет знатного происхождения или состояния, чтобы заинтересовать ее…

— Прекрати, Софи! Что ты несешь? Или ты забыла, что я священнослужитель?

— Какая разница? Или ты думаешь, что твой сан спасет тебя от слепой любви? Она никогда в твою сторону не посмотрит!

— Все совсем наоборот… — пробормотал я.

— В смысле?

— Хотел бы я, чтобы это было так. Чтобы она в мою сторону даже не смотрела… — уже громче сказал я. — Иди спать, Софи. К мужу. А заодно поинтересуйся у Эмиля, о каком лекарстве говорила ему Лидия за столом.

— Не понимаю тебя…

— Он тебе расскажет. И кстати, твой кулон у него. Лидия его вернула.

Я отодвинул оторопевшую девушку с пути и зашел в комнату, плотно закрыв за собой дверь.

Лидия казалась мирно спящей. Я проверил пульс, заглянул под веки, зрачки на свет не реагировали, она действительно крепко спала. И будить было бесполезно. В душе я радовался, что сегодня принимать решение не придется. Господи Единый, пусть завтра она просто проснется, привычно съязвит или спошлит, потребует ее поцеловать, как обещал, или даже набросится с кулаками… Да все что угодно, лишь бы больше не видеть в серых глазах ужасающей тьмы безумия, разъедающей ее разум и рвущей на части мое сердце…

Сердце, которое мучительно сжалось от мысли, что завтра, возможно, мне придется… ее арестовать. Я не был уверен, что смогу. Но если она стала колдуньей, выбора у меня не будет… И тогда я уже не смогу спасти ее душу, как обещал Единому… Я склонился над Лидией, разглядывая безмятежное лицо и отчаянно желая заглянуть в ее разум… Завтра все может необратимо измениться. И на это тонкое запястье мне придется надеть тяжелый браслет… В горестном бессилии я сполз на пол и прислонился головой к краю кровати, не отпуская ее узкой ладони, которая приятно холодила щеку…

*****************

Вторая подряд ночь без сна дала о себе знать. Я заснул прямо там. И проснулся лишь от громкого шума внизу и солнечного света, бьющего в лицо. Спросонья мне потребовалось пара секунд, чтобы понять, что не так. Постель была пуста. Я вылетел из комнаты и кубарем слетел по лестнице. В гостиной рыдала Эжени, рядом нервно вышагивал Эмиль с каменным лицом.

— Что случилось? — выпалил я, ожидая услышать самое страшное.

— Эта… на кухне… Боже-е-е-еньки, посуду поби-и-и-ила… суп выверну-у-у-ула!..

— Мерзавка как с цепи сорвалась, — процедил Эмиль. — Угомони ее, иначе я за себя не ручаюсь. Она совсем чокнутая?

Я помчался на кухню. Распахнул дверь и замер на пороге. В кухне был самый настоящий погром. Осколки посуды скрипели под ногами. Остатки стряпни были вывернуты прямо на пол. Из кладовой торчали босые ноги Лидии. Сама она, стоя на карачках и громко пыхтя, пыталась дотянуться до дальней полки, заставленной банками с вареньем.

— Вы что творите? — рявкнул я.

От неожиданности она вздрогнула, распрямляясь, ударилась головой о полку и всхлипнула:

— Ой, больно… — и начала растирать ушибленное место, второй рукой прижимая к себе банку.

Я бросился к ней, схватил за шкирку, встряхнул и поставил на ноги.

— Немедленно прекратите!

— Ты кто? — спросила она и глупо хихикнула.

— Хватит придуриваться! Поставьте на место!

Я выдернул у нее из рук банку, но Лидия вдруг набросилась на меня с кулаками:

— Отдай! Мое! Отда-а-а-а-ай! — ее визг оглушил меня.

Она подло стукнула меня по колену и вырвала банку, мгновенно забившись с ней под стол. Я с ужасом смотрел, как она сорвала бумагу и, ничуть не смущаясь, зачерпнула пальцем клубничное варенье. Пока она довольно уплетала ароматную сладость, я пытался собраться с мыслями. Что за представление она устроила? Или она не притворяется?.. Холодок страха пробежал по спине, когда Лидия опять хихикнула, зачерпнула варенья побольше и прицельно плюхнула на стену. Склонив голову, она полюбовалась на свое творение и потянулась за новой порцией. Мне пришлось лезть к ней под стол.

— Лидия, — позвал я, перехватывая ее руку и морщась от того, какая она липкая. — Лидия, посмотрите на меня.

Она уставилась на меня прозрачными серыми глазами без единой капли безумия в них, равно как и без тени узнавания. Чистый детский взгляд…

— Я не Лидия! Ты кто? — опять повторила она, но ответ ее явно не интересовал. Она опять полезла в банку.

— Постой. Сколько тебе лет?

Она едва заметно нахмурилась, задумываясь, потом просияла, показывая мне растопыренные пальцы.

— Пять! А сегодня еще один! — и сунула мне под нос измазанный вареньем палец.

Я не успел оглянуться, как она прошмыгнула мимо меня и помчалась к двери с радостным воплем:

— Где мои подарки?!? Бабушка!!!

Я дернулся за ней и успел захлопнуть дверь перед ее носом.

— Пусти-и-и-и! Хочу подарки!

— Ты меня не помнишь? — спросил я, пытаясь удержать ее внимание.

— Ты кто? — повторила Лидия.

— Твой дядя, — торопливо ответил я, пока она не забыла вопрос. — Твой дядя Кысей. Ты меня помнишь?

— У меня нет дяди, — неуверенно сказала она.

— Я двоюродный… По маме. Ты должна меня слушаться.

— Еще чего! — фыркнула она, а потом хитро прищурилась. — А где твой подарок?

— Вечером получишь, — твердо сказал я. — Если будешь себя хорошо вести.

Я хотел узнать, какие события сохранились в ее памяти, но Лидию невозможно было удержать на одном месте. Она порывалась куда-то бежать, ее взгляд постоянно блуждал, не в силах сосредоточиться на собеседнике, а еще она постоянно крутила что-нибудь в руках. Попытка отобрать у нее банку закончилась истерикой, Лидия расколотила ее об стену, порезалась и расплакалась, требуя называет себя Хриз. Я взмок, пытаясь заставить ее вспомнить хоть что-нибудь, а потом еще просто стоял какое-то время, глядя, как она продолжает разносить кухню в поисках сладкого.

Я вышел в гостиную, где уже сидел встревоженный Антон. Он вскочил на ноги, взглянул на меня и побледнел:

— Что? Что она натворила?

Софи за его спиной лишь горестно вздохнула и покачала головой.

— Она… — у меня слова застряли в горле. — У нее… временное помрачнение… Лидия все забыла… Но она вспомнит… обязательно вспомнит…

— Как забыла? Что именно забыла? Где она вообще?

— На кухне… Доедает варенье.

Мальчишка бросился на кухню, а я опустился на диван, беспомощно прошептав про себя:

— Может, она хоть его вспомнит…

Софи тихо сказала:

— Удивительно, какие они разные. Антон такой воспитанный и приятный молодой человек, а его сестра… Я так и не поняла. Что с ней? Эжени рыдает, а Эмиль ушел в Академию мрачнее тучи…

— Господи Единый, она все забыла… Из-за меня…

— Почему из-за тебя? Разве ты заставлял ее пить?

— Нет, но…

— Так и не кори себя, — Софи чуть помедлила. — И спасибо, что вернул мой кулон. Хотя уже и неважно…

Я застыл, неожиданно осознав, что теперь мне вместо Лидии придется вмешаться в их личную жизнь.

— Софи… — я замялся. — Лидия не просто так отобрала у тебя кулон.

— Неужели? Ты еще скажи, что она сделала это из лучших побуждений.

— Почти. Вы с Эмилем должны… помириться.

— А мы и не ссорились.

— Но вы должны… Демон, я даже не знаю, как сказать. Поэтому просто передам ее слова. Лидия уверена, что твое состояние может усугубиться, если ты не родишь.

Я отвел глаза, не смея смотреть на Софи.

— Да кто она такая? — возмутилась девушка. — Ей откуда знать? Она же не лекарь!

— Она что-то увидела в тебе, и я бы не стал пренебрегать ее советами. Вы же с Эмилем любите друг друга. Так в чем сложность?.. — я беспомощно замолчал.

Софи встала с дивана и подошла к окну, отвернувшись от меня.

— Ненавижу ее, — вдруг произнесла она. — Советует она… Спасла мне жизнь, а взамен разрушила… веру в мужа… Лучше бы это я выпила тогда отраву, чем сейчас сомневаться в Эмиле…

— Ты о чем? Он любит тебя.

— Ты ведь знал тогда? Об этом споре?

Мне стало нестерпимо стыдно за друга, как и тогда, два года назад. Я молчал, не зная, что сказать.

— Я думала, что моей любви будет достаточно, чтобы Эмиль тоже полюбил меня. Не позволяла себе даже тени сомнения. Ведь он же женился, отказался от титула ради меня, поссорился с семьей. Даже когда твоя Лидия говорила гадости про него и Ниночку, я не верила. Но потом она оказалась так страшно права… И я… Когда Лидия забрала кулон, у меня словно сердце вынули… — ее голос опасно задрожал.

Я встал и подошел к ней.

— Эмиль любит тебя. В этом я уверен. Я видел, как он страдал от собственной беспомощности, когда говорил о твоем состоянии, видел, как ему было плохо. Я знаю своего друга. А еще… Еще я знаю Лидию. И если бы она думала, что Эмиль тебе изменяет, она бы не стала молчать. Поверь мне, она бы вдоволь поиздевалась, ковыряясь в твоей ране. Но врать бы не стала, понимаешь? Лидия сама заговорила о вашей любви, забрала кулон, чтобы заставить вас о ней вспомнить. А может из зависти, что она у вас есть… Как ты думаешь, что она сказала тогда Эмилю на ухо?

Софи обернулась ко мне, в ее глазах стояли слезы. Она молчала.

— Поговори с Эмилем. Вы же почти перестали общаться. Просто поговори. Он не станет тебе лгать. Он любит тебя, так что позволь ему это доказать. Любовь, как и вера, исцеляет, не отказывайся от нее. Я знаю, что…

Я не успел договорить, потому что с кухни раздался дикий вопль, следом грохот чего-то тяжелого. Я бросился на шум, но столкнулся в дверях с Антоном. Юноша выглядел обескураженным и подавленным.

— Господин инквизитор, — торопливо сказал он. — Она меня не узнала.

Сердце рухнуло вместе с последней надеждой. Придется читать дневник профессора, чтобы узнать, как протекает забвенье. Я был уверен, что оно временное, поскольку и Фарид, и Лука помнили не только детство, но и события взрослой жизни, как например, у охранника сохранились навыки, приобретенные на арене.

— Ей надо вернуться в привычную обстановку, — сказал я. — Среди домашних она быстрее вспомнит себя…

— Я не могу ее забрать, — виновато опустил глаза Антон.

— Я не понимаю, вы отказываетесь?..

— Вы не знаете, какой она была в детстве. С ней же вообще сладить никто не мог. А сейчас даже представить страшно… Я не справлюсь…

— Подождите, — вмешалась в разговор Софи. — Вы что, хотите ее здесь оставить? Пусть дальше дом разносит? Кто за ней смотреть будет? У Эжени уже истерика случилась!

— Господин Тиффано, пожалуйста, — Антон посмотрел мне в глаза. — Я не могу привести ее домой. Она меня не помнит. Я для нее чужой. Сами подумайте, она ведь не в себе. А дома… дети. Это опасно.

— Какие еще дети? Господи, у нее есть дети? Она разве замужем, Кысей? И сколько их?

— Пятнадцать, — потерянно выговорил я. — Пятнадцать сирот, которые остались без крыши над головой после пожара. Я забыл о них…

Софи негромко охнула за моей спиной, а Антон обреченно вздохнул.

— Я постараюсь все уладить. Но мне надо время. Хотя бы до завтра. Пойду к отцу Георгу. Может, он сможет пристроить куда-нибудь детей постарше. Или мне придется снять комнату в таверне. Демон! Если среди купцов станет известно о состоянии сестры, все ее дела пойдут прахом! Прошу вас, господин инквизитор, присмотрите за ней хотя бы сегодня.

— Но я тоже не могу привести ее к себе, — растерялся я. — Разве что в монастырь… Но там…

— Она может остаться здесь, — вымученно сказала Софи. — Но только ради тебя, Кысей. И ты сам будешь с ней сидеть. У меня даже сил не хватит, чтобы сладить с ней, а Эжени… Та боится ее до дрожи.

— Спасибо вам, — поклонился юноша Софи. — И простите мою сестру. Она незлая… Просто… А, неважно…

Антон чуть помедлил, явно колеблясь, потом решился.

— Господин инквизитор, пожалуйста, не позволяйте ей сесть вам на голову… Хриз и сейчас не подарок, а в детстве вообще была оторвой… Еще смотрите, чтобы она не довела себя до истерики. Это опасно, может начаться приступ, удушье, кровь из носа, потеря сознания… Если видите, что к этому идет, то лучше всего дать ей пощечину и прикрикнуть. Бабка только так с ней и справлялась. Я завтра ее заберу, обещаю. Потерпите.

Антон все мешкал, явно не желая уходить.

— И простите меня еще раз. За сестру. И ее тоже простите… И вообще…

— Не волнуйтесь, Антон, я справлюсь. Кстати, у Лидии действительно сегодня день рождения?

Юноша удивленно покачал головой.

— Нет, у нее в марте. И называйте ее Хриз. Она привыкла. И не слушайте тот бред, что она будет нести. Я пришлю Тень с вещами для нее. Держитесь. Да.

Успокаивая скорее себя, чем меня, Антон еще раз повторил советы, кивнул на прощание и ушел.

Мне потребовалось полчаса, чтобы вытащить Лидию из кухни. В дело пошли уговоры, угрозы и обещания. Но в результате все равно пришлось выволочь ее оттуда силой под изумленным взглядом Софи. Пока я дотащил Лидию до комнаты, она успела опять сорвать голос бесконечными воплями, а у меня стало закладывать уши.

— Хриз! — рявкнул я, и в ответ получил обиженный рев. — Послушай меня. Ты хочешь получить подарок на день рождения?

— Я хо-о-очу варенья, — захлебывалась она в плаче, пытаясь вырваться. — Хо-о-очу!

Лицо пошло красными пятнами, она вслепую дубасила кулаками и ничего не слышала. Я вспомнил слова Антона про истерику. Господи, да как же с ней справлялись родители? И я все равно не смогу заставить себя ударить ее. Вместо этого я прижал Лидию к себе и погладил по голове.

— Ну тише, тише… — приговаривал я, пока она продолжала всхлипывать и вырываться. — Хочешь варенье?

— Да, хо-о-очу…

Я продолжал гладить слипшиеся от варенья волосы.

— А торт ты хочешь?

— Хо-очу…

— А подарок хочешь?

— Хо-очу…

— А улыбнуться хочешь?

— Хо-очу… — она перестала всхлипывать и подняла измазанное вареньем лицо, растерянно уставившись на меня. Я улыбнулся и вытер ей щеку.

— Хриз, ты посидишь здесь, ладно?

Она всхлипнула еще раз, но уже неуверенно и без прежнего задора.

— Эжени приготовит для тебя торт, а я куплю подарок. Ты же подождешь?

Она кивнула и неожиданно икнула. Ее лицо опять сморщилось в плаксивой гримасе, и я поспешил спросить:

— Ты какой торт хочешь?

Лидия задумалась ненадолго.

— Большой. Вот, и-ик, такой! — и показала, разведя руки в сторону и очерчивая полукруг.

— Хорошо. Будет такой. А подарок?

Она просияла и улыбнулась, утирая слезы испачканными в варенье пальцами и оставляя красные разводы на щеках. Обиды были моментально забыты.

— Куклу. Большую. И-ик. Красивую. Самую красивую.

— Хорошо. Будет кукла. Но ты должна обещать, что будешь хорошо себя вести, ладно?

Лидия насупилась.

— Обещай, я жду.

— Ладно, — буркнула она и опять икнула.

— Посиди здесь, пока я не приду. Порисуй что-нибудь. Или почитай. Ты же умеешь читать?

Лидия кивнула, и ее глаза загорелись интересом.

— Ты не можешь уйти! — возмутилась Софи. — Я не хочу оставаться с этим чудовищем!

Она перегородила мне выход, а экономка застыла с метлой, прекратив выметать осколки из кухни.

— Послушай, мне надо в управу. Срочные дела дознания. Я ненадолго. Быстро вернусь. Через пару часов. Честно.

— Нет! — топнула ногой Софи. — Пошли посыльного. Или хотя бы дождись, когда Эмиль вернется с Академии.

— Ну это же смешно! Лидия вас не съест. У нее всего лишь отшибло память, она думает, что ей пять лет. Вы вдвоем не справитесь с пятилетним ребенком? Кстати, Эжени, вы можете приготовить для нее праздничный торт?

— Еще чего! — фыркнула экономка. — Да вы посмотрите, что она здесь натворила! Ведь всю посуду перебила, муку рассыпала…

— Вам лучше приготовить что-нибудь, иначе будет очередная истерика. Пожалуйста, сделайте это, хотя бы ради меня.

Голубые глаза Софи потемнели, она вцепилась мне в руку.

— Ты как знаешь, Кысей, а я с ней оставаться не намерена. Я ее боюсь.

— Да чего бояться? Я запер ее в комнате и дал бумагу, карандаш, книги. На какое-то время ей хватит занятий, а потом… может она устанет и заснет…

— Вот пусть и сидит, а я отправлюсь к Эмилю в Академию. Уж лучше торчать у него на занятиях, чем слушать ее вопли!

Софи с удивительной проворностью вылетела из дому, не обращая внимания на жалобный стон экономки:

— Госпожа, не оставляйте меня одну, ну пожалуйста!..

В экипаже я пересилил себя и открыл дневник профессора.

"Если бы я раньше узнал об удивительных свойствах корня вознесения, мой мальчик, мой любимый Кристофер был бы жив. Я бы смог стереть из его памяти всю боль, что пролегла между нами…"

"Я вернул Луку в детство. Это удивительно. Верю, что смогу заместить его страшные воспоминания своей любовью и заботой. Он забудет, как убил брата…"

"Сегодня Лука сорвался. Убил. Я скрыл. Не стоит об этом даже писать. Лучше забыть с приходом нового дня, как обычно. Но придется повторить курс. Память к нему возвращается при виде крови. Надо быть с ним особенно ласковым и следить, чтобы он не видел ее. Он сможет излечиться…"

"Почему Лука так боится крови?.. Или это не его страх? Я заметил, что сестра Валерия упала в обморок от вида открытой раны, хотя раньше за ней такого не водилось. Есть ли тут связь?"

"Лука оказался очень полезным, выявив страх Фарида, моего нового пациента. Такой сильный и опасный зверь. Я смогу его усмирить. Подарю ему милость Единого. Он забудет страхи и боль прошлого. Станет моим покорным мальчиком. Страх потерять приобретенную свободу приводит его в бешенство, но отвар творит чудеса… Попробую еще добавить опиум…"

Дальше я не смог читать из-за подкатившей к горлу тошноты.

В управе в моем кабинете уже расположились отец Валуа и кардинал Блейк. У последнего было жестокое похмелье, на опухшем лице даже не было видно глаз.

— Где тебя носило? — мгновенно вскипел при моем появлении отец Валуа. Кардинал застонал и прикрыл уши руками. — Тебя пытались найти, но ты не ночевал дома!

— Простите, святой отец, я был так измотан, что… что решил переночевать у друга, он живет неподалеку от Академии.

— Ты мог послать кого-нибудь предупредить! Бог знает что происходит!

— Что-нибудь еще случилось? — осторожно спросил я, надеясь на определенный ответ.

— Случилось! — стукнул кулаком по столу церковник. — Профессор повесился в тюрьме. Сегодня на рассвете.

— Что? — я ошеломленно опустился на стул, пытаясь собраться с мыслями. Почему он… Зачем… Ему надо было просто подождать блаженного забвения, как он делал раньше, стирая неприглядные события своей жизни…

— Дело очень плохо оборачивается… Его слуга Лука погиб при непонятных обстоятельствах, охранник сбежал, воспитанник непонятно где… А еще сгорел его дом… — отец Валуа покосился на кардинала. Лицо того приобрело нездоровый зеленоватый оттенок, он тяжело дышал. Я молчал.

— Кысей, ты понимаешь, насколько все плохо?

— Я поймаю Фарида и Алекса. Я…

— Ты отстранен, — отчеканил отец Валуа, подходя ко мне и пристально вглядываясь в глаза. — Твоя версия произошедшего шита белыми нитками. Зачем было Фариду тебя освобождать? А потом нападать? А следом насиловать профессора? Это было при тебе? Если так, то почему ты не вмешался? Почему отпустил опасного вероотступника?

— Я… Я не помню…

Отец Валуа снял очки и еще раз внимательно вгляделся в мое лицо.

— Что ты имеешь в виду?

— Профессор заставил меня выпить свой отвар. Отвар забвения. Я сопротивлялся. Даже губу прокусил до крови, но не помогло. А после все как в тумане. Помню, что молился. Помню, как начал кровоточить образ заступника в камне. Как страшно закричал Лука, истекая кровью…

Кардинал Блейк не выдержал и сполз со стула под стол. Его вырвало. Отец Валуа брезгливо посмотрел на него и покачал головой.

— С кем приходится работать! Кардинал Блейк, идите проспитесь, смотреть противно. Пошли отсюда.

— Ты хоть понимаешь, в какое дерьмо влез? Все документы по методике профессора сгорели вместе с его домом. Это скандал. Святой Престол и орден Пяти столько вложили в эти исследования! И все прахом. И кто-то должен будет за это ответить. И ты же догадываешься, кто это будет?

Я разозлился не на шутку.

— Да какая к демону методика, если профессор опаивал своих пациентов, насилуя их разум и тело! Он не лечил безумие, он создавал колдунов! Я уверен, что это преступивший черту Алекс виновен в пожарах. Как и Лука виновен в смерти профессора Грано, напугав его до смерти. А Фарид? Он убил троих братьев ордена. Троих лучших братьев. Один против троих. Как такое возможно обычному человеку?

— Замок на воротах Академии был вскрыт, а окно в здании разбито. Ответь мне честно, кто еще был вчера ночью в Зеленом зале?

Я похолодел. Мы стояли в коридоре, мимо нас прошел стражник, дав мне лишнюю минуту на обдумывание ответа.

— Говори.

— Я не уверен. Все было как в тумане, — я прикрыл глаза. — Но мне показалось, что… Да нет… Это невозможно!

— Что? Да говори уже!

— Мне показалось, что фигура из камня воплотилась и прошла мимо меня… Серый… Серый Ангел…

Отец Валуа выругался так витиевато, что я почувствовал, как начинают гореть щеки. Даже не знал, что он умеет так.

— Отец Валуа, а кто был шестым? — неожиданно даже для самого себя спросил я.

— В смысле?

— Всего известно пять заступников, но в легенде, в запрещенной ее версии говорится о шестом, который стал отступником. Который вернется и…

Церковник вдруг горько улыбнулся.

— Если бы только это могло произойти… Увы…

— Не понимаю…

— А тебе и не надо. Шестой возвращался каждый цикл, каждые двести лет, чтобы искупить свой грех, но после Синей войны… Никто из этого проклятого рода никогда уже не вернется… А наши земли поглощает мрак безумия…

Церковник смотрел мимо меня, на его лице было написано безмерная усталость человека, заглянувшего в сердце бездны. Я неловко кашлянул, поспешив оторвать его от горестных дум.

— Отец Валуа, позвольте мне поймать безумцев. Они опасны. Надо объявить тревогу, никого не выпускать из города. Обыскать все места…

— Ты отстранен. И я отменил срочное собрание городского совета. Даже не спорь. Возвращайся домой, — он тяжело вздохнул и кивнул в сторону кабинета. — Я сам займусь, от этого жирного борова толку не дождешься! Клятый пьяница!..

Я не стал спорить с церковником. Вместо этого я нашел Януша и попросил сообщать мне обо всех действиях городской стражи, отца Валуа и даже кардинала. Но прежде всего мне надо было заняться Лидией. Она говорила, что нашла Алекса. Было ли это блефом? Но профессор ей поверил, когда она упомянула о прокушенном пальце. А с другой стороны, откуда она могла об этом узнать? Едва ли Алекс рассказал бы ей такие подробности. Она могла просто заметить укус и на ходу придумать. В любом случае, ее непременно надо было вывести из забытья. Чем дольше она остается в таком состоянии, тем выше риск, что об ее участии в этом деле станет известно. Господи, и за какие грехи ты меня караешь?

В лавке мастера-кукольника было шумно. Почтенное семейство выбирало куклу для своей маленькой дочери. Рыжеволосое создание голосило на всю лавку, требуя непременно вон ту большую, с голубыми глазами. Отчаявшаяся мать пыталась призвать девочку к порядку, а отец семейства с внушительным животом невозмутимо торговался с мастером. От детского крика у меня звенело в ушах. Я на секунду представил на ее месте Лидию с куда более сильным голосом, и мне стало плохо.

— Что желаете, господин инквизитор? — учтиво спросил мастер.

На меня смотрели несколько десятков стеклянных глаз разных оттенков. Куклы казались пугающе живыми. Их фарфоровые лица в обрамлении вьющихся локонов улыбались или печалились, протягивая ко мне искусно сделанные пальчики.

— Мне нужна… большая и красивая.

— Понимаю, — улыбнулся мастер. — Тогда взгляните на эту. Чудесная Лилит с белокурыми локонами и синими глазами, мечта любой девочки, платье из мирстенских кружев и себярского шелка.

Кукла чем-то неуловимо напомнила мне Лидию.

— Сколько?

— Пятьдесят, — угодливо поклонился старик.

— Сколько? — переспросил я. — Пятьдесят чего? Золотых?

— Да, ваша святость. Локоны из конского волоса. Тончайший фарфор. Взгляните на глаза. Это же окорчемское стекло. Его блеск будет радовать вашу девочку и сохранится для ее детей, и детей ее детей…

У меня в кармане было всего десять золотых. Я уже досадовал на себя, что зашел в эту лавку. Надо было выбрать попроще, на рыночной площади нашлись бы торговцы обычными деревянными куклами. С другой стороны, Лидия наверняка была балованным ребенком и привыкла к дорогим игрушкам.

— Если у вас с собой столько нет, — торопливо сказал старик, как будто прочитав мои мысли, — то нестрашно. Вы можете оставить расписку.

— Спасибо, но это слишком дорого, — мое месячное жалованье составляло всего сорок золотых. — У вас же есть что-нибудь подешевле?

Мастер недовольно подкрутил длинные седые усы, потом кивнул.

— До десяти золотых, пожалуйста, — торопливо попросил я.

— Тогда, увы, — развел руками старик. — Самая дешевая кукла здесь стоит двадцать пять золотых.

Демон! Видеть еще одну истерику Лидии я совершенно не хотел.

— Показывайте за двадцать пять.

В результате я ушел из лавки с Лилит, справедливо рассудив, что нервы дороже месячного жалованья.

В экипаже я отложил подарок в сторону и вытащил дневник. Даже держать его в руках было противно, словно он насквозь пропитался пороком и болью. Стараясь не вчитываться подробно, я перелистывал его в поисках описания, как действует отвар забвения.

"Память возвращается к Фариду, чтобы я не делал. Надо попробовать усилить дозу…"

"Ивер — мой новый пациент. Я должен преуспеть. Как же он красив, но нельзя оставить его у себя. Его родители очень богаты. Это мой шанс. Он страдает навязчивыми состояниями, не может выходить в свет…"

Господи, неужели речь идет об Ивере Арметино? Внуке помчика Арметино, который в родстве с князем?

"У меня получилось! Я дал ему отвар. Он вновь стал ребенком, доверчивым и послушным. Лука вытащил его страхи. Смешно, но этот мальчик боится воды… Я не стал ждать и сразу же подарил ему свою любовь. Добавить кошачью траву в отвар оказалось удачной мыслью, пациенты не противятся. Но плохо, что после этого память возвращается быстрей. Но теперь он помнит лишь меня. Он забыл, как тонул в пруду. Помнит лишь мою ласку… Какой же он сладкий и юный… Надо будет повторить курс лечения…"

Я отшвырнул от себя дневник, сжав руки в кулаки. Мерзкий больной ублюдок! Он до последнего не понимал, что калечит несчастных, искренне полагая себя их спасителем… Господи!

В доме вкусно пахло медом и молоком. Я заглянул на кухню и увидел Эжени, которая вымешивала сладкое тесто. Все сияло чистотой и порядком, словно здесь и не пронесся несколько часов назад ураган по имени Лидия. Я положил коробку с куклой и присел, только сейчас, в тишине и уюте этого дома осознав, насколько вымотался за последние дни.

— Где Лидия? Она хорошо себя вела?

Экономка оторвалась от вымешивания и плюхнула пластичный комок теста на стол, подняв в воздухе небольшое облако муки.

— Сидела, значит, ваша малахольная сначала спокойно в комнате, а потом как начала визжать, аж сил никаких не было. Все из рук валилось. Да где ж это видано, чтоб здоровая девка так себя вела?

Сейчас в доме было слишком тихо, и меня это несколько обеспокоило.

— Потом затихла. Я уж обрадовалась, думала, что угомонилась она и уснула. А эта негодница дверь открыть не смогла, так в окно решила вылезти…

— Что? — умиротворение мигом слетело с меня. — Где она?

— Представляете, я на кухне готовкой занимаюсь, и тут вижу ее в окне. Простыни связала и полезла, с ума сойти! У меня чуть сердце не остановилось.

— Где Лидия?!?

— Вы уж простите, господин инквизитор, но я ее за уши отодрала. А когда она с кулаками полезла драться, я не выдержала.

— Где она?!? — я встряхнул экономку за плечи.

— Закрыла ее в подвале. Оттуда уж точно не сбежит…

— Вы с ума сошли! Ключи, быстрее! — прикрикнул я, чуть ли не силой выдирая у нее связку. — Нельзя запирать ребенка в подвале, в темноте и… Как давно она там?

— Да у меня тесто как раз успело подняться…

Я рывком распахнул дверь в подвал и слетел вниз по лестнице. Хрупкая фигурка скорчилась на полу, поджав колени. Лидия уже не плакала, лишь беззвучно шевелила губами и смотрела в пустоту. Под носом и на подбородке запеклась кровь. Я взял ее на руки и вынес наверх, содрогаясь от леденящего холода ее тела.

Экономка виновато топталась рядом, но я ее прогнал. Лидия не реагировала, лишь иногда вздрагивала и сжималась в комочек. После приступа она ушла в себя, и у меня разрывалось сердце от жалости. Отчаяние и обида брошенного ребенка были мне слишком хорошо знакомы. Попав в приют после смерти родителей, я тоже замкнулся в собственном горе, забывая говорить, есть и даже дышать… И если бы рядом со мной не было отца Георга, который разыскал меня в приюте, я бы никогда не смог вырваться из этого плена отчуждения… Он навещал меня каждый день. Он говорил со мной, хотя я ему не отвечал. Он рассказывал смешные истории, сказки, жизнеописания святых заступников. Он приносил скромные подарки и всегда спрашивал о моих делах, ничуть не обижаясь молчанию. Он просто был рядом… Остальные мальчишки мне завидовали. Ведь это настоящее богатство, когда есть человек, которому не все равно, что с тобой.

Я усадил Лидию на кровать, сел рядом и взял ее за руку.

— Хриз, — позвал я. — Прости Эжени. Не злись на нее, она не хотела причинить тебе боль. Она просто не знала, что делать. И меня прости, что допустил это. Прости, что оставил тебя. Я знаю, как страшно остаться одному. Когда мне было пять лет, мои родители погибли. Я попал в приют. Там было плохо и страшно. Но потом появился отец Георг. И стало легче. Он приходил и говорил со мной. Всегда легче, когда рядом кто-то есть…

Я стал оттирать кровь с ее лица. Лидия смотрела мимо меня и едва заметно раскачивалась.

— Я с тобой. Ты не останешься одна. Я купил тебе куклу. Как ты хотела. Самую красивую. Самую большую. Знаешь, как ее зовут?

Лидия молчала и никак не реагировала.

— Ее зовут Лилит. У нее льняные локоны и синие глаза. И платье из шелка. Хочешь посмотреть свой подарок?

Я придержал Лидию за плечи, остановив пугающее раскачивание.

— У нее розовое платье и золотые башмачки. Она очень красива. Похожа на тебя.

Что-то дрогнуло в глубине ее прозрачных глаз.

— Хриз? — позвал я опять. — Ты хочешь увидеть куклу?

— Она красивая? — прошептала Лидия. — Как я?

— Конечно. А ты будешь еще красивей, когда умоешься.

Взгляд стал осмысленным, Лидия жалобно всхлипнула.

— Хочу куклу.

Она без всякого пиетета сорвала затейливо завязанный бант с коробки и вытащила куклу, громко ахнув от восторга. Потом кинулась ко мне, повисла на шее и чмокнула в щеку.

— Спасибо, дядя Кыс! — и метнулась обратно к игрушке.

А я застыл столбом, не в силах унять ускорившееся сердцебиение от ее близости. Я смотрел на слипшиеся от варенья космы волос, на перепачканное лицо, на исцарапанные руки, на грязное платье… Смотрел и ужасался своим порочным мыслям, на долю мгновения почувствовав себя на месте профессора…

Я заставил экономку подняться к Лидии и заняться ее внешним видом: умыть, причесать и переодеть в чистое платье, привезенное Тенью. Пока я ждал внизу, вернулись Эмиль и Софи. Они оба были странно молчаливы, но зашли вместе. Друг рассеянно кивнул мне, а Софи даже не посмотрела в мою сторону, не сводя с него глаз. Между ними определенно что-то произошло. Я неловко пробормотал извинения и поспешил наверх, оставив их одних. Им надо побыть наедине и в тишине. А судя по раздраженным окрикам экономки и визгу Лидии, покоя в этом доме не предвидится.

Лидия вырвалась из рук экономки и с радостным воплем бросилась ко мне. Куклу она волочила за собой.

— Дядя Кыс! Я умылась! — радостно сообщила она мне и склонила голову набок, ожидая похвалы.

Я кивнул и вымучено улыбнулся. Стало еще хуже. Экономка, словно решив загладить свою вину, постаралась на славу. Расчесанные и заплетенные волосы, чистое безмятежное лицо и скромное синее платье еще больше делали Лидию похожей на девочку-подростка. Демон, она бы еще ей бант нацепила! Я подошел ближе и действительно обнаружил в косе кокетливо вплетенную шелковую ленту. Понимая, что веду себя глупо, я вытащил из ее волос ненужное украшение и достал из кармана шпильку. Лидия застыла при ее виде.

— Ты вспомнила? — спросил я с замиранием сердца.

— Мое! — она выхватила у меня безделушку и сжала ее в кулаке.

— Хриз, ты вспомнила? Ты помнишь, как потеряла ее?

Она раздраженно мотнула головой и надулась.

— Это мое! Не отдам! — повторила она, и больше я ничего не смог добиться.

Голова плохо соображала от недосыпа и усталости. Вывести Лидию на прогулку, чтобы дать Эмилю и Софи время побыть в тишине и поговорить, оказалось плохой идеей. Я понял это сразу же, как только это несчастье наотрез отказалось гулять по берегу моря, чуть не доведя себя опять до истерики. Лидия рвалась в сторону высокого шпиля и хныкала, что хочет забраться на ту башенку. Я лихорадочно раздумывал, как бы ее отвлечь, пока она с упрямством осла тянула меня к воротам Академии. Я пытался уговорить ее, но тщетно. И когда впереди на дорожке возникла знакомая долговязая фигура, я запаниковал. Только этого головореза не хватало для полного счастья. Он явно вознамерился перекинуться парой слов с Лидией, которая, захлебываясь и глотая окончания фраз, выбалтывала мне свои нехитрые детские секреты. Я резко остановился и дернул ее к себе, отворачивая от громилы.

— Хриз, ты ведь уже большая, верно? — быстро сказал я, придерживая ее за плечи. — Давай поиграем?

— Давай, а во что? — с готовностью спросила Лидия.

— Представь, что ты взрослая и важная. Молчи и лишь кивай, когда скажу. Ничего не говори, это тайна, — я попытался распустить ей косу, чтобы придать ее детскому облику немного женственности, но экономка заплела волосы слишком туго.

— Госпожа? — неуверенно позвал громила.

Я развернул к нему Лидию, обнимая ее за плечи и стараясь выглядеть уверенно и надменно.

— Я же просил нас не беспокоить.

— А я не с вами говорить буду, — долговязый развязно улыбнулся мне и перевел взгляд на мою спутницу.

— В твоих услугах больше не нуждаются. Правда, дорогая? — я фамильярно опустил руку на ее талию.

Игра пришлась по нраву, и хитрая улыбка расплылась по ее лицу. Лидия задрала нос и величественно кивнула, явно кому-то подражая. Громила удивленно вгляделся в нее, пошевелил пальцами, недоуменно моргнул, а потом почему-то ухмыльнулся. Так гнусно ухмыльнулся, что мне стало не по себе. А Лидия стала задумчиво ковыряться в носу. Я спешно перехватил ее руку, бросив головорезу:

— Исчезни, — и потащил свое чудовище в противоположную сторону. Небо над нами хмурилось грозой.

Как мы умудрились попасть на рыночную площадь, я не знаю. Я так торопился уйти подальше от громилы, что шел, не разбирая дороги. И когда узкая улочка вывела нас прямиком на площадь, Лидия радостно завизжала, на секунду оглушив меня, а потом вырвалась и нырнула в людской поток. Дальнейшие события слились в один сплошной нескончаемый кошмар. Я его помнил смутно, обрывками.

Помнил, как вытаскивал ее на глазах у удивленных прохожих из фонтана, куда эта зараза свесилась почти целиком и откуда увлеченно выковыривала монетки. Помнил, как выпустил ее мокрую ладонь, на секунду зазевавшись, а потом метался по рыночным рядам, потому что ей приспичило поиграть в прятки. Помнил, как отчаялся ее найти, пока случайно не услышал ее сдавленное хихиканье из-под прилавка с тканями. Помнил, как едва сдержался, чтобы самому не надрать ей уши за жестокие выходки. Помнил, как она рванула к шатру странствующих циркачей, сбив по дороге старьевщика. Помнил, как извинялся перед несчастным стариком, а потом едва успел перехватить Лидию перед клеткой с тиграми. Помнил, как не знал, куда деваться со стыда из-за недовольных шиканий зрителей, пока она без умолка болтала и хохотала на кукольном представлении. Помнил, как выскреб последнюю мелочь и купил ей леденец, чтобы она заткнулась хотя бы на минуту. Помнил, как она его распробовала и принялась жадно облизывать, заставив меня покраснеть. Помнил, как пытался отобрать у нее леденец под осуждающие замечания, сальные шуточки и похабные подмигивания в ее сторону. Помнил, как тащил ее за ухо прочь из шатра, не обращая внимания на жалобные стенания и вопли. Лишь одного я не помнил. Я не помнил, как вернулся домой.

Я был так сильно измотан ее безумолчной болтовней, воплями, хныканьем и дерганием из стороны в сторону, что мне хотелось ее прибить. Но я заставлял себя идти вперед, сосредоточившись на том, чтобы не выпустить ее руки. Даже если бы обрушились небеса или разверзлись земные тверди, я бы не разомкнул мертвой хватки на ее запястье. Я отупел от усталости и нервных переживаний настолько, что хотелось позорно расплакаться. Даже в застенках мятежников, даже когда меня и других пленных гнали через болота Мирстены, даже подыхая от черной лихорадки, я себя так паршиво не чувствовал. Мне хотелось добраться домой, лечь и умереть в тишине. Слабо шевельнулась мысль, что родители Лидии были просто святыми людьми, когда не удавили это чудовище в младенчестве. Или же величайшими грешниками, когда выпустили его в мир…

Мы вернулись как раз к ужину. Экономка с тревогой посмотрела на меня и увела Лидию помыть руки перед едой, подарив несколько минут блаженной тишины. Почти тишины, потому что тут же последовали возмущенные вопли с верхнего этажа. Но ужин прошел относительно спокойно. Я лишь вяло наблюдал за Софи и Эмилем, которые сидели рядом и держались за руки. Софи выглядело умиротворенной и счастливой, даже грубые выходки Лидии за столом вызвали у нее лишь рассеянную улыбку. Эжени вынесла большой, украшенный кремовыми розочками торт со свечами. Лидия захлопала в ладоши, потом зажмурилась.

— Хочу, чтобы дядя Кыс всегда-всегда гулял со мной! — сказала она, открывая глаза и задувая свечи. Я поперхнулся похлебкой.

Софи слабо пожурила ее, сказав, что желание нельзя говорить вслух, иначе не сбудется. Лидия надулась и в отместку заявила, что торт она никому не отдаст и все съест сама. Но мне, как любимому дяде, от щедрот был отрезан крохотный кусочек. Я смотрел, как Лидия в одиночку обжирается тортом, и вяло размышлял о том, что буду делать, если у нее начнутся колики. Софи попробовала ее усовестить, но тщетно. В ответ Лидия пробурчала что-то с полным ртом и громко икнула. Я устало прикрыл глаза, не желая более видеть ее испачканное кремом лицо. Не желая вообще ее когда-нибудь видеть.

После ужина Лидия таскалась за мной по пятам, требуя с ней поиграть. Я согласился на прятки, надеясь, что она исчезнет с глаз долой. И когда она убежала прятаться, я поспешил в кабинет, чтобы в тишине дочитать дневник профессора.

Строчки расплывались перед глазами, а буквы упорно не хотели складываться в слова. Но я заставлял себя читать, пытаясь найти подсказки, как быстрее вывести Лидию из ее плачевного состояния.

"Продолжаю улучшать рецептуру. Добавил в состав красавку. У одного из пациентов не выдержало сердце, пробую изменить…"

"Получил интересное предложение от ордена Пяти. В легенде проклятых говорится о забвении. Думаю, что стоит принять…"

"Каменная святыня заслуживает интереса. Можно будет перебраться в Кльечи, подальше от столицы. Родственники умерших пациентов начинают задавать неудобные вопросы…"

"Источник действительно существует?!? Господи Единый, да я непременно найду шестого!"

Я подскочил в кресле, когда на меня сзади обрушилась торжествующе вопящая Лидия. Я был уверен, что запер кабинет на ключ. Она закрыла мне глаза липкими от крема ладонями и крикнула в ухо:

— Я тебя нашла!

У меня сдали нервы. Я наорал на нее и даже в сердцах замахнулся шлепнуть. Она обиженно захныкала:

— Ты меня обманул! Сам спрятался, а должен был меня искать! А что ты читаешь?

Лидия вывернулась из моих рук и заглянула в дневник. Я торопливо закрыл его перед ее носом. Она надулась.

— Я тоже хочу почитать сказки!

— Тебе пора спать! Пошли!

— Ты почитаешь мне на ночь? — обрадовалась она.

— Нет. Твой дядя устал и тоже пойдет спать.

Я отвел ее в комнату. Лидия не унималась, требуя сказку на ночь. Господи, неужели она за весь день еще не устала? За окном бушевала буря, порывы ветра с дождем били по стеклу. Я задернул шторы, зажег ночник и ушел, заперев дверь на ключ.

Я настолько устал, что даже не разделся перед тем, как лечь. Спрятав дневник под подушку, я мгновенно провалился в сон…

…Из которого был безжалостно выдернут. Кто-то тряс меня за плечо.

— Дядя Кыс! — я разлепил глаза и застонал от ужаса.

Лидия стояла передо мной в одной рубашке, прижимая к себе куклу.

— Я боюсь грозы… — прошептала она. — Я не буду пинаться во сне, честно-честно!

И прежде чем я успел опомниться, она шустро забралась в кровать, съежившись от сполоха молнии за окном и раската грома.

Я сел на кровати и попытался выпихнуть ее.

— Тебе нельзя здесь быть!

— Мне страшно, — захныкала Лидия и вцепилась в подушку. — Ну пожалу-у-у-уста!

— Ты уже взрослая, тебе надо спать отдельно, — я схватил ее за шкирку и потащил к двери. Она так и не выпустила из рук ни подушки, ни куклы.

— У меня живот боли-и-и-ит!

Я застыл в растерянности. Голова плохо соображала. Что делать? Послать за лекарем? Или попробовать дать ей проносное? Лидия тем временем успела нырнуть обратно под одеяло.

— Дядя Кыс, расскажи мне сказку, — попросила она. — У меня сразу все пройдет.

Я на негнущихся ногах подошел к кровати и присел на край. Демон с ней, пусть спит тут. Когда уснет, я просто пойду в ее комнату.

— Какую тебе сказку рассказать?

— Про Лилит, — она уткнулась носом в волосы куклы, прижав ее к себе.

— Жила-была девочка Лилит, — начал я придумывать на ходу, чувствуя, как у самого слипаются глаза. — Она была очень непослушной и постоянно мучила своего дядю. А еще она была очень жадной девочкой, и в одиночку слопала весь торт…

— Но она же была красивой? — сонно уточнила Лидия.

— Конечно, — вздохнул я, прислоняясь головой к изголовью кровати и прикрывая глаза. — Очень красивой. Когда вела себя хорошо, она была… очень красивой…

— А потом? — толкнула она меня в бок, выдирая из дремы.

— А чтобы хорошо себя вести… И быть самой красивой… Надо… Да… — я положил подушку под голову и опять закрыл глаза. — Надо ходить в церковь… А еще надо… верить и молиться Единому… не врать… не ругаться… не проказничать… не пинаться… не…

Глава 11. Хризокола

Выждав немного, я открыла глаза и раздраженно ткнула красавчика локтем в бок, но он даже не пошевелился, уткнувшись носом в подушку. Демон! Я закипела от злости. Как он смеет дрыхнуть, когда я с ним в одной кровати! Для чего я притворялась целый день, для чего устроила весь этот цирк, если он даже не поцеловал меня? Я обиженно надулась и села на кровати, скрестив руки на груди. Понимала, что сама виновата — нельзя было его так изматывать, но… Я не могла иначе. Я не умела притворяться, оставаясь собой… После пробуждения мне вновь стало шесть лет, и лишь крохотная часть меня помнила обо всем. Она спала в закутке сознания, как дремает опасный зверь в ожидании добычи. Я не хотела просыпаться, не хотела взрослеть, не хотела заново вспоминать пережитое. Но желание соблазнить инквизитора оказалось сильнее…

Меня затошнило от сладкого. Я громко всхлипнула и со злости пнула красавчика еще раз. Но он только пробормотал что-то под нос и повернулся на бок. Я просунула руку под подушку, вытащила дневник профессора и стала его бегло просматривать. Состав отвара меня заинтересовал, но читать дальше не хотелось. Поэтому я пролистала страницы, запоминая их, а потом раздраженно зашвырнула дневник в угол комнаты. И пусть этот засранец утром помучается, разыскивая его! Конечно, можно было растолкать любимого дядю Кыса, но в лучшем случае я добьюсь лишь того, что он меня выставит. Нет, никуда я отсюда не уйду. Завтра обвиню его во всех смертных грехах, скажу, что снасильничал меня. Вряд ли он мне поверит, но… Если устроить скандал, то поверят остальные.

Я выдернула из-под его головы подушку, взбила ее и легла, отвернувшись к окну. В непроглядной темени ливня за окном сверкали молнии, на мгновение так ясно освещая комнату, что каждый раз я недовольно жмурилась. Кысей у меня за спиной пошевелился и потянул на себя одеяло. Я со злости дернула его край на себя, укутываясь и лягая инквизитора пяткой. Но он вдруг возмущенно засопел и привлек меня к себе вместе с одеялом. Дыхание сбилось, и сердце зашлось в сумасшедшем ритме, потому что я на секунду поверила, что он… Но он крепко спал, обняв меня и уткнувшись носом в мои волосы. Нет, это просто какое-то изощренное издевательство. Никто и никогда еще не использовал меня в качестве постельной грелки! Я зашипела и попыталась выбраться из объятий красавчика, но он недовольно всхрапнул и подтянул меня еще ближе, подгребая под себя. Я оказалась придавленной весом его тела, словно плюшевая игрушка спящим ребенком. У меня началась истерика. Я давилась хохотом, зарывшись лицом в подушку, ощущая его теплое дыхание у себя на шее, слыша мерное биение его сердца, чувствуя тяжесть его тела. Быть с ним в одной постели и не получить желаемое, что может быть смешнее!..

Но смех быстро оборвался, захлебнувшись в жалобном всхлипе. Я упрямо стиснула зубы. Ничего, я подожду. До рассвета. До того серого часа, когда солнце еще не встало, но тьма ночи идет на убыль. До того предрассветного времени, когда разум еще в плену сновидений. До той неразличимой серости суток, когда грань реальности и сна истончается… Я подожду, чтобы предпринять еще одну попытку. Подожду, чтобы добиться своего.

Мысли невольно вернулись к недавним событиям. Думать про них не хотелось совершенно, но уснуть мне было никак нельзя. Почему дневник профессора все еще у красавчика? И что случилось после того, как мое сознание померкло? Повезло ли профессору ощутить всю прелесть страстной любви своего преданного пса? Последнее, что я помнила, был Кысей, увещавший охранника остановиться. А дальше сплошной туман… Впрочем, с помощью стражников и Эмиля инквизитор наверняка их арестовал. А вот с Алексом получилось плохо. Оставалось лишь надеяться, что он не уйдет с маяка, не дождавшись меня, и завтра я уже покончу с этим делом. Я самодовольно улыбнулась, выпростав руку из-под одеяла и погладив кулак красавчика. Дневник профессора оказался воистину сокровищем. Один рецепт отвара чего стоит, не говоря уже про сведения о пациентах. Но потом я вспомнила запись на последних страницах и нахмурилась. Неужели Источник действительно существует? В любом случае надо будет заполучить книгу профессора Грано. Даже если для этого придется наведаться в Академию еще раз. Я передернула плечами, ощутив могильный холод при мысли о Зеленом зале. Отвратительный рисунок в камне должен быть уничтожен. Мгновенный ужас от нереальности увиденного опять вернулся и заставил меня поежиться. Я прижалась к Кысею, отчаянно цепляясь за тепло живого человека, который просто не может быть выдумкой моего безумного разума. Или может?.. Если инквизитора вовсе не существует? Вдруг я его придумала? Так же, как придумала рисунок Тени с фигурой возле котла, церковь из костей… Как такое может быть? Если бы я только могла помнить себя во время приступов…

Узкая полоска на горизонте прочертила небосвод, заливая комнату тусклым серым светом. Пора. Я аккуратно освободилась из тяжелых объятий красавчика и повернулась к нему лицом. Не удержавшись от соблазна, все-таки провела рукой по его щеке и чувственным губам. Слишком красив, слишком наивен, слишком целомудрен для служителя Святого Престола… А еще он слишком быстро учится, и скоро будет совсем нелегко им манипулировать. Я прижалась к нему и поцеловала, стараясь не задеть прокушенную губу, затем скользнула рукой ниже, забираясь в брюки. Главное — не торопиться, чтобы не дать ему понять, что зыбкая граница сна уже нарушена…

Легкая тень пробежала по его лицу, и Кысей открыл глаза. Я затаила дыхание, но ни губ, ни рук не разомкнула, продолжая ласкать его. Он на секунду отстранился от меня, сонно вглядываясь в мое лицо, а потом вдруг шумно вдохнул и сам прижал меня к кровати, навалившись сверху. Его губы жадно впились в мои, а я застыла от нереальности происходящего. Как такое возможно? Я сплю и грежу его страстью? Или же он еще сам не очнулся ото сна?

— Зачем ты опять пришла?.. — неожиданно прошептал он, целуя меня в шею и вызывая сначала дикую вспышку ревности, а потом… Потом я поняла, что он тоже грезит обо мне… Значит, мой образ снился ему раньше, изводя его греховными желаниями. Я довольно улыбнулась, высвободила руку и обвила его шею, чувствуя каменную тяжесть его возбуждения. Теперь мне было плевать, сон это или явь, пусть даже меня и не существует вовсе, пусть даже я всего лишь его ночная фантазия…

Я прогнулась, стараясь расстегнуть на нем брюки и освободить нескромное сокровище, за которым слишком долго охотилась. То ли от моего прикосновения к горячей плоти, то ли от неловко задетой прокушенной губы, но Кысей вдруг дернулся, и сонный туман в его глазах рассеялся. Он перехватил мою руку и прижал ее к постели, нависая надо мной и пристально вглядываясь в глаза.

— Это не сон, — ошеломленно пробормотал он.

Однако я не собиралась так просто сдаваться и попыталась удержать добычу, сжав его бедра ногами и норовя опрокинуть на спину. Кысей отпрянул, выпутываясь из моих объятий и садясь на кровати.

— Ты пришла… вы… Вы пришли в себя? — его голос дрожал, а глаза были темнее ночи.

Я уже понимала, что он опять ускользнул из ловушки, но желание затмевало голос разума.

— Вернитесь в постель, — хрипло прорычала я и стукнула кулаком по подушке. — Сколько уже можно издеваться надо мной?

— Что?!? — задохнулся он, пытаясь застегнуть брюки. — Так это я издеваюсь? Как давно вы все вспомнили?

Он вгляделся в меня и побледнел.

— Господи! Да вы же притворялись все это время! Пока я с ума сходил от волнения за вас, вы… вы потешались, устраивая жестокие выходки…

В глазах потемнело от злости, я рванула к нему и схватила его за рубашку, пытаясь повалить на кровать. Он легко оттолкнул меня, и я упала обратно.

— Я бросил дознание, нянчась с вами… Смешно было, да? Господи, да вы же чуть не сделали из меня детского растлителя!..

Я оторопела настолько, что потеряла дар речи.

— Когда я лгал и осквернял святыню, чтобы защитить вас… Даже тогда я не чувствовал себя гаже, чем вчера, обуреваемый порочной похотью… — у него дрожали пальцы, он не мог застегнуть ремень на брюках, которые морщились предательским бугром. Кысей поднял на меня взгляд и тяжело сглотнул. — Похотью к ребенку, как я думал…

Я обнажила себе плечо и склонила голову набок.

— Что за глупости вы несете? Я не ребенок. Почему вы противитесь желанию? — я выразительно кивнула на его оттопыренные брюки и облизнула губы. — Идите ко мне, хватит уже мучить нас обоих…

Кысей прикрыл глаза и что-то прошептал. Я соскользнула с кровати, подошла к нему и упрямо потянула за пряжку ремня.

— Какая же вы дрянь. Убирайтесь отсюда! — он перехватил мою руку, заломил ее за спину и потащил меня к двери.

— А дневник был занятным…

Кысей замер, потом резко развернул меня к себе. Я широко ухмыльнулась ему в ответ.

— Забавно, что вы оставили его у себя. Тайком перечитывали, да? Я вот думаю, может, вас одолевали порочные желания вовсе не из-за меня? Может, вы тоскуете по суровой мужской ласке профессора? Вас заводят описания его любовных похождений?..

— Заткнитесь! — его глаза потемнели от злости, он замахнулся.

— Ударьте, если вам так хочется. Так будет даже лучше. Больше поверят, когда я обвиню вас в изнасиловании!

Я вырвалась из его рук и начала раздирать на себе рубашку. Он стоял, опустив руки и сжав их в кулаки. Желваки перекатывались на его скулах.

— Господи, да вы просто дрянной ребенок, жестокий и глупый. Ребенок, который даже не понимает, что причиняет боль другим…

— Красивый ребенок, которого вы вожделеете? — уточнила я, царапая себя.

— Нет, уродливый. Вы уродливое и мерзкое чудовище…

Я прижалась к нему, повиснув у него на шее.

— Сейчас я позову на помощь, и сбегутся ваши друзья… — зашептала я ему. — Что они подумают, застав меня в разорванной рубашке и в вашей постели? Кто же из нас окажется мерзким чудовищем, насильником, растлителем?..

Я провела ладонью по его щеке, он тяжело дышал, крылья его носа трепетали от гнева. Мне так хотелось получить его…

— Я же чувствую ваше желание… Не упрямьтесь, ну пожалуйста, — я почти умоляла. — Обещаю, что буду с вами ласкова…

Кысей почему-то вздрогнул от моих слов, прикрыл глаза и прошептал горько:

— Да простит мне Единый, — а потом схватил меня за волосы и повалил на кровать лицом вниз, крепко к ней прижав.

Не веря в удачу, я даже не сопротивлялась, лишь пробормотала растерянно:

— Однако… Не думала, что порочные фантазии профессора вас так вдохновят…

Он задрал на мне рубашку, и я услышала, как он расстегивает ремень на брюках.

— Осмелюсь заметить, что поза сзади не слишком удачна для первого раза… Вашего первого раза…

Кысей в ответ лишь засопел, а в следующую секунду я вскрикнула от боли, едва сдерживая злые слезы. Он наклонился ко мне и сказал:

— Если ведете себя, как ребенок, то не удивляйтесь, что с вами поступают, как с ребенком! Дрянным нашкодившим ребенком!..

Боль от ремня опять ожгла мне задницу. Я дернулась, но он придавил меня коленом.

— Не смейте!.. — я захлебнулась от обиды и унижения. — Вы не смеете!

— Если родители вас не пороли, то всегда можно наверстать упущенное, — зло выдохнул он, обрушивая очередной удар ремня.

Я закусила губу, чувствуя, как злость и боль затмевают разум.

— Бабка порола меня так часто, что мне не привыкать. Вам до нее далеко! — выкрикнула я.

— Заткнитесь! — еще один удар отозвался болью.

— Вам технику еще оттачивать и оттачивать! Ничего не умеете!

И снова удар. Я стиснула кулаки, ногти впились в кожу. Он не дождется моей слабости.

— А может, вам просто нравится?.. — не унималась я. — Некоторые возбуждаются, причиняя боль… Это ваша тайная фантазия? Так не останавливайтесь, вперед!

Кысей вдруг всхлипнул и застыл, а я затаила дыхание. Он опустил руку с ремнем, ее прикосновение к голой коже вдруг показалось в стократ больнее ударов. Как же невыносимо его глупое упрямство… Я осторожно выдохнула и прошептала:

— Попробуйте отшлепать рукой… Говорят, так больше возбуждает…

— Вы отвратительны, — бессильно выговорил он. — Убирайтесь вон!

Кысей вздернул меня за шиворот и потащил к двери. Но я не собиралась сдаваться.

— Дядя Кыс, я больше не буду, — захныкала я детским голосом, цепляясь за него. — Честное слово, я буду послушной девочкой! Ой, а что это у вас из кармана брюк выпирает?

Он зарычал от гнева, выталкивая меня за дверь, потом потащил вниз по лестнице. Я начала верещать. На шум выскочила экономка и удивленно застыла.

— Что же здесь?.. Господи, да что происходит?

Кысей ничего не ответил, волоча меня к выходу. Неужели он выставит меня на улицу в одном исподнем? Я завизжала еще отчаянней и вцепилась в косяк двери. Тогда он действительно шлепнул меня по исполосованной заднице. От неожиданности я охнула, а он воспользовался секундным замешательством, отцепил пальцы от косяка и вытолкнул меня за дверь, захлопнув ее прямо перед моим носом. Я бросилась обратно и забарабанила в нее кулаками, вне себя от ярости выкрикивая проклятия. Дверь неожиданно открылась, я отпрянула.

— Вон отсюда! — Кысей швырнул мне в лицо одежду и куклу. Дверь захлопнулась.

Я застыла, не в силах отвести взгляда от лица куклы, по которому змеилась трещина. Лилит слетела по ступенькам и осталась беспомощно лежать на земле, ее золотые локоны колыхались в грязной луже, а синие глаза смотрели в неумытое небо. Ярость и гнев затуманили сознание, на мгновение окружающий мир дрогнул, поглощаемый разрушительной волной. Реальность поплыла… Исчезли дома, оставляя за собой жалкие руины. Застыл напротив румяный молочник, превращаясь в обглоданного рыбами скелета. Умерли деревья в саду, прорастая отвратительными липкими водорослями. В мертвом безмолвии плавала Лилит. Тусклые локоны колыхались в мутной толще воды, платье заросло ракушками, а глаз не было вовсе, остался лишь немой укор в пустых глазницах.

Я всхлипнула и медленно вытянула вперед руку, другой зажимая себе рот, чтобы не разрыдаться. Закрыла глаза, когда мои пальцы коснулись склизкой ткани платья. Соленый привкус оказался на языке, потом легкие обожгло горькой морской водой. Я закашлялась и упала на колени, прижимая к себе куклу.

Редкие утренние прохожие пугливо оборачивались на меня, бредущую босиком по городу в одной рубашке. Я не смогла выбросить куклу и тащила ее за собой, упрямо вцепившись в липкие волосы. Мостовая под ногами иногда становилась скользкой от водорослей, а двигаться и дышать делалось сложно. Но я дошла. Распахнула дверь пекарни. Не обращая внимания на испуганные перешептывания ранних покупателей, поднялась по лестнице.

— Господи, Хриз, что случилось? — встретил меня Антон, обнял и повел в комнату.

Я вырвалась.

— Что у меня в руках?

Брат застыл, в его взгляде мелькнуло отчаяние.

— Кукла.

— Опиши ее.

— Лицо разбито. Светлые волосы, розовое платье, золотые туфельки.

— Глаза на месте?

— Да, они синие, — кивнул Антон.

Я удовлетворенно вздохнула, и тут меня наконец догнала тьма.

Я пришла в себя уже в собственной спальне. Надо мной склонилась встревоженная Пиона, которая тут же отпрянула и позвала Антона:

— Господин, она очнулась!

Брат подошел к моей кровати, я попыталась перевернуться на бок, лежать на спине было невыносимо. Я успела забыть, как больно бывает после порки.

— Пиона, выйди, пожалуйста, — попросил он девушку, потом присел на край постели и горько вздохнул. — Зря я тебя не отговорил. Ведь глупо же было ломать перед инквизитором комедию с потерей памяти. Он догадался и… Он очень злился?

— Этот болван… — я зашипела от злости и боли, пытаясь сесть. — Этот болван за все заплатит. Я ему такое устрою, что… Демон!

Я ухитрилась встать, поддерживаемая под руку Антоном.

— Как же стыдно теперь перед ним, — покаянно сказал мальчик. — Ненавижу, когда ты заставляешь меня врать.

— Тебе стыдно? — возмутилась я, задирая подол рубашки. — Стыдно ему! Полюбуйся! Этот мерзавец посмел поднять на меня руку…

Антон отшатнулся, а потом вдруг рассмеялся. Я оторопела.

— Прости, Хриз, — выдавил он, давясь от смеха под моим бешенным взглядом. — Прости, но ты… Это ж как надо было довести этого святошу, чтобы он… Прости, прости…

Я скрипнула зубами:

— Ты точно мой брат? Ничего не перепутал?

— Я же сказал, прости. Честное слово, прости.

— Где кукла? — спросила я, и его веселье мигом исчезло.

— Зачем она тебе? У нее лицо разбито, я собирался выбросить…

— Не смей. Где она?

— Да вон же, — указал он на пол. — Я скажу Пионе, пусть приготовит припарки для твоей… твоих эмм… для результатов твоих похождений…

— Заткнись! — предупредила я очередной его смешок. — Я не собираюсь отлеживаться и страдать. Не дождетесь. Ни ты, ни он. Пионе скажешь, чтобы приготовила для меня корзину со съестным. В дорогу.

Я подняла куклу и провела пальцем по ее лицу, потом волосам.

— Зачем? — нахмурился Антон. — Для кого еда?

Демон дернул меня проверить и лизнуть пальцы, они были соленые.

— Иди сюда. Лизни ее волосы. Они соленые?

— Господи, Хриз, у тебя опять… видения? Что на этот раз?

Мальчик подошел и с подозрением принюхался к кукле, потом осторожно потрогал мокрые локоны, лизнул и сморщился.

— Да, соленые.

Звуки застыли, словно погребенные под водной толщей.

— Для колдуна, — ответила я и не услышала собственных слов.

— Бульк? — Антон выдохнул пузырек воздуха.

— Еда для колдуна. Мне надо наведаться к старому маяку. Отправь посыльного к Отшельнику. Пусть придет вечером с отчетом.

Бульк- бульк- бульк… Двигаясь в оглушающей тишине, я выпроводила возмущенно булькающего брата за дверь и стала переодеваться.

Серое небо на горизонте сливалось с таким же серым морем. Даже полоска песчаного берега казалась бесцветной. Мир померк и оглох. Сидеть на камнях было невыносимо больно, но только благодаря этой боли я сохраняла хрупкую связь с реальностью. Я перевела взгляд на Алекса, чья голова покоилась у меня на коленях. Его светлые вихры тоже были тусклыми и выцветшими. Мальчишка меня дождался. Он мгновенно умял всю принесенную снедь, а я смотрела на него, сжимая в руке кинжал, который вдруг стал неподъемно тяжелым. Я медлила, а потом Алекс попросил меня спеть. Голос плохо слушался после ночных подвигов в Зеленом зале, но я послушно запела, оттягивая жестокую необходимость убить мальчишку. Мелодия старинной баллады разрушила давящее безмолвие, стали слышны звуки прибоя и жалобные крики чаек.

Алекс пробовал подпевать, тонко подвывая и не попадая в ритм. Он сам доверчиво сел рядом и положил голову мне на колени, словно догадываясь о моих намерениях. Я гладила его по спутанным волосам, с отчаянием понимая, что не могу его убить. Хотя это так легко. Полоснуть кинжалом по горлу, или просто свернуть ему тонкую шею, или схватить за волосы да стукнуть виском о камень… Но мой разум словно обернули плотной ватой. Я должна убить колдуна. Неважно, почему он им стал, важно то, что сам он остановиться не сможет… Мои пальцы сомкнулись на его светлых космах, крепко, до боли, натянув кожу на голове.

— Море… скоро… — вдруг прошептал он, — заберет… боль…

Я дернула его за голову, заглядывая ему в глаза.

— Ты о чем?

Он молчал, а воздух вокруг меня стал горячим.

— Ты о чем? — повторила я и встряхнула его, потом приставила к горлу лезвие.

— Ты… замерзла… — прошептал он. — Тепло?..

Дыхание перехватило от полыхнувшего в лицо жара. Рукоять кинжала обожгла ладонь.

— Мне жарко, — сказала я. — Прекрати.

А в следующий миг ледяной порыв ветра чуть не сбил меня с ног. Алекс безмятежно смотрел на меня ярчайшей голубизной неба, так выделявшейся среди поблекшего мира.

— Я буду… петь… морю… И тебе… Боль уйдет…

Он развернулся и побрел обратно к развалинам маяка. Я стояла и бессильно смотрела ему вслед, выронив бесполезный кинжал. Я не смогла его убить… Злые слезы навернулись на глаза.

— Почему, демон, почему?!? Почему я не могу?!?

Но равнодушное море молчало в ответ.

По дороге домой я успокоилась и решила подождать с убийством Алекса. В конце концов, старый маяк — безлюдное место, и мальчишка никому не сможет причинить вреда. Конечно, это глупо, потому что рано или поздно туда забредет какой-нибудь несчастный, за что и поплатится жизнью. Но выдать Алекса инквизитору я тоже не могла, потому что не была уверена, что он с ним справится. Сила мальчишки была запредельной, он призывал стихии, даже не соизмеряя их мощь с действительностью. Да и не станет Кысей, чистоплюй клятый, пачкать руки и убивать колдуна. Ему же торжество справедливости подавай! При мысли о красавчике я скрипнула зубами от злости. Он горько пожалеет о том, что в очередной раз отверг меня. Хотя нет, не в очередной, а в последний раз. План мести созрел мгновенно, я даже потерла руки в злорадном предвкушении. А если и это не сработает, то остается еще замечательный рецепт профессора. Интересно, каким инквизитор был в детстве? Я нахмурилась, припоминая, что он там лепетал про родителей. Последние страхи в разуме Луки определенно были воспоминаниями Кысея. Значит, его родителей убили у него на глазах. Интересно, поэтому его так выворачивает каждый раз, как он видит мертвое тело? Надо будет разузнать подробнее, чтобы поковыряться и в этой ране…

Отшельник уже ждал меня в гостиной. Его лицо против обыкновения было слегка встревоженным. Я кивнула ему следовать за мной в кабинет, подальше от любопытных домочадцев.

— Есть новости? — сразу перешла я к делу, указывая на кресло и садясь за стол. Демон, как же больно!..

— Сегодня утром убили вояга Наварро, — Отшельник выдал известие и уставился на меня бесцветными глазами.

— Вот как?.. — протянула я, морщась от боли. — Что ж, бывает…

— Вы… уже знаете? — ревниво уточнил Отшельник. — Тогда я…

— Я даже знаю почти наверняка, кого обвиняют, — улыбнулась я его детской обиде. — Серого Ангела, правда?

Отшельник недовольно поджал губы, а я выругала себя за несдержанность.

— Прости меня, Отшельник. Я догадывалась, что это произойдет, но о том, что это уже свершилось, узнала от тебя. Ты принес хорошую новость, спасибо.

Он чуть склонил голову, показывая, что принимает мои извинения.

— Серого Ангела объявили в розыск, его портреты развешены по всему…

— Обожди, — перебила я. — Какие еще портреты? Известно, кто это?

Отшельник прищурился и кивнул.

— Известно. Хотя вы ведь догадались? Нет? Это Фарид.

— А вот это уже действительно интересно… Он на свободе?

— Да. Его ищут, обвиняя в колдовстве и убийстве вояга.

— Демон, а церковников не смущает, что Фарида даже в городе не было, когда объявился Серый Ангел?

Отшельник молчал, привычно игнорируя вопросы, требующие от него строить предположения.

— А что с профессором Камилли? Ему предъявили обвинения в колдовстве? Мне интересно, как церковь будет тут выкручиваться…

— Профессор повесился в камере. Еще вчера.

— Да что ж такое! Что ж они мрут все, как мухи! А главное, как удобно-то мрут! Он точно мертв?

Отшельник кивнул.

— Мой человек из стражников сам сжигал тело по приказу капитана.

Я задумалась. Церковникам был нужен живой профессор вместе с отваром забвения…

— Фарид действительно сбежал? Или это уловка церковников?

— Знаю, что его действительно ищут. Еще Дылда доложил, что ваш подопечный приказал ему поджечь дом профессора Камилли.

— Хм… И? Он поджег?

— Да.

— Ну поджег, так поджег. Что еще?

— Прибыл мой человек из Вышня, — Отшельник положил на стол пухлый бумажный сверток. — Тут все по госпоже Улицкой.

Я кивнула рассеянно, подходя к окну.

— Будут еще заказы, госпожа?

— Подожди немного. Мне надо подумать.

Небо было необычайно чистым, сливаясь на горизонте с морем. Солнце заливало улицу запоздалым теплом бабьего лета. Город за окном шумел и радовался последним жарким денькам… Последним… Я задумчиво очертила священный символ на стекле. Почему у меня такое дурное предчувствие, что хочется выть? Ладно, поиграем по собственным правилам.

— Слушай внимательно. Ты должен распустить два слуха. Первый. Профессор жив. Заставь всех сомневаться. Пусть в городе шепчутся, что тело было слишком изуродованным и не похожим на него, что церковники темнят и прикрываются его смертью, чтобы скрыть его связь с Серым Ангелом… И второй слух. Инквизитор Тиффано предпочитает мальчиков. Надежное свидетельство из… да, из заведения госпожи Розмари, где его видели неоднократно. Ее я сама предупрежу.

Отшельник позволил себе удивленно приподнятые брови.

— Я могу уточнить? Инквизитор потерял вашу благосклонность? Мне отозвать охрану?

— Ни в коем случае, — хищно улыбнулась я. — Хотя угроза со стороны вояга уже устранена, но… Наоборот, усиль охрану красавчика. Мне потребуется все твое искусство, Отшельник. Нужно не просто пустить эти два слуха, а сделать это так умело, чтобы они породили третий. Профессор жив, и церковники это скрывают. А заинтересован в этом тот, кто воспылал к несчастному профессору противоестественной страстью… Понимаешь, о чем я?

Отшельник без всякого выражения смотрел на меня, потом кивнул.

— Это будет нелегко. Слишком неправдоподобно…

— Чем чудовищней ложь, тем охотнее в нее верят, сам же знаешь. И мне нужна привязка по времени и месту. Иначе будет сложно… Скажем, к приему у помчика Овьедо, где он собирается объявить о помолвке своего сына. Да, именно так, — я давно так широко не улыбалась. — В слухах свяжи воедино Серого Ангела, которого ищут за убийство вояга, с помчиком Овьедо, которому выгодно это убийство… И напомни про инквизитора, который… Который заодно с помчиком… Который прикрывается борьбой с опиумом, а на деле преследует корыстные мотивы… Который похитил профессора, чтобы удовлетворить свою порочную страсть… Который удерживает его… Где же он его удерживает?..

Я задумчиво забарабанила пальцами по столу. Отшельник смотрел на меня со странным выражением.

— Да не важно, где именно… А хотя бы у помчика в поместье! И дай намек, что инквизитор будет на приеме. Не один. А до этого охрана пусть открыто таскается за ним. Человек шесть, не меньше.

— Вы же понимаете, — начал осторожно Отшельник, — что это… бред? Вы уверены?..

— А ты еще не понял? — я вгляделась ему в глаза, и он посерел. — Да, я безумна. И это мой безумный бред, который ты… ты сделаешь явью. Реальность вокруг нас не более, чем выдумка, выдумка тех, кто умеет лгать изощренней других. Кстати, на прием приглашен Колокольчик.

— Что? — Отшельник тяжело сглотнул. — Тот самый?..

— Именно. Хрустальный голос княжества. Я достану для тебя пригласительный. Лично от вояга… ах да, пока еще помчика Овьедо… Так что, ты уж постарайся. На приеме будет очень весело, обещаю…

Отшельник потрясенно кивнул и встал. Я проводила его взглядом и против воли потянулась за куклой. Провела пальцами по уродливой трещине на лице, закусила губу. Игрушка была дорогой и очень красивой. "Такая же красивая, как ты…" Вспомнив его слова, я горько усмехнулась. Представляю, какой у меня тогда был вид. Но как же была приятна эта ложь… Я зажмурилась, прижимая к себе куклу. Меня неумолимо затягивало в детство, так хотелось все бросить и… После памятного пятого дня рождения бабка больше не дарила мне кукол. Мне вообще больше ничего не дарили. Мое детство закончилось, даже не начавшись… Так что глупо даже пытаться… Ту куклу я разбила, а теперь и эта… Почему все вокруг меня ломается?.. Я встряхнула головой и открыла глаза. На кукле обязательно должна быть метка мастера, который ее изготовил. Я отогнула подол шелкового платья и нащупала на нижней кружевной юбке вышивку. "М. Норберт" От удивления я даже присвистнула. Однако! Откуда у Кысея деньги на куклу самого мастера? Надо будет послать Антона в лавку разузнать…

Отложив куклу в сторону, я развязала сверток и принялась за бумаги.

Антон и Пиона сидели напротив меня. Девушка нервно ерзала, а мальчишка смотрел на меня с тревогой, слишком хорошо зная мои привычки. Я повертела в руках копию завещания и торжественно объявила им:

— Вам придется пожениться. Как можно быстрей. Придется ускорить подготовку…

— Что? — прошептала Пиона.

— Что еще за глупость? — вскочил на ноги Антон.

— Сядь обратно! — стукнула я ладонью по столу. — Я не спрашиваю вас, а ставлю в известность. Вы поженитесь, и точка.

— Но, госпожа, я люблю Мартена!..

Антон молчал, упрямо задрав подбородок и до боли напомнив мне Мари.

— Условия завещания таковы, что ты, Пиона, получишь наследство, очень большое наследство, между прочим, только в том случае, если выйдешь замуж за знатного и богатого. Твой Мартен, увы, ни тот, ни другой. А я не собираюсь упускать такой куш.

— Я не женюсь на ней, — раздельно выговорил Антон и уставился мне в глаза. — Ты можешь заставить ее, но не меня.

— Вот как?.. — задумчиво протянула я. — Как знаешь. Но даже половина наследства лучше, чем его отсутствие, верно? Эх, придется договариваться с Улицким…

Пиона мгновенно побледнела и задрожала.

— Госпожа, пожалуйста! Умоляю вас, не надо!

— Что не надо, Пиона? Что прикажешь мне делать, если мой братец не хочет жениться…

— Прекрати, Хриз, ты так не поступишь. Ты не настолько жестока…

— Мартену мне сообщить, или ты сама? — обратилась я к всхлипывающей Пионе. — Да прекрати уже сопли развозить. Ничего страшного я от вас не требую. Поженитесь, получишь наследство, отпишешь его мне и разведешься. Подождет твой Мартен, никуда не денется. Вы же так любите друг друга… Испытания только закаляют влюбленных?

Девушка громко всхлипнула и выбежала из комнаты.

— Хриз, мы не твои игрушки, чтобы так с нами поступать.

— На, почитай, — я подвинула ему копию завещания.

Антон к бумаге даже не прикоснулся, лишь укоризненно покачал головой.

— Ты же знаешь, что я… что мне сложно читать.

— Так я тебе расскажу. Завещание составлено очень хитрым образом. Маменька Пионы была очень ушлой дамочкой. И умной. Как только такая дурында у нее получилась? Госпожа Улицкая перевела все состояние в драгоценности и положила их в гарлегский банк, назначив управителя. Пожизненного управителя. Это значит, что завещание не имеет срока давности, понимаешь? Даже если Пиона выйдет замуж через двадцать лет, выполнив условия завещания, она сможет получить наследство.

Антон нахмурился.

— Я не понимаю, какая разница…

— А я тебе объясню. Даже выйдя замуж за Мартена, Пиона не теряет право наследования. Чтобы поживиться за ее счет, господину Улицкому достаточно будет устранить препятствие в виде мужа и выдать ее замуж снова, выполнив условия, понимаешь? Пока Пиона сама не получит наследство, над ней постоянно будет висеть угроза принудительного брака.

— Подожди, Хриз. Можно же что-то придумать? Отказаться от наследства?

— Вот еще, — фыркнула я. — Невозможно отказаться от того, чего не имеешь. Иди, Антон, успокой свою невесту.

— Но Улицкий и его головорезы арестованы. Можно просить господина инквизитора, чтобы он…

— Не смей при мне упоминать этого мерзавца! Совсем скоро он лишится сана, уж я постараюсь…

— Господи, Хриз, тебе не надоело? Зачем ты делаешь только хуже? Ты же не такая…

— Я именно такая, Антон. Даже если Улицкого сошлют на каторгу, на его месте может появиться другой охотник за сокровищами.

— Но ты же можешь что-нибудь придумать! Тебе же всегда нравилось рисковать и обходить закон! Почему в этот раз ты не хочешь? Пожалуйста, я не хочу жениться. Ты хоть понимаешь, что рушишь мир в этом доме? Как ты посмотришь в глаза Мартену? Мне? Пионе?

— Прости, Антон, но сейчас у меня слишком много других забот, чтобы еще здесь ломать голову. Мне правда жаль. Не такой жены я тебе хотела. Но выбирать не приходится…

— Ты меня тоже прости, Хриз, но я не женюсь на Пионе, — твердо сказал Антон, вставая. — Я знаю, что ты не настолько жестока, чтобы отдать ее Улицкому. Ты что-нибудь придумаешь, когда разберешься с остальными делами.

— Антон, не заставляй меня… — начала я, но брат меня перебил.

— Я только жалею, что инквизитор тебе мало всыпал. Глядишь, может хоть немного бы дури поубавилось, — он распахнул дверь, но мои слова догнали его на пороге.

— Ты правда думаешь, что бабка меня мало порола?

Антон обернулся и нахмурился.

— Вояжну? Пороли?

— Еще как, — усмехнулась я, глядя на его удивленное лицо. — И в отличие от инквизитора, она в порке знала толк. Иди, Антон, готовься к свадьбе.

Я открыла ключом нижний ящик стола и вытащила старые рисунки Тени. Нашла среди них нужный, расправила его на поверхности стола и уставилась на изображение. В первый же приступ в этом городе Тень оказалась рядом и нарисовала мое безумие… Неужели я действительно видела в бреду этот котел душ и фигуру без лица, так до дрожи похожие на изображение в камне?.. Приоткрытое Единым или демоном видение будущего? Или прошлого? Должно же это что-то значить? Изображение вызывало неясную тревогу и беспричинный гнев. Я скомкала рисунок в руке и убрала его обратно в ящик. Магистр Солмир выдвинул гипотезу, что материя может сохранять мысль. Иногда мне казалось, что он прав. Камень в Зеленом зале определенно был искусственно созданным, не важно, чудом или колдовством. Не знаю, что он успел накопить, но я должна его уничтожить. Да, именно так, сегодня ночью. Прямо сейчас и отправлюсь. У меня еще осталось немного воровского порошка. Если заложить его в трещину, то святыня рухнет… Интересно, церковники додумались выставить там охрану? Сердце забилось быстрее от предвкушения опасного приключения. Заодно проникну в библиотеку Академии и заберу оттуда книгу профессора Грано. А завтра закажу у контрабандистов опиум, корень вознесения и вытяжку морского колючника. И обязательно загляну к госпоже Розмари, она до сих пор не расплатилась за корсеты для ее девочек. Ну и про мальчиков поболтаем…

Проходя мимо старой церкви, я решила несколько изменить планы. Откинув с головы капюшон и сняв плащ, я запихнула его в сумку и привела волосы в порядок. Отец Георг наверняка еще здесь. Внутри было пусто, последний послушник уже давно видел пятый сон. Я миновала ряды каменных скамей и скромный алтарь, свернула в боковой неф и спустилась вниз. В кабинет я зашла без стука.

— Доброй ночи, святой отец, — поздоровалась я со стариком.

Он вздрогнул, отрываясь от книги, закрыл ее и неохотно предложил сесть. Я отказалась.

— Странно видеть вас здесь, госпожа Хризштайн.

— О, не волнуйтесь, — отмахнулась я легкомысленно. — Я не собираюсь становиться ревностной прихожанкой. Я только хочу знать, когда уже Святой Престол в своем бесконечном могуществе изыщет средства для восстановления сиротского приюта и избавит мой дом от этих вечно вопящих созданий?

Отец Георг поднялся на ноги, тяжело опираясь на палку, и горестно вздохнул.

— Мы делаем все возможное, но здание сгорело полностью. Слишком мало пожертвований, чтобы отстроить его заново.

— И сколько же вам нужно? — поинтересовалась я. — Возможно, я сделаю пожертвование…

Отец Георг помолчал немного, подслеповато вглядываясь в меня. Слабый свет нескольких свечей создавал в кабинете удобный полумрак, не позволяя разглядеть мой наряд. И все же я почувствовала себя неуютно под пристальным взглядом старого пса.

— Мы с радостью примем вашу помощь. Вот только бескорыстную ли?..

Я довольно улыбнулась.

— Конечно, нет.

— Я так и знал… — опять вздохнул старик. — И что же вы хотите взамен, госпожа Хризштайн?

— О, самую малость. Информацию. О том, что случилось с родителями Кысея.

Отец Георг продолжал на меня смотреть, его лицо даже не дрогнуло.

— Мне жаль вас разочаровывать, но… — начал он, и я уже приготовилась услышать отказ. — Но их больше нет. Они погибли, когда Кысею было пять.

— Я знаю эту слезливую историю. О том, как он попал в приют, как вы его утешали, как вернули к жизни. Но меня интересует другое. Их ведь убили у него на глазах? Кто? Убийц нашли?

Священник приблизился ко мне и покачал головой.

— Какой вы все-таки странный человек, госпожа Хризштайн. Почему вы везде ищете плохое? Родители Кысея были обычными людьми. Я дружил с его отцом, который был талантливым ученым, очень достойным и честным человеком. Мне до сих пор больно осознавать, что их жизнь оборвалась по вине… Из-за подлых грабителей, залезших к ним в дом. Я прошу вас, не донимайте Кысея прошлым.

— Грабителей нашли?

— Да. Преступники были казнены. Вы еще хотите что-то узнать?

— Конечно. Например, что искали грабители?

Старик недоуменно нахмурился и пожал плечами.

— Я не знаю. Почему вы решили, что они что-то искали?

— Потому что вор не полезет в дом просто так, тем более, зная, что его обитатели внутри. Обычный воришка предпочтет более легкую и безопасную добычу. А вот грабитель, которому что-то позарез нужно, не испугается запачкать руки кровью. Ведь родители Кысея не были богаты? И благородным происхождением не могли похвастаться? Так что же искать грабителям в доме ученого?

Отец Георг долго молчал, продолжая внимательно смотреть на меня. Мне надоело первой. Кроме того, я торопилась покончить со святыней до рассвета.

— Или вы действительно не знаете, или же не хотите говорить. Всего хорошего. Завтра с Тенью пришлю пожертвование, не волнуйтесь.

Я направилась к двери, но грустный голос старика догнал меня уже на пороге.

— Удивительно, как верно о вас сказал Кысей…

Я замерла, борясь с любопытством. Старый лицемер намеренно замолчал, испытывая мое терпение.

— И что же он сказал? — не выдержала я.

— Что греховность человека определяется его деяниями, а не мотивами. Обычно хорошие люди из лучших побуждений творят зло, часто даже не осознавая этого, а вы же… совсем наоборот. Когда другие бахвалятся, выставляя напоказ добрые поступки, вы их… стесняетесь?.. Мне кажется, или чужая благодарность вас тяготит?

Я вздрогнула и мысленно выругалась. Старик улыбнулся.

— Так и знал. Не волнуйтесь, я не буду благодарить вас за пожертвования. Однако вы не можете запретить мне помолиться за вас.

Я ответила зло:

— Помолитесь лучше за упокой душ родителей Кысея.

Прежде чем выйти, я успела заметить, как старик побледнел. На улице я глубоко вдохнула теплый ночной воздух, накинула капюшон и направилась в сторону Академии.

Глава 12. Инквизитор Тиффано

— … И в бесконечной милости Единого да упокоятся несчастные души… — прошептал я и открыл глаза, вставая с колен. От варварски разрушенной святыни в Зеленом зале остались лишь осколки, на которые я до сих пор не мог смотреть без дрожи. Но самое страшное обнаружилось за ними. Древняя, почти раскрошившаяся от времени каменная кладка. За ней не было старинных фолиантов, сокровищ или могущественных артефактов, а лежали кости. Много костей. Истлевшие скелеты были сложены беспорядочно, на некоторых сохранились обрывки одежды и фрагменты волос. Знал ли Серый Ангел о страшном захоронении, когда взрывал святыню? Его метку до сих пор не могли смыть с алтаря, хотя прошло уже три дня. Да и как возможно искупить те грехи, что творились в этом месте? Я приходил к разрушенной святыне каждый день, чувствуя неизъяснимую потребность молиться за потерянные души и за братьев ордена, отдавших свои жизни… Ксавьер, старший из тройки, Омелий и Петр… По крайней мере, они похоронены с честью, за их могилами будут ухаживать, а за их души молиться. Но кто помолится за этих несчастных, нашедших последний покой в камне? Кто они были и какой смертью умерли? Не их ли видела Лидия тогда?..

— Кысей, ты тут? — голос Эмиля оторвал меня от раздумий.

— Тебе нельзя здесь быть, — поспешил я к другу, выпроваживая его из зала. — Пойдем отсюда.

— Пойдем, — согласно кивнул он. — Тебя искал ректор. Очень нервничал. Слушай, а кто они такие? Почему идут за нами?

Эмиль покосился на шестерых типов, следовавших за нами попятам.

— Не обращай внимания, — поморщился я.

Долговязого среди них не было. Мои попытки избавиться от них привели к тому, что мне пригрозили обнародованием истинных причин пожара в доме профессора Камилли. Скрепя сердцем, пришлось терпеть их навязчивое присутствие. Громилы не отходили от меня ни на шаг, даже здесь постоянно болтаясь поблизости.

— Ты знаешь, что про тебя начали болтать в Академии? — осторожно начал Эмиль. — Ты не подумай, я в эти слухи не верю, слишком хорошо тебя знаю… Но ректор, кажется, принял все всерьез и…

Друг беспомощно запнулся и замолчал.

— Знаю. Не обращай внимания, — спокойно сказал я. — Поболтают и успокоятся…

— Но ведь просто так слухи не появляются, Кысей, — горячо возразил Эмиль. — О тебе намеренно кто-то распускает эти гадости.

— Я даже знаю, кто, — вздохнул я.

— Лидия Хризштайн? Что между вами тогда произошло?

— Я не хочу об этом говорить. Позлословит и угомонится. Как там Софи? Я слишком замотался с делами, чтобы заглянуть к вам и проведать ее.

— Она просто расцвела, — довольно улыбнулся Эмиль.

Сам он тоже сильно изменился, на него было радостно смотреть. В глазах появился задорный блеск, на лице — сытая улыбка.

— Но ты знаешь, Софи вбила себе в голову, что ты влюбился в Лидию. И переживает, что…

— Глупости, — отрезал я, останавливаясь напротив кабинета ректора. — Я обязательно найду время и загляну к вам. Прости, но мне надо идти…

— Кысей, — придержал меня Эмиль за рукав. — Софи не знает тебя так, как я. Но я тоже думаю, что ты… Я видел, как ты смотрел на Лидию. Тебе изменила обычная выдержка, когда она… Не знаю, что между вами произошло, захочешь — сам расскажешь. Но позволь дать тебе совет. Как человек, умудренный эмм… в сердечных делах. Нет ничего страшнее оскорбленной женщины. Даже если я ошибаюсь, лучше тебе уладить все, пока не поздно. Повинись перед ней, даже если она не права.

Я горько усмехнулся и кивнул:

— Да я бы согласился у нее в ногах валяться, лишь бы больше никогда ее не видеть…

— Вы же понимаете, господин Тиффано, что при сложившихся обстоятельствах я совершенно никак не могу… — ректор Ханаха нервно расхаживал из угла в угол, избегая лишний раз на меня смотреть.

— При каких именно обстоятельствах? — уточнил я.

Ректор в отчаянии всплеснул руками.

— Тех самых! Вы поймите меня правильно, я абсолютно не верю в эти глупые домыслы, что вы могли… Нет, ну конечно, вы могли захаживать в заведение госпожи Розмари, все мы живые люди, я понимаю! Но чтобы с мальчиками, совершеннейший абсурд?.. — легкий вопросительный оттенок последней фразы прозвучал оскорбительно.

— То есть вы, господин Ханаха, считаете в норме вещей захаживать в рассадник порока госпожи Розмари? — угрожающе начал я. Ректор побледнел и схватился за голову.

— Ну что вы, что вы!.. Я не верю в эти совершенно глупейшие нелепости о вас, но другие же говорят… — он замялся и дернул себя за волосы. — Это ужаснейший кошмар! В середине учебного года остаться сразу без двух профессоров. Но вы проведете сегодня открытую лекцию по основам богословия? На нее уже столько желающих, что я никак не могу ее отменить…

— Проведу, — спокойно ответил я, вставая. — Это все?

Он дернул на себе воротник рубашки и без сил рухнул в кресло, картинно возведя очи к небу. Меня раздражало его поведение, в глазах мельтешило от суетливых движений.

— Вы поймите меня правильно, — он опять завел свою песню и доверительно перегнулся ко мне через стол. — Единым клянусь, никому не скажу, но мне надо знать, понимаете? Ведь если профессор Камилли жив и в скором времени вернется, то надо планировать расписание…

— Что? — я уставился на ректора в изумлении, гадая, не тронулся ли он умом. — Вы о чем? Профессор покончил с собой, его тело давно кремировали и…

— Да, но ведь говорят, что тело-то было не его! Или врут? — этот живой комок нервов опять вскочил с кресла и заметался по комнате. — Нет, вы поймите меня правильно…

— Сядьте на место! — не выдержал я. — И хватит причитать. Что еще за новые слухи?

— Совершеннейший абсурд! — ректор дернул себя за волосы и с ужасом уставился на рыжий комок, оставшийся в руках. — О Боже, я полысею от этих потрясений!

— Вы можете объяснить, с чего вы решили, что профессор Камилли жив? — я призвал на помощь всю выдержку.

— Говорят, что сожгли не его тело, и что профессор жив. Говорят, что вы знаете, где он, — пробормотал ректор потерянно. — Что вы сами… Сами его прячете… И в сговоре с помчиком Овьедо…

Я вышел из кабинета ректора в полной задумчивости. Слухи о моем пристрастии к мальчикам определенно распускала Лидия. Мотивы ее понятны, она в ярости и злится, пытаясь ударить побольнее… Но зачем ей это нелепое вранье о том, что профессор жив? Чего она добивается? Или же это не она? Фарид и Алекс до сих пор разгуливают на свободе, несмотря на предпринятые шаги. Когда я узнал о смерти вояга Наварро, было уже слишком поздно. Решение свалить вину на беглого Фарида принял отец Валуа, позднее убеждая меня, что он сделал это для защиты интересов Святого Престола. В свете конфликта с воягом Наварро все действительно выглядело так, как будто церковь могла быть заинтересована в его устранении. Но обвинить Фарида еще и в том, что он — Серый Ангел, виновный в смерти кардинала, было совершеннейшим абсурдом. Тьфу ты, привязалось же от ректора!

Я до сих пор ломал голову над тем, как Серый Ангел узнал о Зеленом зале. Даже допуская, что у него имелись осведомители среди стражников, все равно было непонятно, как он мог среагировать так быстро. Утром стало известно об убийстве вояга, а днем уже по всему городу висели портреты Фарида. За остаток дня ему надо было не только разузнать, что произошло, но и подготовиться. Почему Серый Ангел выбрал целью именно святыню? Если бы я только уговорил отца Валуа выставить охрану возле Зеленого зала, то возможно… Но единственной препоной на пути злодея стал ночной смотритель, который банально проспал его появление.

Я остановился напротив массивных дверей лекционного зала и глубоко вздохнул, изгоняя тревожные мысли. Меня ждут студиозусы, и я должен дать им то важнейшее, что может дать богослов — понимание природы веры и Господа Единого. А все остальное может подождать.

К моему удивлению, аудитория была переполнена. Были заняты даже ступеньки в боковых проходах. Похоже, ректор Ханаха решил объединить несколько курсов, чтобы закрыть дыры в расписании. При моем появлении все разговоры смолкли. Необычная для этого времени года жара чувствовалась даже здесь, заставив меня пожалеть о надетой мантии. Я прошел за кафедру и кивнул бледному ассистенту, потом перевел взгляд на слушателей, намереваясь начать, но слова застряли в горле. В переднем ряду сидела Лидия. Ее нелепое ярко-розовое платье настолько выделялось среди прочих темных одежд студиозусов, что не заметить ее было невозможно при всем желании. Я вцепился в кафедру, пытаясь успокоиться.

— Почему в зале посторонние? — процедил я, обращаясь к ассистенту.

Бедняга пожал плечами:

— Открытая лекция же… Откуда мне знать?..

Демон, я и забыл! Лидия довольно улыбнулась и откинула с обнаженных плеч завитые локоны. Я нахмурился, внезапно сообразив, что эта ненормальная вырядилась, словно кукла. Длинные завитые локоны, лента в волосах, шелковое розовое платье и… Вдруг нестерпимо стало любопытно, какого цвета у нее башмаки. На Лилит они были золотые.

В зале стали перешептываться, и я сообразил, что молчал слишком долго, уставившись на непозволительно глубокий вырез ее платья.

— Госпожа Хризштайн, — откашлявшись, сказал я. — Вы находитесь в храме знаний. Проявите уважение и не позорьте его неподобающим видом.

— А что не так с моим видом?

— Прикройтесь.

Лидия лишь пожала плечами и неожиданно послушно набросила на себя меховую накидку. Я начал лекцию, решив игнорировать ее присутствие.

— …Что есть вера в Единого? Известный богослов Изра из Мирстены отвечал так: "Вера есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом". Невозможно представить наш мир без веры. Мы просыпаемся с верой, что солнце взойдет на востоке, а сядет на западе. Но есть гипотеза, приписываемая Акватосу Квирскому, что Единый создал пространство и время с заведенным порядком в начале Великого Акта творения. Что есть вера в контексте этой гипотезы? Будет ли солнце по-прежнему вставать на востоке, если мы перестанем в это верить? Положим, да. Что тогда? Тогда мир продолжит жить дальше, словно гигантский заведенный механизм, а значит, исчезнет необходимость в самом Боге. Если Единый всего лишь завел механизм и больше ни во что не вмешивается, то чего можно добиться молитвой?

Недоуменный ропот пронесся по залу, ибо мои утверждения были опасно схожи с ересью. Я улыбнулся и продолжил:

— Но так ли это на самом деле? В трудах нашего современника, магистра Солмира высказывается следующая гипотеза. Единый сотворил разум и даровал ему бесконечную волю творения, называемую верой. Пространство и время существуют благодаря безграничному торжеству человеческого духа. И до тех пор, пока мы с вами будем верить в заведенный миропорядок, он будет существовать. Так ли это? Известный оппонент магистра Солмира и его ученик, профессор Котовский утверждает, что пространство и время — это абсолютные и реальные величины. Они существуют независимо от человеческого сознания и исключительно по воле божьей. Что же утверждают каноны Святого Престола?

Аудитория молчала, пожирая меня глазами. Даже Лидия сидела непривычно задумчивая, склонив голову набок.

— Вера есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом. Мы с этого начали, помните? Наша вера в Единого позволяет нам получить безграничную волю творения, созидая реальность вокруг нас. Но почему же мы не можем по мановению руки создать яблоко, например? Может потому, что наша вера слишком слаба? В канонах Святого Престола нет определения веры. Вместо этого имеется лишь следующее: "… и только постигнув веру, человек может спасти дух…" Каждый верующий постигает веру, приближаясь к бесконечному могуществу Единого, чтобы однажды… Однажды вновь вернуться к Источнику божьей благодати…

В звенящей тишине зала короткий смешок Лидии прозвучал удивительно неуместно. Я поморщился, вышел из-за кафедры и спустился в зал, остановившись напротив нее.

— Но человек слишком слаб, он часто ошибается, принимая за веру в Единого нечто иное. Безумец, преступивший черту и отдавший свою душу демону, тоже верит. Только не в Единого, а в собственные пороки. В его душе нет места Единому, но сила его веры, питаемая злобным безумием, настолько велика, что он тоже изменяет реальность вокруг себя. Это и есть природа колдовства.

Лидия подняла бровь, потому что сейчас я практически дословно цитировал ее слова.

— Такое определение колдовству было дано одной… особой, почти преступившей черту. Но так ли это? Бесконечная мудрость Единого в замысле сотворения нашего разума заключается в том, что каждый из нас сам волен решать это для себя. Именно поэтому необходимо различать, что есть вера в Единого, дарующая спасение, а что есть убежденность в собственном безумии, ведущая в никуда. И бесконечностью пяти основ нам указан путь к спасению. Помните об этом, когда сомнения терзают вас. Безумец тоже верит, но не в Единого, а лишь в собственную правоту. У него нет надежды, а есть план. У него нет любви, а есть похоть и вожделение. У него нет мудрости, а есть хитрость и изворотливость. И когда у него не остается милосердия, он перестает быть человеком, а становится колдуном, отдавшим свою душу во власть демонов…

Я замолчал, не сводя с нее глаз и гадая, смог ли достучаться до ее души. Ибо последние мои слова были для нее и про нее.

— Лекция закончена. Можете задавать вопросы.

Как я и ожидал, Лидия тут же взметнула руку вверх, отчего накидка съехала с плеч. Я неохотно кивнул ей.

— Я бы хотела уточнить, — лукаво произнесла она. — А какая разница между вожделением и любовью?

Стало очень тихо. Все смотрели на меня выжидающе, с нездоровым интересом.

— Не думаю, что вы когда-нибудь это поймете, госпожа Хризштайн, — спокойно ответил я. — Потому что для любви нужно сердце, которого у вас нет. Еще вопросы?

Я проигнорировал ее возмущение, ответил на вопросы остальных студентов, продиктовал список источников по богословию и задал на следующий раз трактат о важности раскаяния на пути к спасению.

Лидия осталась сидеть, даже когда все остальные разошлись. Я подавил малодушное желание сбежать от нее, прекрасно понимая, что она едва ли пришла послушать меня просто так, из академического интереса.

— Что вы хотели, госпожа Хризштайн? — поторопил я ее и кивнул ассистенту, отпуская его.

Она нехотя встала и подошла ко мне. Подол ее платья был слишком длинным, чтобы разглядеть цвет обуви. Господи, да что со мной такое!

— Ваше приглашение на прием к помчику Овьедо по случаю помолвки его сына, — она протянула мне затейливо украшенный конверт.

— Можете передать, что меня не будет, — я даже не подумал взять приглашение.

— Отказы не принимаются, господин инквизитор.

— Не принимайте, — я пожал плечами и направился к выходу.

Лидия удержала меня за рукав мантии и притянула к себе.

— Я думаю, отцу Валуа будет крайне интересно узнать о содержимом дневника профессора, — тихо произнесла она.

— Тогда он узнает и о вашем участии. Знаете, что вам грозит за разрушение святыни?

— А я слышала, — Лидия прильнула ко мне и говорила уже шепотом, — что святыня разрушена Серым Ангелом. А еще ходит столько интересных слухов о вашем…

— Прекратите! — я отшатнулся от нее. — Чего вы добиваетесь? Зачем льете эту грязь? Вам самой не противно? Вырядились, словно кукла!

— Надо же, вы заметили, во что я одета, — ехидно улыбнулась Лидия.

— Когда вы уже поймете, что… Вы отравляете все, к чему прикасаетесь, губите жизни близких вам людей!.. Ладно, вы жестоки ко мне, но к собственному брату! Вы заставили его лгать, покрывая ваше притворство, а теперь хотите женить против его воли…

— А вам откуда это известно? — прищурилась Лидия, а я с досады прикусил язык, понимая, что проговорился. — Понятно. Значит, этот глупый мальчишка отсиживается где-нибудь недалеко… Скажем, у отца Георга, верно?

— Даже Антон сбежал от вас. Если не раскаетесь, то совсем скоро останетесь в полном одиночестве.

— Я и так одна. Вы же упорно не желаете скрасить мое одиночество, — она опять придвинулась ближе, и острый выступающий край кафедры уперся мне в поясницу. Отступать дальше было некуда. — Но я вас непременно получу. Когда вас вышвырнут из церкви за мужеложство, я подберу, я не гордая…

— Не надейтесь. Одних слухов для этого будет недостаточно.

— Я думаю, наверное, мне не стоило тогда так спешить вас спасать. Кто знает, может с дыркой в заднице вы сейчас были бы более сговорчивы?

Я поморщился от ее грубости и тяжело вздохнул.

— Я благодарен вам за вмешательство, однако…

— Однако у меня всегда есть возможность испробовать на вас отвар профессора… — Лидия придвинулась еще ближе и теперь гладила меня по плечу.

— Только посмейте! — я сбросил ее руку. — Если я только узнаю, что вы заказали опиум или корень вознесения, запрещенные церковным законом, видит Единый, я…

— Что вы? — она откровенно издевалась. — Опять отшлепаете меня? Как заманчиво… Кроме того, я давно уже все заказала и даже успела получить.

Я вгляделся в ее глаза и похолодел.

— Вы даже хуже профессора, — прошептал я севшим голосом. — Он хотя бы искренне заблуждался, а вы…

Лидия погладила меня по щеке.

— Как вы испугались, — с нездоровым восхищением произнесла она и прижалась ко мне вплотную. — Вы меня боитесь?

Я действительно страшился, но не ее, а того, что придется сделать… Подавив отчаянное желание сомкнуть руки на ее горле, я схватил ее под локоть и потащил к выходу.

— В таком случае вы арестованы прямо сейчас, за разрушение святыни, вмешательство в дознание, угрозы и нападение на служителя Святого Престола…

— Вы же понимаете, что за дверью шестеро моих людей? — спокойно сказала она. — Вы отсюда можете вообще не выйти. Или же выйти послушным мальчиком пяти лет…

Я вцепился в косяк двери, склонив голову и пытаясь унять бешенство. Если бы она хотела осуществить угрозу, то не стала бы пугать… Ей что-то нужно.

— Вы настолько отвратительны, что…

— Помнится, совсем недавно вы говорили иное.

Я посмотрел в ее безумные глаза, а потом неожиданно для себя сказал:

— Да, вы красивы.

— Правда? — она жадно уставилась на меня.

— Да, правда. Красивы, как та кукла. И такая же пустая внутри. Вы красивы внешне, но уродливы душевно. В вас ничего нет… Совсем ничего…

— Так и знала, что вам понравится, — мои слова ее лишь воодушевили. Лидия прижала меня к двери, обняв за шею.

Господи, почему так? Почему мне так сложно вычеркнуть то утро из памяти? Как она смогла пробраться даже в мои сны? Я ужасался этому чудовищу в женском обличье и в то же время отчаянно желал обнять, чтобы вновь почувствовать биение ее сердца… Надеясь на… На что можно надеяться и как можно ее оправдать?..

Лидия вдруг расхохоталась и отстранилась от меня.

— А знаете, теперь я понимаю, зачем церковники носят эти дурацкие мантии! Под мантией не видно их порочного возбуждения…

Я опустил глаза, чувствуя, как горят щеки от стыда.

— Ладно, не волнуйтесь, господин инквизитор, — Лидия похлопала меня по плечу. — Я не стану потчевать вас отваром, обещаю. Знаете, почему? Вы красивы и хорошо сложены, но если бы мне было нужно только тело, то… Я бы и красивей нашла в заведении госпожи Розмари. И заметьте, они бы не упрямились и выполнили бы любую мою прихоть, в отличие от вас.

Я стиснул кулаки, мечтая ее придушить.

— Да и если подумать, много ли от вас будет толку в постели? Неопытный щенок. Поэтому забавляться вашими чувствами гораздо интересней. И да, не вздумайте отказаться от приглашения. Иначе мне придется прибегнуть к отвару…

Лидия отодвинула меня в сторону и направилась к выходу, но мой вопрос заставил ее остановиться.

— Зачем вы донимали отца Георга расспросами о моих родителях? Что еще вы задумали?

— Хотела прояснить некоторые сомнения.

— Могли спросить у меня, а не мучить старика.

— Вот как?.. — задумчиво протянула Лидия. — Тогда ответьте мне, почему вы до сих пор не поинтересовались, из-за чего на самом деле убили ваших родителей?

— Что за очередной бред в вашей пустой голове?

Она опять приблизилась ко мне и вгляделась в глаза.

— Боже, ну вы и тупица!.. Ладно, ребенком вы могли не понимать, но сейчас-то должны были задуматься!

— Я понял. Это ваши очередные игры с моими чувствами? Хорошо, извольте. Я расскажу, наслаждайтесь. Когда мне было пять лет, моих родителей убили. К нам в дом залезли грабители, я успел спрятаться на чердаке. Я сидел там и слышал, как они умерли. Сначала мама, потом отец… А я не смог ничего сделать! Просто сидел и дрожал от страха… Знаете, как страшно сидеть в пустом доме, глядя на мертвые тела родителей? В полном одиночестве… Я просидел так около суток, пока меня не нашли. Я перестал разговаривать… И если бы не отец Георг, то…

Дальше я не смог говорить, горло перехватило. Словно наяву, опять почудился запах крови, сладковатая вонь смерти и разложения. В приюте мне еще долго потом снились мертвые лица родителей, заставляя просыпаться в слезах и прятать рыдания в кулак. Я думал, что избавился от детского ужаса, но накатила внезапная слабость в ногах. Я почел за благо сесть на ступеньку, до боли сцепив руки на коленях и опустив голову. Желудок скрутило от подкатившей к горлу тошноты. Больше всего на свете в эту минуту я хотел, чтобы Лидия исчезла. Но она не ушла. Она больно ткнула меня пальцем в плечо, заставив поднять голову.

— Держите, — Лидия протянула мне свой платок.

— Уйдите уже наконец, — я отвел ее руку. — Я не собираюсь плакать.

— Вас тошнит. Платок отобьет запах.

— Откуда вы?.. — я воззрился на нее с ужасом. Она действительно читает мои мысли?

Лидия вложила платок мне в руку и раздраженно повела плечами.

— Знаете, я пожалуй точно не буду поить вас отваром. А зачем? Если вы до сих пор ведете себя, как ребенок. Да включите уже голову! — она опять больно ткнула меня пальцем в лоб, заставив поднять на нее взгляд.

Странным образом, но мое горе куда-то испарилось, заставив кровь закипеть от злости. Я перехватил ее руку и медленно поднялся на ноги.

— Ладно, тогда пятилетним, вы не задумывались, но теперь-то!.. Неужели вы не видите?

— Что я должен видеть, кроме вашего поразительного равнодушия к чужой боли? Кроме желания потоптаться на моем горе?

— Ах, простите, мне надо было вас пожалеть? Вы меня раздражаете! Да вспомните же. Вы не сами спрятались на чердаке. Вас разбудил отец и велел туда идти.

— Что? — я ошеломленно застыл. — Откуда вы знаете?

— Я видела. В разуме Луки. Он собирал чужие страхи и обращал их против жертвы. Последние воспоминания точно были вашими. А теперь задумайтесь. Ваш отец слышит, что к вам в дом лезут грабители. Что он делает? Будит сына и велит спрятаться? Было столько времени? А почему же тогда не попытаться бежать? Позвать на помощь? А дальше помните? Ничего странного? Вы же слышали звуки схватки? Звон клинков? Да где вы видели, чтобы грабители ходили с клинками? Кинжал или стилет, то, что удобно спрятать в голенище сапога. Господи, да вы хоть пробовали с длинным клинком попрыгать по крышам или взобраться по стене? Это были не грабители, а убийцы.

Лидия замолчала, а я прикрыл глаза, пытаясь собраться мыслями. Это ведь невозможно. Как ей удалось увидеть что-то в чужом разуме? Но если так… Что тогда так напугало Луку, когда он заглянул в ее страхи? Неожиданная догадка заставила меня содрогнуться.

— Когда вы говорили о кошмарных опытах колдуна, там, в доме Эмиля, вы ведь просто выдумали подробности? Для пущего драматизма?

Что-то дрогнуло в глубине ее светлых глаз, она прищурилась и медленно кивнула.

— Конечно, выдумала.

Я был уверен, что она приврала именно тогда, чтобы напугать Софи. Но теперь моя убежденность превратилась в жуткую уверенность в обратном. Лидия лгала сейчас.

— Мне действительно интересно, почему их убили, — как ни в чем ни бывало, продолжила она. — Отец Георг сказал, что ваш отец был ученым. Чем он занимался, что за ним послали наемных убийц?

— Прекратите. Это лишь ваши досужие домыслы. Грабителей поймали и повесили. Хватит.

— Неужели вам не интересно?

— Нет, — отрезал я, подхватывая ее под руку и таща к дверям. — Это мое прошлое. И оно останется таким. Я простил убийц и не собираюсь…

— Простили? — она искренне удивилась. — Да как можно? Я бы ни за что…

— В этом и состоит разница между нами, госпожа Хризштайн.

— И то правда. Разница в том, что я обязательно докопаюсь до истины. Обожаю загадки…

— Не смейте больше приставать к отцу Георгу. Иначе…

— Прием у помчика. В воскресенье. К шести вечера. Не забудьте. И кстати, когда будете у отца Георга, сделайте милость, передайте Антону, чтобы вернулся домой. Иначе я выставлю на улицу всех этих сопливых сирот. Думаю, вы этого тоже не хотите?..

Лидия насмешливо потрепала меня по щеке. Один из бандитов, что дежурил возле окна, удивленно хмыкнул. Но потом его брови изумленно поползли вверх, а рот широко раскрылся, когда я, наплевав на приличия, остановил Лидию и приподнял подол ее платья. На ней были мягкие туфли, расшитые золотом.

— Как вы осмелели, господин инквизитор… Может, желаете увидеть цвет нижнего белья?..

Я молча развернулся и ушел, а мне вслед летел порочный смех безумицы.

По дороге домой я обнаружил у себя в кармане клятое приглашение, вытащил его, скомкал и выбросил в канаву. Можно было догадаться, зачем Лидия постоянно пыталась облапать меня. И все же я не понимал ее мотивов. Шестерка головорезов следовала за мной неотступно. Зачем Лидия продолжает тратить деньги на мою охрану? Тем более, в таком численном преимуществе. После убийства вояга были предъявлены обвинения купцам и сторожу, которые сидели под замком и не могли представлять угрозы. Конечно, на свободе оставались их подельники, но без вояга они вряд ли решатся на кардинальные меры. Еще угроза могла исходить от Фарид или Алекс. Кого из них она опасается? Алексу до меня точно нет дела, он меня даже не знает, а вот Фарид… Я споткнулся на пустом месте и застыл от озарившей меня догадки. Если допустить, что Лидия не просто так распускает слухи, то… Я простоял посреди мостовой довольно долго. Меня огибали недовольные прохожие, спешившие по своим делам, а шестерка бандитов терпеливо ждала поодаль.

Привратник приветливо кивнул мне и протянул ключи.

— Добрый день, господин Тиффано. Рыжий у меня, я его покормил и выгулял.

— Спасибо. Ума не приложу, что с ним делать, мне так неловко каждый раз вас обременять…

— Дык пустяки. Мне ж в радость. А эти обормоты опять будут тут тыняться?

— Увы, — вздохнул я, а потом неожиданно сообразил, как проверить свою догадку. — Господин Луцкий, мне потребуется ваша помощь. Мне нужно проскользнуть мимо них. По личному делу. Вы мне поможете?

— Дык как не помочь. А надо что?

Хитрые уловки Лидии оказались чрезвычайно полезными и для меня. Я спокойно прошел мимо бандитов, которые в мою сторону даже глазом не повели. Завернув за угол, я поспешно стянул с себя парик и яркий жилет, которые принес мне привратник, а после поспешил к отцу Георгу. Через полчаса господин Луцкий сообщит незадачливым охранникам, что я уехал по делам и буду поздно. Если я прав, то Лидия узнает о моем исчезновении довольно быстро.

Умиротворение старой церкви, мудрые слова проповеди отца Георга и теплый запах благовоний заставили меня ненадолго забыть тревоги и сомнения. Когда прихожане разошлись, наставник подошел ко мне.

— Рад тебя видеть, мальчик мой, — старик сотворил в воздухе святой символ, благословляя меня. — Пошли, я напою тебя чаем с вареньем. Ребенком ты обожал сладости…

От детских воспоминаний потеплело на душе. Я опустился перед ним на колени и склонил голову.

— Простите меня, святой отец…

— Господи, Кысей! — испугался он. — Что случилось?

— Я вдруг понял, что за все это время так и не сказал, как сильно вам благодарен. За все, что вы для меня сделали. Вы заменили мне родителей. Спасибо вам.

Отец Георг неловко похлопал меня по плечу и сказал:

— Встань, пожалуйста. А то заработаешь на холодном полу радикулит на старости лет, как я… И пошли все-таки выпьем чаю, и ты расскажешь, что тебя так тревожит.

— Лидия не успокоится. А я не хочу, чтобы она лезла в мое прошлое. Я смог забыть и не хочу больше его вспоминать.

Отец Георг задумчиво посмотрел на меня, а потом сказал:

— Кысей, ты был тогда ребенком. Ты ничего не мог сделать, но до сих пор винишь себя. Ты смог простить убийц, но не себя.

— Я мог побежать за помощью! — стукнул я ладонью по подлокотнику кресла и вскочил на ноги. — А вместо этого сидел и трясся от страха…

— Ты был ребенком, — мягко повторил отец Георг. — Единственное, что ты мог сделать, это выжить.

— Лидия вбила себе в голову, что это были не грабители, а наемные убийцы. И она не успокоится, пока не докопается до истины.

— Может, это и к лучшему? — пробормотал церковник, прихлебывая горячий чай.

— Я не понимаю… — осекся я, удивленно глядя на старика. — Ведь грабителей поймали на следующий день, когда они пытались сбыть столовое серебро? Поймали, судили и повесили?

— Именно так, — кивнул старик. — Но я вижу, что теперь ты сомневаешься. А раз так…

— Я слышал звон клинков. Родителей… — у меня дрогнул голос, — их зарубили. Не зарезали, а зарубили мечом. И это странно, потому что… Нет, я не хочу знать. Даже если убийца до сих пор жив и ушел от людского суда, то от божьего ему не уйти. Пусть живет с моим прощением…

— Это неправильно, Кысей, — с горечью сказал отец Георг. — Так ты никогда не избавишься от теней прошлого. Мне не нравится госпожа Хризштайн, но может хоть эта женщина заставит тебя взглянуть страху в глаза…

При мысли о Лидии больно сжалось сердце.

— Я сильно виноват перед ней.

— Чем же? Разве ты сделал что-то дурное? Твое желание к ней пусть порочно, но естественно…

— Но ее страсть ко мне — нет! Лидия одержима мною, и я только сегодня понял, насколько сильно. Она вырядилась, как кукла, которую я ей подарил. Точь-в-точь, понимаете? Даже цвет башмаков… Ей становится все хуже, а я невольно усугубляю ее состояние вместо того, чтобы помочь…

Отец Георг положил руку мне на плечо и заставил сесть в кресло.

— Успокойся, Кысей. Тут ты едва ли можешь что-то изменить.

— Могу. Я могу исчезнуть из ее жизни, и тогда…

— И тогда она найдет себе новый повод сойти с ума, — грустно улыбнулся отец Георг. — Иногда я завидую безумцам…

— Почему?

— Потому что они не ведают сомнений…

Я помолчал немного, с тоской глядя на недопитый и давно остывший чай.

— Отец Георг, как думаете, Лидии может помочь духовник?

— Чем же он может помочь? — удивился старик. — Ты прости, но не думаю, что у нее остались добродетели, которые нужно блюсти…

— Я не об этом. В некоторых источниках я встречал это понятие в другом смысле. Было даже описание…

Церковник вдруг побледнел.

— Даже не думай. Практика духовничества давно утеряна.

— Почему утеряна, если есть описание? Я помню, у Изры из Мирстены есть целый трактат, посвященный…

— Не смей!!! — взъярился старик. Я смотрел на него с изумлением. Сколько я себя помнил, отец Георг ни разу не повышал голос. Даже гневные баталии с коллегией столичной Академии, когда мне отказали в приеме, он вел так тихо, что до меня долетали лишь отдельные фразы.

— Прости, Кысей, — уже тихо сказал он. — Не смей, слышишь? Выкинь эту глупость из головы. Это очень опасно. Ты собираешься вслепую рисковать ради кого? Ради женщины, которая не стоит даже твоего мизинца? Даже не вздумай. Я запрещаю!

— Я обещал, — упрямо сказал я. — Обещал Единому, что сделаю все, чтобы спасти ее душу.

— Ответь честно, Кысей. Ты в нее влюблен?

Да почему же все так упорно пытаются навязать мне эту глупость? Я не успел ответить, потому что дверь в кабинет с грохотом распахнулась. В комнату ворвалась разъяренная Лидия. В ее руке сверкнул нож. Она в два шага очутилась возле меня. Я моргнуть не успел, как лезвие оцарапало мне подбородок. Холодные злые глаза оказались напротив моих.

— Еще раз посмеете выкинуть такой фокус, — прошипела она, и ее колено больно уперлось мне в пах. — И я сама вас прибью.

— Что вы творите? — возмутился отец Георг, вставая с места. — Уберите нож.

— Ваш выкормыш сбежал от охраны, — ее голос дрожал от бешенства. — Сдохнуть решил?

— Кысей? — удивленно пробормотал старик. — О чем она? Какая охрана?

Я взглянул ей в глаза и спросил насмешливо:

— Вы чего-то испугались, госпожа Хризштайн?

Она отпрянула от меня, оскалившись в кривой ухмылке. А потом вдруг развернулась в сторону отца Георга и метнула в него нож прежде, чем я успел испугаться. Лезвие вошло в спинку кресла точно возле его виска. У меня потемнело в глазах от гнева.

— В следующий раз я попаду в горло! — рявкнула она и зашлась в кашле от сорванного голоса.

Я двинулся к ней с единственным намерением придушить дрянь. Но мне дорогу преградил долговязый громила, а еще двое втащили в комнату упирающегося Антона.

— Я спалю здесь всех, — прохрипела Лидия. — Обещаю. Подумайте хорошо, когда в следующий раз решите геройствовать. Пошли отсюда!

Она схватила Антона за ухо и потащила его к выходу.

— Хриз, прекрати! Отпусти, да больно же!

Дверь за ней хлопнула так, что зазвенела посуда на столе. Долговязый остался. Он фамильярно подмигнул мне и спросил:

— Ну что, допрыгались, ваша святость? Теперь мне с вами даже ночевать придется…

— Вон отсюда. Пошел вон!

— Я за дверью вас подожду, — развязно ухмыльнулся он и сплюнул на пол. — И что она в вас только нашла?.. Тоже мне, красавец писяный…

Когда за ним закрылась дверь, я разжал кулаки, унимая гнев.

— Простите, святой отец, простите, что из-за меня вам пришлось…

— Кысей, о чем она говорила? Какая охрана? Тебе грозит опасность?

Я провел ладонью по подбородку, вытирая кровь. У Лидии дрогнула рука. Она сильно разозлилась, как я и ожидал, но видеть в ее глазах страх было так странно. Она действительно испугалась… За меня? Или за свои планы?

— Не волнуйтесь, отец Георг, — сказал я. — Со мной ничего не случится. Теперь я знаю, что задумала госпожа Хризштайн, и намерен внести свои коррективы в ее план…

Спустя пару дней грязные слухи обо мне уже гуляли по всему городу, достигнув даже ушей отца Георга. Мне было нестерпимо стыдно перед наставником, когда я уговаривал его не ходить к Лидии выяснять отношения. Еще мне пришлось долго убеждать взбешенного отца Валуа прислушаться к моим доводам, а потом до хрипоты спорить с капитаном Лунтико. Единственное, о чем я пожалел, это выкинутое приглашение на прием. Но и это решилось, когда я обратился к Эмилю. Он с радостью согласился мне помочь, тем более, что его опыт оказался очень кстати.

Я облегченно выдохнул, когда Эмиль появился в зале, ведя под руку Софи. Ее румяное счастливое лицо так резко выделялось на фоне остальных хмурых гостей, что я невольно улыбнулся. Объявленный траур по убитому воягу ничуть не смутил хозяина торжества, который собирался объявить о помолвке своего сына с дочерью богатого коннозаводчика. Шестерка головорезов осталась за оградой роскошного поместья, куда их не пустили охранники. Удачно получилось, что Эмиль возглавлял раньше охрану столичного воеводы и смог убедить здешнего капитана прислушаться к его доводам.

Я приветственно кивнул Софи и отвел Эмиля в сторону. На душе было тревожно, хотя и казалось, что я все предусмотрел.

— Все нормально?

— Да, — кивнул Эмиль. — Не волнуйся, об охране я позаботился. Все прошло, как по нотам. Ловушка захлопнулась.

— Мне все равно неспокойно. Ты не знаешь Лидию. Если она заподозрит неладное, то может что-нибудь выкинуть.

— По-моему, ты преувеличиваешь, Кысей. Да и что она может сделать?

— Проследи, пожалуйста, за охраной, чтобы они не пропустили ее людей в поместье. И почему ее до сих пор нет?

Я наблюдал, как Софи окружили любопытствующие дамы, и радовался, что с ними она держится свободно и уверенно. От прежней скованности движений почти не осталось следа, ее неуклюжесть проявлялась лишь в приветственных реверансах. Несмотря на потерю титула, Эмиль продолжал оставаться кровным родственником князя, к тому же богатым, поэтому знатные особы города торопились свести с ним и его женой знакомство.

— Я не смог уговорить Софи остаться дома. Она вбила себе в голову, что должна что-то доказать Лидии. Даже намеренно надела кулон. Бесполезно, знаешь же, какой она может быть упрямой…

— Вот только не вздумай ее подпускать к Лидии.

Эмиль безнадежно махнул рукой и кивнул мне на высокого юношу с кислым выражением лица, под руку с нескладной тощей девчонкой. Его спутница выглядела испуганным ребенком, а сам он был мрачнее тучи.

— Интересно, состоится ли помолвка? Помчик уже успел заказать у Софи браслет в подарок для будущей невестки. Но Юджин Овьедо выглядит не очень счастливым, как для виновника торжества.

— Я слышал от Тени, что это Лидия взялась разлучить несчастных влюбленных. Кажется, у нее получилось. Демон! Именно поэтому я беспокоюсь. У нее всегда получается задуманное.

— Да прекрати, Кысей. Успокойся и наслаждайся праздником. Это у нас все получилось, а не у нее. Что еще может произойти? А вот кстати и твоя Лидия.

— Она не моя, — привычно огрызнулся я и обернулся.

При ее появлении среди гостей пронесся легкий шепоток. Лидия, как обычно, была в своем репертуаре. Сердце защемило от того, как она вырядилась.

— Да уж, точно, не твоя, — съязвил Эмиль, похлопав меня по плечу.

— Ты посмотри на ее платье, — процедил я. — Она совсем умом тронулась?

— А мне нравится, — легкомысленно ответил Эмиль. — Пусть и несколько… эмм… открыто.

— Она же выставляет себя на посмешище! Такое декольте и… Ты только взгляни на юбку. Это же одно название, она ничего не скрывает!..

При каждом шаге верхняя юбка разлеталась высокими разрезами, что были прикрыты лишь неприлично тонким алым кружевом нижних юбок. Я скрипнул зубами, заметив на Лидии еще и корсет.

— Ты бурчишь, словно похотливый старый пастырь, углядевший свою юную прихожанку в объятиях молочника, — рассмеялся Эмиль.

— Твои шутки неуместны.

Лидия заметила меня, довольно улыбнулась, откинула с плеч локоны и уверенно направилась в мою сторону. Но до меня она не дошла. Хозяйским жестом помчик Овьедо подхватил ее под руку и увлек за собой. Эмиль заглянул мне в лицо и осторожно тронул за плечо.

— Кысей, ты как? Мне кажется, ты слишком близко к сердцу принимаешь…

— Оставь меня. Эта идиотка совсем не понимает, что окончательно губит свою репутацию! Пусти!

— Остынь! — Эмиль придержал меня за локоть. — Это классика. Обычные женские штучки. Она играет твоими чувствами, провоцируя ревность. Уж поверь, я хорошо знаю…

Помчик склонился к ее руке, непозволительно долго задержавшись в поцелуе, а потом привлек Лидию к себе за талию и что-то зашептал на ухо. Она и не подумала от него отстраниться, хотя на них глазели почти все гости. Я вырвался от Эмиля и решительно направился к сладкой парочке.

— Прошу прощения, ваша милость, — процедил я, перехватывая его и разворачивая к себе. — Но мне надо с вами поговорить. Срочно.

Лидия томно мне улыбнулась, но я проигнорировал ее. Помчик недовольно засопел и побагровел.

— Да как вы смеете! — он вырвался из моего захвата. — Да я вас!..

Я оттащил его в сторону, прижав к стене и нависнув над ним.

— Осмелюсь вам напомнить, помчик, что вы интересовались возможностью церковного брака с новоявленной вдовой вояга. В свете этого, ваше тесное… общение с госпожой Хризштайн выглядит…

— Это мое дело! — холодно отмел помчик. — Кто вы такой, чтобы диктовать мне, как себя вести!..

У меня лопнуло терпение.

— Еще раз увижу вас рядом с ней, и можете забыть о своих матримониальных планах!

— У меня поддержка отца Валуа. Молокосос! Где охрана?!?

— Даже отец Валуа не даст разрешение на брак, если по городу поползут неприятные слухи о вас и… обо мне, — я постарался ухмыльнуться как можно гнуснее. Мои усилия были вознаграждены — помчик побледнел.

— В-в-вы о чем?

Я склонился к нему совсем близко и прошептал на ухо:

— Вы же знаете, что обо мне говорят? Хотите, чтобы завтра о вас заговорили как о моем новом увлечении? Потом будет очень сложно заткнуть рты…

Помчик вжался в стену, на его лбу заблестели крупные капли пота.

— На нас сейчас смотрят ваши гости, — я пересилил отвращение и потрепал его по щеке. — Мне продолжить? Держитесь от нее подальше…

— Уберите от него руки! Что вы себе позволяете, господин инквизитор? — Лидия вклинилась между нами.

— Я надеюсь, ваша милость, что мы друг друга поняли, — сказал я, не отрывая от него взгляда.

Вельможа тяжело сглотнул и кивнул.

— Что от вас хотел этот грубиян? — Лидия обернулась к помчику, но он от нее отшатнулся, как от чумы.

— Я… Мне надо заняться гостями, прошу прощения… — и тучного помчика словно ветром сдуло.

— Но… подождите… — она в растерянности посмотрела на меня. — Что вы ему сказали? Что?

На ее шее алели крупные рубины в подаренном ожерелье, подчеркивая нежную белизну кожи. Я отвел взгляд от предательски выглядывающей из декольте родинки и процедил:

— Специально надели его подарок? Мило…

Лидия недоуменно нахмурилась, проведя рукой по украшению, потом раздраженно топнула ногой.

— Прекратите! Что за глупая ревность! И откуда вы знаете, чей это подарок? Он вам сказал? А вы что ему наговорили?

— Когда распускаете слухи, госпожа Хризштайн, будьте готовы, что они могут обернуться против вас.

— Что за… — начала она и осеклась. Я оставил ее, вернувшись к Эмилю.

— Ты хоть знаешь, как это выглядело со стороны?

— Понятия не имею.

— Словно ты устроил сцену ревности помчику, а не Лидии.

— Я никому не устраивал сце… Ну и пусть, — я с тревогой наблюдал, как оставшаяся без спутника Лидия быстро утешилась, болтая с госпожой Розмари.

— Ты в своем уме? — оторопел Эмиль. — О тебе ходят эти гнусные слухи, а ты, вместо того, чтобы их опровергнуть, даешь лишний повод…

— Пусть думают, что хотят, — я нахмурился. — Демон, я не сообразил, что Лидия может использовать не только громил, но и девиц из заведения госпожи Розмари. Мы ведь проверяли только мужчин.

— Господи, Кысей, у тебя уже паранойя!

— Возможно, но лучше перестраховаться. Переговори с капитаном охраны.

Разговоры стихли. Помчик Овьедо торжественно представил гостям юную пару и объявил о помолвке. На лице юноши было лишь выражение обреченного равнодушия, когда он подал руку своей дрожащей спутнице, ведя ее к столу. Я отвлекся на них и выпустил Лидию из поля зрения, а теперь судорожно метался взглядом по темным одеждам гостей в поисках алых пятен. Демон! Ее нигде не было видно. Пойманный за рукав слуга на мой вопрос о госпоже в вызывающем черно-красном платье отрицательно покачал головой. Куда же она делась?

Вернувшийся Эмиль сообщил, что среди гостей нет девиц госпожи Розмари. Это отчасти успокаивало, но Лидии до сих пор не было видно. Она появилась лишь ко второй смене блюд, лучась довольством, словно сытая кошка. Я точно что-то упустил. Эмиль и Софи пытались отвлечь меня разговорами, но мое внимание было приковано к Лидии. Я решил не спускать с нее глаз до окончания приема…

…И, к сожалению, выпустил из поля зрения Софи. Она отчаялась разговорить меня и вознамерилась разобраться непосредственно с Лидией. Теперь я беспомощно наблюдал, как безумица насмешливо кривится в ответ на возмущение Софи.

— Эмиль, уведи жену. Немедленно.

— Софи все равно собиралась выяснить отношения с твоей Лидией, так что уж пусть.

— Она не моя! — рявкнул я. — Прекрати ерничать! Ты что не понимаешь, как это опасно?

— Что она может сделать? В ее откровенном платье даже кинжала не спрятать…

— Эмиль, ее самое страшное оружие — это слова. Ты до сих пор этого не понял?

Лидия наклонилась к Софи и что-то ей сказала. Девушка от нее отшатнулась и побледнела. Краем глаза я заметил встревоженного капитана охраны, который торопливо пробирался к нам, лавируя среди гостей. Лидия требовательно выставила ладонь, но Софи отчаянно замотала головой и схватилась за кулон на шее. Сердце заныло от дурного предчувствия. Расхохотавшись, Лидия снисходительно потрепала Софи по щеке, точь-в-точь скопировав меня с помчиком.

— Господин Бурже, объяснитесь, — потребовал багровый капитан. — Вы гарантировали, что поймали Серого Ангела! Но драгоценности из покоев помчика украдены, вместе с браслетом в подарок его будущей невестке. Вы понимаете, какой это скандал?!?

В глазах потемнело. Если только Лидия посмела… Я оставил Эмиля разбираться с охраной и на негнущихся ногах направился к безумице.

— Довольно, — процедил я, оттаскивая ее от Софи, на глазах у которой уже выступили слезы. — Дайте сюда.

Я вырвал из ее рук сумочку и вытряхнул содержимое на кстати подвернувшийся столик, понятия не имея, что буду делать, если вдруг найду… И облегченно выдохнул, обнаружив лишь обычные женские мелочи, а потом сгреб обратно гребень для волос, знакомую серебряную шпильку для волос, прозрачный черный шарфик, несколько раскатившихся золотых монет и пузырек с духами.

— Что вы себе позволяете?!? — прошипела Лидия, отталкивая меня в сторону и вырывая сумочку. — Ваше поведение оскорбительно! Совсем сдурели от ревности?

Печальная мелодия флейты поглотила ее возмущение, а слова утонули в пронзительно чистом и нежном женском голосе. Я обернулся вместе с остальными гостями. Юный бард старательно выводил причудливые переливы на флейте, а рядом с ним пела… Я не смог подобрать слов. Уродливая до невозможности карлица, на которую природа пожалела даже красок. С белой гривой волос, безбровая и красноглазая, певица была отвратительно прекрасна в своем уродстве. Ее голос звенел невыносимо нежно, словно волшебный колокольчик, зачаровывая душу и заставляя забыть о зримом обличье поющей.

— Вы же пригласите меня на танец, господин инквизитор? — я очнулся от наваждения, когда Лидия потянула меня за собой.

— Я не собираюсь с вами…

— Так соберитесь, иначе устрою скандал прямо здесь.

Возле нас уже никого не осталось, очарованные музыкой гости закружились в медленном танце. Я некоторое время смотрел на Лидию, колеблясь, а потом послушно привлек ее к себе. Ее ладонь в перчатке чуть дрогнула в моей руке, а я меж тем раздумывал, что платье слишком открытое и облегающее, чтобы спрятать украденное. Положив руку на тонкий стан и проведя по нему, я еще больше уверился, что это не Лидия. Да не в декольте же она засунула драгоценности, в самом-то деле! Речь шла не об одном браслете, а о целой шкатулке драгоценностей покойной жены помчика, если мне не изменяла память. Да и не могла Лидия пойти на такое. Одно дело стянуть у меня что-то из кармана, и совсем другое решиться на грабеж. А с другой стороны, кто тогда?.. Слишком много совпадений…

— А вы хорошо танцуете, — удивленно сказала она. — В Академии и этому обучали?

Я оторвался от тяжелых раздумий и сообразил, что прижал Лидию к себе слишком близко, хотя ее это ни капли и не смущало. Торопливо отстранившись, я сбился с ритма и чуть не наступил на подол ее платья.

— Кажется, я рано вас похвалила. Так что вы хотели найти в моей сумочке? Еще один подарок помчика? Совсем от ревности голову потеряли?

Взгляд невольно зацепился на клятом ожерелье, и память услужливо подсунула мерзкую картинку, как помчик прижимал к себе Лидию. Я стиснул зубы. Ее рука на моем плече вдруг скользнула выше, обняв за шею.

— Прекратите!

— Если ожерелье вас так раздражает, снимите его, — прошептала Лидия, упрямо прижимаясь ко мне при очередном обороте танца. — Достаточно расстегнуть застежку на шее, вот здесь.

Она коротким движением собрала волосы на плече, обнажив шею, а на следующем такте перехватила мою руку с талии и направила ее выше. Дыхание прервалось, когда я ощутил под пальцами уже не кружево корсета, а тепло ее кожи и хрупкость позвонков. Я отдернул руку и спросил зло:

— Это ведь вы? Вы украли драгоценности у помчика? Где вы были за ужином?

— Драгоценности украдены? Как интересно… — протянула задумчиво Лидия, а потом вдруг просияла, подняв на меня глаза. — Точно, это я. Сознаюсь. Только запамятовала, куда их спрятала. Обыщите меня, господин инквизитор… Не останавливайтесь на одной сумочке, вдруг я засунула добычу в декольте…

Я вгляделся в ее довольное лицо, тщетно пытаясь понять, причастна ли она к краже… Если предположить, что распущенные ею слухи дошли до Серого Ангела… Или же были намеренно до него доведены… Он вполне мог не ограничить свою месть одной святыней, нанеся удар еще и по помчику, чья причастность к убийству вояга…

— Да, думаю, вам нужно начать с корсета. Шнуровка сзади, не стесняйтесь.

Музыка стихла, освободив из плена странного очарования. Мы остановились, но Лидию я не отпустил. Я заговорил, прижимая ее к себе еще ближе и вдыхая теплый цветочный аромат ее волос.

— Кого вы собираетесь обмануть? Вы распустили эти грязные слухи, чтобы спровоцировать Фарида на решительные действия, использовав меня и якобы живого профессора в качестве приманки. Или вы думали, что я не догадаюсь? Кражу тоже устроили вы? Хотя нет, вы же привыкли действовать чужими руками! Как и с воягом Наварро, на убийство которого вы подначили помчика! Но его смерть все равно останется на вашей совести! Я думаю, вы сделали все возможное, чтобы заманить сюда Фарида вместе с Серым Ангелом. Что вы собирались устроить дальше? Столкнуть их вместе? По отдельности? Эффектное представление с разоблачением Серого Ангела? Блистательную поимку Фарида? Очередное ведро грязи, вылитое на Святой Престол?

Лидия попыталась от меня отстраниться, но я крепко держал ее.

— Это вы, господин Тиффано, подписали смертный приговор воягу, когда затеяли свою нелепую войну, — прошипела она.

— Что-о?

— Или вы думали, я буду сидеть сложа руки, когда за вами посылают убийц? Ну уж нет. Отпустите! — она больно стукнула меня в плечо кулаком, но я даже не пошевелился.

— Поразительное умение перевернуть все с ног на голову. Но я не позволю вам больше губить жизни других людей. Чтобы вы не задумали, у вас ничего не получится. Ваших громил в поместье нет. Если понадобится, будет обыск, как вы и хотели, всех гостей. И если среди них есть ваш подельник, то…

Она выдала себя, непроизвольно бросив взгляд мне за плечо. Я быстро обернулся, разглядывая гостей. Невзрачный господин средних лет зачарованно смотрел на карлицу, которая готовилась к новому выступлению. Хоть его лицо было удивительно незапоминающимся, у меня все равно возникло ощущение, что я видел его раньше. Видел в доме Лидии. Дрянь! Я обернулся к ней.

— Значит, вы знаетесь с Серым Ангелом. Что ж, следовало догадаться.

— Это вы назвали беглого Фарида Серым Ангелом. И знались с ним как раз вы! И даже кажется ближе, чем позволено! Или я что-то путаю? Отпустите руку!

— Вы прекрасно знаете, что это не он. Это ведь была ваша идея свалить вину за убийство вояга на него? Вот только Фарид уже пойман. И пусть он попал в ловушку, расставленную вами, но это я захлопнул ее за ним.

— Что? Как пойман? Когда?..

Я подал знак Эмилю, указав на господина в сером.

— Где он? Где?!?

— Там, где скоро окажется и ваш подельник. В тюрьме. Арестован два часа назад при попытке проникнуть в поместье, — я поклонился и поднес ее руку к губам для вежливого поцелуя. Странно, но кожа запястья почему-то пахла смолой. Когда я поднял голову, то увидел в ее глазах страх.

— Вы болван, — прошептала Лидия. — Баран стоеросовый… Что же вы натворили!

Я не стал больше выслушивать ее оскорбления и направился к Эмилю. Он уже крепко держал за локоть невзрачного господина, который выглядел на удивление невозмутимым. Его отвели в сторону и обыскали, но ничего не нашли. Капитан был в отчаянии, а Эмиль раздосадован.

Крики ужаса за моей спиной прервали хрустальный перезвон песни. Я раздраженно обернулся, ожидая узреть очередную выходку безумицы, но увиденное заставило мое сердце остановиться. Словно ночная бабочка, пришпиленная невидимой рукой, в воздухе висела Лидия, задыхаясь и отчаянно царапая себе горло. Вокруг нее моментально образовалась пустота. Я выхватил клинок. Очередной всхлип — и она разорвала на себе ожерелье, которое брызнуло во все стороны алыми каплями рубинов.

— Брось оружие, или я сломаю ей шею, — прорычал Фарид, вступая в образовавшееся пространство. Кандалы висели на нем бесполезными обрывками.

Пальцы разжались, выпуская клинок. Как ему удалось сбежать? Я думал, что его колдовство заключалось в запредельной физической силе, с которой была вынесена дверь Зеленого зала, но теперь… Теперь я понял, как были убиты опытные бойцы ордена. Фарид свернул им шеи, даже не прикасаясь к ним, усилием безумной ярости… Мне казалось, что я все предусмотрел, но теперь… Теперь ценой моей ошибки могла стать жизнь Лидии…

— Отпусти ее, — выговорил я, чувствуя, как ноет болью священный символ на груди. — Что ты хочешь?

Вместо ответа безумец пошевелил пальцами, словно стискивая их в безжалостном захвате, и Лидия захрипела. Я сделал шаг вперед.

— Ты же пришел за профессором. Зачем тебе она? Отпусти ее, и я скажу, где он.

Налитые кровью глаза зверя в человеческом обличье уставились на меня.

— Ты! Почему я не могу достать тебя?

— Я без оружия, — я выставил ладони перед собой и ногой подтолкнул ему свой клинок. — Бери мое. И отпусти ее. Давай поговорим.

Лидия прохрипела что-то протестующее, а в следующую секунду рухнула на пол, зайдясь в приступе кашля. В руке Фарида блеснул клинок, острие которого уперлось мне в грудь. Эмиль застыл в отчаянии, готовый подать знак стражникам, но я знал, что они не успеют. Паника среди гостей прошла, и любопытные глупцы стремились увидеть колдуна вблизи.

— Говори!

— Профессор мертв.

— Врешь! — зарычал безумец, усилив нажим острия. В груди стало жарко.

— Он повесился в камере, — я говорил очень тихо. — Не выдержал того насилия, что ты совершил над ним. Его смерть на твоей совести, Фарид. Найди в себе силы признать это…

— Заткнись!

Лидия попыталась что-то сказать, но вышло лишь сиплое бормотание. Я кивнул Эмилю, чтобы он придержал ее.

— Ты можешь убить меня, но от собственного демона тебе не сбежать. Ты — колдун. И ты не властен над слугою Господа…

— Врешь! Я… Я любил его! Это ты!.. Это ты похитил его! Его видели живым! — Фарид в отчаянии цеплялся за выдумку, не желая признавать страшную реальность.

— Это лишь слухи, специально пущенные, чтобы заманить тебя в ловушку, Фарид, — спокойно сказал я. — Но ты можешь выйти на суд Божий и доказать свою невиновность, если хочешь.

— Что? — уставился он на меня, а потом расхохотался, отступая. — И кто же осмелится стать против меня? Ты?!? Или опять спрячешься за юбку этой шлюхи?

Он махнул свободной рукой, и невидимая сила вновь вздернула Лидию в воздух и швырнула мне под ноги. Я помог ей подняться, передавая ее Эмилю и принимая из его рук клинок.

— Согласно Церковным Изложениям, параграф 29, и властью, данной мне Священной Инквизицией города Кльечи, я, Кысей Тиффано, выступаю против Фарида Абира с обвинением в колдовстве и назначаю испытание судебным поединком. Испытание состоится здесь и сейчас.

Глухое рычание было мне ответом. Фарид стремительно терял власть над собой, его черты плыли, заостряясь в звериный оскал. Если его демон вырвется наружу, то жертв не избежать.

— Никто не имеет права вмешаться в Божий суд. Призываю в свидетели Эмиля Бурже и капитана охраны Гриеца. Эмиль, проследи за… — голос предательски дрогнул, — за Лидией.

Я сбросил мантию, расстегнул рубашку и прошептал короткую молитву, прижав ладонь к пульсирующему огнем символу на груди. Сила моей веры была сильнее, чем безумие теряющего человеческий облик Фарида. Она защищала мой разум, но не бренное тело, слишком слабое, чтобы выдержать сокрушительную ярость зверя… Безумец замотал головой, зарычал и ринулся в атаку.

Глава 13. Хризокола

Горло было смято безжалостным захватом, голос превратился в хриплое сипение. Я дернулась помешать схватке, но меня удержал Эмиль. Я забилась в его руках, но тщетно. Он встряхнул меня и повторил:

— Нельзя вмешиваться в судебный поединок.

Я беспомощно смотрела, как Кысей перехватил клинок и отбил первый выпад безумца. Происходящее походило на кошмарный сон, где ты медленно летишь в пропасть, не в силах что-либо изменить.

— Его же убьют! — просипела я и закашлялась. — Да вмешайтесь же, он убьет его!..

Вторая атака Фарида была еще яростней и увенчалась успехом. Всхлип ужаса застрял в горле, когда на рубашке инквизитора расплылась кровавая клякса. Он отступил, зажимая рану на боку. Я успела вытащить кинжал из-за пояса Эмиля, но он перехватил мою руку и заставил разжать пальцы.

— Вы же его друг, — прохрипела я. — Вы собираетесь стоять и смотреть, как…

— Если хотите ему помочь, — тяжело обронил Эмиль, — то молитесь.

У меня начался истерический смех. Дура, дура, дура!.. Почему я не предусмотрела его глупого мальчишества? Отчего не догадалась, что он задумал? Кысей отвлекся на меня и пропустил еще один удар по касательной к плечу. Эмиль зажал мне рот рукой.

— Не мешайте ему. Он сможет. Победить. Как на выпускных экзаменах. Тогда кто-то. Очень не хотел. Чтобы Кысей. Получил диплом. Лучшего клинка княжества. Моего отца. Поставили против. Но Кысей победил. Потому что верил. Верьте в него.

Рубленые фразы Эмиля были похожи на звук шагов палача, который неотвратимо приближается к своей жертве. Я попыталась привлечь внимание демона Фарида, зная, что безнадежно опоздала. Его облик уже поплыл, являя свету алчущего крови зверя. В отчаянии я закрыла глаза и замотала головой, освобождаясь от навязанной немоты. После смерти Мари я поклялась себе никогда не склонять голову перед Единым, но сейчас мои губы против воли сами зашептали слова молитвы.

— Господи Единый, защити своего слугу, смилуйся над ним, ну пожалуйста… Чем он виноват перед тобой?.. Наказывая меня, не губи его, он же верит в тебя… Спаси и помилуй…

Нестройные приглушенные вскрики в толпе заставили меня открыть глаза. Фарид выбил меч из рук Кысея и занес свой для последнего удара. Мое сердце пропустило удар, замерев в смертельной тоске. Обрушившийся клинок высек искры на полу там, где еще мгновение назад был инквизитор. Неразличимым глазу движением Кысей успел перегруппироваться, полоснул кинжалом открывшегося при атаке противника по руке, а потом вогнал лезвие в его правое подреберье. Фарид захрипел и зашатался, выронив из рук клинок, а потом замертво рухнул на пол. Я позволила себе выдохнуть.

Эмиль выпустил меня и поспешил к Кысею. Довольные возгласы, крики одобрения, радостный шум — все это слилось в одно вязкое марево, которое повисло перед глазами. Во рту стало кисло от сладковато-грязного любопытства толпы. На мраморный пол капнула кровь из носа. Приступ. Ноги подкосились, я упала на четвереньки. До меня никому не было дела. Нестройные звуки человеческих фигур стекались к эпицентру какофонии, минуя меня. Остался лишь Отшельник. Он вопросительно двинулся в мою сторону неприятным низким звуком, но я выставила вперед руку и покачала головой.

Попыталась встать на ноги, но неожиданно поняла, что низкий рокот издавал вовсе не Отшельник. С жалобным стоном вылетели окна. Безжалостная стихия ворвалась внутрь, закрутилась в водяные смерчи, расшвыривая беспомощные человеческие фигурки, сметая все на своем пути. Я захлебнулась в соленой горечи, отчаянно хватая воздух ртом. Но вдохнуть не смогла. А потом ничего не стало. Ни звуков, ни запахов, ни цветов… Не было и живых. Меня тоже не было. Словно я вновь оказалась в каменном мешке, куда не проникал ни звук, ни луч солнца. Там сходили с ума даже самые стойкие… Я падала…

Под каблуками туфель хрустели осколки стекла и фарфора. Я ступала меж вздувшихся изуродованных тел, стараясь не дышать. Вода схлынула, под ногами противно хлюпало, я наступила на что-то мягкое, но не решилась посмотреть, на что именно. Или кого. Я шла к выходу, который зиял рваным проломом в стене. Мне нужно было вдохнуть хоть немного чистого воздуха… Отвратительный мертвяк заступил мне дорогу и что-то спросил. Я смотрела, как шевелятся его посиневшие губы, и зажимала себе рот, чтобы не закричать. Попыталась вырваться, но он вцепился и не пускал. Пролом в стене манил призрачной свободой. Мне надо туда…

— При…аз ка…ита…а — ни…ого не вы…ус…ать…ез…ос…отра… — звуки частично вернулись, больно царапая слух.

— Так дос…отри…е ее.

Я уже видела на мертвяке форму стражника, на ней отлетели пуговицы, не выдержав вздутого брюха.

— Госпожа, пройдите для досмотра, — внятно произнес мертвый стражник и махнул полуразложившейся рукой в сторону. Я зажмурилась, не желая видеть, как она отвалится от резкого движения.

— Оставь ее, — прозвучал резкий окрик, заставивший меня содрогнуться. — Я сам. Сам ее досмотрю.

Я застыла от ужаса. Это был инквизитор. Я не хотела поворачиваться, не хотела видеть его мертвое изуродованное лицо. Господи, только не это…

— Но, господин инквизитор, вы же ранены, вам надо…

— Я в порядке. Пройдемте, госпожа Хризштайн!

Он взял меня под локоть и потащил в комнату. Я отвернула голову вбок, лишь бы не видеть его.

— Повернитесь. Это формальность, вам негде их спрятать, но я должен…

Его руки легли на плечи, прощупали корсет, прошлись по бедрам, спустились ниже. Я вздрагивала от каждого прикосновения, его ладони были обжигающе холодными… Пусть все закончится, пусть закончится как можно быстрее…

— Мне жаль, но… Снимите обувь.

Я послушно скинула туфли. Сердце болезненно сжалось.

— Почему вы молчите? На вас это не похоже. Можете обуваться.

Я покачнулась, пытаясь попасть в узкий носок. Кысей придержал меня за локоть и помог с обувью.

— Если ваши травмы настолько серьезны, что вы не можете говорить, я позову лекаря и…

— Нет, — выдавила я. — Я хочу уйти.

Он резко развернул меня к себе лицом, и я едва успела опустить взгляд вниз. Сквозь наспех наложенную повязку у него проступила кровь. Кровь живого человека. Ярко-алая.

— Да что с вами такое? Куда делась ваша обычная пошлая развязность? Да посмотрите же на меня!

Он встряхнул меня за плечи, а потом поднял мне голову за подбородок. Я зажмурилась.

— Господи! У вас опять видения? Что на этот раз?

— Оставьте меня в покое, господин инквизитор! Если вы закончили меня лапать, я пойду!

Кысей шумно выдохнул и отпустил меня. Я развернулась и вслепую побрела к двери. Открыть ее не смогла, потому что вместо нее был завал. Я стояла и тупо смотрела на груду обломков, которые перегородили мне путь. Разумом я понимала, что их нет, но все чувства кричали об обратном. Я даже не смогла бы нащупать дверную ручку. Инквизитор распахнул дверь передо мной и сказал:

— Я прошу прощения. Мне жаль, что вы из-за меня пострадали. И простите за необоснованные подозрения, за обыск, за… Я рад, что вы оказались ни при чем в этой…

Я не дослушала его, поспешив к выходу.

На улице я полной грудью вдохнула упоительно теплый воздух, чувствуя, как отступает призрачная реальность. Отступает, чтобы вернуться. Неотвратимостью будущего. Я стиснула зубы и побрела к воротам. Отрицательно покачала головой извозчику, велела ждать и зашагала вдоль ограды. Остановилась и вцепилась в прутья ограды, прислонив к ним пылающий лоб и уставившись на окна кабинета помчика на втором этаже. Там все еще горел свет. Зачем теперь все? Какой смысл в игре, если исход предрешен? Но природное упрямство взяло свое. Я отступила в тень и направилась к кустам. Оцарапав руку шипами, вытащила мешочек с добычей, прочно приклеенный смолой к летуну. Запущенная из окна, эта удивительная штуковина спланировала далеко за пределы ограды и запуталась в кустах шиповника. Кто бы мог подумать, что изобретения Мартена окажутся хоть в чем-то полезными?.. А ведь завтра его самого уже не будет, как и остальных. Я встряхнула головой, торопливо засунула добычу в сумку и зашагала обратно к экипажу.

Надо торопиться. Неизвестно, когда стихия обрушится на город, но к этому времени Антон должен быть уже далеко. Я закрыла глаза, запустив пальцы в побрякушки, в одночасье сделавшиеся бесполезными. Я не собиралась их красть… Просто не смогла удержаться, ведь такая возможность… Да перед кем я пытаюсь оправдаться?.. Его завтра не станет… Все погибнут… Я перебирала мертвые холодные камни в неживой оправе изысканных драгоценностей покойной помчицы, а потом расхохоталась и подавилась слюной. Господи Единый, за что же ты обрушиваешь такую страшную кару на город? Я ли тому виной, вызвав ее, когда направила боль Алекса в безбрежные морские глубины? Или его ярость еще раньше привела в действие неотвратимую стихию? Видение гибнущего города явилось мне на пристани, но было ли оно неизбежным или просто одним из возможных вариантов будущего? Да какая, к демону, разница! Надо убираться отсюда. Злость туманила рассудок при мысли, что у меня отбирают все, что я выиграла. Это мой город и мои люди! Почему я должна тебе их отдавать? Так нечестно, Господи! Впрочем, ты никогда честно и не играл… А мне так надоело проигрывать. Раз за разом… И бежать надоело… Все надоело…

Я ворвалась в комнату Антона.

— Собирайся. Мы уезжаем. Быстрей!

— Что опять случилось?

— Бери только самое необходимое. По морю нельзя, да… Вглубь материка. Через горы. Что ты застыл?

Антон удержал меня за руку.

— Что ты опять натворила, Хриз? Почему мы снова бежим? У нас впервые появился дом, где хорошо… Люди, ставшие семьей…

Я опустилась на кровать, на секунду прикрыв глаза. Я так устала.

— У меня дурное предчувствие, Антон. Поэтому лучше уехать. Не упрямься, пожалуйста.

— Из-за одного предчувствия ты срываешься с места? А как же твои планы? Как же наследство Пионы?

— Ты ведь не хочешь на ней жениться. Разве я могу тебя заставлять…

Брат слишком хорошо меня знал, чтобы поверить.

— Ты бы никогда так просто не отказалась. Говори, что случилось! Ты сама на себя не похожа.

— Вот и господин инквизитор мне это сказал. Ты хочешь, чтобы твою сестру арестовали и сожгли, как колдунью?

Мальчик отшатнулся от меня.

— Я не верю. Инквизитор не станет тебя… Он не такой. Или ты что-то сделала?

Я тяжело вздохнула и встала.

— Собери вещи. Не поедешь сам — пришлю за тобой громил. Сбежишь — собственноручно перережу горло этим сиротам в доме. Чтоб уж сжигали не зря. Я не шучу.

Отшельник сидел напротив меня. Письмо я закончила, хотя глаза уже слипались.

— Что ты хотел?

— Инквизитор задержал моих людей. Всех гостей на приеме досмотрели, но украденных драгоценностей так и не нашли. Хотя я думаю, что знаю, кто вор.

— Мне нет до этого дела. Убирайся из города.

— Простите?.. Если вы думаете, что я выдам вас, то…

— Ты не понял, что я сказала? — я подняла на него глаза, в которые, казалось, насыпали песка. — Убирайся из города, пока можешь. Потом будет поздно…

— Госпожа, я не выдам вас, — его голос был надтреснутым и печальным. — А если вы поможете мне с Колокольчиком, то… Я хочу ее. И если вы сможете сделать так, чтобы она полюбила меня, то… Я стану самым преданным слугой. Сколько потребуется, буду работать на вас. Бесплатно. Что угодно. Только…

Я вскочила на ноги, перегнулась через стол и схватила его за грудки.

— Ты меня не слышал?!? Убирайся из этого клятого города! Хватай свою Колокольчик и беги, пока не пришла волна и не смыла здесь все к клятой матери!

— Я не понимаю… Что вы имеете в виду?

На меня опять накатили безразличие и усталость.

— Скоро города не будет. Придет заворотень и смоет в море все грехи наши… — я расхохоталась. — Смешно, правда? Такое своеобразное очищение от мерзости бытия…

— Если вам нездоровится…

— Если мне нездоровится, то это не значит, что я ошибаюсь. Город обречен. Да…

Я уставилась невидящим взглядом мимо него.

— А как же?.. Колокольчик… Она не может погибнуть…

— Бери ее за шкирку и тащи из города. Ты ее спасешь, если поторопишься. И она будет тебе благодарна. И даже, быть может, полюбит тебя… Если успеет…

Отшельник вскочил на ноги, но потом замер.

— Госпожа, а как же вы?

Мысли стали бессвязными и хаотичными, и лишь одна-единственная среди них пылала, причиняя невыносимую боль. Брат.

— Пришли пару головорезов. За Антоном. Они должны увезти его подальше, в горы. В поместье Жаунеску. Кстати, можешь остановиться там. Переждать, пока все не закончится. Когда будешь на месте, передай это брату. Но не раньше, чтоб глупостей не натворил.

Я подвинула Отшельнику запечатанный конверт.

— И пришли ко мне Дылду. Я должна попытаться вытащить инквизитора. Если успею. Ты был хорошим союзником, но игра вот-вот закончится. Так что поторопись.

На глазах растерянных домочадцев громилы вывели Антона из дома и усадили в экипаж. У меня не хватило мужества обнять его, иначе он бы заподозрил неладное и выкинул бы какую-нибудь глупость.

— Госпожа, а куда они везут Антона? — рискнула спросить Пиона.

За ее подол цеплялась сопливая девчонка лет пяти с красной россыпью на щеках и канючила сладкое. Ее нытье больно отдавалось в висках.

— Да дай ты ей эту клятую конфету! — не выдержала я.

— Ей нельзя. У нее золотуха, куда ей столько сладкого…

— Нельзя? — я расхохоталась до слез, представив, как поживятся рыбы этой заморенной соплячкой, но потом оборвала себя. — Заткни ее. И собирай вещи. Только самое необходимое. Следующим дилижансом вы все поедете в поместье в горах. Если успеете…

— А как же?.. Так ведь дети. Разве можно их везти? Дорога-то неблизкая, Микочка еще слабая после болезни, ей тяжело. А у Мартена… А пекарня, госпожа?

— Заткнись, — устало процедила я. — Делай, что сказано. Чтоб к моему возвращению вас здесь уже не было!

Я пошла прочь, не обращая внимания на ее крики вдогонку.

— Госпожа! Куда вы? Вы же даже не переоделись!..

Если бы только можно было также просто вытащить Кысея из обреченного города… Но я все равно попытаюсь. В этот раз я не отступлю, Единый. И так просто свое не отдам.

Дылда виновато плелся за мной. Я торопливо взбиралась по узкой дорожке на холм, с тревогой поглядывая на линию горизонта. Занимался рассвет, обещая очередной аномально жаркий осенний день. Какая же я была идиотка, что не заметила странностей погоды, что не прислушалась раньше к предчувствиям, что закрывала глаза на видения! Синяя гладь моря пока еще дышала обманчивым покоем…

— Вы уж простите, госпожа, но ваш святоша провел меня… И как ведь хитро, он с дружком своим сговорился, а сам…

— Заткнись, — прервала я бесполезные оправдания, останавливаясь перевести дух. — Мне нужно, чтобы ты похитил инквизитора.

Дылда испуганно отшатнулся от меня.

— Как можно!.. Побойтесь бога!..

— Успокойся. Его надо всего лишь похитить и вывезти из города, куда скажу.

— Госпожа, дык невозможно это. У меня и людей-то надежных нет. А потом…

— Сам справишься.

Громила покачал головой, и в висках противно заныло.

— Из-за ограбления все на ушах стоят. Помчик ярится как пес бешеный, грозится Престолу. А святоша до сих пор сидит в поместье, все роет там да вынюхивает. Стражников столько, что…

— Заткнись! — рявкнула я, с досады закусив губу. Демон дернул меня позариться на эти клятые драгоценности! Не поддайся я неуемной жадности, Кысей арестовал бы Фарида и почивал бы сейчас в благости торжества высшей справедливости. — Жди меня здесь. Встреча важная, тебе нельзя светиться.

Я оставила растерянного головореза за спиной. Рваный силуэт маяка уже темнел в сером предрассветном небе.

— Останови его. Останови, иначе… — я сжимала руки на горле Алекса, но его взгляд был таким же безмятежным, как и море у него за спиной.

— Зачем? Оно заберет всю боль. Разве ты этого не хочешь? Разве тебе не больно?

Я отпрянула от него, беспомощно опустив руки. На краткое мгновение мне действительно захотелось просто сесть рядом с ним и до рези в глазах вглядываться в алеющую кромку рассвета, пока не придет холодное небытие… Даруя покой и избавляя от боли и сомнений…

— Я не хочу. Слышишь? Останови волну. Ты можешь?

Алекс покачал головой и отвернулся, уставившись в безбрежную синеву. Сердце мучительно сжалось. Я обняла его за плечи и зашептала:

— Ну пожалуйста, останови. Тебе больно, но подумай о других. Море заберет их жизни, не спросив согласия.

— А других нет, — улыбнулся Алекс. — Только ты и я.

— Есть, — упрямо возразила я, гладя его волосы и убеждая в этом скорей себя. — Есть. Они живут в городе, их много, они разные, плохие и хорошие. И они не хотят отдавать свою боль, слышишь? Они хотят жить с ней. Я… я тоже хочу. Хочу жить.

Алекс покачал головой.

— Уже поздно.

В отчаянии я встряхнула его за плечи.

— Когда оно придет? Когда?

Я вгляделась в его лицо, почти решившись сделать последний шаг и оставить позади собственный разум, чтобы погрузиться в его измученный, чтобы сойти с ума в холодной синеве его глаз, лишь бы…

— Через две луны.

Я выдохнула с облегчением. Еще есть время, еще можно успеть. Алекс освободился из моих рук и уселся обратно, беспечно свесив ноги над обрывом. Одно движение, и он полетит вниз и разобьет голову о камни.

— Если тебя не станет, волна остановится?

Мальчишка даже не повернул головы, в его голосе был укор:

— Глупая ты. Разве можно остановить шторм?..

И запел, изредка попадая в ноты.

— Я все-таки попробую… — прошептала я и поспешила вниз.

— Слушай меня внимательно, Дылда. Ты сейчас вернешься ко мне домой и проследишь, чтобы все мои домочадцы уехали из города. Если будет необходимость, применишь силу. Я разрешаю. Демон, надо будет портного предупредить, чтоб тоже…

Я замолчала, в отчаянии сообразив, как много людей от меня зависит, за скольких я несу ответственность. Девочки из заведения госпожи Розмари, купцы из доков, даже этот старый пес, отец Георг, а еще Софи и Эмиль… Я не успею…

— Успею, — упрямо пробормотала я. — Проводишь моих в поместье и возвращайся. Чтоб к вечеру был здесь. А я… Мне придется самой заняться инквизитором.

— К нему нельзя, — дорогу мне заступил молоденький стражник, чья сломанная рука безвольно висела в повязке. — Господин инквизитор только что вернулся и прилег отдохнуть.

— С дороги, — невыразительно сказала я. — Иначе сломаю вторую руку.

— Не велено пускать.

Но я не стала приводить угрозу в исполнение, а просто ударила по сломанной руке. На отчаянный вопль парня из кабинета вылетел полураздетый инквизитор с клинком.

— Что случилось? Что за?.. Вы что творите?!?

Он бросился помочь несчастному, а у меня вдруг больно сжалось сердце при виде его обескровленного лица и пропитанной кровью повязки на боку. Я упрямо встряхнула головой и холодно сказала:

— У меня срочное дело, господин инквизитор. Потрудитесь принять меня, и как можно быстрее. Я ждать не буду.

Он пробормотал сквозь зубы ругательство, потом отвел и усадил побелевшего от боли стражника. Я ждала. Кысей поднял на меня взгляд и укоризненно покачал головой, очевидно, воображая, что это заставит меня раскаяться. Я терпеливо ждала. Наконец он вздохнул и процедил:

— Вы как дурной сон, что все длится и длится…

Я очень терпеливо ждала, но всему есть предел.

— Сейчас этот сон превратится в кошмар наяву, если вы…

— Проходите уже, — оборвал он меня и распахнул передо мной дверь.

— Вы немедленно выпустите моих людей, — утреннее солнце слепило мне глаза, и впервые в жизни я была не рада его теплу.

— Они останутся под арестом, пока не будут найдены драгоценности и пойман вор.

— То есть пожизненно?

Инквизитор тяжело вздохнул, потом встал из-за стола, обошел его и остановился напротив меня, загородив свет.

— Мне так спокойней. Чтобы вам не пришло в голову выкинуть какую-нибудь глупость. Я сам поймаю Серого Ангела. Без вас.

— Если бы вам не пришла в голову глупость строить из себя героя, я бы уже поймала вора.

Кысей оперся о стол и скрестил руки, разглядывая меня. Его молчание раздражало, кроме того, у меня оставалось слишком мало времени на подобные игры.

— Что вы хотите за то, чтобы их отпустить? Денег? Вы, кажется, немного поистратились, купив мне подарок дороже вашего месячного жалованья. Давайте так. Я вам компенсирую расходы, скажем, в три раза выше их стоимости, а вы отпускаете моих людей. Нет? В пять раз? Или сами назовите цену.

— Вы предлагаете мне взятку? — в его голосе слышалось удивление.

— Не хотите денег? Тогда услугу. Я могу найти и вернуть украденные драгоценности. А вся слава достанется вам. Пойдет?

— Нет, — покачал он головой, и у меня упало сердце. Одному Дылде не справится, а мне нужно быть уверенной, что инквизитора вывезут из города…

— Что вы хотите?

Он помолчал немного, а потом ответил с раздражением.

— Что я хочу? Да больше всего я хочу, чтобы вы перестали путаться у меня под ногами, отравлять жизни окружающих, чтобы вы исчезли наконец из моей жизни! Но это же нево…

— Я согласна, — быстро сказала я. — Когда вы их отпустите?

Кысей склонился ко мне, удивленно заглядывая в глаза.

— А ну посмотрите на меня, — потребовал он. — Я не верю вам. Вы опять что-то задумали?

Я подняла на него взгляд, вдруг с мучительной ясностью осознав, что уже не получу желаемое. Никогда. Но ты, Единый, тоже его не получишь. Я улыбнулась.

— Я даю вам слово, что вы меня никогда больше не увидите. А мое слово стоит больше, чем лживые обещания божественной благодати вашего…

— Не богохульствуйте, — поморщился Кысей. — Мы живем в одном городе, и вы не сможете сдержать обещание, даже если бы захотели, во что я не верю. Ради головорезов, до которых вам и дела нет, вы готовы отказаться от своей блажи…

— А вы думали, я буду бегать за вами всю жизнь? Мне надоело, знаете ли. Так вы отпустите моих людей?

— Вы обещаете больше не домогаться меня и не лезть в мои дела?

— Обещаю. Да отодвиньтесь уже. А то выглядит, как будто домогаетесь как раз вы.

Он отступил, и солнечный свет в отместку ударил мне в глаза.

— Хорошо. Я отпущу их. Но если вы нарушите свое обещание, я…

Я прищурилась, разглядывая его силуэт. Я хотела запомнить, вобрать его образ, чтобы ни капли не досталось Единому. Мучительное желание в последний раз дотронуться до его лица обжигало пальцы.

— Я не нарушу. Я держу слово. Я уйду из вашей жизни. Но прежде…

— Я так и знал. У вас всегда есть отговорки…

— … Но прежде я хочу оказать вам последнюю услугу. Заметьте, абсолютно бескорыстно. Послезавтра этого города не станет. С моря придет волна и смоет здесь все к клятой матери, — я встала и направилась к двери, добавив напоследок, — но вы можете спастись сами и спасти своих друзей.

Кысей вскочил и преградил мне выход. Его бледное лицо было гневным и возмущенным.

— Что еще за очередные выдумки? Что вы задумали?

— Пропустите меня, — я дернула дверную ручку, но он захлопнул дверь у меня перед носом.

— Я не выпущу вас, пока не объяснитесь.

Если бы я ткнула его в бок, там, где рана, то ушла бы беспрепятственно. Но я лишь вздохнула.

— Я сказала что-то непонятное, господин инквизитор? Или у вас нелады со слухом?

— Откуда вы можете знать, что случится с городом? У вас опять было видение?

— Было, — кивнула я. — Отойдите.

Кысей взял меня за плечи и встряхнул, нависнув надо мной.

— И я должен поверить? К чему эта чудовищная ложь?

— Посмотрите в окно. Вас не удивляет, что уже неделю стоит жаркая летняя погода? Что море совсем тихое? Что оно более обыкновения отступило от берега? А вас не удивляет, что Алекс тоже затих? Что нет пожаров и странных гроз? Вас не удивляет, что вы склонились ко мне ближе дозволенного?

— Что? — растерянно пробормотал он и отпрянул, но руки с плеча не убрал. — Демон! Я не верю вам. При чем здесь Алекс? Это же смешно!

Кысей на секунду прикрыл глаза. Раньше я никогда так пристально не разглядывала его лицо, мне было достаточно знать, что эта красивая игрушка станет моей. А сейчас я неожиданно заметила крохотный шрам у него на правом веке. Единственный изъян в его безупречной красоте, к которому невольно потянулась рука… Но в последний миг я сделала вид, что поправляю собственную прическу.

— Вы задерживаете меня, господин инквизитор, — я сбросила его руку с плеча. — А у меня еще много дел. И потрудитесь выпустить моих людей как можно скорее, чтобы у них была возможность уехать из города.

Кысей до сих пор загораживал дверь, даже не подумав посторониться. Он хмурился и разглядывал меня, колеблясь.

— Я допускаю, что вам привиделось что-то страшное, — наконец медленно произнес он. — Я даже готов допустить, что вы действительно верите в грядущее бедствие. Но ваше поведение слишком странное. Я не верю, мне кажется, что вы что-то скрываете. Вы не смотрите в глаза. Вы не пытаетесь облапать меня или сказать пошлость, как обычно. Вы приняли невыгодные условия, не торгуясь. Хотите, чтобы я в это поверил? По-вашему, я настолько глуп?

Я улыбнулась, скрывая досаду. Как же сейчас не к месту его неожиданная проницательность…

— А может, дело вовсе не во мне, а в вас? — я приблизилась к нему. — Может, это в вас сейчас говорит уязвленная гордость, что вы мне больше неинтересны? Вы не допускаете, что вам нашлась замена? И условия сделки теперь кажутся просто смешными…

— Ваша одержимость мной не могла исчезнуть в одночасье, а значит, вы что-то замышляете. И я хочу знать, что.

— Вы красивы, но глупы. И скучны. Вы были моим капризом, но не более. А вчера я поняла, что влюбилась. Впервые в жизни. Кстати, целуется он много лучше вашего…

Кысей вздрогнул и растерялся на мгновение, а потом покачал головой.

— Это невозможно. Нет.

— Что нет? — рассмеялась я. — Да вы вообще не умеете цело…

— Вы неспособны, — отмел он мои слова, даже не дослушав. — Вы неспособны влюбиться. Вы неспособны любить. Вам даже смысл этих слов неизвестен, потому что вы никого не любите, даже себя. Да и кого вы вчера могли встретить, если…

— Серого Ангела, — оборвала я его. — Демон, с ним я даже забыла переодеться. В отличие от вас, он умен и точно знает, чего хочет. И чего хочет такая женщина, как я. А вы всего лишь глупый мальчишка, у которого из-под носа стянули камешки. Хотя да, надо признать, красивый мальчишка…

Я пересилила себя и подступила к нему ближе. Он не шелохнулся, растерянность сменилась гневом, лицо пошло красными пятнами.

— Именно поэтому мне искренне не хочется, чтобы ваше прекрасное личико съели рыбы, когда город уйдет под воду, — я потрепала его по щеке. — Вам известно, что первыми страдают именно глаза? Жаль, конечно, что Серый Ангел не такой красивый, как вы, но его глаза… Они зеленые. Нет, не просто зеленые, они изумрудные. Я никогда таких не видела…

Я не договорила, потому что Кысей вдруг перехватил мою руку и притянул меня к себе, прижав к двери. Горячее дыхание обожгло губы, и я забилась, пытаясь его оттолкнуть. Если он посмеет поцеловать, я не смогу сдержаться, не смогу отказаться от него, не смогу…

— Уберите руки!

Но его губы коснулись лишь моей щеки, и он прошептал зло:

— Теперь вы меня отталкиваете? Теперь я стал вам неприятен?

— Да! — я отвернула голову в сторону и вжалась в дверь, чувствуя, как больно упирается ее ручка в поясницу. Но куда больнее было в сердце…

Кысей резко сделал шаг назад, отпуская меня, и направился к столу.

— Что ж, вы были достаточно убедительны, — с горечью сказал он. — Значит, новый каприз? Глаза, говорите, зеленые? Это несколько сузит круг подозреваемых. Хотя я ему даже сочувствую. Не знаю, что для него хуже: быть пойманным мною или же вами… Идите, госпожа Хризштайн… Я вас больше не задерживаю.

Я подавила отчаянное желание броситься ему на шею и целовать, запустив пальцы в его волосы и забыв обо всем. Он стоял возле окна, отвернувшись от меня, а я…

— Прощайте, господин инквизитор.

Я вышла из здания управы на негнущихся ногах, но на крыльце силы оставили меня. Я опустилась прямо на ступеньки и сидела некоторое время, жалея, что не могу разрыдаться. Но слез не было. На меня начали коситься стражники. Когда один из них спустился ко мне и поинтересовался, что со мной, я ему улыбнулась и вежливо поблагодарила за заботу. Потом поднялась и направилась к экипажу.

— К поверенному Цомику, Лазурная площадь, — кивнула я извозчику. — А потом в Академию.

Пальцы нащупали в сумке мешочек с драгоценностями. Шальное опьянение от рисковой игры охватило меня, начисто вытеснив все остальные чувства. Я проиграла сражение, возможно, я проиграю и битву, но в этот раз не сбегу. Ставки слишком высоки…

Глава 14. Инквизитор Тиффано

Когда за ней закрылась дверь, я не шелохнулся, невидящим взглядом уставившись в окно. Я не мог поверить в услышанное. Никогда не думал, что ее слова могут так больно меня ранить. При мысли о том, что Лидия спуталась с этим негодяем, становилось тошно. И когда она только успела? Я перебирал события прошлого вечера и пытался вспомнить цвет глаз каждого из гостей. Я все равно поймаю мерзавца, не позволю ему погубить Лидию. Могла ли она быть его сообщницей? Могла, хоть и сказала, что встретила его только вчера. Ее поведение было странным. Особенно во время досмотра. Лидия дергалась от каждого прикосновения, не поднимала взгляда и молчала, что было совсем на нее не похоже. И стремилась уйти как можно быстрее. Неужели я что-то пропустил при обыске? Да нет же, платье было настолько облегающим, что ничего не скрывало… Даже не переоделась… Я скрипнул зубами и ударил кулаком в стену. Боль от разбитых в кровь костяшек немного отрезвила меня, приведя мысли в порядок. Я до сих пор не решил, верить ли ее словам о грядущем бедствии, но точно не верил в ее внезапную влюбленность. Только не Лидия. Но почему она так шарахнулась от меня, когда я попытался ее поцеловать?.. Я должен был радоваться, что избавился от ее навязчивого внимания, но… Но почему же так паршиво на душе?.. Я застыл, заметив вышедшую из управы Лидию, и некоторое время просто смотрел на ее тонкую фигуру. Когда она покачнулась и уселась прямо на ступеньки, я встрепенулся — надо успеть найти Януша и дать ему поручение. Серому Ангелу от меня не уйти…

Отец Валуа воззрился на меня, от изумления потеряв дар речи. Я терпеливо повторил:

— Надо срочно оповестить светскую власть и воягов. Вывезти людей из города. По крайней мере, из прибрежных районов. Вот, смотрите, — я развернул перед ним предусмотрительно захваченную в управе карту города. — Порт, доки, рынок, часть Академии и земли помчицы Малко — все это лежит в черте возможного затопления. Надо вывезти людей хотя бы оттуда, тогда…

Отец Валуа безжалостно смел карту со стола и отшвырнул в сторону.

— Ты что вообще несешь? Какое затопление? Да ты хоть понимаешь, в какое дерьмо влез?.. Ты должен землю носом рыть, чтобы поймать мерзавца, который…

— Я поймаю, — перебил я возмущенного церковника. — Обязательно поймаю. Но услышьте и вы меня. Сейчас важнее спасти город, а времени слишком мало…

— Прекрати! — стукнул кулаком по столу отец Валуа, перевел дух и раздраженно вытер пот со лба. — Почему от тебя одни неприятности? Ты за несколько месяцев на новом месте успел наворотить столько дел, сколько иной за всю жизнь не сделает. Но последнее даже в голове не укладывается. Мало того, что грязные слухи о твоих порочных пристрастиях гуляют по городу, так ты еще при всех… Господи, при всех! начал домогаться помчика! Ты знаешь, что он уже был у меня? Требовал твоего немедленного извержения из сана! А судебный поединок? Это ж надо было додуматься! Они были запрещены еще полвека назад, но ты все равно…

— У меня не оставалось другого выхода, — я почтительно склонил голову, скрывая нетерпение и стараясь говорить спокойно и убедительно. — Фарид явил присутствующим зримое обличье своего демона, и я должен был его остановить. Дело о колдовстве можно закрывать, поскольку профессор и его несчастные жертвы мертвы, а доказательств против них достаточно. Серый Ангел будет пойман, обещаю. Но сейчас надо…

— Тебе что-то приснилось, и ты решил поднять на ноги весь город из-за глупого…

— Это не было сном, все случилось наяву. Мне явился святой Тимофей. Он предрек страшную волну, которая обрушится на город совсем скоро и смоет его с лица земли. Отец Валуа, пожалуйста, даже если я обманываюсь, пусть так, но я не хочу рисковать жизнями людей.

Я замолчал, про себя моля о прощении святого, чьим именем бессовестно воспользовался. Отец Валуа устало вздохнул и приспустил очки на нос, разглядывая меня поверх них. Я спокойно выдержал его пристальный взгляд, хотя больше всего мне хотелось схватить его за плечи и встряхнуть, чтобы он поторопился.

— Мальчик мой, — проникновенно начал он, неумело копируя интонации отца Георга, — ты устал, я понимаю. Вчера ты получил серьезное ранение, всю ночь не спал, на тебя сильно давят. Задумайся сам, насколько ты можешь доверять собственным чувствам?

Я лишь на мгновение позволил сомнениям охватить меня. Если Лидия меня обманула, хотя даже для нее такая ложь слишком чудовищна, пусть так. Пусть лучше я буду обманутым, чем потом стану кусать себе локти, что не поверил и не спас людей. Я поднял взгляд на церковника и твердо ответил:

— Я уверен. А вы тоже задумайтесь. С момента появления в городе профессор стал интересоваться святыней. Вы сами знаете, что нашли за ней. Профессор разбудил зло, скрытое камнем. А благодаря Серому Ангелу оно обрело свободу. Сначала были странные грозы, теперь стоит ужасная жара, а послезавтра придет волна, чтобы смыть и уничтожить это зло. Кара господня обрушится на город, но его жители могут спастись. Мы должны их спасти.

Отец Валуа едва заметно вздрогнул. Он отвернулся от меня и подошел к окну.

— Зло в камне? Ты даже не представляешь, насколько ты близок к истине… — пробормотал он, разглядывая лежащий перед ним город. Город, в котором обитали сотни и тысячи ничего не подозревающих жителей, чьи жизни могла оборвать стихия… У меня сжалось сердце.

— Отец Валуа, ответьте мне. Вы сами мне верите? Вы готовы остаться в городе, зная о том, что я видел? Готовы рискнуть собственной жизнью?

Церковник резко повернулся ко мне и ответил зло:

— Не важно, верю я тебе или нет. Важно то, что думает по этому поводу Святой Престол. Простой и сухой расчет. Объявление такого страшного пророчества — неоправданно высокий риск, потому что если ничего не случится, то власти церкви в этих землях придет конец. А если волна все-таки накроет город, то нас обвинят в том, что не предупредили раньше и допустили смерти. Потому что смерти будут — невозможно успеть спасти всех. Такова человеческая природа. Люди всегда недовольны. Особенно, если их настигает горе. Они найдут виноватых. И это будет Святой Престол. Ты понимаешь?

Противно заныл раненый бок, и я был вынужден сесть, чтобы унять боль.

— Значит, мы должны найти виноватых раньше и указать на них нашей пастве, — я скривился не столько от боли, сколько от необходимости опять хитрить и лицемерить.

— Что ты имеешь в виду?

— Не что, а кого. Кто разрушил святыню? Серый Ангел. Его злодеяние обрушило на город страшную кару, но благодаря чудесному прозрению Святой Престол смог спасти истинно верующих. Это укрепит власть церкви…

Я запнулся, потому что ужаснулся собственной циничности, неожиданно припомнив слова Лидии в нашем первом споре о роли церкви. "Только обещать и можете. А если не получилось, значит, сами виноваты, плохо верили, мало молились, много грешили…"

— Много грешили… — повторил я уже вслух. — Да. Никакого риска. Святой Престол останется в выигрыше в любом случае. Если ничего не произойдет, это тоже станет заслугой церкви, потому что именно нашими праведными молитвами город удалось уберечь от бедствия. Помните слова святого Тимофея из его послания страждущим? "Следует с благодарностью встречать невзгоды на своем пути, ибо они позволяют возвыситься духом…" Поэтому мы тоже должны достойно встретить бедствие и, несмотря ни на что, укрепить нашу веру.

Отец Валуа смотрел на меня со странным выражением. Он медленно подошел ко мне, снял очки и теперь подслеповато разглядывал меня. Мне оставалось терпеливо ждать его решения.

— Ты сильно изменился, Кысей Тиффано, — церковник в первый раз назвал меня полным именем. — Только почему мне кажется, что эти изменения вовсе не заслуга отца Георга?..

Я отвел взгляд.

— Святой отец, каждая минута промедления стоит кому-нибудь жизни.

— Будь по-твоему. Но если ты ошибся, если все окажется ложной тревогой, ты уйдешь из сана. Сам. Согласен?

В душе вдруг образовалась пустота. Я тяжело сглотнул, в горле пересохло, но я смог выдавить:

— Согласен.

Надо отдать должное отцу Валуа. Он внимательно выслушал мой план и дал дельные советы. Власти должны были оповестить жителей прибрежных районов, как и проследить за тем, чтобы они покинули опасные места. Часть людей мог приютить монастырь святого Тимофея, который находился за чертой города, на возвышении. Я понятия не имел, насколько большой будет волна, и какие разрушения причинит в своей ярости. Но прекрасно понимал, что если она накроет весь город, то спасти всех действительно будет невозможно. Церковник взял на себя заботы непосредственного общения с властями и воягами, подчеркнув, что непременно укажет, кому явилось божественное откровение. Я понимал, что он подстраховывается и снимает с себя ответственность, но, тем не менее, был ему бесконечно благодарен за то, что он не бросил меня.

Большая часть земель вояга Хмельницкого находилась в горах, его содействие и готовность принять жителей могли существенно облегчить задачу. Но у меня возникли сомнения, что отец Валуа сможет с ним договориться, они терпеть не могли друг друга. Расположение города на выступающей части суши вынуждало его принять основной удар волны на себя, частично погасив силу стихии на побережье залива. Однако земли остальных воягов все же могли пострадать от высокой волны, поэтому требовалось действовать как можно быстрее.

Мне предстояло договориться с капитаном Лунтико и проследить за действиями городских властей, но прежде я хотел заехать к отцу Георгу и Эмилю. Наставника на месте не оказалось, его пригласили исповедать умирающую прихожанку. Я оставил ему записку и отправился к Эмилю. Возле его дома стоял дилижанс, несколько грузчиков грузили вещи. Я растерянно поздоровался с Эжени, которая присматривала за сборами, и прошел в дом. Друга я нашел на заднем дворе, где он с остервенением выбивал щепки из деревянного манекена.

— Эмиль, что происходит? Куда вы собираетесь?

Он завершающим ударом расколол несчастную деревяшку пополам и отшвырнул меч в сторону.

— Куда мы собираемся? А ты у своей Лидии поинтересуйся, — Эмиль зло сплюнул сухую слюну на землю и вытер пот. Солнце жарило немилосердно, на небе не было даже намека на облака.

— Она не моя, — привычно поправил я его и добавил горько, — уже нет. И при чем здесь она? Успокойся и послушай, что я скажу. У меня очень мало времени. Мне нужна твоя помощь…

— Да иди ты к демону! — вдруг взъярился Эмиль. — Из-за нее, из-за твоей…

— Она не…

— Из-за твоей Лидии все пошло не так! Кысей, боже, да ты слеп или просто не хочешь замечать! Ты бы видел себя со стороны! Вчера после ранения ты на ногах едва держался, потеряв столько крови, но стоило тебе услышать, что твою обожаемую Лидию хотят обыскать — и что? Тут же помчался заступаться!..

— Я опасался скандала, поэтому… — я оборвал себя. — Послушай. Я поймаю Серого Ангела, обещаю. Мне жаль, что из-за меня пострадала твоя репутация, но сейчас…

— Да при чем здесь это? Что она сказала моей жене? Каких гадостей наговорила, что та теперь меня избегает? Ты знаешь, что Софи вдребезги разбила кулон? Я глазам своим не поверил! Тот самый, что был так ей дорог, как мой подарок…

Эмиль беспомощно замолк, а я ошеломленно пытался сообразить, что к чему.

— Да, я знаю, ты меня предупреждал, — наконец сказал Эмиль, — а я не принял твои слова всерьез. Но раз ты так хорошо ее знаешь, скажи, что Лидия могла наговорить? Что я изменял Софи? Клянусь Единым, это неправда… Как теперь все исправить?

— Я обязательно узнаю, что случилось. У вас все образуется, Эмиль, — я решительно положил ему руку на плечо и крепко его сжал. — Но сейчас вы должны уехать в поместье. Я обойдусь без твоей помощи. Будь рядом с женой и…

Эмиль поднял голову и возмущенно скинул мою руку с плеча.

— И ты тоже? Ты с ней сговорился?

— С кем? — не понял я.

— Твоя Лидия приехала сюда с самого утра. Нагло заявила, что намерена погостить у нас в поместье со всеми домочадцами и велела нам тоже собирать вещи. Видит Единый, я бы ее прибил, если бы не Софи. Но я не собираюсь идти у этой гадины на поводу! Я никуда…

— Эмиль, вы должны уехать в поместье, потому что на город надвигается стихия. И Лидии это прекрасно известно. Поместье достаточно высоко в горах, чтобы там переждать. Поэтому…

— Какая еще стихия?

— Поверь мне и поторопись. Из города ведут всего три дороги, одна из них была недавно размыта дождями, так что… Скоро все они заполнятся людьми, и проехать будет уже довольно сложно…

— Я не понимаю, — растерялся Эмиль.

Я кивнул Софи, которая вышла из дома в дорожном платье. Девушка была бледнее обычного и вновь выглядела болезненно.

— Софи, я не знаю, что тебе наговорила Лидия, но обещаю, что разберусь. После. Когда минует стихия. Уезжайте.

— Не надо разбираться, Кысей. Лидия извинилась, только уже поздно, — тихо сказала Софи. — И не волнуйся, вещи уже погрузили, мы уезжаем.

Препирательства с Эмилем вымотали меня, он ни в какую не хотел уезжать и рвался помочь. Но я отказался, понимая, что друг пребывает в настолько расстроенных чувствах, что толку от него все равно не будет. Появление Лидии в его доме было для меня очень показательным фактом. Она действительно опасается грядущего, раз стремится обезопасить своих домочадцев. Но слышать про то, что Лидия извинилась, было за гранью возможного. Чтобы эта безумица просила прощения? Быть такого не может. Я тщился понять, в чем же кроется подвох. Где она меня обманула и зачем?

В управе меня ждала оказия — пакет без подписи, который принес мальчишка-посыльный. Я разрезал бичевку, развернул плотную бумагу и достал бархатный мешочек, в котором обычно перевозят драгоценные камни… Дурное предчувствие подхлестнуло меня, я торопливо дернул шнуровку на мешочке и высыпал его содержимое на стол. Украденные побрякушки помчика невозможно было не узнать. Я отодвинул в сторону тяжелое гранатовое колье и достал из-под него записку. "Надеюсь, после возвращения позаимствованных драгоценностей вы оставите в покое небезызвестную вам особу. Браслетик не верну, думаю, он чудесно подойдет к ее глазам. Искренне ваш, Серый Ангел." Я несколько секунд смотрел на знакомый тонкий почерк с левым наклоном и стилизованное изображение крыла, потом в ярости скомкал записку в кулаке. Браслет, который Софи изготовила для будущей невестки помчика, был из крупных и очень дорогих черных жемчужин с редким дымчатым окрасом. Софи мне все уши прожужжала в нашу последнюю встречу, захлебываясь от восхищения перед их красотой и нежным переливом. Поначалу она даже не хотела браться за работу из-за опасения испортить жемчужины, но потом решилась. Я видел его мельком, но прекрасно запомнил тонкую паутину золота и запутавшиеся в ней жемчужины, похожие на капли росы. Мерзавец! Я закрыл глаза, тщетно отгоняя ненавистную картину того, как этот негодяй берет Лидию за руку и застегивает браслет на ее тонком запястье, чтобы потом…

— Господин Тиффано, простите, я стучал, но вы не ответили… — Януш удивленно смотрел на рассыпанные по столу драгоценности.

— Да. Серый Ангел прислал. Решил вернуть. Сволочь, — я порвал записку на мелкие клочки, не желая, чтобы кто-нибудь увидел ее и догадался, под чьи серые глаза прекрасно подходит черный жемчуг. — Садись.

Стражник покосился на драгоценности, и мне пришлось сгрести их обратно в мешочек. Капитан Лунтико будет вне себя от счастья, когда я верну их ему. Без браслета. Подлый вор! Я встряхнул головой.

— Садись и рассказывай.

Парень достал из кармана блокнот и начал перечислять, сверяясь с записями.

— Сразу от вас госпожа поехала к поверенному Цомику. Пробыла там около часа, все тихо и мирно. Потом поехала в Академию, к господину…

— Господину Бурже, — подсказал я.

— Так точно, — Януш оторвался от записей и удивленно покачал головой. — Туда. Там она поскандалила, господин Бурже пытался ее выставить, а она… В общем, вмешалась его жена, и все обошлось.

— Дальше.

— Потом госпожа Хризштайн отправилась… эмм… — парень замялся и покраснел.

— Куда?

— В бордель, — Януш виновато посмотрел на меня. — Простите. Но она была там недолго. Совсем недолго. Честно.

— Януш, мне плевать, где она была. Меня больше волнует, с кем она встречалась. Она непременно должна увидеться с Серым Ангелом, если я хотя бы что-то понимаю. Что она делала дальше?

— Навестила портного Изхази. Пробыла тоже совсем недолго. Потом заехала в церковь к отцу Георгу…

— Что? — встрепенулся я. — Какого демона она там делала? Опять доставала старика?

— Не знаю, но вроде все было тихо. Потом поехала к старому маяку.

— С кем встречалась? Кто он? Почему ты не проследил за ним? Я же говорил, что…

— Так в том-то и дело, что одна она там была. Побродила по обрыву, потом уселась на краю и стала сама с собой говорить. Напевала что-то. Странная эта ваша госпожа Хризштайн…

— Она не моя! — рявкнул я и тут же извинился. — Прости, Януш, я на нервах. Продолжай.

Парень сокрушенно вздохнул.

— А все. Потом она вернулась домой и больше не выходила.

— Не может быть. Лидия должна была встретиться с Серым Ангелом. Ты осмотрел маяк?

— Нет. Зачем? Одна она была, говорю я вам. Может, ждала его, а он не пришел…

Домой я возвращался, от усталости уже не чуя под собой ног. Горожан оповестили о надвигающейся стихии, теперь задачей городской стражи было не допустить беспорядков на дорогах и мародерства покинутых домов. Город был похож на встревоженный муравейник. Часть лавок уже щеголяла заколоченными окнами и тяжелыми замками. Мимо меня проезжали груженые нехитрым скарбом телеги, дорогие экипажи, вместительные дилижансы. Совсем бедный люд шел пешком, не желая уступать дорогу экипажам. На улицах враз стало тесно и шумно, слышались сдавленные проклятия и озлобленная ругань. Передвигаться против людского потока было сложно, но я искренно радовался каждому встречному, каждому спасенному. Мои опасения, что пророчеству не поверят, к счастью, не оправдались.

— Господин Тиффано, — кинулся ко мне привратник. — Что же это такое? Неужто правду говорят, что скоро нам всем конец? Грешники клятые, чтоб их!..

— Господин Луцкий, забирайте себе Рыжего и уезжайте из города.

— Как же так? Некуда мне ехать. Да и на все воля божья… — махнул рукой маленький человек. — Вас там ждет отец Георг, я его пустил. Или не надо было?

— Все правильно, спасибо. И я не прошу, а приказываю волей божьей уехать из города сегодня же ночью. Отправляйтесь в поместье Жаунеску, его хозяин, господин Бурже, мой друг. Он вас примет. Вы меня поняли?

Привратник растерянно кивнул и подтянул к себе пса. Рыжий радостно вилял мне хвостом и норовил облизать руки.

При моем появлении старик отложил в сторону книгу и поднялся.

— Отец Георг, почему вы до сих пор не уехали? Я же написал, чтобы не мешкали…

— Кысей, неужели я мог уехать, не увидев тебя? Ты правда так думаешь? — в его голосе звучал укор, и мне стало нестерпимо стыдно. Я должен был дождаться старика и убедиться, что он уехал.

— Простите меня. Но прошу вас, не медлите больше. Вы видели, что делается на дорогах? Давайте я вас провожу…

— Обожди, Кысей. Ответь мне честно. Тебе на самом деле явился святой Тимофей?

Я застыл. Мне не хотелось лгать наставнику, но сказать правду я тоже не смел.

— Просто поверьте мне, святой отец. И уезжайте. Чтобы я был спокоен за вашу жизнь, прошу вас.

— Так я и знал, — горестно покачал головой старик. — Ты солгал отцу Валуа, поднял на ноги весь город, поставил на кон свое будущее. Ради чего? Или кого?

Я промолчал, не желая отвечать. Отец Георг подобрал книгу, которую просматривал до моего прихода, и протянул мне.

— Изра из Мирстены, трактат о духовной помощи заблудшим душам, — в его голосе звучало отчаяние. — Я же просил тебя оставить эту глупую затею. Ты кидаешь к ногам этой женщины собственное будущее, а твоя…

— Только не называйте Лидию моей, — невольно вырвалось у меня.

Старик недоуменно запнулся и опять покачал головой.

— Зачем мне так ее называть? Она не твоя, совсем нет. Это ты ее… ее игрушка, ее забава, которую она выбросит за ненадобностью, когда надоест. Твоя наивность играет с тобой злую шутку, Кысей. Ты слишком хорош для этой женщины, слишком чистый и добрый, чтобы понять… Скажи мне, это она убедила тебя в будущем ненастье? Подговорила на эту гнусную ложь про явление святого?

— Все не так. Отец Георг, она сама в это верит. Лидия ведь по этому поводу вас навестила? Посоветовала уехать из города? Я прав?

— Да, — кивнул наставник. — Только она не советовала, а настоятельно рекомендовала. Я бы сказал, очень настоятельно… Ты понимаешь, что если ты ошибся, я уже не смогу тебя спасти. Тебе придется уйти из сана. Кысей, как ты мог…

— Я буду рад, если все окажется ее враньем. Пусть послезавтра настанет обычный день, в котором не будет огромной волны и беспомощных перед ней горожан. А пока я намерен сделать все, чтобы люди покинули город.

Отец Георг тяжело и горько вздохнул, потом притянул меня к себе и погладил по голове, совсем как в детстве. И как в детстве, вдруг нестерпимо захотелось заплакать на его плече от собственного бессилия.

— Остался у меня последний козырь, мальчик мой, — прошептал старик. — Самый последний. Я не дам тебя в обиду…

— Не надо, — отстранился я. — Отец Валуа прав. Я должен сам отвечать за свои ошибки. Вас я прошу лишь об одном — не заставляйте меня беспокоиться за вашу жизнь. Уезжайте прямо сейчас.

Отец Георг вместе с привратником и остальными жильцами погрузились в почтовый дилижанс и уехали. Хотя бы за них я был спокоен. Поспать удалось всего пару часов до рассвета, но я был благодарен Единому и за эту передышку.

В управе с самого утра уже разгорелся скандал. Лысый господин требовал к себе капитана, кричал, что у него выкрали знаменитую на все княжество певицу, а никто даже не шевелится. Я подивился тому, как известие о будущей катастрофе пробуждает в людях низменные страсти. К сожалению, заниматься поисками несчастной было некому, поскольку стражники обеспечивали выезд из города. Управа почти опустела, но верный Януш уже ждал меня с очередным докладом. Парень был невыспавшийся и усталый.

— Всю ночь проторчал возле ее дома, — пожаловался он мне. — А к ней только Дылда и приходил.

— Кто? — насторожился я.

— Да громила, что за вами ходил тогда. Вы его помнить должны. Дылда он как есть Дылда. Кличка такая. Дорого, кстати, берет за найм.

Я растирал виски, пытаясь собраться с мыслями. Дылда явно не тянул на роль Серого Ангела.

— Он недолго у госпожи пробыл, полчаса где-то. И все, больше никого. Мне дальше за ней следить?

— Нет, — я вынужден был признать поражение. — Думаю, Лидия заранее предупредила Серого Ангела и вряд ли будет с ним встречаться. Кстати, почему она до сих пор не уехала из города?

Януш пожал плечами, но ответить не успел. В кабинет без стука вошли двое в инквизиторских мантиях. Их лица, частично скрытые капюшонами, казались смутно знакомыми.

— Чем обязан?..

— Кысей Тиффано? Вы арестованы. Проследуйте за нами.

— Что? — мне показалось, что я ослышался. — Как это понимать? В чем меня обвиняют?

— В разрушении святыни святого Тимофея, кражах и убийствах под кличкой Серого Ангела. В тяжелых преступлениях против веры.

— Да как можно! — вскочил на ноги Януш, но был тут же усажен на место одним из гостей. — Господин Тиффано сам его ловил…

— Очень удобно ловить самого себя, — резко ответил один из них. Второй добавил:

— И удобно возвращать чудесным образом найденные драгоценности.

— Их прислал Серый Ангел. Вчера. С мальчишкой-посыльным. Ваши обвинения смешны, я не…

— Господин Тиффано, вы сами пойдете, или нам применить силу? — рука инквизитора легла на оружие.

— Куда вы меня повезете? — спросил я, покорно вставая и следуя за ними.

— В монастырь святого Тимофея. Для предварительного дознания.

— Господин Тиффано, как же так? — растерянно спросил Януш.

Если бы я знал, что ему ответить…

Спускаясь по лестнице, я пытался узнать у своих конвоиров подробности. Происходящее не укладывалось в голове. Ведь глупость полная!

— Я никак не мог совершить то, в чем меня обвиняют. Я не…

— Вы единственный, кого не досматривали в поместье помчика Овьедо. Как и вашу сообщницу, госпожу Хризштайн. Ловко вам удалось все провернуть, но промашка вышла. У нее браслет украденный нашли… Не смогли удержаться, чтобы не подарить своей любовнице побрякушку?

У меня потемнело в глазах. Если Лидию арестовали с украденным браслетом, то ей уже не выкрутиться. Стоп!.. Я замер и тут же получил ощутимый тычок в спину. Когда они успели ее арестовать, если Януш все время за ней следил?

— Лидия арестована?

— Да, сегодня утром. А в вашей комнате были найдены отмычки и воровской порошок. Пошевеливайтесь, господин Тиффано.

Я лихорадочно размышлял, стараясь идти как можно медленней. Да, Лидию могли арестовать непосредственно перед визитом сюда. Но когда они успели обыскать мою комнату? Когда вообще успели прислать двух сановников? Святая Инквизиция славилась медлительностью и бумажной волокитой, поэтому я насторожился такой быстрой реакцией.

— Мне все подбросили. Это не доказательство.

— Мы разберемся, не волнуйтесь, — гнусные нотки в голосе сопровождающего заставили меня еще больше засомневаться.

Возле управы уже стоял экипаж, извозчик нетерпеливо поправлял конскую упряжь.

— А настоятель монастыря, отец Димитрий, дал свое согласие на содержание такого опасного пленника? — я остановился перед открытой дверью.

— Конечно.

— Интересно… Вот только отца настоятеля зовут Александром. Кто вы такие? — я потянулся за оружием, но было уже слишком поздно.

Знакомый развязный голос раздался возле уха:

— Угомонись, святоша… — а следом наступила темнота.

Вялый перестук конских копыт впечатывался в сознание головной болью. Я пошевелил онемевшими пальцами, руки были связаны за спиной. Я беспомощно валялся на сидении экипажа, напротив меня сидел Дылда. Он глумливо улыбнулся, заметив, что я пришел в себя, и развел руками:

— Простите, святой отец, но пришлось вас легонько приложить.

Затылок пульсировал тупой болью, я попытался возмутиться, но вышло лишь жалкое мычание — во рту у меня торчал кляп. Дылда невозмутимо подвинул меня, не позволив сползти на пол, потом спокойно достал кинжал. Я замер, но громила всего лишь вынул из-за пазухи сочное красное яблоко и стал его чистить. Кто нанял головорезов? Серый Ангел или Лидия? Если это Серый Ангел, то ему выгодней от меня просто избавиться. Тогда меня вывезут в тихое место и прирежут, а тело никогда не найдут. А если это Лидия? Дылда — ее человек, но зачем ей это? Какой смысл? Сладкий яблочный аромат самым позорным образом заставил мой желудок заурчать от голода. Сколько же времени я был без сознания? И куда меня везут? Я отчаянно завозился и замычал, указывая головой на зашторенное окно экипажа. Дылда смачно хрустел яблоком и не обращал на меня никакого внимания. Я попытался ослабить узлы на веревке, однако тщетно.

Дверца экипажа открылась, впуская холодный морозный воздух, и на ходу забрались двое знакомых типов в мантиях, только уже без капюшонов. Теперь я их узнал, именно этих головорезов я выпустил по просьбе Лидии, выпустил на свою голову.

Экипаж двигался очень медленно и явно в гору.

— Что там? — равнодушно поинтересовался Дылда.

— Дорога запружена, но госпожа славно придумала с рясами. Нас пропустят вперед, — хохотнул громила.

Я закрыл глаза. Значит, все-таки это Лидия. Убью дрянь. Если выберусь, конечно. Мы уже выехали за пределы города и теперь забирались в горы. Смена погоды чувствовалась особенно остро, меня пробирал холод. В приоткрытую шторку я мог видеть край горной дороги и медленно ползущие по ней экипажи. Многие люди шли пешком. По дверце экипажа отчаянно застучала несчастная изможденная женщина с младенцем в руках. Она молила подвезти ее, ребенок выглядел больным. У меня сжалось сердце, но Дылда равнодушно задернул шторку. Господи, спаси и помилуй несчастную и ее ребенка… Надеюсь, кто-нибудь сжалится над ней.

— Слышь, Дылда, а чего мы с этим, как с писанной торбой, носимся? — грубо тыкнул в меня пальцем один из громил.

— Да кто ж этих баб разберет? — презрительно ответил Дылда, дожевывая яблоко. — Хоть госпожа ни в пример другим шибко умной будет, а все равно, ишь ты… Как дурь бабская в голову стукнет, так вынь и положь ей святошу. И что только в нем нашла? Слышь, святоша, тебе твои патлы не мешают? — Дылда потянулся ко мне и вытер липкую от сока руку о мои волосы. Я инстинктивно дернул головой, но мерзавец лишь засмеялся.

— Тьфу ты, ровно баба, с такими патлами-то! — и он сплюнул огрызок яблока на пол.

Под моим уничижительным взглядом пробормотал что-то себе под нос, потом неохотно поднял огрызок и выкинул его, приоткрыв дверцу экипажа. Я опять закрыл глаза, не желая больше терпеть их издевательства. Их трое, все вооружены, а я даже не могу развязать руки. Но убивать меня они вряд ли собираются. Как же унизительна была даже не собственная беспомощность, а то, что Лидия опять меня обманула, а я поверил ей. Я терялся в догадках, зачем она это сделала. Вероятней всего, я сильно мешал ей в городе, раз она не остановилась перед похищением. Вот только мешал ей или ее новому увлечению? Лидия была убеждена, что волна накроет город, она бы не стала городить такой сложный план только ради моего обмана, а это значит, что перед тем, как покинуть город, она собиралась провернуть очередную авантюру. И я мог ей помешать. А если она потеряла голову и действует по указке Серого Ангела? Сердце мучительно сжалось от этой мысли. Я перебирал все факты снова и снова, пока не провалился в тревожный сон, убаюканный покачиванием экипажа на крутых горных склонах.

Меня грубо растолкал Дылда.

— Слышь, святоша, просыпайся, приехали.

Спросонья я плохо соображал и даже не успел испугаться, когда мне на голову накинули мешок. Я забился в отчаянной попытке освободиться и получил болезненный тычок под ребра. Свежая рана заныла так, что у меня перехватило дыхание. Дылда, покряхтывая, взвалил меня на плечо и процедил зло:

— А ну не дергайся, а то приложу сильнее. Ей, понимаешь, в одном месте зудит, а мне возись тут с тобой!

Я вцепился в кляп так, что заболели зубы.

— Да сколько можно? Сколько вас еще сюда приедет? — донесся издалека возмущенный голос. Голос Эмиля.

Значит, меня привезли в поместье Жаунеску? Где логика?!? Какого демона? Я отчаянно замычал, стараясь привлечь внимание.

— Господин Бурже, нас прислал господин Тиффано. Мы люди маленькие, подневольные… — угодливо сказал один из громил. — Ничего не знаем. Только велено было доставить вам припасы.

— Кысей? Странно… А что это там у вас? — судя по голосу, Эмиль двинулся в мою сторону.

— Так то наш кряхтит, больно поросенок тяжелый да сочный. Мы в погреб винный снесем, чтоб не испортился, вы не волнуйтесь.

Я взбрыкнул так, что Дылда чуть не упал, и это стало последней каплей. Он свалил меня на землю, больно пнул под ребра, и сознание опять погасло.

Очнулся я в полной темноте, все так же связанный и с кляпом во рту. Когда глаза немного привыкли к мраку, я смог различить огромные винные бочки. Так и есть, погреб. Было очень холодно, пальцы совсем не слушались. После нескольких неудачных попыток я наконец извернулся и сел, прислонившись к стене. Надо развязать руки и попытаться дать знать о себе Эмилю. Но что за глупость была притащить меня сюда? Громилы не могли не понимать, что за похищение инквизитора им грозит смертная кара. И такой глупый риск… Сколько времени они собираются меня здесь держать? Где, демон раздери, сама Лидия? Единый видит, ей это с рук не сойдет! Пусть только попадется мне.

Раздался скрип отворяемой двери, и темноту прорезал луч света. Я замычал, пытаясь привлечь к себе внимание. Худая фигура скользнула во тьму, а спустя несколько томительных минут свет ударил мне в лицо.

— Господин инквизитор? — потрясенно спросил Антон, прикрывая огонь свечи ладонью. — Вы… Я сейчас сниму повязку, вы только не кричите, ладно?

Я закашлялся от мерзкого привкуса, оставшегося во рту после кляпа.

— Значит, Хриз и вас сюда притащила, — с отчаянием сказал мальчишка. — Во что же она влезла в этот раз?

— Развяжи меня, — попросил я, молясь, чтобы он не ушел.

— Вы мне поможете? — спросил Антон. — В поместье ее люди, а ваш приятель меня даже слушать не захотел.

— Помочь в чем?

— Я боюсь за сестру. Хриз… Никогда она раньше так себя не вела.

— Твоя сестра… — я едва сдержался, чтобы не выругаться, — заигралась.

— Вот именно, — согласно кивнул мальчишка, поднося свечу к веревкам. — Не дернитесь, а то обожжетесь. Хриз и раньше влезала в такие передряги, где другой бы давно голову сложил, но сейчас… Понимаете, я должен ее найти. А меня не выпускают. Никого не выпускают. Она притащила сюда всех, как котят, и в корзинку сложила, чтоб под ногами у нее не путались…

Я поднялся на ноги, опираясь на плечо Антона.

— Твоя сестра связалась с Серым Ангелом. Убрала меня из города, чтобы провернуть очередную аферу.

— Нет! — возмущенно вскинулся парень. — Какой Серый Ангел? С ума сошли? Нет его… В смысле, Хриз не станет…

— Она сама мне так сказала. Где Эмиль?

— Подождите! — вцепился в меня Антон. — Все не так. Правда, ну поверьте мне. Ей совсем плохо было последние дни. Хриз заговариваться стала, иногда мне казалось, что у нее опять… — парень в отчаянии махнул рукой. — Мне от нее письмо передали. Прощальное. Понимаете? Раз она его написала, значит, думает, что может и не вернуться. А сегодня приехал поверенный и привез документы. Вольные на Тень и Пиону и дарственная на мое имя на все ее имущество. Вы можете такое представить? Да Хриз бы от жадности удавилась, так это на нее не похоже…

Я недоуменно нахмурился, вдруг припомнив, что Лидия и со мной попрощалась. Хотя раньше она себя вообще не утруждала формальностями.

— Возможно, твоя сестра просто решила сбежать с Серым Ангелом… — медленно произнес я. — Да, поэтому и ломала всю эту комедию…

— Да нет же! — топнул ногой Антон. — Клянусь вам Единым, Серый Ангел тут ни при чем. Помогите мне выбраться из поместья. Мне нужно в город. Я боюсь, что у Хриз опять может случиться приступ. Вы поможете?

Я кивнул юноше и кратко расспросил его, прикидывая, стоит ли извещать Эмиля или лучше не терять время и самому попытаться незаметно добраться до конюшни. Выбравшись из погреба, я остановился.

— Прости, Антон, — и толкнул не ожидавшего подвоха мальчишку обратно в темноту подвала, захлопнув за ним дверь и для верности подперев ее.

— Откройте! — заколотил он в отчаянии.

Я прислонился к двери, унимая боль в боку, и негромко сказал ему:

— Прости, но для твоей собственной безопасности тебе будет лучше остаться здесь. А если будешь шуметь, то меня тоже поймают.

Он замолчал и перестал стучать, тихо всхлипнув.

— И тогда я не смогу вернуться в город, — добавил я.

— Вы не понимаете! Хриз опасна, вы ее не знаете!

— Я найду твою сестру и поймаю Серого Ангела, обещаю.

— Нет никакого Серого Ангела! — завопил он, но я уже не слушал его, уходя прочь.

У меня получилось незаметно пробраться к конюшне. Я выскользнул из поместья, аккуратно обойдя двоих громил, которые дежурили возле черного выхода, играя в карты. В конюшне негромко фыркали лошади, шурша недавно заданным овсом. Они нервно косились на меня, пришлось потратить время, чтобы успокоить их. Я торопливо взнуздал гнедого, но закрепить седло не успел.

— Далеко собрался, святоша? — раздался знакомый гнусавый голос у меня за спиной. Я медленно обернулся. Дылда стоял, загораживая мне проход и небрежно поигрывая кинжалом.

— С дороги! — процедил я, поправляя седло и забираясь на коня. — Иначе задавлю.

— Я могу убить тебя прямо здесь. Даже моргнуть не успеешь, — оскалился громила.

— Можешь, — кивнул я. — Только у тебя другой приказ. И если со мной что-то случится, Лидия тебя сама в землю закопает. Так что прочь с дороги!

— Если ваша святость попрется в город и пойдет на корм рыбам, то мне тоже головы не сносить. А вот с подрезанным сухожилием хоть жив останешься. Слезай с коня, святоша!

— За нападение и похищения сановника Святой Инквизиции тебе грозит смертная кара. Но если ты сейчас уйдешь с дороги, я обещаю закрыть на это глаза и дать тебе и твоим дружкам убраться из города!

— Ох и гонора у тебя, святоша, — покачал головой Дылда. — Если б ума столько же было… Чего тебе на месте не сидится? Зачем госпоже мешаешь?

— Мешаю?!? — не выдержал я. — Я ей мешаю? Твоя госпожа спятила и сама не ведает, что творит! Да, ты прав, я ей помешаю! Еще как помешаю!..

Громила пожал плечами.

— Госпожа, конечно, странной бывает, но дело свое знает. Ты бы не лез, святоша. Для тебя же старается, а ты нос кривишь…

— Ах, для меня!.. — от такой наглости у меня даже голос сел. Я закашлялся.

— Я как кумекаю. Раз ей Серый Ангел браслетик прислал, значится, люба она ему. Вот госпожа и надумала его выманить да изловить, чтоб ты перед своим начальством выслужиться мог. Слезай уже, святоша, не хочу тебя калечить. Тьфу ты, да что я тебя уговариваю, как дите малое!

Громила бросился ко мне, воспользовавшись моим замешательством. И у него бы получилось, если бы в эту минуту на конюшне не появился Эмиль.

— Что здесь происходит? Кысей?

Я дернул узду, поставив коня на дыбы, и громила отшатнулся.

— Придержи его! Позже объясню!

Я пришпорил гнедого и вылетел из конюшни. На небосводе занималась багровая заря, обещая новый день. Новый день, который принесет безжалостную волну.

Я гнал коня во всю прыть, выбрав размытую дождями дорогу и ежесекундно рискуя оскользнуться на ней. Но зато она была свободна от путников, а у меня появлялся шанс успеть. Злость на Лидию прошла, уступив место растущей тревоге. Слова Дылды не шли из головы. Неужели Лидия задумала поймать Серого Ангела? Если так, то на старом маяке она ждала именно его. А он не пришел, скорей всего, его спугнул Януш… Вот демон! Положим, после этого Серый Ангел прислал Лидии подарок, назначив новую встречу. Вполне возможно. Но если он заподозрит ее в нечестной игре, то может случиться все что угодно. Лидия же не настолько безумна, чтобы упрямо ждать его, зная, что на город надвигается стихия? Но я уже успел узнать ее слишком хорошо, чтобы понимать — она от своего не отступится. Господи, пусть я ошибаюсь, пусть она давно уехала из города, пусть даже с Серым Ангелом!.. Холодный страх пробрал меня насквозь, и я уже не замечал палящего зноя утреннего солнца. Дорога вывела меня к заставе на выезде из города.

— Не велено впускать! — один из стражников попытался заступить мне дорогу.

— Прочь с дороги! — рявкнул я и замахнулся плеткой.

— Господин инквизитор! — ко мне бросился Януш. — Вас отпустили? Все разрешилось?

— Да! Постой-ка… — я позволил себе отчаянную надежду, осаживая коня. — Скажи, госпожа Хризштайн покинула город? Ты видел ее уезжающей?

— Нет, — покачал головой парень. — Не было ее. Может, раньше уехала, я только к вечеру заступил. Или по другой дороге выехала.

Я пустил коня в галоп, подгоняемый страхом.

Город встретил меня липким вязким зноем и оглушающей тишиной. Улицы обезлюдели, и перестук копыт коня был единственным звуком, что отзывался тревогой в сердце. Где искать Лидию в пустом городе? У нее дома или на старом маяке? Я пришпорил гнедого, но он вдруг встал, как вкопанный, захрипел и рухнул подо мной. Я загнал несчастное животное, не додумавшись сменить его на свежую лошадь на заставе. Мысли путались от усталости и страха, я понимал, что разумней начать с ее дома, но ноги сами понесли меня к побережью. Выскочив на Лазурную площадь, я застыл в недоумении. Мостовая шевелилась. Неужели я сошел с ума? Но нет, просто вся площадь была заполнена крысами. Они деловито двигались прочь из города одним сплошным серым ковром, не обращая на меня никакого внимания. Крысы всегда первыми бегут с тонущего корабля. Они чуют опасность заранее. Значит, волна уже близко. Я стиснул зубы и помчался к маяку, ступая прямо по этому отвратительному живому ковру.

Вода далеко отступила от берега, бесстыже обнажив морские глубины. Я бежал по песку, увязая и оступаясь. Силуэт маяка на скалистом холме колебался в жарком мареве, словно происходящее было дурным кошмаром, от которого так хочется проснуться. Мне чудилась сидящая на обрыве фигура, но пот заливал глаза, и я не мог ее разглядеть. Раскаленный воздух обжигал легкие, но я упрямо мчался вперед. Я должен успеть. Еще можно успеть.

Вот и тропинка, ведущая наверх по склону. Теперь я видел, что на обрыве сидит Лидия. Я попытался крикнуть ей, но из горла вырвался лишь хрип. Осознает ли она вообще, что происходит вокруг? Или Антон был прав, и у нее начался приступ? Я стал карабкаться вверх по холму, прикидывая высоту маяка. Выдержит ли он натиск стихии? Если забраться на самый верх? Глухой рокот за спиной смешал все мысли. Я медленно обернулся. Громада воды неумолимо надвигалась на побережье. На ее гребне тонул свет восходящего солнца, погружая мир в странные сумерки. Воздух стал плотным и заметно посвежел. Я встряхнул головой, сбрасывая оцепенение, и стал яростно взбираться дальше. Стихия дыхнула мне в спину холодом, словно подгоняя. Губы шептали слова молитвы Единому, но я не слышал собственного голоса, напрочь оглохнув…

…Лидия стояла на краю обрыва, широко раскинув руки в стороны, словно собираясь взлететь. Я хотел ее позвать, но слова застряли в горле. Сквозь шум надвигающейся стихии я услышал песню. Пела Лидия. Ее голос, сорванный и хриплый, выводил странную причудливую мелодию, в которой не было ни смысла, ни гармонии. Я шагнул к безумице, собираясь увести ее отсюда, но мощный толчок холодного воздуха сбил меня с ног. Взметнувшаяся ввысь волна двигалась на нас, уже закрыв небо. Ничтожность человеческой жизни перед обезумевшей стихией подавляла, но я упрямо поднялся на ноги. Старый маяк должен выдержать, надо попытаться! Лидия даже не шелохнулась, словно не видя перед собой миллионы тонн морской воды, готовые обрушиться и снести все на своем пути. Безумица продолжала рваную мелодию, словно пробуя ноты на вкус, словно пытаясь среди них найти единственно верную… Я застыл. Зеленый зал… Ее песнь… Высокая нота и разлетевшаяся вдребезги чаша… Она пела, испытывая на прочность одну ей ведомую цель… Тогда у нее получилось разбить голосом камень, но сейчас… Это ведь безумие! Я сделал еще пару шагов, протянул руку к ее плечу… Летящая на нас волна вдруг дрогнула, будто ударилась о невидимую преграду, яростно взревела, на ее гребне стали возникать смерчи, закручиваясь в смертельном танце и распадаясь на беспомощные потоки. Казалась, сила водной стихии обращалась против самой себя, подчиняясь голосу безумицы. Вал морской воды схлынул обратно, на мгновение лучи солнца ударили в лицо, чтобы сразу же сгинуть на следующем гребне, еще выше и сильнее. Лидия вдруг захлебнулась и закашлялась, оборвав песнь, а я уже не думал. Я схватил ее и втолкнул в зияющую пасть маяка, содрогаясь от ледяного дыхания моря. Я успел в последний миг, потому что тотчас стены маяка вздрогнули и застонали под жестоким ударом стихии.

— НЕТ!!! — прохрипела Лидия и яростно забилась в моих руках, вырываясь обратно.

Поток воды хлестнул в лицо и подхватил нас, словно норовя отобрать ее у меня и вытолкнуть через верх, как пробку из бутылки. Мгновения соленой холодной темноты, и нас вышвырнуло на обзорную площадку. Меня больно ударило о камни, но я не выпустил запястья Лидии, другой рукой вцепившись в остаток лестницы на каменном выступе и молясь, чтоб маяк выдержал. Безумица кричала, захлебываясь и отплевываясь горькой водой, звала Алекса, требовала ее отпустить, выворачивала запястье. Я прижал ее к камням всем телом и перехватил за воротник, жалея, что не могу надавать ей пощечин.

— Прекратите! Какой Алекс?!? Он мертв!

— Он еще жив, я найду его!.. Он остановит волну! Пустите! — она взбрыкнула и выскользнула из объятий, а я с ужасом услышал треск рвущейся ткани ее платья. Еще мгновения, и Лидию затянет в бурлящий водоворот внизу. Я успел схватить ее за волосы, удерживая вес уже нас двоих. Маяк содрогнулся от третьего удара волны. И, словно в ответ на мои молитвы, Лидию выплюнуло обратно ко мне вместе с осколками разбитой линзы осветительного устройства. Я подмял ее под себя, навалившись сверху, и заорал со злостью:

— Алекс давно мертв! Убили его! Неделю назад! Придите же в себя! — я хотел влепить ей пощечину, но она неожиданно застыла, взгляд стал пустым.

— Неправда, — прошептала Лидия. — Лжете… Не может быть. Он был тут, он пел со мной! Вы же видели его?!?

Ее лицо исказилось безумной гримасой, она хихикнула. У меня сжалось сердце, я опустил занесенную руку и прижал Лидию к себе, гладя по голове и успокаивая.

— Вам почудилось. Его нашли на старом кладбище. С перерезанным горлом. Неделю назад. Уже похоронить успели. Фарид. Это был он. Наверняка он. Он убил. Уже все позади. Больше нет никого. Никаких колдунов, слышите?

Я заглянул в ее серые глаза и содрогнулся от холодной пустоты в них. Она смотрела мимо меня, куда-то за спину.

— Только ты и я… Нет, тебя тоже нет… — прошептала она и затихла.

Я перевел взгляд на затопленный город и уцелевший шпиль Академии. Вода начала отступать обратно, унося свою страшную добычу обратно в морские глубины. Я поежился от обжигающего ледяного ветра и снял исполосованную осколками мантию, чтобы укрыть Лидию. Прижал ее к себе и закрыл глаза, тщетно отгоняя видение того, как безумица обернула силу волны вспять. Должно быть, мне просто почудилось… Я почти желал сойти с ума вместе с ней…

Глава 15. Хризокола

— Нет, тебя тоже нет, — прошептала я Алексу, который беспечно сидел на выступе и улыбался мне.

Какофония стихии размывала реальность, истончая до боли сознание. Сознание, которое играло собственную мелодию, жестоко обманывая… Никого нет… Меня тоже нет. Не должно быть. Я насквозь фальшивая, как песня барда-недоучки. Но где-то гремела идеальная музыка, недостижимо прекрасная в своей гармонии. Мир перестал существовать, и было так благостно это осознавать… Я тоже перестану быть… Я достигну вечной гармонии забытья… гармонии небытия… Раздражающий хаос звуков вокруг сворачивался в водоворот, исчезая вместе со мной. Остался лишь Алекс. Он подал мне руку, приглашая за собой. Я хотела услышать его голос. Образ мальчишки рассыпался и превратился в невидимые струны, чья адская музыка ударила по мне. Я протянула ему ладонь, но вместо нее был лишь смазанный дрожащий силуэт. Я распадалась, словно мелодия, из которой вычеркивают каждую фальшивую ноту. Тишина и небытие… Скоро… Всегда…

Моя рука дрогнула и застыла в ловушке материальности чужой руки. Человек, посмевший остановить меня, казался смутно знакомым. Его образ тревожил своей неправильностью. Он прижимал меня к себе, что-то шептал и не отпускал. Я пыталась разбить Его образ на звуки, но мелодия получалась слишком сложной. И до боли неправильной. Я убирала одну ноту — на ее месте тут же возникало несколько новых, я вырывала целые куски, чтобы тут же оглохнуть от вихря голосов, врывавшихся в сознание… Я закрывала уши ладонями, но Он гремел в моем разуме дикой какофонией из дребезжащего визга камней, страшного шепота моря, обезумевшего воя ветра и фыркающего грохота пламени. Почему же Он не замолчит? Все рано или поздно затихает… Да… Надо просто подождать… Он повел меня куда-то, словно это имело какой-то смысл…

Под ногами хлюпала вода. Ее звук раздражал, и я убрала эту ноту. Вода исчезла. Так просто… Вырванное с корнями дерево перегородило дорогу. Я смотрела, как Он свернул в подворотню, чтобы обойти препятствие, не догадываясь, что можно просто приглушить его ноту. Дерево перестало существовать, но Он не заметил и повел меня в обход. А потом застыл возле искореженного трупа какого-то бродяги. В бродяге было всего две ноты, было легко их подобрать, и вот его тело растворилось в тишине. Но Он продолжал стоять и смотреть на пустое место, и я стала подбирать ноты для остального. Если исчезнет все вокруг и наступит долгожданная тишина, тогда Он тоже умолкнет. Он не сможет звучать, если мир перестанет существовать… Я просто хотела тишины…

Он остановился возле дома и начал что-то говорить. Я силилась убрать звуки Его голоса, но не успевала, октава цеплялась за октаву, оглушая меня громогласными фанфарами коротких пауз. Звуки застывали, будучи произнесенными, теряли смысл, но стираться не хотели, продолжая затягивать меня в вязкий водоворот. Но потом Он подтолкнул меня к входу и ушел, хотя и продолжал еще звучать в моем сознании целую вечность. А когда затих, стало так радостно и покойно… Я приглушила воду с пола, вычеркнула из нотного ряда мироздания стены и лестницу. Меня раздражала черная рваная тряпка у меня на плечах, я убрала и ее, хотя почему-то для нее пришлось подбирать больше нот, чем для целого дома. После я стирала все, что попадалось мне на глаза, пока вокруг не повисла долгожданная тишина…

Идеальную гармонию оказалось так сложно достичь. Звуки уже не мешали мне, я слышала только себя. Мир вокруг умолк навечно, но упрямо не хотел оставлять меня в покое. Возле меня появлялись какие-то люди, закрутилась бессмысленная суета. Я забыла ноты… Навязчивое присутствие белобрысого мальчишки беспокоило, ему было что-то нужно от меня. Я решила просто подождать. Все затихнет, надо только ждать. Я послушно вставала, если меня поднимали, послушно садилась, послушно открывала рот и жевала пищу, послушно позволяла себя переодеть и причесать… Потом мне надоело… Я решила их не замечать… Это ведь так просто… Их образы стали тускнеть, выцветать, искажаться… Тонкий прозрачный лед забытья делал людей вокруг меня бесплотными тенями, мечущимися по ту сторону реальности… Ледяная стена надежно укрывала меня, и я укрепляла ее, расписывая морозными узорами выплеснутых чувств и воспоминаний…

Белая тьма небытия была такой близкой, и я тщилась дотянуться до нее, тщилась избавиться от всего, что держит. Чужие прикосновения раздражали. Они возвращали ощущения фальши бренного тела, которое смеет дышать, пить, есть, испражняться… Шутовской костюм собственной плоти казался огненной темницей, что звенит жалкими бубенцами в безумной пляске жизни. Но темп танца убывал, отдавая все силы звуку, чистому, белому, высокому… Кульминация уже скоро, а там меня ждет вечная гармония… Надо просто подождать… Скоро… Близко… Вечно…

Во сне земного бытия

Звучит, скрываясь в каждом шуме,

Таинственный и тихий звук,

Лишь чуткому доступный слуху.

(Фридрих Шлегель)

Глава 16. Инквизитор Тиффано

Разрушения в городе были ужасны. К сожалению, не обошлось и без смертей. Тела несчастных, в основном бродяг и упрямцев, не захотевших бросить жилища с имуществом, находили в самых неожиданных местах. И каждый раз сердце болезненно сжималось при мысли, что и эту смерть можно было предотвратить, если бы я был расторопней, убедительней, умней…

Известие о том, что волна прошла, распространилось со скоростью лесного пожара. Люди начали возвращаться в город, торопясь к разрушенному жилью. Многие остались без крыши над головой в преддверии зимних холодов. Центр города почти не пострадал, а вот лачуги на побережье превратились в жалкие груды, непригодные для жизни. Дом Лидии уцелел. Я старался не думать о его хозяйке, о пугающем пустом взгляде серых глаз и безжизненной руке в моей руке.

Больше всего пострадали гавань и порт. Неосторожно оставленные корабли были вынесены на землю и превратились в щепки, причинив дополнительные разрушения на берегу. Морское сообщение восстановят нескоро, а купцы еще долго будут подсчитывать убытки от непогоды. Я тщетно пытался убедить себя, что произошедшее на маяке мне почудилось. Однако стражники с горных застав и дозорных башен прекрасно видели побережье и теперь всласть обсуждали разыгравшуюся на нем трагедию, удивляясь чуду. Потому что иначе это назвать не получалось. Мощь первого удара стихии захлебнулась в невидимой преграде и была обращена против второй волны, почти погасив ее, так что на побережье обрушилась лишь самая слабая, третья волна. Иначе от города бы ничего не осталось. О том, как старый маяк выдержал напор стихии, я старался не думать.

Отец Валуа нашел меня одним из первых. Он долго смотрел на меня и казался обескураженным.

— Кысей, ответь мне, — церковник тронул меня за плечо. — Как ты узнал о надвигающейся опасности? Только не ври мне о святом.

Волна разрушила опоры акведука, и теперь город рисковал остаться без воды, что грозило обернуться вспышкой холеры. Я пытался разобрать одну из опор, заваленную обломками.

— Оставь уже этот валун, — раздраженно сказал отец Валуа, не дождавшись от меня ответа. — Им займутся стражники! Ты меня слышишь?

Я молчал и берег дыхание, тяжелый камень сдвинулся под моим плечом совсем чуть-чуть. Я огляделся вокруг, заприметив подходящую доску для рычага, и подозвал одного из стражников помочь.

— Кысей! — рявкнул отец Валуа. — Немедленно прекрати! Или мне вызвать тебя для официальной беседы в резиденцию?

— Резиденции нет, — пропыхтел я. — Из нее торчат остатки выброшенной на берег бригантины.

Отец Валуа потоптался рядом, только мешая своим присутствием.

— Ладно. Пусть будет явление святого. Но ты же понимаешь, что случится дальше? Не можешь не понимать. Сбывшееся пророчество — это тебе не шутка. Кроме того, среди горожан ползут слухи о чуде, спасшем город! Тебе придется предстать перед орденом Пяти. Его глава, отец Павел, скоро прибудет сюда. Не хочешь говорить мне, но ему ты все расскажешь. И общими фразами не отделаешься!

— Надеюсь, он не попал в шторм, — я вытер пот со лба и взялся за следующий обломок. — Отец Валуа, лучше помогите.

Первоочередной задачей было восстановить водоснабжение города и похоронить тела, чтобы не допустить попадания трупного яда в воду. Бургомистр и капитан не торопились вернуться в разрушенные владения, поэтому мне пришлось организовать стражников и добровольцев из числа горожан. Меня узнавали, несмотря на то, что я был в простой рясе послушника, одолженной по случаю. Хотя, как не узнать, я был единственным в городе инквизитором, безошибочно выдаваемым длиной волос. Удивительно, но мои приказы выполнялись безоговорочно, возможно, благодаря отцу Валуа. Он был недоволен мной, но отдал необходимые распоряжения, и к разбору завалов присоединились послушники и братья ордена. Сбывшееся пророчество обратило многих в бездумное религиозное рвение, которое требовалось направить в нужное русло. Мелькающие то там, то здесь черные и серые рясы придавали людям сил, словно примиряя их с ужасающей действительностью. Случаев мародерства или беспорядков почти не было, лишь пару раз поймали грабителей и тут же, не дожидаясь суда, вздернули на дереве. Это мгновенно остудило пыл желающих поживиться на чужой беде.

На второй день после стихии в город прибыла посланная для помощи стража вояга Хмельницкого. Два других вояжества даже не подумали об этом, хотя на их землях тоже хватало разрушений. Еще одной бедой, грозившей городу, был голод. Погубленные припасы вынудят многих купцов задрать цены, а нарушенное морское снабжение не позволит сбить стоимость еды за счет заморских товаров. Я понимал, что это уже не моя забота, но также осознавал, что бургомистру и воягам до этого дела не будет. И прежде всего пострадают несчастные бедняки, оставшиеся без крыши над головой и брошенные на произвол судьбы. У меня до сих пор перед глазами стояло лицо отчаявшейся матери с ребенком на руках, которая молила подвезти их на горной дороге… Надо было идти к отцу Валуа и просить его совета и помощи, но я был не готов отвечать на его вопросы. Да что там, я и себе-то не мог не только ответить, но даже набраться мужества и задать их…

Старая церковь уцелела, но зияла выбитыми стеклами и проломленной крышей. Внутри царила разруха. Я нашел отца Георга, который успокаивал своих прихожан. Многие тревожились, не вернется ли опять стихия, и искали укрытие от гнева господнего именно в церкви.

— Кысей, — старик устало улыбнулся мне и обнял. — Идем, нам надо поговорить.

— Я беспокоюсь о тебе. Скажи, откуда госпожа Хризштайн узнала о том, что произойдет? И почему ты ей вообще поверил?

Я молчал, не желая врать наставнику. Отец Георг все понял и тяжело вздохнул.

— Сядь, — кивнул он мне на чудом уцелевшую скамью. — И послушай, что тебе скажет старый священник, бывший некогда в высоком сане. Я знаю, что будет дальше. Твое так называемое видение не останется без внимания. Оно непременно заинтересует орден Пяти. Ты готов им лгать?

— Я все равно не смогу сказать правду, — невольно вырвалось у меня.

Старик покачал головой.

— Лидия больна, а то, что ее видения сбываются, может значить лишь одно.

— Она не колдунья!

— Ты в этом уверен, или ты сам себя пытаешься убедить?

Я склонил голову и стиснул руки в замке на коленях.

— Мальчик мой, тебе сложно разобраться в…

— Она не колдунья, — упрямо повторил я. — Лидия просто почувствовала изменения в погоде. Да, она безумна, но и только. Ее ощущения от установившейся жары и обмелевшего берега превратились в страшные видения, в которых она увидела бедствие. Раньше у нее случались приступы во время грозы, что лишний раз доказывает ее повышенную чувствительность к погодным изменениям…

— Боже, Кысей, послушай, какую чушь ты городишь! Не в Лидии дело, мне наплевать на эту женщину, я о тебе беспокоюсь. Ты должен все честно рассказать ордену Пяти и молить Единого, чтобы тебе поверили.

— Я не могу. Ее безумие обнаружится и…

Я вообще ничего не могу. Не могу арестовать громил, которые похитили меня, иначе придется предъявить обвинения их заказчице. Не могу поймать Серого Ангела, иначе он подставит Лидию подаренным им браслетом. Не могу рассказать правду о том, что случилось на маяке, иначе ее обвинят в колдовстве. Но я уверен, что она еще не переступила черту…

— Помогите мне советом, отец Георг. Как избежать внимания ордена Пяти?

Я с надеждой смотрел на старика. Его ответный взгляд был неожиданно жестким.

— Никак, — тяжело уронил он. — Ты даже не понимаешь, что натворил. После Синей войны отношение к божественным откровениям сильно изменилось. Все изменилось. Наследие предков было утеряно, цикл прерван, а мы оказались один на один с мраком безумия, наступающим на наши земли. Своей глупой ложью ты подарил ложную надежду на то, что Единый не отвернулся от нас. Господи, Кысей, да тебя наизнанку вывернут, чтобы узнать подробности!

Мне стало не по себе. Отец Георг явно знал не меньше, чем отец Валуа, упомянувший двухсотлетний цикл и возвращение проклятого, из рода которого "никто никогда уже больше не вернется". Я осторожно спросил:

— Как с этим связан шестой?

Старик вздрогнул и поджал губы.

— Кто тебе сказал о нем?

— Отец Валуа.

Церковник покачал головой.

— Забудь. Ты должен открыть правду. Я надеюсь, что ты не настолько ослеплен этой женщиной, чтобы ради нее лгать Святому Престолу. Да и не получится у тебя. Не умеешь ты врать.

— Почему же лгать? — необычайная ясность ума вдруг овладела мной. — Разве не говорил Акватос Квирский, что истина — в сердце говорящего? Вспомните слова магистра Солмира, что величайший божественный дар человеку — это воля творения через веру. Я хочу и буду верить в то, что мне явился святой Тимофей. Буду верить в то, что он заговорил со мной, пусть и устами безумицы. Буду верить в то, что благодаря силе молитвы и искренней вере, город был спасен от уничтожения. Я верю в то, что Единый не отвернулся от нас. А еще я сделаю все для того, чтобы в это поверили остальные!

Старик потрясенно смотрел на меня, не в силах вымолвить ни слова.

— Простите меня, святой отец, — я склонил перед ним голову, — и поверьте мне первым, прошу вас. Ваша вера сделает меня сильней.

Наставник молчал довольно долго. Я терпеливо ждал, не поднимая головы. Наконец он вздохнул и произнес:

— Глупый мальчишка… Вера — не игрушка, чтобы так беспечно разбрасываться ее силой… Но я верю тебе. Благослови тебя Единый…

— Господин инквизитор! — ко мне сквозь толпу пробирался Антон. — Подождите, пожалуйста!

Я не хотел его видеть. Ни его, ни его сестру. Но скрыться было невозможно. Рыночную площадь уже разобрали от завалов, и теперь на ней было не протолкнуться. Предприимчивый люд из уцелевших окрестных деревень торопился выгодно продать товар. Ударили сильные морозы, и цены на уголь, как и на древесину, солому и прочие строительные материалы, резко взлетели.

— Господин инквизитор! — Антон упрямо ухватил меня за рукав, останавливая.

— Я тороплюсь, — попытался я избавиться от мальчишки.

— Пожалуйста, выслушайте меня. Хриз совсем плохо…

— Что она опять учудила? — довольно резко спросил я.

— Я не знаю, что с ней. Когда мы вернулись, она еще меня узнавала, хотя и не отвечала. А сейчас… — юноша запнулся, а я нахмурился.

Я не видел Лидию с того момента, как довел ее до дома и убедился, что она зашла в него. Я был даже рад, что она не вмешивается и не крутится под ногами, но теперь мне сделалось тревожно.

— Что сейчас?

— Она просто лежит в кровати, уставившись в одну точку, и ни на что не реагирует, — в голосе Антона слышалось неприкрытое отчаяние. — Совсем, понимаете? Даже на болтовню Пионы, которая и мертвого поднять может. Такое ощущение, что она не слышит и не видит никого. Мне страшно. Может, хоть вы сможете?..

— Смогу что? — раздраженно огрызнулся я. — Вы опять с сестричкой решили меня провести? Прошлый раз у нее получилось так убедительно сыграть потерю памяти, что я уже ничему не удивлюсь!

— Да, тогда я вам солгал, Хриз заставила! — Антон кинулся мне под ноги, чуть ли не плача. — Но сейчас говорю правду. Просто зайдите и посмотрите на нее!

— Если я к вам зайду, — я остановился, прицениваясь к партии древесины для управы, — то буду вынужден задать Лидии крайне неприятные вопросы. Например, о моем похищении, о браслете, который она получила в подарок от Серого Ангела. И кто знает, возможно, буду вынужден предъявить ей обвинения. Ты все еще хочешь, чтобы я зашел к вам?

— Хочу, — выдавил мальчишка.

— А еще я буду вынужден задать ей вопросы о том, что произошло на маяке. И обвинить в колдовстве.

Антон затащил меня в безлюдный закуток и отчаянно зашептал:

— Хриз не колдунья, правда, ну поверьте мне! Она их ненавидит до исступления и никогда не станет одной из них.

— Боюсь, это едва ли зависит от нее.

Мальчишка упрямо мотнул головой.

— Знаете, однажды Хриз пыталась объяснить мне, как ей удалось справиться с колдуном. Тем, у которого мы… — у Антона дрогнул голос, он побледнел.

Я хотел остановить его, видя, как страшно и больно ему вспоминать прошлое. Мне все равно придется увидеть Лидию, рано или поздно, так что…

— У Хриз почти не осталось ничего своего. Тогда, в подвале, чтобы выжить, она перестала быть собой. Ей удалось обмануть колдуна и натравить на него его собственного демона. Но ей никогда не стать колдуньей, потому что для этого надо отдать свою душу во власть демона, а у Хриз ее не осталось. И теперь она постоянно играет. Впитывает, как губка, чужие повадки, чувства, жесты, слова… Каждый раз я замечаю в ней что-нибудь новое. После грибной колдуньи она помешалась на собственной внешности, а после бордельного убийцы я убрал из ее комнаты все ножницы, потому что однажды застал ее… господи, она пыталась что-то выкроить. Да Хриз за всю жизнь даже пуговицы не пришила! Вы знаете, что она от вас подцепила эту привычку прикрывать глаза на несколько секунд, когда злится?

Я потрясенно смотрел на мальчишку, а потом медленно спросил:

— А что в ней изменилось после Зеленого зала… в смысле, после притворства с потерей памяти?

Антон тяжело сглотнул и ответил вопросом на вопрос:

— А вы думаете, Хриз притворялась? Она не умеет притворяться. Она может лишь играть, да так, что потом сама не различает, где чужая маска, а где… а где другие маски, ставшие ее лицом… Не оставляйте ее, господин инквизитор, прошу вас.

Антон распахнул передо мной дверь спальни.

— У нее был жар, но сейчас уже спал. Я думал, что это из-за лихорадки Хриз никого не узнает, но она и сейчас ничего не слышит и…

— Ей придется меня услышать и ответить на все вопросы, — жестко оборвал я парня.

— Будет здорово, если так и случится… — пробормотал Антон и кивнул. — Я внизу подожду.

Я зашел в комнату и остановился, разглядывая Лидию. Болезненно худая, с заострившимися чертами лица и мертвенно-бледной кожей — да в гроб и то краше кладут. Безжизненный взгляд серых глаз был направлен в пустоту. До чего она себя довела! Меня разобрала злость, я подошел к кровати и резко отдернул покрывало.

— Вставайте!

Никакой реакции не последовало. Я склонился над ней и заглянул в глаза, потом провел рукой у нее перед лицом. Взгляд даже не дрогнул, словно Лидия ослепла. Мне стало не по себе. Я приложил ладонь ко лбу, но жара у нее не было, напротив, кожа была холодной, словно у покойницы. Я торопливо нащупал пульс на шее, и спустя мучительную секунду ожидания услышал слабое биение. После приступа у нее наблюдались похожие симптомы, но тогда это было скорее похоже на сон. Сейчас она словно спала с открытыми глазами. Я перехватил ее за волосы, приподнимая голову, и склонился еще ближе.

— Я поймал Серого Ангела, — сообщил я ей, внимательно вглядываясь в глаза и ожидая реакции. — Он указал на вас, как на пособницу. Я вынужден вас арестовать. Вставайте!

С тем же успехом я мог разговаривать со стеной. Немного поколебавшись, я полностью откинул с Лидии покрывало, задрал на ней рубашку и положил ладонь на ее голое колено. Едва ли она притворялась, иначе уже не преминула бы воспользоваться ситуацией, но я все равно должен был проверить. Я согнул ей ногу, поддерживая под коленом, а потом ребром ладони легонько ударил чуть ниже коленной чашечки. И тут мне уже стало по-настоящему страшно, потому что нога не дернулась. Коленный рефлекс отсутствовал. Или был настолько слабым, что я не увидел? Вспомнив приемы профессора Адриани, я сменил позу так, чтобы держать руку на ее бедре, и ударил еще раз. Рефлекторное сокращение мышц было слабым и едва прощупывалось, но все же было. Я обрадованно выдохнул, мышечная чувствительность сохранилась. Я спустил ее ноги на пол и рывком усадил на кровати, придерживая за воротник.

— Вставайте! — я вздернул Лидию на ноги, принимая ее вес на себя.

Равновесие она не держала. Когда я на мгновение отпустил ее, она покачнулась и начала заваливаться, наверняка, упала бы, но проверять не стал. Я прислонил ее к стене, не обращая внимания на пульсирующий болью священный символ у себя на груди. Как бы далеко мне ни пришлось зайти, но я от своего не отступлюсь. Я не позволю ей сбежать от меня в этом безумном отупении.

Ее кожа неприятно холодила пальцы, но я упрямо обнял Лидию, прижал к стене всем телом и поцеловал. Ощущение было такое, словно пытаешься разбудить каменную статую. Но я продолжал жадно впиваться в безжизненные губы, отнимая ее дыхание и даря собственное, продолжал сжимать Лидию в объятиях, отдавая ей тепло своего тела, и продолжал верить в безумной надежде, что она услышит биение любящего сердца…

Глава 17. Хризокола

Сознание вместе с пространством и временем растворялось в гармонии пустоты, но каждый удар сердца звучал фальшивой нотой в этой идеальной мелодии. Бренное тело все еще удерживало меня в ужасающей скверне мироздания, в шаге от неизреченной благодати забытья…

И вдруг что-то изменилось, грубо вторгаясь в покойную тишину заснеженных равнин. Сначала я не смогла сделать вдох, потом пришло страшное ощущение сгорающих без воздуха легких. Белая гладь сделалась неспокойной, над ней поднялась поземка. Лицо и губы обожгли ледяные уколы ветра. Я попыталась отступить, убежать, но не чувствовала ног. Из ниоткуда возник звук. Неправильный и неровный, он казался мучительно знакомым. Он усиливался, и заснеженное пространство прочертила ужасная кровоточащая трещина. Она стремительно разрасталась, раскалывая небо и землю, я ничего не могла сделать, потому что в звуке было слишком много нот, а я забыла их все до единой. Лед разверзся у меня под ногами, обрушившись под страшными ударами. Ударами чужого сердца, что оглушили меня. Я хотела крикнуть, но провалилась под лед и захлебнулась чужим горячим дыханием… Пространство и время разлетелись вдребезги, осколки забытья рвали на части душу. Несовершенный мир врывался в сознание воспоминаниями, чувствами, болью… Разом пришло ощущение собственного тела, изломанного и жалкого, заныли все кости и шрамы, ожгла пустота под сердцем, а разум дрогнул под натиском вернувшейся памяти и рассыпался страшными воспоминаниями, чтобы сложиться вновь в гротескное подобие человека…

Человека, которого сейчас безжалостно терзали чужие руки и губы, грубо вырывая из такой покойной тишины забытья. Злость мгновенно затопила меня, придав сил. Я отчаянно забилась в объятиях инквизитора, освобождаясь из плена его рук, и влепила ему пощечину. Он отступил от меня, ошеломленно прижимая ладонь к багровеющей щеке.

— Вижу, что вы пришли в себя, — хрипло выговорил он.

— Вон отсюда!

— И не подумаю. У меня к вам слишком много вопросов, госпожа Хризштайн…

— ВОН! — заорала я и закашлялась от боли в горле. — Как вы посмели?!? Кто вам позволил лезть ко мне?!?

— Ваш брат.

Я покачнулась, с трудом удерживая равновесие. Ноги не слушались, а злость, что придавала силы, ушла, оставив лишь какую-то детскую обиду от того, что меня предали, выдернув из блаженной пустоты, где не было боли и чувств. Зачем они так со мной? Почему не оставили меня в покое? Что я им сделала? Кысей двинулся ко мне, но я выставила вперед руку, останавливая его, и всхлипнула:

— Только попробуйте.

— Госпожа Хризштайн, — в голосе этого мерзавца слышалась насмешка, — вы ужасно выглядите. Только посмотрите, до чего себя довели.

Я невольно коснулась волос и постаралась пригладить спутанные космы, потом плюнула на попытки и только отдернула задравшуюся до колена рубашку. Держась за стенку, я доползла до кресла и рухнула в него, мечтая умереть. Или убить.

— Я услышал шум… — в комнату заглянул Антон и тут же осекся, увидев меня. — Хриз! Ты пришла в себя! Слава Единому!

Мальчишка бросился ко мне, пытаясь обнять.

— Пошли все вон, вместе со своим Единым! — заорала я, отталкивая его — обида душила меня до злых позорных слез слабости. — Убирайтесь вон из моего дома!

— Осмелюсь заметить, что это уже не ваш дом. Вы же отписали все брату?

Я застонала от ужаса, схватившись за голову. Дурацкая затея бросить вызов Единому и остановить волну тогда казалась волнующей игрой, где ставкой была никчемная жизнь… Я слишком много поставила, не ожидая выиграть, а выигрыш оказался бесполезным… Какое дурное чувство юмора у Единого… И зачем я смеюсь его глупым шуткам?..

— Не надо, господин инквизитор, — прошептал Антон. — Не злите ее. Уходите.

— И не подумаю. Или ты забыл, что я тебе сказал? Ты сам меня позвал. Так что ей придется меня услышать и ответить на все мои вопросы. Выйди.

Брат медлил в нерешительности.

— Или мне отвести ее сразу в управу? — пригрозил инквизитор.

Антон горько вздохнул и скрылся за дверью. Кысей некоторое время просто стоял, разглядывая меня, потом раздраженно перехватил за запястья, оборвав мой смех.

— Прекратите! — он заставил меня сложить руки на коленях. — Что произошло на маяке? Что вы там делали?..

Как же было невыносимо вновь видеть его и слышать… Кысей стоял напротив и продолжал что-то спрашивать, и казалось, что вот он, так близко, что можно протянуть руку и коснуться его лица… Но нет, теперь уже нет… Я сама загнала себя в ловушку глупого обещания больше не домогаться его и исчезнуть… Исчезнуть… А почему он не исчез? Какого демона он оказался на маяке, если его должны были увезти из города?.. Я вздрогнула от резкого окрика.

— Хватит витать в небесах! — рявкнул он и встряхнул меня за плечи. — Я видел собственными глазами, как вы обратили волну вспять! Дайте мне хоть какое-то разумное объяснение, потому что иначе…

Я прикрыла на секунду глаза, собираясь силами. Надо взять себя в руки…

— Прекратите меня передразнивать! — неожиданно возмутился инквизитор. — Последний раз спрашиваю. Что вы делали на маяке?

Я нашла в себе силы посмотреть ему прямо в глаза и ответить:

— Пела. Разве вы не слышали? Вам понравилось? Понравилось, как мы с Алексом пели?

Кысей ухватился за подлокотник кресла так, что побелели костяшки пальцев.

— Какой к демону Алекс? Он мертв. Его убили две недели назад. На маяке вы были одна. Вам все хуже и хуже. И то, что там произошло, иначе как колдовством, назвать нельзя!

В его голосе звучало отчаяние, на что я вымученно улыбнулась.

— Знаете, магистр Солмир, ну тот, чьи мудрые слова вы так пламенно цитировали в лекции, был на самом деле обычным вздорным старикашкой, выжившим из ума. Но иногда и ему в голову приходили интересные мысли. Например, однажды он стал уверять меня, что дивный лад во всех созданиях божьих дремлет, и если отыскать его мелодию, то можно постичь тайну мироздания. Как думаете, магистр ошибался? Сколько нот в мелодии волны? Можно ли их подобрать так, чтобы…

— Прекратите, — перебил меня Кысей. — Сколько же можно врать? Тем более, так глупо. Магистр был известным женоненавистником. Он бы в жизни не стал с вами даже разговаривать. А явление резонанса, которое он описал, принципиально возможно, тому есть известные подтверждения. Я могу поверить в то, что вы, взяв высокую ноту, раскололи чашу, но… Но для моря, мощь которого несоизмерима с человеческим голосом… это невозможно… волна… нет, слишком мало… даже если предположить…

Кысей вскочил на ноги и заметался по комнате, что-то бормоча себе под нос. Сейчас он удивительно походил на самого магистра в моменты его озарения очередной безумной идеей. Меня опять разобрал истерически смех, я вспомнила лицо старика, когда тот узнал, кем оказался его любимый ученик. Впрочем, после этого магистр действительно перестал со мной разговаривать. Даже сейчас, являясь после смерти, его мара продолжает лишь укоризненно молчать.

— Слушайте меня внимательно, госпожа Хризштайн, — инквизитор навис надо мной, оборвав мое веселье. — Вы возвращаете мне украденный браслет и указываете на Серого Ангела. Взамен я обещаю не выдвигать вам обвинений в организации моего похищения.

— Господин Тиффано, вы напрасно тратите время. Я вам ничего не скажу и не верну. Уходите.

— Нет? — он склонился ко мне так близко, что я почувствовала его дыхание у себя на щеке. Было физически больно ощущать его рядом. — Тогда я арестую вас.

— Арестуйте, — согласно кивнула я, — только избавьте меня от ваших нелепых домогательств. Вы мне отвратительны.

— То есть это я вас домогаюсь? Как интересно…

— А как еще это назвать? Я обвиню вас, и мне поверят, поскольку ваша репутация основательно подмочена. У вас нет ничего, кроме голословных обвинений. Ваше слово против моего.

— Я обыщу весь дом и…

— Обыскивайте. Как вы правильно заметили, он уже не мой, можете его хоть вверх дном перевернуть.

— Вы думаете, громилы, которых вы наняли для моего похищения, станут молчать, покрывая вас?

— А вас кто-то похищал? — деланно удивилась я, рассеянно разглядывая свою руку и силясь вспомнить, куда с нее мог деться этот клятый браслет. — Вы можете это доказать? Вы арестовали похитителей? Кстати, запамятовала, зачем мне было нужно вас похищать? Потребовать выкуп? Принести в жертву в колдовском ритуале? А может, лишить невинности? Но даже в это не поверят…

— Прекратите, — поморщился он. — Вы решили убрать меня из города, чтобы спокойно…

— Мне нет до вас дела, господин инквизитор, — оборвала я его и улыбнулась через силу. — Вы ничего не можете доказать, поэтому и злитесь. Убирайтесь вон из моего… из этого дома.

Кысей покачал головой и вздохнул.

— Раньше у Инквизиции было достаточно власти, чтобы навсегда упечь такую, как вы, если не за решетку, то в божевольню.

— Тоскуете по былым временам?

— Пока вы здесь валялись, многое изменилось, — он вдруг преклонил колено и взял меня за запястье, словно пытался нащупать пульс, его голос был почти ласковым. — Божественное озарение вашего покорного слуги и чудесное спасение города от стихии повергло людей в благоговейный трепет перед Святым Престолом.

Я попыталась освободить руку, но Кысей усилил захват, внимательно вглядываясь в меня.

— Так что теперь мне достаточно указать на вас, как на колдунью и пособницу Серого Ангела, и обезумевшие от горя люди с радостью поверят в это. Потому что захотят найти виноватого… Когда толпа придет под стены этого дома, вы сами попросите меня арестовать вас. Если успеете, конечно.

Я криво ухмыльнулась, ни капли не поверив его нелепым угрозам, но потом застыла. Его рука легла мне на колено, неприлично высоко задрав подол рубашки. Сердце пустилось в бешеную пляску. Что он творит? Или мне опять чудится? Ведь невозможно, чтобы… Он убрал руку и легко ударил меня по колену ребром ладони, отчего нога непроизвольно дернулась. Глупец… Если бы он зашел дальше, я бы выложила ему все и так…

— Толпа не пощадит ни вас, ни ваших близких. Подумайте о брате.

— Хватит уже. Вы этого не сделаете. Вы слишком правильный и честный, чтобы опуститься до подобной гнусности… — голос предательски дрогнул. — В этом и заключается ваша слабость, вы играете по правилам…

Инквизитор даже не представлял, какие мучения доставлял своими прикосновениями, словно дразнил умирающего от жажды путника миражом прохладной и чистой воды в источнике… Я облизнула губы, на секунду поддавшись соблазну послать все к демону в глотку и нарушить собственное слово. Но тогда от меня вообще ничего не останется… Тогда я перестану быть вояжной Ланстикун… "Слово вояга — непреложный закон, который не может быть нарушен, иначе ты уже не смеешь себя так называть…" И кем же я тогда стану, бабушка? Кем я стану? Да никем, я просто перестану быть…

— Почему вы упрямитесь? — с Кысея слетела неуместная маска прожженного интригана, и он говорил с горечью и усталостью, не сводя с меня глаз. — Серый Ангел вас просто использует. Он подставляет вас этим браслетом. Если вас с ним поймают, я уже ничего не смогу сделать. Я не стану ничего вам предъявлять, просто верните браслет и скажите, где Ангел, пожалуйста…

Я смотрела на него, отчаянно желая, чтобы он не отпускал моей руки, но вслух сказала иное:

— Интересно, если я расквашу вам нос и расцарапаю морду за то, что вы распускаете руки, это не будет нарушением данного вам слова? Это будет всего лишь защитой от ваших домогательств, верно?

— Это будет нападением на сановника Святой Инквизиции, — выговорил Кысей и неожиданно провел ладонью по моей щеке. — Хотите, я освобожу вас от данного обещания?

Мне показалось, что сердце выскочит из груди в радостной надежде. Голос пропал, поэтому я лишь малодушно кивнула.

— Укажите на Серого Ангела. И тогда вы свободны от данного мне слова.

Да уж, всего ничего… Я расхохоталась ему в лицо, даже слезы выступили. Кысей отпустил мою руку и поднялся на ноги.

— Я его все равно поймаю, — с мальчишеским упрямством пообещал он мне.

— Ага, а я когда-нибудь стану святой, — выдавила я, утирая слезы. — Не волнуйтесь, господин инквизитор, Серый Ангел вас больше не потревожит, скоро я уеду вместе с ним. Как и обещала, исчезну из вашей жизни, так что уймитесь уже наконец. Вы же мечтали от меня избавиться.

Его лицо пошло некрасивыми красными пятнами, а глаза потемнели. Он злился и ревновал. Ревновал меня ко мне же… Смешно, но я уже устала от шуток Единого.

— Посмотрим, кто будет смеяться последним, госпожа Хризштайн, — бросил Кысей, направляясь к двери. — Особенно после того, что случилось на маяке.

Я прикрыла глаза, пытаясь справиться с накатившей тошнотой его эмоций. Отвращение, упрямство, злость, ревность — горько-приторная смесь… Если инквизитор не врал, и Алекс мертв, то я убила мальчишку еще тогда, на кладбище. Но я не помнила этого. Вернее, я помнила, как собиралась это сделать, но передумала, как отвела мальчишку на маяк, как говорила и пела ему, а все это время мое больное сознание играло со мной… Или… Холодок страха пробежал по спине. А если это было порождение не моего разума, а демон мальчишки? Если Алекс был мертв, то что или кто вызвал волну? Мог ли он раньше пробудить стихию? А если это я?.. Но нет, невозможно, это не я, я не могла…

— Вы хоть понимаете, что натворили? — никак не унимался инквизитор, не желая уходить. — Ладно, ваше видение еще можно объяснить предчувствием смены погоды, но то, что вы остановили заворотень… Ваши слова о мелодии волны настолько смехотворны, что даже я не могу в них поверить, как бы ни хотел. Вы превращаетесь в колдунью, если уже не стали ею. Прошу вас, пока не поздно, примите помощь, — в его голосе прозвучала мольба, а жалость уколола в самое сердце. — Доверьтесь мне. Я помогу вам, слышите? Профессор Адриани, у которого я проходил практику, добился хороших результатов…

— Таких же хороших, как у профессора Камилли? — без всякого выражения спросила я. — Уходите, господин инквизитор. Я устала от вас.

Антон робко тронул меня за плечо, силясь разбудить.

— Хриз, не спи, пожалуйста, ну проснись.

— Что вам всем от меня нужно? — я открыла глаза и зло уставилась на брата. — Какого демона ты пустил ко мне инквизитора? Почему не оставил в покое?

— В покое? — оторопел мальчишка. — Да ты валялась словно мертвая. Живой труп! Что я должен был делать? У кого еще можно было просить помощи?

— А ты подумал, нужна ли мне эта помощь? — я закрыла глаза, силясь вернуться хотя бы на мгновение в блаженную тишину. — Мне было так покойно, а он взял и все разрушил…

— А ну не смей! — разъярился Антон, хватая меня за плечи и вытаскивая из кресла. — Вставай давай! Хватит кукситься! Покойно ей было! А ты подумала, как нам было без тебя? Хриз, ты же единственный родной мне человек! У меня больше никого не осталось, а ты… Как ты можешь?

Я обняла брата, стараясь удержаться на ногах. Его синие глаза потемнели — верный признак того, что он сильно встревожен.

— Антон, вам всем было бы лучше без меня, поверь. Если инквизитор надумает выполнить свою угрозу, то придется несладко.

— Ты выкрутишься, — убежденно произнес мальчишка, отстраняясь. — Только не засыпай так больше, ладно? Да и не станет он… Ты разве не видишь, что инквизитор не желает тебе зла? Просто верни ему браслет и солги что-нибудь про Серого Ангела.

Брат просительно смотрел на меня. Он сильно исхудал и почему-то казался выше, а может, память меня опять подводила…

— Я не могу.

— Хриз, не упрямься…

— Я не могу, — повысила я голос, пытаясь самостоятельно устоять на ногах. — Не помню. Не помню, куда его дела. Должно быть, надела, когда шла к маяку… Потеряла… Все потеряла… Ничего не могу…

— Осторожно, — подхватил меня Антон под руку и усадил в кресло. — Ты не обращай внимания на слова инквизитора, ничего ты не потеряла, это твой дом. Хочешь, хоть сейчас пригласим поверенного?

— Нет. Я не меняю своих решений. Вояжна Ланстикун держит слово. Тебе придется самому вести дела.

— Кстати, — замялся брат. — По поводу Пионы. Ты ведь сама дала невольницам свободу. Так что через неделю ее свадьба. С Мартеном. Ты же не против?

— Против, — я сжала и разжала кулак, руки плохо слушались. — Но кого это интересует? Сколько я провалялась?

— Пять дней. Тебя постоянно спрашивали, я уже и не знал, что врать. Отшельник приходил по срочному делу. Госпожа Бурже пару раз приезжала тебя увидеть, тоже что-то срочное, а еще госпожа Розмари и господин Этьен. Поверенный искал встречи. Столько дел, а еще подготовка к свадьбе. Хотя ты еще тогда все успела заказать, но теперь надо…

Антон продолжал говорить и перечислять мелкие заботы, нуждающиеся в моем участии, а я чувствовала, как водоворот неумолимой повседневности затягивает меня, навсегда отдаляя от призрачной возможности обрести покой. Я прикрыла глаза.

— Не спи, Хриз, пожалуйста, — в голосе брата был слышен неподдельный страх. — Ты уже выспалась на неделю вперед. Я сейчас к тебе Пиону пришлю.

— Не надо, — пробормотала я, тщетно пытаясь вызвать в памяти образ Алекса. Он тускнел и растворялся в уличном шуме, вытесняемый из моего сознания жестокой реальностью. Демон или мара? Но зримое обличье демона видно остальным, а инквизитор утверждал, что на маяке он видел только меня…

— Надо. Она тебе точно спать не даст.

Сильные морозы… Ремонт дома… Вставить окна… Цены кусаются… Так сложно купить хорошую муку… Запах сдобы и ванили… А цены на пряности вообще взлетели… Микочку наконец забрал отец… Госпожа Бурже справлялась о вашем здоровье… Отец Георг уехал в столицу… Все только и говорят о господине инквизиторе…

Я очнулась, выдираемая в действительность потоком бесполезной болтовни Пионы.

— Что о нем говорят?

Девушка обрадованно улыбнулась и защебетала, не переставая расчесывать мне волосы.

— Слава Единому, госпожа, а то я уже думала, что вы меня не слушаете. Столько всего произошло, вы бы только знали! Какой ужас, вы подумайте! Племянник госпожи Хельгерад, ну помните Улафа, такой веселый малый, вечно шутит, когда покупает наши булочки с изюмом… Он в заставе был на горной дороге, вернулся недавно, такие страхи порассказывал. Ему побережье видно было, когда море на дыбы встало. Громадная волна на город шла, верно, и до гор бы достала! Но говорят…

Пиона заговорщически понизила голос и наклонилась ко мне, прядь ее волос защекотала мне шею.

— Говорят, что чудо случилось в ответ на молитвы священников. Господь наш Единый отвратил от города волну, спасая нас всех в милости своей. А ведь поначалу не верил никто в предсказания церковников, а оно видите, как получилось!

Ее глаза блестели, на щеках расцветал нежный румянец, Пиона просто излучала здоровье. Я перевела взгляд с ее отражения в зеркале на собственное и ужаснулась. Обидные слова инквизитора запылали в сознании. Я была похожа на оживший труп. Как Кысею вообще было не противно меня целовать? Почему он просто не оставил меня в покое?

— Чудо? — процедила я. — Как мило. Так господин инквизитор у нас теперь герой? Святой?

Пиона просияла и кивнула, зачесывая мне прядь волос и перехватывая их шпилькой.

— Ага, про него только все и говорят. Он ведь первым в город вернулся, завалы наравне со всеми разбирал, даром что в сане, а не побрезговал закатать рукава…

Я скрипнула зубами.

— Заткнись. Чтобы я больше ни слова об этом святоше не слышала. И хватит уже копошиться, достаточно!

Я отстранила ее руку и попыталась встать, но сил совсем не было. Девушка легко усадила меня обратно в кресло и вернулась к прическе.

— Госпожа, зачем вы так? Вы подумайте только. Кого он в первую очередь побежал спасать? — Пиона сделала паузу и торжествующе ответила, взмахнув гребнем. — Вас! Вы ведь нас в поместье отправили когда? Когда еще никто о беде не знал. А кто вас мог предупредить, как не господин инквизитор? Кстати, я с хозяйкой поместья, Софи Бурже, подружилась, она, оказывается, давно господина инквизитора знает, еще с Академии. Так вот, она вообще уверена, что он в вас влюбился… Ох, это так романтично!..

Пиона прижала к груди гребень и мечтательно зажмурилась, но потом недоуменно открыла глаза.

— Госпожа, почему вы смеетесь?

Ну разве это не забавно, когда собственная ложь опять оборачивается против меня же? Я так настойчиво убеждала окружающих во влюбленности Кысея, что мне наконец поверили. К демону все, надоело! Рано или поздно это должно было случиться. Злость затопила сознание кровавой пеленой, и смех оборвался. Пиона в своей глупой жизнерадостности приводила меня в бешенство. Ярость всегда придавала мне сил, поэтому я с легкостью перехватила девушку за волосы и притянула к себе.

— Заткнись, — прошипела я. — Если не хочешь умыться кровью вместе с этим святошей.

Пиона испуганно ойкнула, и я оттолкнула ее, вставая на ноги. Решение было принято. Мне больше нечего делать в этом городе. Антона я обеспечила, а видеть инквизитора и не иметь возможности его поиметь… Какой каламбур! Не хочу его больше видеть. Как закончу дела, так сразу и уеду. Вояг Густав давно меня заждался… И не он один.

— Госпожа, — упрямо выдавила Пиона. — Я вас не боюсь.

— Напрасно.

— Вы не злая, просто… Я же видела… Когда вы валялись в горячке, я за вами ходила, переодевала и… Я видела ваши шрамы…

Я похолодела. Только этого еще не хватало! Куда вообще смотрел Антон! Одно дело, молчаливая Тень, а другое — эта болтушка Пиона с языком, как помело.

— Только посмей кому-нибудь о них рассказать, и я тебя удавлю.

— Что вы!.. — бросилась ко мне девушка. — Госпожа, я никогда в жизни вас не подведу!.. Ни словечка! А если вам неприятно слышать о господине инквизиторе, клянусь, о нем тоже больше ни словечка не промолвлю!

Страшное подозрение закралось в душу. Когда я пришла в себя, рубашка на мне была задрана. Не так высоко, чтобы увидеть, но… Если инквизитор заметил шрамы… Нет, нет, нет… Он бы не смог скрыть отвращения и любопытства… А какого демона он вообще делал? С какой стати вдруг распустил руки?

— Госпожа, давайте я помогу вам переодеться? В теплое платье. Разве вам не холодно в одной рубашке? Уголь так подорожал, что мы печь топим только утром, когда хлеб печем…

Я нахмурилась, удивленно разглядывая собственную руку. Ногти посинели от холода, но я ничего не чувствовала. Ни холода, ни жары… Что он со мной сделал? Я провела пальцами по губам и задумалась.

Не дожидаясь моего согласия, Пиона ловко переодела меня, не умолкая ни на секунду, увещевая и уговаривая, словно ребенка, поесть и пойти погулять. До чего я докатилась — собственная служанка меня жалеет… Надо было собраться с силами, встряхнуться, взять себя в руки и…

— Госпожа, вы меня слушаете? Мне правда очень надо.

— Что надо?

— Знать надо. Я больше никогда вас не спрошу, но сейчас мне очень надо знать. Как вы смогли забыть то, что с вами случилось? Я шрамы имею в виду. Ведь боль, наверное, была жуткая.

Пиона побледнела, увидев выражение моего лица, и торопливо выставила руки вперед.

— Подождите, не злитесь, пожалуйста. Я не из любопытства спрашиваю, честно. Мне ваш совет нужен, вы ведь смогли забыть и жить дальше, а я… Мне просто так страшно… Я думала, что забыла все, что со мной случилось. Я люблю Мартена, правда, люблю. И замуж за него хочу. Но как подумаю, что…

Я молчала, разглядывая девчонку. С нее слетела вся живость, сейчас она выглядела потеряно и жалко…

— Когда Мартен меня целует, я ничего не могу с собой поделать. Каменею от страха. Сразу отчима вспоминаю, как он целоваться лез, а потом… — Пиона жалобно всхлипнула. — Так гадко… Свадьба через неделю. Первая брачная ночь!.. Что мне делать?

Девушка расплакалась. Матушку Гён всегда удивляло, почему я не плакала. Она тоже рискнула спросить меня о шрамах на теле, когда я только попала в гарем хана. Я успела расцарапать ей лицо, прежде чем меня оттащили евнухи. Так и Пиона, она успела лишь пискнуть, прежде чем я скрутила ей руку за спиной и повалила на кровать, уткнув лицом в подушку.

— Последняя, кто посмел спросить меня о шрамах, была старшая жена хана Ли Мина. Она плохо кончила.

Девушка зажмурилась и застыла, даже не пытаясь сопротивляться. И это меня еще больше разозлило. Я дернула на ней платье, с легкостью разорвав ткань, и впилась пальцами в нежную кожу, оставляя синяки. Шумно втянула воздух возле ее шеи, на секунду поддавшись соблазну зайти дальше, но от запаха ванили меня затошнило. Жалкая замена тому, кого я никогда не получу… из-за собственной глупости…

Я отпустила девчонку и перевернулась на спину рядом с ней на кровати, уставившись невидящим взглядом в потолок. Пиона робко шевельнулась, потом осторожно начала отползать от меня подальше.

— Больно? — равнодушно спросила я. — Не слышу ответа.

— Да, — выдавила девчонка. — Простите, госпожа, я… пойду… Можно?

— Нет. Подойди ко мне. Поцелуй меня.

— Что? — пролепетала она. — Я не…

— Ты никогда не забудешь. Не сможешь забыть чужие руки, рвущие на тебе платье, зажимающие рот, лезущие под юбку. Ты не забудешь смрадное дыхание у себя на лице, не забудешь колено, грубо раздвигающее тебе ноги, не забудешь разрывающую нутро боль, не забудешь унижение и беспомощность. Ты всегда будешь об этом помнить, Пиона.

Я перевернулась на живот и уставилась на девушку. Она растеряно сидела на краю кровати, раздавленная и опустошенная моими словами. Я могла бы наказать эту идиотку за то, что она ослушалась меня, пожелав выйти замуж за Мартена. Подавленный кошмар воспоминаний превратил бы ее жизнь с любимым человеком в ад… Царапины от моих ногтей на лице Матушки Гён зажили нескоро. Она тоже могла бы превратить в кошмар мою жизнь в гареме хана или же оборвать ее, приказав забить меня до смерти… Но она меня пожалела… Ненавижу жалость… Всех ненавижу… Себя тоже…

— Ты никогда не забудешь того, что с тобой случилось. Но ты можешь научиться жить с этим дальше. Подойди ко мне, Пиона, — девушка не двинулась с места. — Подойди, я не причиню тебе зла.

Мне не удалось смягчить голос, пришлось сесть на кровати и самой придвинуться к ней. Чудесный медный оттенок ее волос вдруг напомнил мне бабушку, которая сохранила цвет волос даже к старости. Я погладила девушку по волосам и подняла ей голову за подбородок.

— Мне стоило бы тебя придушить прямо здесь, но я не хочу гадить брату. Ему с тобой и Мартеном жить под одной крышей и вести дела. А румяная и улыбающаяся хозяйка пекарни будет лучше способствовать торговле, чем затравленная и несчастная девчонка за стойкой, верно?

Пиона посмела взглянуть мне в глаза и выдавить:

— Я новый десерт придумала, специально…

— Заткнись.

— …специально для вас. Молочный, а то вы молоко совсем не пьете… — упрямо закончила она, готовая вновь расплакаться.

— Прекрати и послушай. Ты позволила страху управлять твоей жизнью. Тебе страшно вновь пережить боль, унижение, беспомощность? Тебе страшно, когда Мартен тебя целует? А ты сама не пробовала его поцеловать?

Девушка изумленно уставилась на меня.

— Да как можно?..

— Я только что сделала тебе больно. Синяки долго не сойдут. Но ты продолжаешь, как собачка, ластиться ко мне со своим десертом. У тебя гордость есть? А, демон, забудь. Представь, что ты целуешь Мартена. Тебе страшно?

На ее щеках запылал румянец, Пиона робко покачала головой.

— Я не могу… Как можно?.. Это ведь неприлично и…

— Неприлично, стыдно… Какая глупость! — раздраженно фыркнула я, понимая, что роль наставницы Матушки Гён у меня не удается, не хватает терпения — проще эту дуру прибить. — Стыдно, но не страшно, верно? А если бы ты знала, что за поцелуем последует боль? Как бывает, например, когда ты поранила ножом палец, но все равно надо готовить обед? Тебе будет страшно готовить обед из-за того, что когда-то порезала палец?

— Нет, но это ведь другое…

— Почему же другое? Ты мужественно закусишь губу и продолжишь готовку, тебе даже в голову не придет каменеть от страха? Запомни — когда ты чувствуешь боль, надо радоваться и сражаться дальше. Потому что ты еще живая, ведь не больно только мертвым. Для них все кончено, а у тебя еще есть надежда. Кстати, некоторые искусницы даже в боли ухитряются найти наслаждение…

Я горько улыбнулась, потому что у меня это так и не получилось. Но я благодарна Матушке Гён за ее науку, хотя иногда мне казалось, что лучше бы я там и сдохла.

— А страх унижения и беспомощность существуют исключительно в твоей глупой голове, — я постучала костяшками пальцев по ее аккуратно причесанной головке. — Посмотри на себя. Ты молодая здоровая девка, кровь с молоком, весишь раза в два больше меня. А ведь я с кровати не вставала несколько дней. Но ты даже не подумала сопротивляться, когда я повалила тебя на кровать и задрала юбку. Почему? Почему ты не сопротивлялась?

Пиона обиженно закусила губы и страдальчески наморщила нос, готовая опять разреветься.

— Ты выбрала себе роль жертвы и ничего не хочешь менять. Но ты попробуй примерить роль охотницы, вдруг она тебе понравится? Образно говоря, ты отказываешься готовить обед из-за глупого страха боли. Ты довольствуешься черствым хлебом и водой вместо того, чтобы немного потерпеть и насладиться изысканным лакомством, которое сама же можешь приготовить по собственному вкусу… — у меня позорно заурчало в животе, пока я говорила, но я упрямо продолжала увещевать девчонку. — Не отказывай себе в плотских утехах, просто научись сама их выбирать.

— Я не понимаю, — девушка нахмурилась. — Вы хотите, чтобы я вам завтрак приготовила? Так я сейчас…

— Боже Единый, — выдохнула я, хватаясь за голову. — Дай мне терпения не прибить эту дуру.

Из меня получилась никудышная наставница. Только теперь я поняла, что Матушка Гён была воистину святой женщиной. Сколько же таких дур ей пришлось повидать и научить уму-разуму?

— Сядь на место, — прикрикнула я, вставая с кровати. — Объясняю прямым текстом, раз не понимаешь. В искусстве любви есть много разных приемов, благодаря которым ты можешь сама управлять происходящим. Да где же она?

Я выдвинула ящик комода, где хранила самые ценные и памятные вещи, перерыла все, но книги не было.

— Где фолиант? С дорогим окладом и рисунком хризантемы?

Пиона задумалась ненадолго, потом просияла и кинулась прочь из комнаты. Она вернулась довольно быстро, неся книгу, замотанную в шелк.

— Она? Когда в поместье переезжали, я все вещи упаковала, чтобы ничего не пропало, а теперь даже разобрать не успела, столько всего случилось…

Я развернула синий шелк и любовно погладила потемневшую кожу фолианта с цветком хризантемы, инкрустированным драгоценными камнями. Единственная дорогая мне вещь, которую я забрала, когда бежала из дворца хана… не считая пары побрякушек, конечно. Я довольно улыбнулась, расстегнула замочек и раскрыла фолиант, шурша его пожелтевшими страницами.

— Что там? — любопытная Пиона сунула нос в книгу и тут же отпрянула. — Какой срам! Госпожа, как можно… Это же…

— Да, это "Искусство любви" с личными пометками старшей жены хана и ее замечательными рисунками. Языка ты не знаешь, но картинки довольно детальны, так что разберешься, — я втянула воздух, тщетно пытаясь поймать неуловимо сладкий аромат Матушки Гён, но пахло лишь кожей и ванилью от Пионы. — Начни отсюда. В этой позе ты точно не будешь чувствовать себя беспомощной.

Красная, как рак, девушка в ужасе замотала головой, и я раздраженно сунула книгу ей в руки.

— Госпожа, это же грех и разврат, как можно… Стыдно как…

— Где ты грех увидела? Что греховного в любви между женщиной и мужчиной? Разве не любовь является одной из пяти величайших добродетелей?

Пиона возмущенно вскинулась, но я не дала ей вставить даже слова.

— Возьмешь книгу и прилежно изучишь ее от корки до корки. Я проверю. Кстати, да… Будешь изучать вместе с Мартеном…

— Что-о? — надо же, у нее прорезался голосок.

— Именно. И не надо стесняться. Расскажи ему все, объясни, он же любит тебя, думаю, что он с радостью пойдет тебе навстречу.

— Ни за что! Я со стыда умру!

Я довольно ухмыльнулась, представив этих двоих, попеременно краснеющих и бледнеющих за изучением искусства любви.

— Не умрешь. Тебе ведь язык дан не только для того, чтобы ублажать вот так, — я тыкнула пальцем в подходящую картинку, — но еще и для того, чтобы говорить. И не заставляй меня саму объяснять все Мартену. Поверь, я в выражениях церемониться не буду.

Желудок скрутило в тугой узел от голода. Что она там лепетала про десерт? Сейчас я была готова выпить даже ненавистное молоко. Ощущения вернулись ко мне в полной мере. Я была благодарна Матушке Гён не за то, что она сохранила мне жизнь, а за то, что она сделала ее интересней. Пусть от вояжны Ланстикун осталось ничтожно мало, зато я успела побывать Белой Хризантемой, любимой наложницей хана Ли Мина, Хавронтием Рильским, юным учеником магистра Солмира, Цветочком, самой дорогой наемницей банды Безумных Бардов, и много еще кем…

— Вели затопить, а то холодно. Да бери уже, — я насильно всучила девушке книгу. — И неси свой десерт. Все съестное неси, я есть хочу.

Пиона потопталась в нерешительности, держа фолиант, словно ядовитый, одними пальцами, и я прищурилась, осененная внезапной идеей.

— Кстати, как думаешь, может, стоит книгу перевести, отдать переписчику и добавить новых иллюстраций с господином инквизитором в главной роли? Думаю, Тень замечательно справится с рисунками, они будут чудо как выразительны… Пожалуй, тогда ее и покупать хорошо будут, славная выгода может выйти…

Пиона возмущенно вдохнула воздуха побольше, чтобы разразиться праведным негодованием, но я лишь погрозила ей пальцем.

— А будешь упрямиться, так и ты на рисунках появишься. Чего застыла? Завтрак тащи! И обед тоже. Пошевеливайся.

К демону инквизитора. Меня впереди ждала большая игра, а он был всего лишь пешкой, которая уже сошла с доски. Красивая и желанная пешка, но не более. И чего я так расклеилась из-за невозможности ее получить? Обидно, конечно, особенно обидно, что я сама сглупила. Ну и пусть… Я довольно растянулась на кровати, прикидывая варианты. Пожалуй, стоило начать со столицы. Там крутились большие деньги, и возможность отхватить большой куш находилась всегда. А риск меня не смущал.

Я села на кровати, охваченная непреодолимой жаждой деятельности. Сначала надо будет решить вопрос с браслетом, потом с поверенным, вызванным из Вышня на свадьбу. Глупая девчонка! Отказаться от такого наследства ради любви! Я со злости сгребла с кровати шелк, в который был завернут фолиант, и швырнула его на пол. Синее облако ткани спланировало на ковер, и я нахмурилась. Шелк был с того самого корсета, привезенного портным из столицы. Нанесенные белой краской буквы складывались в слова, бессмысленные в своей глупой бесконечности, равной в Пяти! Я так и не смогла разобраться в запретном языке и перевести текст Завета, а сейчас Единый вновь решил тыкнуть меня носом в собственную беспомощность. Я закусила губу от обиды, вспомнив горькую насмешку инквизитора и его слова о том, что мне никогда не постичь великой мудрости. Да уж, куда мне, моя вера не бесконечна в Пяти, как это требуется в книге… Мне не достигнуть источника божьей благодати… Я застыла… Мысли смешались, складываясь в узор удивительной ясности. Источник божьей благодати… Пять испытаний добродетелями… Церковь из книг на инталии… Бесконечное познание…Орден Пяти… Перед глазами вдруг стала страница из "Искусства любви" на гаяшимском языке, и я хищно улыбнулась.

Я вылетела из комнаты, сбив с ног Пиону вместе с подносом и даже не обратив на это внимание. Ворвалась в кабинет, схватила перо и бумагу и стала по памяти записывать текст Завета. Так и есть, это и раньше смущало меня, но я обманулась словами этого гаденыша! Должно быть, он долго потешался над моими бесплодными попытками… Структура предложений, количество букв в словах и целых фразах, повторяемые куски… Даже в гаяшимском языке было настолько много отличий от нашего, что я в жизни не поверила бы, что в запретном языке их должно быть меньше! Это не язык, а шифр. Кто был настоящим знатоком тайных шифров, так это атаман Безумных Бардов. Как же мне сейчас его не хватало… Я расстелила рядом с записями шелк и мрачно воззрилась на туманные фразы. Бесконечна в Пяти, значит? Пять добродетелей, являющихся пропуском к Источнику… Источнику познания? Непонятные ранее фразы из книги приобретали новый смысл, давая подсказки к расшифровке. Только тот, чья вера безусловна и бесконечна в Пяти, сможет познать скрытое… Ключ к шифру? Цифра пять? Молитва? Пять добродетелей? Кусок текста? Или целая книга? Впрочем, Святой Престол никогда не отличался особой оригинальностью, вряд ли что-то сложное. Я переберу все известные мне шифры, а если понадобится, то даже наведаюсь в столичную Академию за трактатом "О способах тайнописи и божественных помыслах сокрытия знаний". Атаман Шушье, помнится, его очень хвалил, а уж сколько раз нас выручали зашифрованные послания, перехваченные стражей, но оставшиеся бессмысленным набором букв и цифр, вообще не упомнить. Какие же гнусные тайны Святого Престола скрываются в апокрифах?.. Сложная загадка приятно будоражила кровь.

Я придирчиво оглядела Пиону с ног до головы и удовлетворенно кивнула. Этим утром я сама зачесала ее густые медные волосы в замысловатую прическу, украшенную крохотными жемчужинами, и помогла с корсетом. Портной Изхази постарался на славу — подвенечное платье из тонкой парчи и себярского атласа точно легло по пышной фигуре девушки, подчеркнув ее округлые прелести. Слегка расплывшуюся талию прекрасно скорректировал корсет из китового уса. Робкие возражения Пионы по поводу неуместности белого платья были давно забыты. Девушка сияла, но в глазах все равно еще гнездились неуверенность и страх, несмотря на неделю моих издевательств, увещеваний и внушений.

— Плечи распрями и голову выше, — пробурчала я и шлепнула ее под зад. — И садись уже, смотреть на тебя холодно.

Я плотнее закуталась в мех и последовала за ней в экипаж, где нас ждали Антон и Тень. Венчание было назначено в церкви отца Георга, недавно восстановленной после стихии. Мартен с отцом уже должны были все подготовить, но на душе у меня было почему-то неспокойно, может, передавалось волнение Пионы. Тень ободряющее сжала ладонь девушки.

— Пиона, ты самая красивая невеста, — улыбнулась женщина. — Мартену с тобой очень повезло.

Я хотела съязвить, но передумала. На свадьбе должен присутствовать поверенный, чтобы засвидетельствовать отказ Пионы от наследства и ее брак с Мартеном. Это только Антон мог поверить в мою сказочку о том, что завещание не теряет силу при вступлении Пионы в брак. А на самом деле… При мысли о том, сколько денег уплывает в пользу гарлегского банка по милости этой дурехи, мне захотелось прямо сейчас расквасить ее веснушчатый нос. Я мрачно уставилась в окно. После сильных морозов погода немного смягчилась, одарив город первым снегом. Белый покров укрыл улицы погребальным саваном, от которого на солнце слепило глаза. Окно экипажа запотело, и я задумчиво вывела на нем священный символ…

— Где кольца? — встрепенулась я. — Так и знала, что обязательно что-нибудь забудем! На венчание полгорода приглашено, и если по вашей милости…

— Не волнуйся, Хриз, вот они, — Антон торопливо достал из-за пазухи коробочку.

— Госпожа Бурже постаралась. Правда, красивые? — затараторила Пиона, выхватывая коробочку из рук Антона и тыкая мне под нос. — Такие тоненькие, что и глядеть страшно, не то что носить! А знак священной благодати смотрите, как миленько украшен!

Я вздохнула, у Пионы на нервной почве опять начался словесный понос.

— Замолчи, — скривилась я, разглядывая действительно очень изящные кольца. Неясная тревога наконец оформилась в отчетливое беспокойство. — Отец Георг уже вернулся из столицы?

— Нет, — покачала головой Тень. — Да вы не волнуйтесь так, госпожа. Все пройдет хорошо.

— Как не вернулся? А кто их венчать будет?

— Господин инквизитор согласился, — улыбнулась Тень. — Вы сейчас нервничаете, прям как моя матушка у меня на свадьбе.

— Если бы твоя матушка была умнее, ты бы сейчас здесь в нищете не прозябала! — рявкнула я. — Какого демона он? Других священников в городе нет?

— Отец Георг просил его за прихожанами приглядеть, — растерянно пробормотала Пиона. — И к кому же еще идти было?

Я не хотела видеть Кысея. На секунду даже возникло желание отменить свадьбу. Остановило лишь то, что я торопилась закончить со всеми делами в городе и уехать в столицу. До сих пор мне удавалось избегать встречи с инквизитором, но сегодня у Единого на этот счет были другие планы. Настроение, и без того паршивое, испортилось окончательно.

Церковь была скромно украшена еловыми ветками и колокольчиками. Пиона сильно переживала и едва могла переставлять ноги. Антон подхватил ее под руку и шустро потащил к церковному крыльцу. Мы и так опаздывали. Легкий морозец прихватил землю ломким льдом, и Пиона практически повисла у мальчишки на руке, чтобы не поскользнуться. Ее белые туфельки, мелькающие в приподнятом подоле платья, были слишком легкомысленными для такой погоды. Я поежилась, ощутив уколы таявших на щеках снежинок, и решительно шагнула в приветливо распростертую пасть божьего дома.

Внутри пылали свечи. Церковь была полна, приглашенных и посторонних набралось много. Я отчего-то нервничала все больше и больше. Удушливый запах ладана и воска смешивался с еловым, представляя странную смесь. Мне вдруг сделалось страшно, хотелось, чтобы все закончилось быстро.

Я нашла среди гостей госпожу Бурже. Софи уже не производила впечатления серой мыши, как при первой встрече, однако сидела на расстоянии от мужа. Я сто раз успела пожалеть о том, что наговорила ей на приеме. При моем появлении она поднялась со скамьи и подошла ко мне. Ее голубые глаза блестели, сквозь легкую ткань строго закрытого платья просвечивали белоснежные руки и плечи. Девушка грустно улыбнулась и протянула мне коробочку.

— Ваш заказ, госпожа Хризштайн.

Я открыла коробочку и зачарованно провела пальцем по жемчужинам в тщетной попытке отыскать изъян. Его не было и быть не могло. Софи была по-настоящему талантлива и могла бы быть полезной Антону, но увы, я опять все испортила.

— Сколько я вам должна, госпожа Бурже?

— Ничего. Это подарок.

— Это слишком дорогой подарок. Назовите цену и…

— Я просто хочу все забыть. Избавьте меня от вашего общества, это будет достаточной платой.

— Не вижу на вас кулона. Не решились надеть его в церковь?

Девушка высоко задрала подбородок и с вызовом ответила:

— Я его уничтожила. В тот же день.

— Вот как… — протянула я. — И что же ваш муж?

— Мы разводимся. Надеюсь, теперь вы рады, — Софии развернулась уходить, но я придержала ее за рукав.

— Это он попросил развода?

— Нет, я решила не дожидаться. Слишком унизительно.

— И что Эмиль? Он согласился?

— Пока нет.

— Госпожа Бурже, я смотрю на вас и в который раз не устаю поражаться человеческой глупости…

— С меня довольно ваших оскорблений!

— Вы уничтожили кулон, но, несмотря на это, ваш муж разводиться не хочет. Простите, а базовый курс логики уже не входит в программу Академии?

Щеки Софи расцвели нежным румянцем, она отпрянула от меня в растерянности.

— Я не понимаю… Вы, что, думаете, что Эмиль?..

— Может, вы у него спросите?

Я ухмыльнулась вслед Софи, которая почти бегом помчалась обратно к мужу, но мое веселье тут же увяло. Кысей пристально смотрел на меня. Перехватив мой взгляд, он решительно отмахнулся от служек и стал пробираться ко мне. Ноги приросли к полу, я стиснула коробочку в кулаке, но потом повернулась и быстро направилась к выходу, манящему своей морозной ясностью.

Глава 18. Инквизитор Тиффано

Я с тревогой наблюдал за очередной перепалкой Софи и Лидии. Несмотря на все мои попытки, Софи наотрез отказалась рассказать, что произошло между ними на приеме. Эмиль был отчаянии, не понимая, в чем провинился перед женой, тем более, что она требовала развода и ничего не хотела слышать. Сейчас он сидел на скамье мрачнее тучи, такой потерянный и сердитый, что я не выдержал. Сегодня Лидии придется ответить за все свои гадости. Я отложил в сторону тяжелое облаченье, расшитое золотом, собираясь вмешаться, но тут Софи отшатнулась от собеседницы и бросилась к Эмилю. Что ей опять наговорила эта зараза? Почему же Лидия никак не уймется? Софи села рядом с мужем на скамью, взяла его за руку и что-то спросила. Эмиль раздраженно отмахнулся от жены, но она была настойчива, и он ответил ей сквозь зубы. И тут, к моему удивлению, Софи просияла и кинулась ему на шею. Эмиль обнял жену так неуверенно и осторожно, как будто бы боялся спугнуть свое счастье. Я отвлекся на них и почти упустил из виду мелькнувшую среди толпы приметную соболиную накидку. Расталкивая людей и извиняясь, я в два счета оказался у выхода и заступил дорогу Лидии.

— Куда-то торопитесь, госпожа Хризштайн?

— Пропустите!

Она попыталась отодвинуть меня с дороги, и я был вынужден придержать ее за плечо.

— Что вы наговорили Софи?

— Захочет — сама расскажет, — процедила Лидия, упрямо не глядя на меня. Длинная тень от ее светлых ресниц лишь подчеркивала круги под глазами и нездоровую бледность.

— Я не позволю вам играть жизнями близких мне людей. Почему Софи стала требовать развода? В каких гадостях вы обвинили Эмиля?

Она подняла на меня глаза, которые были темнее грозового неба.

— Почему вы решили, что Эмиля? В любом случае, ваши друзья, кажется, уже помирились.

— Они не куклы, которых можно по вашему капризу…

— Хватит читать мне нотации. Я не в духе и не намерена их слушать. Приберегите ваши проповеди для венчания.

Поверх ее головы церковный служка возле алтаря усиленно делал мне знаки, показывая, что пора начинать. Я успокаивающе кивнул ему и еще крепче сжал ее плечо.

— Мы еще поговорим. После венчания. Не вздумайте сбежать.

Она с досадой отмахнулась от меня, и я добавил на всякий случай:

— Из города тоже не пытайтесь уехать.

— Вас забыла спросить, — вспылила Лидия, вырываясь из моего захвата. — И отзовите вашего прихвостня Януша, который таскается за мной по пятам. Я отплыву на первом же корабле, который рискнет выйти в море. Вы не сможете этому помешать.

— Вместе с Серым Ангелом?

— Ну не с вами же, — презрительно скривилась она, отводя глаза. — Вы задерживаете церемонию, господин инквизитор.

Я развернул ее к себе, придерживая за плечи.

— Он сейчас здесь, госпожа Хризштайн? На меня смотрите! — встряхнул я ее, не отводя взгляда от бледного лица.

— Возможно… Что, арестуете всех гостей? — хрипло рассмеялась она, и я не выдержал. Я перехватил ее за запястье и под тонкой перчаткой нащупал пульс.

— Вы так его любите?

— Да, — с вызовом ответила Лидия, пытаясь освободить руку. — Пустите! Что вы опять себе позволяете?

— А он вас? Он вас тоже любит?

— Конечно!

Я привлек ее к себе за талию и заглянул в потемневшие от злости глаза.

— А если я вас сейчас поцелую? На глазах у всех? Что он сделает? — ее пульс участился, и это было заметно даже без счета. — Стерпит или же вступится за вас?

Слишком масляный взгляд выдавал ее с головой, что тогда, что сейчас… Она облизнула губы, и биение кровотока на ее запястье пустилось в бешеную пляску под моими пальцами.

— А вы попробуйте… — она даже не подумала отстраниться от меня.

Как же мне хотелось привести свою угрозу в исполнение и вновь ощутить вкус этих теплых губ, а не ту страшную ледяную безжизненность, как в прошлый раз… Я не понимал, почему Лидия так себя ведет. Я ни на секунду не поверил в ее внезапную влюбленность в Серого Ангела, как и в то, что она избавилась от наваждения мною. Было совершенно очевидно, что она до сих пор отчаянно желает меня. Лидия могла сколько угодно хорошо врать, но даже ей было не под силу усмирить собственное сердцебиение. Тогда почему она так упорно твердит обратное? Что ее связывает с Серым Ангелом?..

— Вы в жизни не решитесь меня поцеловать, — оборвала мои сомнения Лидия, — тем более, на глазах у всех. Вы, господин инквизитор, трус и лицемер. Ступайте уже, венчайте голубков.

— Лицемерите здесь только вы, госпожа Хризштайн, — насмешливо сказал я. — У вас пульс зашкаливает, стоит мне только взять вас за руку. Или это от того, что я вам так противен?

— Да идите вы к демону в задницу! — зло выдохнула Лидия, освобождая руку. — Мне просто душно.

Я неохотно отпустил ее.

— Даже не пробуйте уехать из города.

— Иначе что? Что вы вообще можете?

У меня лопнуло терпение, кроме того, церковный служка умоляющее сложил руки, показывая на алтарь.

— Еще раз сунетесь в порт, и я вас арестую.

— За что?

— Неважно за что. Хотя бы за препятствие дознанию.

— Вы ничего не докажете…

Я сделал к ней шаг, не обращая внимания на недоуменные взгляды и тихие перешептывания среди прихожан.

— А я и не собираюсь. Сейчас у меня все полномочия в виду чрезвычайного положения в городе после стихии. Поэтому до суда я просто отправлю вас под арест в монастырь святого Тимофея. Пока вас хватятся, пока суд да дело, я успею поймать Серого Ангела.

Лидия неуверенно ухмыльнулась.

— Вы не посмеете.

— Это крайняя мера, но уверяю вас, я посмею. Кстати, не думаю, что сырость подземелий пойдет вам на пользу… Вы и так слишком бледны…

Она отшатнулась, испепелив меня взглядом. Я поправил выбившуюся из прически прядь ее волос и провел ладонью по щеке, все больше убеждаясь, что Серого Ангела в церкви нет. Едва ли он бы спокойно смотрел на мои вольности. Или же… Я наклонился к ней ближе и шепнул на ухо, вдохнув ее легкий цветочный аромат.

— Серый Ангел вас не любит. Иначе бы он давно уже вмешался…

Лидия упрямо наклонила голову, глядя на меня исподлобья, и спрятала руки в меховую муфту. Душно ей, как же…

— За меня есть кому заступиться, господин инквизитор. Если вы только решитесь выполнить свою угрозу, будьте уверены, он в долгу не останется. Вам удалось обмануть меня глупой сказочкой о запретном языке, который недоступен моему понимаю, но Серый Ангел на нее не купился.

— О чем вы?

Лидия прищурилась, продолжая внимательно разглядывать меня, потом шагнула ближе и привычно поднесла руку к воротнику моей рубашки в таком знакомом жесте, что я затаил дыхание. Но на полдороги ее рука застыла, словно остановленная невидимой силой. Неужели ее действительно сдерживает данное обещание? Или она не хочет давать повод для ревности Серому Ангелу?

— Какой же вы болван, господин инквизитор. И я не лучше… — пробормотала Лидия, с досадой опуская руку. — Вы правда не знали, что текст Завета зашифрован? Что это никакой не запретный язык? Книга по этому так называемому языку всего лишь содержит подсказки к шифру, который оказался не так и сложен. Бесконечен в Пяти, ох и умора…

Она противно хихикнула и закусила губу, а я лихорадочно размышлял. Лидия блефует. Текст Завета невозможно прочитать непосвященным. Только Орден Пяти хранил запретные знания, в том числе и тайну древнего языка, на котором были составлены апокрифы. Шифр? Какая глупость…

— Серый Ангел расшифровал Завет. И если только вы посмеете остановить меня, он обнародует его содержимое. Знаете, что там?

У меня пересохло в горле. Я попытался взять ее за руку, чтобы нащупать пульс и понять, лжет она или нет, но Лидия отпрянула и зашипела от злости.

— Уберите руки! Не смейте больше ко мне прикасаться! Иначе все гнусные тайны Святого Престола выплывут на свет, как дерьмо в проруби! И поверьте, по сравнению с ними, находка за святыней в Зеленом зале покажется невинной детской шалостью!

Она резко развернулась и пошла прочь, а меня уже за руку тащил изнервничавшийся служка, на ходу помогая облачаться в церемониальные одежды. Таинство венчания двух сердец должно было начаться вовремя, чтобы не случилось.

Я готовил обряд, не переставая размышлять о словах Лидии. Могла ли она вместе с Серым Ангелом перевести Завет? Но, демон раздери, когда?!? Януш ходил за ней, как приклеенный, глаз не сводил. Она утверждала, что впервые увидела мерзавца на приеме. Когда же она успела переписать для него текст Завета и книгу по запретному языку? А потом еще передать материалы и получить обратно перевод? Или же они были знакомы заочно, и она сама предложила ему сделку?.. Нет, я не верил ее словам, но сомнения все же оставались. Слишком уверенно Лидия говорила и угрожала… Плевать. Я все равно не отпущу ее. А если Серый Ангел посмеет угрожать Святому Престолу, ему же хуже. Я поймал за рукав служку.

— Позови мне одного из братьев.

Паренек кивнул и исчез в боковом проходе. Я возложил на алтарь два тяжелых венца и освятил их молитвой. Надо очистить разум от сомнений и раздумий, но бледное и хмурое лицо Лидии в переднем ряду не давало мне такой возможности. Рядом со мной неслышно возник брат Агним, заменивший брата Ксавьера в боевом ордене тимофеевцев.

— Женщина в первом ряду, в соболиной накидке, бледная и худая. Госпожа Лидия Хризштайн. После окончания церемонии дождетесь меня и сопроводите ее в монастырь под арест.

Брат равнодушно кивнул, и я решил уточнить.

— Не обманывайтесь ее хрупкостью. Она хитра и изворотлива. Забрать ее надо будет тихо, после венчания, чтобы никто не заметил и не вмешался. Прошу вас позаботиться об экипаже заранее. По прибытию отправьте ее в… — я замялся, мне не хотелось, чтобы Лидия сидела в каменном мешке, — в отдельную келью и приставьте охрану. Вы не должны никого к ней пускать, вплоть до моего личного распоряжения. Пожалуйста, усильте охрану монастыря. Это важно. А еще…

— Не волнуйтесь, святой отец, — почтительно перебил меня брат Агним. — От нас еще никто не сбегал.

— Хочется верить, — пробормотал я, разглядывая прихожан и гадая, здесь ли Серый Ангел. Сейчас мне, как никогда, не хватало мудрого совета наставника. Хотя отец Георг и отправился в столицу, чтобы попытаться уладить возникшие ко мне вопросы, я все равно чувствовал себя преданным и брошенным на произвол судьбы. Если бы он только был здесь…

Церковь была полна, лавки забиты, даже в проходе толпились любопытствующие. После страшного несчастья, обрушившегося на город, эта свадьба стала первым радостным событием, поэтому люди хотели хоть немного отвлечься от череды забот и печалей. Двери церкви были распахнуты настежь, и ветер щедро заметал внутрь мелкий снежок, осыпая ведомую к алтарю невесту. Мартен уже стоял рядом со мной, нервно пытаясь ослабить тугой воротник парадного костюма. Пиона споткнулась на середине пути, но Антон даже не дрогнул в лице, поддержав ее под руку и не умалив шаг.

Я не переставал поражаться величию и красоте обряда венчания, что каждый раз приводил меня в благоговейный трепет. Глядя на взволнованное лицо Мартена и дрожащую под белым кружевом вуали Пиону, я невольно вспомнил другое венчание. Тайное и куда более скромное… Не думал я тогда, что мне еще когда-нибудь придется кого-то венчать… Эмиль и Софи сидели рядом, рука в руке, на лицах чуть смущенная улыбка у нее и удивленно-растерянная у него. Я улыбнулся их тихому счастью, на душе потеплело. Служка кивнул мне, что пора начинать. Я прочитал короткую молитву и передал свидетелям тяжелые золотые венцы для молодых. Со стороны Пионы венец принял Антон, как единственный ее родственник, пусть и названный, а со стороны Мартена, кряхтя и опираясь на трость, встал дедушка Иволги.

— Венчается душа божия Мартена Иволги, — старику было тяжело держать венец над высоким сыном, и я торопливо продолжил, — с душой божией Пионы-Эстер Улицкой…

Дедушка Иволги пошатнулся, и я кивнул Антону на него. Юноша мгновенно сообразил, что я от него хочу, оглянулся и, к моему ужасу, подал знак сестре. По церковному обычаю, свидетелями должны были выступать мужчины, а женщине позволялось участвовать в таинстве венчания в роли свидетеля лишь в исключительных случаях. Но я не успел возразить, потому что Лидия легко поднялась со скамьи, отодвинула дедушку Иволги в сторону и забрала у него венец. А все последующие возражения застряли у меня в горле, потому что на ее запястье из-под меха накидки сверкнула тонкая золотая нить с жемчужинами.

— Вы можете продолжать, святой отец, — насмешливо сказала Лидия, ничуть не смутившись и глядя мне прямо в глаза.

Она же не настолько глупа и безрассудна, чтобы надеть украденный браслет в церковь?.. Я не мог отвести взгляда от ее руки, держащей венец над Мартеном, но браслета не было видно, должно быть, он соскользнул выше по руке, скрывшись под накидкой. Или мне почудилось… Я прочистил горло и продолжил, тщетно пытаясь освободить разум от всего мирского.

— Если здесь есть кто-либо, кто знает о причинах, по которым эти двое не могут вступить в брачный союз в бесконечном единстве перед лицом Господа, то пусть скажет сейчас или забудет об этом навеки…

Как обычно, фраза была лишь данью традиции, ответа на нее никто не ждал, и я уже хотел продолжить, как…

— Постойте! — со скамьи медленно поднялся степенный господин в темно-синем сюртуке. Он неспешно поправил большие очки, откашлялся, потом почему-то оглянулся на выход, словно чего-то ждал.

— Вы знаете причины, по которым эти двое не могут вступить в брак? — повторил я вопрос.

Господин молча снял очки, полез в карман за платком и начал протирать стекла.

— Если вам нечего сказать, то…

— Я поверенный по делам наследства госпожи Улицкой. И мне бы хотелось… — господин сделал долгую паузу, — мне бы хотелось удостовериться, что ее дочь Эстер понимает, что выходя замуж, она сознательно отказывается выполнить волю умершей, лишая себя тем самым огромного наследства…

Среди прихожан прокатился удивленный гул и перешептывания. Лидия перекосилась в лице от злости, а Пиона вздрогнула и вцепилась в руку жениха.

— В завещании госпожи Улицкой указана причина, по которой данный брак невозможен? — спросил я.

Господин в сюртуке покачал головой.

— Нет, но вы все совершаете большую ошибку, ведь…

— Тогда не вмешивайтесь в церемонию, — резко оборвал я его.

— Согласен ли ты, Мартен Иволги, взять в жены Пиону-Эстер Улицкую и любить ее в милости божьей?

— Д-да, — кивнул юноша и расплылся в счастливой улыбке.

— Согласна ли ты, Пиона-Эстер Улицкая, взять в мужья Мартена Иволги и любить его в милости божьей?

— Да, — сказала она так тихо, что я шепнул ей, чтобы повторила. — Да, да!

Лидия сквозь зубы негромко выругалась, и Антон украдкой пнул сестру.

— В милости Единого человек приходит в этот мир, чтобы надеяться, верить и любить, чтобы познать мудрость божественного замысла и вернуться его милосердием к Источнику божественной благодати. Здесь и сейчас, я венчаю две души в единое целое, которое не под силу разделить человеку. Но мы с вами разделим их счастье и радость, свидетельствуя и скрепляя этот союз…

С переднего ряда встала карлица и, ловко перекатываясь с ноги на ногу, поспешила к клиросу. Ее спутник, тот самый высокий неприметный господин с приема, проводил ее взглядом, полным обожания. Хрустальный Колокольчик, так звали карлицу, учинила неслыханный скандал, когда после стихии вернулась в город и объявила, что больше не будет петь для знати княжества, а выходит замуж. Пронзительно чистый и высокий голос певицы наполнил своды старой церкви, вознося славу Единому. Ему вторил нестройный хор детских голосов, прекрасных в своем несовершенстве.

Служка подал мне кольца для молодых, и я сразу же узнал работу Софи. Только она ухитрилась в символ божественной бесконечности добавить легко узнаваемые очертания сердца, разделенного в центре и вливающегося в вечном движении в свои половинки. Мартен взял кольцо и ловко надел на палец Пионы, а вот у девушки руки дрожали настолько, что у нее получилось надеть кольцо жениху лишь с третьей попытки. Мартен взял невесту за левую руку, их ладони соприкоснулись, а пальцы переплелись. Я глубоко вдохнул, чувствуя, как горит священный символ на груди.

— Благословляю ваш союз перед лицом Господа, — громко произнес я, накладывая руки на их кольца, соединяя их ладони вместе и чувствуя, как меня наполняет благодать. — Отныне вы едины.

Я убрал руки, и Лидия шумно выдохнула, а за ней удивленный шепот пронесся по всей церкви, чтобы затихнуть в ее сводах. Признаться, я и сам не ожидал, что так получится. Священный символ бесконечности пульсировал призрачным светом, изливаясь из тонких золотых колец и окутывая ладони этих двоих. Такое обыкновенное маленькое чудо единения двух сердец в бесконечной любви. Помнится, когда я венчал Эмиля и Софи, было лишь тусклое, почти незаметное сияние… Люди так часто забывает про чудеса веры…

— Единый принял и благословил ваш союз, — успокаивающе улыбнулся я молодым, но обращался больше к Лидии, которая застыла в ужасе, вообразив, очевидно, что ей одной это видится. — Сияние священного символа на ваших кольцах тому доказательство. Таинство венчания свершилось. Вы можете поцеловаться.

Мартен отчего-то медлил в нерешительности, и я уже хотел его подбодрить, но тут Пиона сама откинула с лица подвенечную вуаль. На ее напудренной щеке блестела тонкая полоска от слезы. Девушка вдохнула и набрала в грудь столько воздуха, что я даже испугался, что на ней прямо сию минуту разойдется лиф платья вместе с корсетом, но Пиона встала на цыпочки и сама неловко приникла к губам Мартена. К счастью, юноша уже очнулся, крепко сжал молодую жену в объятиях и слился с ней в таком пылком поцелуе, что я в смущении отвел глаза… чтобы увидеть презрительную ухмылку Лидии. Она выплюнула сквозь зубы что-то язвительное, за что Антон тут же одернул ее за рукав и попытался наступить на ногу. Признаться, я и сам с удовольствием выставил бы ее пинками вон из церкви за то, что своим кислым видом и постоянным фырканием та отравляет всем праздник. Вот уж язва!..

Молодые люди смущенно отстранились друг от друга и повернулись ко мне, чтобы получить напутствия и завершить церемонию. Пиона раскраснелась, ее глаза сияли, когда она украдкой смотрела на Мартена. Я невольно позавидовал влюбленным, которым только предстоит пройти долгий путь познания любви во славу Единого. На одно короткое мгновение мне вдруг захотелось увидеть Лидию такой же сияющей и любящей, чтобы и наши ладони… Господи, да о чем я грежу!.. Я встряхнул головой, очищая разум от непотребных мыслей, и обратился к молодым:

— Отныне вы вместе ступаете по жизни как единое целое, большее того, чем вы были доселе. Разделяйте радости и горести на своем пути, любите друг друга во славу Единого, доверяйте своему спутнику, как самому себе, в надежде подарите жизнь детям вашим, научите их мудрости пути, и обретете тогда милосердие Господа нашего.

Лидия громко фыркнула, но я уже не обращал внимания на ее мелкие выходки. Скоро она будет беситься от злости в монастыре, недолго ей осталось отравлять жизнь окружающим. Брат Агним кивнул мне и вместе с двумя монахами покинул церковь. Они будут ждать меня снаружи, готовые и с экипажем. Я широко улыбнулся Лидии, и она недоуменно нахмурилась, явно не понимая, чему я радуюсь. Мне вспомнились слова отца Георга, и я добавил:

— Очень часто люди в глупости и гордыне не ценят то, что имеют, не понимают, что по-настоящему ценно. А мудрость и терпение приходят слишком поздно, когда уже ничего нельзя вернуть. Поэтому в своем наставлении вам, Мартен и Пиона, я прошу каждый час вашей жизни помнить о том, как щедро вас одарил Единый. Я прошу вас улыбаться своему спутнику и благодарить Единого за это. Я прошу вас в минуты сомнений и разлада найти в своих сердцах терпение. Безграничное терпение к слабостям друг друга, умение прощать ошибки и идти дальше, терпение снести все горести и невзгоды, что могут возникнуть на вашем пути, но будут бессильны перед вашей любовью и верой, помноженной на безграничное терпение. Я верю в вас. Ступайте.

Пиона гордо подняла голову и взяла Мартена под руку. Они вдвоем сошли с алтаря. На меня уже никто не смотрел, все внимание было приковано к молодой паре, что шла навстречу свету морозного дня. Их осыпали зерном и мелкими монетками.

Но Лидия не успела двинуться за ними, потому что я перехватил ее за руку и дернул к себе.

— Пустите, — насмешливо сказала она. — Никогда не понимала, что такого люди находят в свадьбах. Всего лишь обычная сделка, благодаря которой он может задрать ей юбку, а она залезть в его кошелек. Ну или наоборот. Кстати, вам платок дать, а то еще расплачетесь от умиления?

Я отвернул рукав ее накидки. Лидия попыталась освободиться, но я держал крепко и заставил ее поднять руку. В теплом свете зажженных свечей на ее запястье мягко мерцал черный жемчуг, опутанный тонким золотым кружевом. У меня потемнело в глазах от гнева.

— Вы совсем спятили?!? В голове ничего не осталось! Явиться в церковь…

— Я просто надела подарок своего возлюбленного, — ухмыльнулась Лидия без тени испуга. — Как говорит Пиона, это же так… романтично, правда?

— Вы арестованы.

— За что? Это копия. Да, я заказала копию браслета у вашей знакомой, госпожи Бурже. Похоже?

Я потрясенно замолчал и ослабил хватку, но Лидия не убрала руку. В ее светлых глазах плясали золотистые крапинки отраженного пламени свечей.

— Зачем? Если вы лжете, я же все равно узнаю…

Лидия равнодушно пожала плечами и указала на застежку браслета.

— Там на замочке стоит клеймо мастера и имя заказчика. Можете проверить.

Я наклонил голову, подцепил пальцем застежку и прищурился.

— Когда я поняла, что потеряла подарок любимого, это привело меня в совершеннейшее отчаяние. Но раз вы не заметили, что это копия, надеюсь, он тоже не заметит. Не правда ли, у госпожи Бурже настоящий талант? Правда, жемчужина вот здесь несколько отличается формой от оригинала, но это ведь такая мелочь, что…

Возле выхода возникла обычная суматоха, каждый торопился проводить молодых. Я отпустил ее руку, мне сделалось душно, тяжесть облаченья вдруг стала невыносимой. Лидия продолжала еще какое-то время расписывать таланты Софи, потом запнулась и тяжело вздохнула, глядя на меня.

— А ведь все могло сложиться иначе, не будь вы таким упрямым ослом. Прощайте, господин инквизитор…

Она повернулась уходить, но ко мне уже вернулся голос.

— Не торопитесь, госпожа Хризштайн. Вы арестованы и пойдете со мной.

Лидия хрипло рассмеялась и погрозила мне пальцем. Лицо мужчины, пробирающегося против потока покидающих церковь прихожан, неожиданно показалось мне знакомым. Я нахмурился, пытаясь вспомнить его.

— Господин инквизитор, давайте не усложнять друг другу жизнь. Или вы собираетесь потягаться силами с Серым Ангелом? Уверяю вас…

Мужчина остановился и оскалился, сверкнув золотым зубом. Заросший бородой и отощавший до неузнаваемости, в проходе стоял отчим Пионы. Мысли смешались. Он должен был получить сорок ударов плетьми и отправиться на каторгу. Как он здесь оказался?.. Лидия продолжала что-то говорить, а в руках Улицкого вдруг появился арбалет. Время для меня остановилось. Глухо щелкнул пусковой механизм. Я не раздумывал, где мерзавец достал оружие, успеют ли вмешаться братья ордена, и что будет потом, я вообще не думал ни о чем, кроме ее жизни… Я дернул Лидию к себе и развернул, закрывая от летящей в нее смерти. От удара я пошатнулся, в правом подреберье расцвел огненный цветок боли. Испуганное лицо Лидии оказалось совсем рядом. Она удержала меня на ногах. Во рту сделалось горько от крови, дышать было невозможно. Из горла вырвался хрип, и светлый мех ее накидки стал мокрым от крови. Как неловко… Я опять испортил ей наряд…

— Не смейте! — ее гневный голос прозвучал словно издалека. — Не смейте умирать!

— П-простите… — смог выдавить я, прежде чем для меня померк свет в ее глазах.

Конец третьей книги.

Больше книг на сайте - Knigoed.net

Content

Дорогожицкая Маргарита Сергеевна Стихия страха

Дорогожицкая Маргарита Сергеевна Стихия страха

Глава 1. Хризокола. 948 год от Великого Акта