О. Г. Сидорова

Современная литература Великобритании и контакты культур

Предисловие от автора

Моим замечательным учителям

Начиная с середины XVIII в. английская литература привлекала живое внимание российских читателей, писателей и критиков. Произведения английских и – ш ире – б ританских авторов продолжают оставаться интересными и для современных отечественных читателей. В разные эпохи пути проникновения английских произведений к российскому читателю были разными – через французское посредничество в XVIII в., через вольные пересказы и адаптации оригиналов к современному состоянию превалирования адекватных переводов. В современном мире произведения доступны не только в виде переводов, но и на языке оригинала, однако перевод, в том числе художественный, не утрачивает своего значения – наоборот, в эпоху глобальной коммуникации оно возрастает.

Современная литература Великобритании – п анорама авторов, жанров, направлений. В последние десятилетия ХХ в. в ней сформировались и успешно развиваются новые направления, такие как мультикультурная литература, новая литература Шотландии, неовикторианская проза и др. – процессы, которые также осмысляются в монографии.

Материалы, которые составили эту книгу, писались в разное время на протяжении почти 25 лет в качестве отдельных статей и публиковались в разных сборниках, журналах, книгах. Тем не менее, собранные вместе, они органично монтируются, дополняя друг друга и создавая единую картину. Отметим, что в ряде случаев в тексте анализируются ранние произведения некоторых авторов, которые впоследствии создавали новые произведения (например, Х. Филдинг, И. Рэнкин, Дж. Келман). Мы посчитали возможным включить эти главы в монографию, указав год их написания, поскольку они отражают определенный этап творческого развития писателей и не утратили своей актуальности.

Первая глава книги включает в себя параграфы, посвященные особенностям развития британской литературы во второй половине XX – н ачале XXI в. Оговоримся сразу: эта часть книги не является пособием по британскому роману указанного периода, но концентрируется на некоторых значимых темах, подходах, жанрах и персоналиях. Некоторые из авторов и произведений хорошо известны отечественным читателям по переводам на русский язык и неплохо освоены отечественным литературоведением (назовем, например, Дж. Барнса, Д. Лоджа, К. Исигуро и Н. Хорнби). Творчество других писателей известно русскоязычным читателям лишь по переводам отдельных произведений (Б. Бейнбридж, Дж. Рис, П. Лайвли, П. Фицджеральд); еще одна группа – это те, чьи произведения до сих пор не переведены на русский язык, а их имена мало что говорят отечественному читателю (Х. Данмор, Дж. Г. Фаррелл, Т. Мо). Тем не менее, все они сыграли и продолжают играть заметную роль в литературном процессе Великобритании, их знают и любят читатели, ценят критики, обсуждают литературоведы.

В отдельных случаях в книге говорится о творчестве писателей более раннего периода, это относится, например, к Ш. Бронте, Р. Киплингу и Дж. Рис, но каждый раз эти обращения были оправданы внутренней логикой и общей тематикой исследования. Так, роман Ш. Бронте «Джен Эйр» рассматривается как текст‐основа, как прототекст романа Дж. Рис «Широкое Саргассово море», а само творчество писателя‐модерниста первой половины ХХ в. Дж. Рис включается в постколониальную литературную парадигму. С этой же точки зрения меня заинтересовал роман Р. Киплинга «Ким», который соединил в себе черты колониального и антиколониального произведения и объективно стал литературным предшественником многих постколониальных произведений на английском языке. Кроме того, именно в этом романе Р. Киплинг устами одного из своих героев высказывает оценки индийского восстания 1856–1857 гг. – с обытия, которое не только изменило колониальную политику Великобритании в Индии, но и стало предметом описаний многих произведений британской литературы, в том числе жанровой модификации «романа о восстании», которой также посвящены несколько глав книги. Замечательный (и, к сожалению, не известный отечественному читателю) роман о восстании «Осада Кришнапура» был написан в 1973 г. и в том же году получил Букеровскую премию. При его создании Дж. Г. Фаррелл использовал жанровую модель XIX в., но обогатил ее новыми остросовременными смыслами и элементами. Неудивительно, что романы «Широкое Саргассово море» и «Осада Кришнапура» стояли у истоков нового направления британского романа – н еовикторианского, которое, возникнув в последние десятилетия ХХ в., плодотворно продолжает развиваться в веке XXI.

Кроме колониальной, исторической и постколониальной составляющих литературы, нас интересовали проблемы идентичности, отраженные в современном британском романе, а также проблемы и темы культурно‐исторических связей Британии и России. Эта же проблематика находит свое отражение во второй главе книги в параграфах, посвященных проблемам художественного перевода английской классики на русский язык и русской классики на английский. Перевод рассматривается здесь в качестве средства и среды межкультурной коммуникации, которая создает возможности взаимного обогащения культур и литератур. Кроме того, в связи с тем, что английский язык приобрел в современном мире статус глобального, само понятие англоязычной литературы заметно трансформировалось, что нашло свое отражение, в частности, в постколониальной литературе на английском языке – т ема, которая также затронута в монографии. Мы посчитали логичным включить во вторую главу монографии несколько параграфов, посвященных мультикультурным американским авторам (Э. Тан, А. Рэндалл, Ф. Дюма), а также творчеству индийско‐англоамериканского писателя В. Сета. В двух параграфах, посвященных деятельности классиков русской литературы Н. М. Карамзина и А. С. Пушкина, происходит смещение точки зрения: в конце XVIII – X IX в. английский язык и английская литература в оригинале лишь начинают входить в поле русской культуры, и особенности этого процесса рассматриваются в вышеуказанных параграфах.

Поскольку отдельные параграфы монографии писались в разные годы, собирая и редактируя их, я не могла не вспомнить тех людей, которым многим обязана и которые оказывали мне свою деятельную помощь и поддержку. Это профессор Уральского государственного университета В. В. Блажес, мой научный консультант профессор Московского государственного педагогического университета Н. П. Михальская, профессор Пермского национального исследовательского университета Б. М. Проскурнин, коллеги по факультету и по кафедре. Мне также хотелось бы выразить свою признательность преподавателю Оксфордского университета Карен Хьюитт, с которой мы многократно обсуждали литературу Великобритании в разных ее аспектах, и Нэн Мадлер, которая долгие годы была администратором Летней школы шотландских университетов при Университете Эдинбурга.

Надеюсь, что монография будет интересна филологам‐англистам, специалистам по межкультурной коммуникации, по теории и истории перевода, всем, кто интересуется данной проблематикой. Отмечу также, что творчество многих писателей, произведения которых рассматриваются в монографии, явно недостаточно осмыслено в отечественном литературоведении или не рассматривалось им вообще.

Глава 1.

Литература Великобритании конца XX – начала XXI в.: проблемы, жанры, персоналии

§ 1. Британская литература на рубеже тысячелетий

Существование и развитие художественной литературы в современном глобализированном мире – процесс, полный противоречий. Еще в 1971 г., до появления глобальной сети Интернет, известный английский критик и писатель М. Бредбери отмечал, что литературе приходится конкурировать за читателя со средствами массовой коммуникации – с прессой, радио, телевидением, и результат этой конкуренции был для него неочевиден [Bradbury, р. 325]. У. Эко в 1998 г. в своей лекции с выразительным названием «От Интернета к Гутенбергу: текст и гипертекст» достаточно оптимистично высказывался о будущем художественной литературы в эпоху Интернета: по его мнению, компьютер и художественная литература будут сосуществовать в обществе и в жизни отдельного человека, дополняя друг друга и удовлетворяя разные потребности. «Гипертекстуальный роман дает нам свободу и творчество, и будем надеяться, что эти уроки творчества займут место в школе будущего. Но написанный роман “Война и мир” подводит нас не к бесконечным возможностям свободы, а к суровому закону неминуемости. Чтобы быть свободными, мы должны пройти урок жизни и смерти, и только одни книги способны передать нам это знание», – к такому выводу приходит философ [Эко, с. 279]. Любопытно, что текст лекции, произнесенной и записанной 20 лет назад, сегодня звучит актуально и одновременно несколько старомодно. Ушли из широкого обихода некоторые термины и понятия, которыми оперирует автор (например, «гипертекстуальный роман»); в школах давно уже обучают информатике; решен ряд проблем технического характера, например, наличия или отсутствия постоянного источника электричества (розетки) как необходимого элемента успешной работы компьютера, которой автор уделил в своей лекции определенное внимание. Тем не менее, актуальными и поражающими воображение читателя остаются эрудиция автора и глубина его обобщений, его святая вера в литературу, в то, что книги – это «машины для провоцирования собственных новых мыслей», а компьютерный дисплей – « идеальная книга, где мир выражен в словах и разделен на страницы». Очевидно, что многие идеи, высказанные У. Эко в самом конце ХХ в., сегодня подвергаются ревизии и со стороны исследователей, и, возможно, прежде всего со стороны реально существующих практик в глобальном масштабе.

Вычленение направлений и основных векторов развития литературы – з адача непростая, особенно если объектом исследования является литература современная или недавно созданная. Работа посвящена современной литературе Великобритании, основной временной промежуток, который мы рассматриваем, это 1980‐е гг. – наши дни. Подчеркнем, что мы не пишем историю литературы Великобритании – м ы собрали воедино статьи, написанные в разные годы, посвященные британской прозе указанного периода, которые, по нашим представлениям, дополняют друг друга и создают некоторую картину, характеризующую развитие литературного процесса Великобритании в указанный период.

Как развивается литература в современном мире? Какие процессы возникают и формируются в рамках национальных литературных традиций? Изучение современной литературы Великобритании позволяет увидеть и проанализировать некоторые тенденции ее развития. Само традиционное понятие «английская литература» претерпевает в этот период заметные изменения. М. Александер, автор «Истории английской литературы» (первое издание – 2 000 г., второе – 2 007 г., см.: [Alexander, 2007]), указывал: «Существует более чем один способ написания истории английской литературы.

Я намеревался написать историю литературы Англии и в некоторой степени Британии, но не литературы на английском языке» [Alexander, 2000, р. 6]. Полагаем, что М. Александер имеет в виду тот факт, что в конце ХХ в. английский язык приобрел статус глобального, активно используется и самобытно развивается в разных странах и на разных территориях мира. С другой стороны, в разных странах мира плодотворно развиваются литературы на английском языке, как правило, отражая не только местный языковой вариант, но и культуру разных частей света. Академическая критика и учебная литература хорошо отражают этот аспект современного существования литературы – н апример, в этот же период Р. Картер и Дж. Макрей пишут «Историю литературы на английском: Британия и Ирландия» (2001) [Carter, McRae]. Начиная с конца ХХ в. выходят многочисленные издания многотомной «Истории литературы на английском языке» с указанием конкретного региона (например, «Американская литература» или «Литература Карибских островов»), издание которых продолжается и в XXI в.

Даже внутри страны английский язык перестал быть основным маркером британской идентичности: в Великобританию после Второй мировой войны приехало значительное число жителей бывших колоний неевропейского происхождения, дети которых по факту рождения являются британцами и носителями двух культурных традиций, в результате чего в стране остро встал вопрос о переосмыслении самого понятия британской идентичности. Дебаты по этой проблеме ведутся на разных уровнях, не остается в стороне и художественная литература. Так, британская идентичность становится одной из центральных проблемных зон социального романа (так называемого condition‐of‐England novel), а также возникших и громко заявивших о себе произведений мультикультурной и постколониальной британской прозы. Не случайно серьезные литературоведческие издания, посвященные современной литературе Великобритании, рассматривают проблематику идентичности как центральную: так, первая глава монографии влиятельного критика Ф. Тью «Современный британский роман» (первое издание – 2 004 г., второе – 2 007 г. [Tew]) носит название «Современная британскость (Britishness): кто, что, почему и когда». Среди важных для понимания проблемы произведений указывается, в частности, роман Ханифа Курейши «Будда из пригорода» (1990). В нем автор описывает современный многонациональный южный Лондон – диккенсовский топос, в котором самым причудливым образом сочетаются история (в том числе литературная) и современность. Роман открывается следующим пассажем:

Зовут меня Карим Эмир, и я англичанин по происхождению и по крови. Почти. Зачастую меня принимают за англичанина нового типа, эдакий забавный гибрид двух древних культур. Но мне плевать, я англичанин, хоть и не горжусь этим, англичанин с окраины Южного Лондона, и путь держу в неизвестность [Курейши, с. 3].

Проблема множественной идентичности современной Британии рассматривается З. Смит в ее дебютном и самом знаменитом романе «Белые зубы» (2000). К этому же ряду относятся, по мысли Ф. Тью, романы А. Картер, М. Дрэббл, А. Мердок, К. Филипс и некоторых других авторов – сам набор имен писателей наглядно иллюстрирует пестроту и разноплановость литературных направлений, каждое из которых так или иначе рассматривает проблему идентичности.

По мнению Н. Бентли, 1980–1990‐е гг. стали для британской литературы одним из самых продуктивных периодов ее развития в ХХ в. [Bently]. Действительно, в этот период роман «окончательно восстановился от страхов собственной “смерти” и “конца”, которые ему предсказывали два десятилетия после Второй мировой войны» [Morrison, р. 3–4]. Второй важной характеристикой прозы указанного периода, по мнению Н. Бентли, является ее чрезвычайное разнообразие. Тем не менее, «несмотря на формальные и содержательные сложность и разнообразие, все же возможно вычленить центральные темы художественной литературы данного периода» [Bently, р. 6]. Исследователь условно обозначает их как «Страхи миллениума», «Идентичность fin de siecle (на рубеже веков)», «Историческая проза» и «Нарративная география».

Импульс, полученный британской литературой в конце ХХ в., оказал мощное влияние и на литературу начала XXI в. Основные темы, обозначенные в исследовании Н. Бентли, продолжают присутствовать в литературе нового тысячелетия, но в ней они разворачиваются и трансформируются. Например, в романах современных писателей идентичность – это не только национально‐культурная принадлежность (британскость, английскость, шотландскость, двойная идентичность), это также идентичность как принадлежность, осознанная или интуитивная, к определенной группе, которая играет или стремится играть конкретную социальную роль: идентичность места (города), пола (литература чиклит[1]), гендера, субкультуры и др. Таким образом, очевидно, что проблема идентичности в литературе связана с образом «другого». В своей книге мы обращаемся, в частности, к образу России и русских в современной литературе Великобритании.

Рассматривая современную ситуацию, Р. Менхэм утверждает: «Одним из основных парадоксов современной британской литературы является то, что большая ее часть – ее лучшая часть – рассказывает о других временах и других местах» [Mengham, р. 1]. Действительно, именно в описываемый период в литературе Великобритании, как и в литературе многих других стран, актуализируется интерес к истории. В 2010 г. Дж. де Гроот отмечал: «При изучении вопроса становится очевидным, что исторический роман пребывает в добром здравии критически, формально и экономически. В последние два десятилетия, в частности, наблюдается всплеск продаж и популярности романов, действие которых происходит в прошлом» [Groot, р. 2]. Современный британский исторический роман приобретает разные формы. Классический исторический роман, форма которого в европейской литературе сложилась прежде всего под влиянием творчества Вальтера Скотта, заметно трансформировался в творчестве современных писателей. Представляется, что по ряду показателей (реальная историческая основа, корректное описание исторического фона и деталей, на фоне которых разворачиваются судьбы вымышленных героев, линейная композиция и др.) наиболее близок к классической модели роман Д. Митчелла «Тысяча осеней Якоба де Зута» (2010), что, отметим попутно, вызвало вал критики почитателей писателя, которые привыкли к его смелым экспериментам с формой в других его романах. Тем не менее, даже в этом романе автор экспериментирует – п режде всего с точками зрения (perspectives), то есть создает произведение, в котором две культуры конца XVIII – н ачала XIX в. – я понская и европейская – п редставлены одинаково значимыми для романного мира. Сам Д. Митчелл утверждает, что старался написать «бикультурный роман (bicultural novel), в котором японская точка зрения сосуществовала бы на равных основаниях с голландской и европейской точками зрения» [The Thousand Autumns of Jacob de Zoet]. Упомянем также исторические романы Х. Мантел «Волчий зал» (2009) и «Внесите тела» (2012) – п ервые две части из обещанной автором трилогии о жизни исторического деятеля эпохи Генриха VIII Томаса Кромвеля. Романы были с огромным интересом встречены читателями и критиками, получили несколько литературных премий, в том числе две Букеровских, а их автор, таким образом, стала первой женщиной – дважды лауреатом Букера.

В своем исследовании, посвященном современной исторической художественной прозе, де Гроот максимально расширяет жанровый спектр исторического романа: «Историческое письмо может осуществляться в рамках многочисленных фикциональных локальностей: любовной истории, детектива, триллера, условных жанров, романа ужасов, романа в романе, неоготического жанра, эпопеи, фэнтези, романа‐тайны, вестерна, детской книги. В самом деле, жанровая гибридность и подвижность исторической художественной литературы долго были одной из ее определительных характеристик» [Groot, р. 3], но его объединяющим центром, «центростремительной силой» является, по мысли исследователя, тот факт, что исторический роман всегда основан на противопоставлении «тогда» (прошлого) и «теперь» (настоящего), которые отделены (othered) друг от друга [Проскурнин, с. 217]. Исторический роман, таким образом, становится специфической формой познания мира [Там же], он всегда «нацелен на художественное «исследование несходства и сдвигов между “тогда” и “теперь”, на подачу прошлого одновременно как узнаваемого и подлинно не знакомого» [Groot, р. 2]. Исследовательский подход, предложенный британским литературоведом, представляется несомненно продуктивным при анализе многообразных жанровых вариаций современной британской прозы.

История «прорастает» в ткань произведений, которые в традиционной системе жанров кажутся далекими от исторической прозы. Один из ведущих романистов современной Великобритании К. Исигуро постоянно обращается в своем творчестве к истории, которая приобретает у него персонифицированный характер, проявляется как личностная история персонажей, тесно связанная с важной для автора категорией памяти – к оллективной, национальной и личной. Объективное историческое знание (Вторая мировая война, ядерная бомбардировка Нагасаки, Суэцкий кризис и даже завоевание германцами Британских островов) присутствует в романах писателя в виде подтекста, не описанного напрямую, но мощно формирующего романный мир произведений, к какому бы жанру (социальный роман, детектив или фэнтези) они ни относились.

В этот же период в британской литературе возникает неовикторианский роман, который продолжает успешно и продуктивно развиваться в современной литературе. Оговоримся, что речь в данном случае идет не об историческом романе, разворачивающемся в викторианскую эпоху, но о новой, более сложной жанровой модификации. Действие неовикторианских романов разворачивается в викторианскую эпоху, более того, их авторы со скрупулезной, почти научной точностью реконструируют на страницах своих произведений мир XIX в. в его различных аспектах (материальном, идеологическом, духовном, художественном и т. д.). Поясним, однако, что авторы неовикторианских романов используют современные подходы и современную оптику, раздвигая жесткие границы допустимого в литературе XIX в., эксплицируя то, что в викторианском романе могло быть лишь объектом подразумеваемого, не высказываемого напрямую. Так, описывая бал, который был дан в 1857 г. в резиденции генерал‐губернатора в Калькутте в романе «Осада Кришнапура» (1973), Дж. Г. Фаррелл воссоздает картину, включая такие подробности, как расползающиеся на нарядных платьях дам пятна пота в области подмышек – деталь, немыслимая в романе XIX в. К этому же ряду экспликаций принадлежит описание сексуальной жизни викторианцев и их тайных пороков. Именно этим проблемам посвящены ранние произведения неовикторианской прозы – романы Дж. Рис «Широкое Саргассово море» (1966) и Дж. Фаулза «Женщина французского лейтенанта» (1969), при этом первый из названных романов также стоит у истоков направления так называемых постколониальных ответов на классические произведения (в данном случае – на роман Ш. Бронте «Джейн Эйр»), а второй является почти образцовым произведением британского постмодернизма. Дж. Фаулз обращается к викторианской эпохе как к объекту исследования, но философское осмысление объекта, и особенно художественная организация самого текста произведения (знаменитое наличие трех возможных финалов, из которых читатель волен выбрать для себя любой), являются несомненно постмодернистскими. В целом ряде случаев неовикторианские романы создаются авторами как произведения, принадлежащие к метаисторической прозе, подробно описанной в трудах Л. Хатчеон и ее последователей (см.: [Hutcheon; Gulleben]), в которых авторы вольно используют исторические данные, факты в тексте свободно уживаются с вымыслом, а источники разной степени исторической достоверности уравниваются.

Отметим еще один аспект присутствия истории в британской прозе конца XX – начала XXI в., а именно – интерес к колониальной истории Великобритании. В литературе генезис и распад Британской империи и последовавшее затем становление постколониального общества нашли свое отражение в зарождении антиколониальных тенденций в рамках колониальной прозы, а затем и в возникновении и развитии постколониальной литературы. Полагаем, что, несмотря на сложные исторические процессы, с которыми британское общество столкнулось в ХХ в., несмотря на возникновение новых идеологических, философских, эстетических систем и направлений, мы вправе говорить о континуальности развития британской литературы, о ветвящихся линиях наследования великой национальной литературной традиции, о которой в середине ХХ в. писал Ф. Р. Ливис [Leavis].

Заслуживает упоминания еще одна тенденция, которая ярко проявилась в британской литературе указанного периода, а именно – актуализация и переосмысление темы и образа города в литературе. Этот образ издавна присутствовал в английской литературе, но особую роль он приобрел в XIX в. В произведениях классиков (Ч. Диккенс, Э. Троллоп, Э. Гаскелл и др.) город, как правило, представлен средоточием темных сторон жизни, существование литературных героев в промышленном городе (обычно в Лондоне, но не только) полно страданий и испытаний. В противоположность городу, сельская местность и поместье представали более сложным топосом, средоточием драматических, но и идиллических характеристик. В современной британской литературе баланс традиционных литературных топосов явно изменился. Во‐первых, образ поместья приобрел мифологизированные черты, которые явно отодвинули его в прошлое – возможно, самым ярким примером может служить знаковый по многим показателям роман К. Исигуро «Остаток дня» (1989). Кроме того, образ города заметно изменяется, усложняется, приобретает новые характеристики, такие, например, как особая городская идентичность его жителей. В современной британской прозе город – э то место, где разворачиваются события, это отдельная тема и сюжет, это своеобразное культурное пространство и источник энергии, это символическое, иногда мифологизированное пространство со своей историей, языком, культурным кодом, характером. Ф. Тью отмечает, что в британской литературе подобное переосмысление образа начинается в 1970‐е гг. Лондонский текст в новом воплощении возникает в литературе в последние десятилетия ХХ в.: в 1985 г. появляется роман М. Эмиса «Деньги», в 1989 г. – е го же «Лондонские поля», в 2000 г. П. Акройд выпускает книгу «Лондон: биография». Уже в XXI в. лондонский текст создается в романах и рассказах Ником Хорнби, Джоном Лэнчестером («Мистер Филипс», 2000, «Кэпитал», 2012), Рут Ренделл («Портобелло», 2008), Себастьяном Фолксом («Неделя в декабре», 2009) и многими другими авторами. Отметим, однако, что город в британской литературе XXI в. – это не только Лондон. Это и вымышленный Раммидж (реальный Бирмингем) в ряде романов Д. Лоджа (прежде всего университетский город, но также в романе «Хорошая работа» и промышленный город со всеми его противоречиями), и Ньюкасл («Дочь таксиста», Дж. Дарлинг, 2003), и шотландские Глазго и Эдинбург с их узнаваемым говором, историей, особенностями, которые появляются в произведениях шотландских писателей новой волны (И. Уэлша, А. Грея, Дж. Келмана, И. Рэнкина, А. С. Кеннеди и некоторых других). Образ города становится одним из центральных в современной британской литературе, более того, он рассматривается в произведениях в тесной связи с проблемой идентичности. Так, герои романа Р. Ренделл «Портабелло» принадлежат к разным группам, возрастам, расам, классам общества, их судьбы случайным образом пересекаются именно потому, что все они живут в районе знаменитой улицы, то есть представляют собой разные лики локальной идентичности. Отметим также, что Дж. Лэнчестер повторил этот прием в романе «Кэпитал», в котором все события и судьбы героев разворачиваются на вымышленной лондонской Пепис‐роуд. Автор романа обыгрывает заголовок произведения: английское слово capital многозначно – в переводе на русский оно означает и «столица», и «капитал» (именно так назвал свой труд К. Маркс), а также выступает в роли прилагательного «главный, основной, важнейший» – в се три значения реализуются в тексте произведения.

Укажем также еще на одну особенность современного литературного процесса Великобритании, а именно на ту роль, которую в нем играют женщины. Именно в ХХ в. женщины стали полноправными участницами литературного процесса, и в современной литературе Великобритании сложно найти направление или жанр, в котором они не работали бы как писатели, критики, литературоведы. Полагаем, что этот аспект неплохо отражен в нашей монографии – в первой ее главе рассматриваются, в частности, отдельные аспекты творчества Б. Бейнбридж, М. Спарк, П. Фитцджеральд, Х. Данмор, З. Смит, Дж. Рис, А. Байетт. Кроме того, в последние годы ХХ в. оформляется, а в последующие годы бурно развивается так называемая литература чиклит, литература, создаваемая женщинами для женщин. Возникшее в Великобритании усилиями нескольких писательниц, прежде всего Х. Филдинг и С. Таунсенд, направление было активно подхвачено в литературе США. Художественные произведения чиклит относятся, как правило, к «серединной составляющей литературы» [Хализев, с. 132], к беллетристике или массовой литературе. Характеризуя беллетристику, исследователи отмечают, что она «не наделена особой масштабностью или ярко выраженной художественной оригинальностью, но встречает живой читательский отклик современников благодаря тому, что воплощает их духовные искания, откликается на важнейшие веяния времени. По прошествии времени, в отличие от классики, теряет свою актуальность и выпадает из читательского обихода» [Беллетристика]. Тем не менее, некоторые произведения этого ряда заслуживают внимания серьезной критики – хотя бы в силу того факта, что их общественный и социкультурный резонанс достаточно высок. Кроме того, очевидно, что не существует и не может существовать непроницаемой границы между тем, что авторы словарной статьи обозначают как классику, с одной стороны, и беллетристику, с другой. Не вдаваясь в подробности бурного развития литературы чиклит в новом веке, подчеркнем, однако, что творчество Х. Филдинг, о котором нам пришлось писать еще до вхождения термина «чиклит» в отечественное литературоведение, несомненно, опирается на прочную основу классической британской литературной традиции. Любопытно, что первый роман писательницы «Дневник Бриджит Джонс» (1996) появился на основе колонки для женщин, которую Х. Филдинг в течении нескольких лет вела в газете «Индепендент» – д алеко не уникальное явление в истории английской литературы. В XIX в. так публиковались и создавались многие шедевры английской классической прозы – в озможно, самым ярким примером может служить роман Ч. Диккенса «Посмертные записки Пиквикского клуба». Таким же образом создавались теоретические труды Д. Лоджа – в частности, в основу его книги «Искусство художественной прозы» (1992) также легли заметки, которые автор публиковал в воскресных выпусках газет «Индепендент» и «Вашингтон Пост». Кроме того, эти примеры демонстрируют еще одну немаловажную для литературы Великобритании особенность, а именно – ее существование в современном социокультурном пространстве. Любопытно, что этот вопрос все чаще рассматривается современными британскими литературоведами в трудах, посвященных литературному процессу: так, в монографии Ф. Толан «Новые направления. Литература пост‐1990: тексты, контексты, связи» одна из последних глав носит название «Читатели и писатели сегодня: знаменитости, книжные клубы, премии». «Каждый из… экстралитературных факторов разными способами содействует тем формам и силам, которые окружают современную литературу. Одновременно коммерческие аспекты книготорговли, такие как идея автора как бренда, все более агрессивный маркетинг и “хайп” по поводу выхода книги, играют важную роль при продаже книги и, следовательно, оказывают влияние на то, что доходит до читателя» [Tolan, р. 286]. Действительно, внешние по отношению к литературе факторы в ряде случаев, кажется, подменяют собой интерес к качественному серьезному чтению и аналитике, но, с другой стороны, они же в определенной степени стимулируют интерес общества к литературе. В 1996 г. Р. Тодд подробно описал это процесс в монографии «Потребление художественной литературы: Букеровская премия и художественная литература в Британии сегодня» [Todd]. В начале нового века в условиях появления всемирной сети ситуация меняется. В этой связи рискнем высказать соображение, основанное исключительно на личных наблюдениях: участники читательских форумов в Интернете горячо обсуждают различные произведения современной литературы, а читательские группы – типично британское явление – выкладывают в открытый доступ материалы о творчестве писателя или о его произведении, которые представляют реальный интерес для читателей. Таким образом, мы возвращаемся к размышлениям, высказанным М. Бредбери несколько десятилетий назад, но уже в новых исторических условиях. Подтверждением взаимовлияния литературы и экстралитературных факторов могут служить литературные судьбы Дж. Г. Фаррелла и Дж. Келмана, описанные в нашей книге.

Добавим также, что в начале XXI в. в литературе Великобритании создаются и развиваются многие направления, которые мы не затронули в данном исследовании – упомянем, в частности, дистопии нового тысячелетия (К. Исигуро, Д. Митчелл, М. Этвуд и др.) или то явление, которое Р. Лейн и Ф. Тью обозначают как «литературу патологических тем», например, произведения, в которых рассматривается гендерная идентичность (Дж. Уинтерсон, С. Уотерс и др.) [Lane, Tew]. Полагаем, однако, что британская проза конца ХХ – н ачала XXI в. с ее огромным разнообразием жанров, тем, проблем и персоналий продолжает развиваться и, без сомнения, заслуживает самого пристального внимания со стороны читателей и критиков.

2018

Беллетристика // Словарь литературоведческих терминов : [сайт]. URL: slovar.lib.ru/dictionary/belletrustika.html (дата обращения: 10.01.2019).

Курейши Х. Будда из пригорода. М. : Иностранка, 2002. 464 с.

Проскурнин Б. М. «После модернизма»: о динамике жанра исторического романа : Заметки на полях книги Джерома де Грота // Вестн. Перм. ун‐та. Сер. Российская и зарубежная филология. 2013. Вып. 3 (23). С. 214–221.

Хализев В. Е. Теория литературы. 6‐е изд., испр. М. : Академия, 2013. 400 с.

Эко У. От Интернета к Гутенбергу // Общество и книга: от Гутенберга до Интернета / под ред. А. Королева. М. : Традиция, 2001. С. 275–279.

Alexander M. Not ‘Other Literatures’: Writing Literary History Revisited // The Europ. English Messenger. 2000. Vol. 2 (9). P. 16–19.

Alexander M. A History of English Literature. 2‐nd ed. L. : Palgrave Macmillan, 2007. 418 р.

Bently N. Introduction: Mapping the Millenium // British Fiction of the 1990‐s / ed. by N. Bentley. L. ; NY : Routledge, 2005. P. 1–18.

Bradbury M. From The Social Context of Modern English Literature (1971) // The Idea of Literature : The Foundations of English Criticism. М. : Прогресс, 1979. С. 323–338.

Carter R., McRae J. The Rouledge History of Literature in English : Britain and Ireland. 2nd ed. L. : Routledge, 2001. 570 р.

Gutleben Ch. Nostalgic Postmodernism : The Victorian Tradition and the Contemporary British Novel. Amsterdam ; NY : Rodopi, 2001. 248 р.

Groot J. de The Historical Novel. L. ; NY : Routledge, 2010. 200 р.

Hutcheon L. A Poetics of Postmodernism : History, Theory, Fiction. L. : Routledge, 1988. 268 р.

Lane R., Tew P. Pathological Subjects // Contemporary British Fiction / ed. by R. Lane, R. Mengham and P. Tew. Cambridge : Polity, 2007. P. 193–195.

Leavis F. R. Nor shall my Sword : Discourses on Pluralism, Compassion and Social Hope. L. : Chatto & Windus, 1972. 232 p.

Mengham R. General Introduction : Contemporary British Fiction // Contemporary British Fiction / ed. by R. Lane, R. Mengham and P. Tew. Cambridge : Polity, 2007. P. 1–9.

Morrison J. Contemporary Fiction. L. ; NY : Routledge, 2003. 255 р.

Tew P. The Contemporary British Novel. 2nd ed. L. ; NY : Continuum, 2007. 257 р. The Thousand Autumns of Jacob de Zoet : Reader’s Guide by D. Mitchell // The Man Booker Prize : [website]. URL: http://www.themanbookerprize.com (mode of access: 26.11.2018).

Todd R. Consuming Fiction : the Booker Prize and Fiction in Britain today. L. : Bloomsberry, 1996. 340 р.

§ 2. Чего хочет современная англичанка? (Наблюдения по поводу английской женской прозы: Х. Филдинг, «Дневник Бриджит Джонс»)

Английская женская литература ведет свою историю с конца XVIII – н ачала XIX в., с творчества Анны Радклиф и Джейн Остен. На протяжении XIX и XX вв. английские писательницы создавали произведения, которые стали каноническими, то есть вошли в обязательный круг чтения и изучения в Великобритании, а многие – и за ее пределами. «Трудно сказать, в силу каких причин женская литература цвела всегда именно в Великобритании – к лимат туманного Альбиона тому виной, исторические ли условия, пуританский склад морали или, напротив, романтический склад мышления внешне сдержанных и рациональных англичан. Как бы то ни было, если только перечислить имена женщин‐писательниц, которые у всех на слуху, доказательств тому, что женская литература прочно угнездилась в британской словесности, больше не понадобится – Мэри Шелли, Джейн Остен, Элизабет Гаскелл, сестры Бронте, Джордж Элиот, Вирджиния Вулф, Элизабет Боуэн, Памела Хэнсфорд Джонсон, Сьюзен Хилл, Айрис Мердок, Маргарет Дрэббл, Мюриэл Спарк» [Гениева, c. 6].

К списку, предложенному Е. Ю. Гениевой, можно легко добавить современных писательниц, продолжающих традицию: это Анония Байетт, Фэй Уэлдон, Анита Брукнер, Анджела Картер, Берил Бейнбридж, Хелен Данмор и многие другие. При всем разнообразии стилей, методов и подходов авторов объединяет интерес к женской судьбе, при этом позиции авторов представляют весь спектр взглядов на «женский» вопрос, от резкого феминизма Ф. Уэлдон и насмешки над феминизмом в прозе А. С. Байетт до традиционализма А. Брукнер.

В этом контексте факт появления романов Хелен Филдинг (Helen Fielding) «Дневник Бриджит Джонс» (1996) и «Бриджит Джонс: грани разумного» (1999) выглядит вполне закономерным. Романы моментально стали бестселлерами и были переведены на многие языки, в том числе на русский (М., 2002, пер. А. Москвичевой), а в 2001 г. Ш. Макгуайер снял фильм «Дневник Бриджит Джонс», в котором Х. Филдинг выступила как один из сценаристов.

История создания романов такова: Х. Филдинг несколько лет проработала журналистом на «БиБиСи», а затем стала ведущей женской рубрики в серьезной лондонской газете «Индепендент». Там впервые она напечатала комические выдержки из дневника своей героини – м олодой незамужней женщины, работающей в издательской фирме, а позже – н а телевидении. Заметки имели успех, и на их основе «выросли» две книги «дневников» Бриджит Джонс.

Кроме комических ситуаций, в которые все время попадает героиня, текст притягивает читателя своим необычным сочетанием традиционного и современного, балансированием на грани банального и оригинального. Клубок проблем, которые постоянно распутывает (или создает?) Бриджит Джонс, касается вечных женских тем: это взаимоотношения между полами, между родителями и детьми, начальством и подчиненными, сохранение достоинства, поиски любимого человека. Однако мир, окружающий Бриджит Джонс, это мир 90‐х гг. ХХ в. со всеми его характерными и узнаваемыми особенностями – от споров по конкретным политическим вопросам до бытовых мелочей. «Бриджит Джонс можно считать “типичным представителем” своего поколения. Например, она начинает большинство записей в своем дневнике с указания своего веса – в ездесущая статистика установила, что точно так же поступают три миллиона людей во всем мире, в том числе японцы, словенцы и финны… А кроме того, эти “средние англичанки” пьют шардонне и увлекаются пособиями для стремящихся улучшить свою жизнь с названиями типа “Если бы Будда ходил на свидания”. Непременные атрибуты жизни Бриджит и ее последовательниц – закадычные друзья, тонкое ощущение эпохи и бесконечный оптимизм» [Кого и что любят англичанки, c. 312].

Несомненно привлекательным является образ главной героини, которая, несмотря на подчас эпатирующую эксцентричность, находит традиционное решение личных проблем, встречая богатого и красивого Марка Дарси. В финале первой книги она заявляет:

Я наконец‐то поняла секрет успеха у мужчин, и с большим сожалением, злостью и непобедимым чувством поражения мне приходится выражать его словами неверной жены, сообщницы преступления и знаменитой телеведущей: «Не говори “что”, говори “извините”, дорогая, и делай так, как советует тебе твоя мама» [Филдинг, 2002а, c. 281].

В финале второй книги героиня провозглашает:

Я бросилась наверх – позвонить Шеззер [подруге‐феминистке] и поделиться потрясающей все основы новостью: может быть, они [мужчины] вовсе не непостижимые стратегические враги‐инопланетяне, а такие же, как мы [Филдинг, 2002б, c. 341].

Романы Х. Филдинг подчеркнуто традиционны и в том отношении, что они используют почти весь корпус английской классической, прежде всего женской прозы. Игра с аллюзиями начинается с заглавия: романистка по фамилии Филдинг дает своей героине фамилию Джонс, а герою – Дарси, при этом ситуация их первой встречи моделируется по первой встрече героев «Гордости и предубеждения», когда мистер Дарси весьма нелестно отзывается об Элизабет, не подозревая, что она его слышит. Сама Бриджит так комментирует совпадение имен и ситуаций:

Богатый, разведенный‐со‐злой‐женой Марк – довольно высокий – стоял спиной к комнате… Это показалось мне довольно забавным – и меноваться мистером Дарси и при этом стоять в сторонке, высокомерно поглядывая на других гостей. Все равно, что иметь фамилию Хитклифф и поэтому провести весь вечер в саду, кричать «Кэти!» и биться головой о дерево [Филдинг, 2002а, c. 17].

В тексте присутствуют и многократно обыгрываются разные герои и ситуации романов Дж. Остен и других авторов XIX в., самой неожиданной из которых является, вероятно, побег матери героини (!) с мошенником и последующие действия Марка по разрешению проблемы (у Дж. Остен с негодяем Уикхемом убегает 16‐летняя сестра героини, но конфликт также разрешается мистером Дарси). Узнаваемое пародируемое пространство, комический метатекст создаются не только с опорой на литературу, но и с помощью других средств, например, аллюзий на известные фильмы (пребывание героини в тюрьме – ф ильм «Бангкок Хилтон» и др.). Кроме того, в тексте романа возникает популярный английский актер Колин Ферст, у которого Бриджит (очень смешно) берет интервью, тот самый Колин Ферст, который сыграл мистера Дарси в экранизации «Гордости и предубеждения», а затем и Марка Дарси в экранизации «Дневника Бриджит Джонс».

Таким образом, романы Х. Филдинг пародируют женский роман XIX в. и модернизируют его героев и коллизии, но сохраняют верность традиционным ценностям среднего класса. Можно утверждать, что продуктивно рассматривать их не только как эстетическое явление, но и как явление социально‐культурное, относящееся к сфере прагматики: в Великобритании после выхода книг Х. Филдинг разгорелась дискуссия на тему, является ли их героиня символом победы феминизма или его провала. Еще в начале ХХ в. Г. К. Честертон, выступая защитником массовой литературы, обратил внимание на то, что «высокое» искусство, «запечатлев духовный и нравственный кризис конца века, ставит под сомнение понятия нравственности, добра, долга и чести, утверждает бессмысленность бытия. В то время, как в “массовой литературе” четко обозначены и непременно сохраняются представления людей о нравственных ценностях и устоях… Таким образом, “дешевое чтиво”, по Честертону, выполняет не только компенсаторную, но и репрезентативную и охранительную функцию нравственного здоровья читателей» [Васильева, c. 64], а в случае с романами Хелен Филдинг читатель имеет дело с добротным литературным произведением, вырастающим на основе классической традиции, отмеченным несомненным комическим даром автора и его умением выбирать характерные черты времени в хаосе современной суеты.

Итак, ответ на вопрос, вынесенный в заголовок, можно сформулировать следующим образом: современная англичанка раскованна, оптимистична, привыкла полагаться на себя, и ее действия далеко не всегда могли бы одобрить Джейн Остен и ее героини, но она привержена традиционным ценностям, не последней из которых является в ее глазах семья.

2002

Васильева Е. В. Защитник «дешевого чтива», или Размышления Г. К. Честертона о «массовой литературе» // Модели успеха: развлекательность, популярность, массовость как явления культуры. Тамбов : Изд‐во Тамбов. гос. ун‐та, 2001. С. 63–64.

Гениева Е. Ю. Жемчужины в короне // Эти загадочные англичанки. М. : Прогресс, 1992. С. 5–26.

Кого и что любят англичанки? // Иностр. лит. 2001. № 9. С. 312–315 (Курьер ИЛ).

Филдинг Х. Бриджит Джонс: грани разумного. М. ; СПб. : Торнтон и Сагден Амфора, 2002б. 367 с.

Филдинг Х. Дневник Бриджит Джонс. М. : Торнтон и Сагден, 2002а. 287 с.

§ 3. Гендерные конфликты викторианцев в современной английской прозе (Б. Бейнбридж)

Викторианский период в истории Великобритании – время правления королевы Виктории (1837–1901) – б ыл периодом бурного роста британской экономики, активной колониальной экспансии, развития культуры. Внутренние противоречия викторианского общества были велики, что не могло не оказывать влияние на состояние общественной морали: это был период «самодовольной стабильности, характеризующийся соответствующим стилем в культуре и литературе, период быстрых изменений в сфере промышленных, политических и социальных отношений. “Викторианские ценности”, такие как уверенность в своих силах, высокие моральные критерии и патриархальная семья, существовали бок о бок с эксплуатацией, лицемерием и империалистическим высокомерием» [Cook, p. 335].

Английские прозаики викторианского периода (назовем лишь самых знаменитых из них – Ч. Диккенс, У. М. Теккерей, сестры Бронте, У. Коллинз, Т. Гарди, Дж. Элиот и др.) постоянно обращались к теме существования двойного стандарта почти во всех областях жизни Британии. Однако подавляющее влияние англиканской церкви с ее сильным пуританским уклоном, цензура, а также принятый в обществе стандарт внешней благопристойности оказывали свое безусловное влияние, в первую очередь на взаимоотношения между полами. Неоднократно обращаясь к теме положения женщины в обществе, прозаики‐викторианцы рассматривают ее прежде всего в плоскости социальных отношений. Гендерная проблематика отступает на второй план; на существование гендерных конфликтов указывают, не раскрывая их, отсюда – представление о латентной сексуальности викторианцев среди современных англоязычных критиков. Самым благополучным выходом из конфликтов подобного рода представлялось их отрицание, позиция, выразительно описанная, например, в автобиографии Б. Рассела. Рассуждая о жизни свой бабушки леди Рассел, он пишет:

Из ее рассказов было совершенно ясно, что она ни разу в жизни не испытывала ничего, хоть отдаленно напоминавшего влюбленность… Помню, что она однажды сетовала на то, что сотни поэтов потратили сотни слов на такую избитую тему, как любовь. Но дедушке она была верной, преданной женой и, сколько могу судить, ни разу ни в чем не отступила от тех весьма специфических требований, которые налагал на нее статус… Институт брака ставил ее в тупик. Понятно, долг мужа и жены – л юбить друг друга, но нехорошо, когда выполнение этого долга дается слишком легко, поэтому, если взаимное сексуальное влечение супругов слишком сильно, в этом есть что‐то подозрительное, даже порочное. Разумеется, она не употребляла подобных выражений и буквально говорила вот что: «…Знаешь, я никогда не считала супружескую привязанность таким же хорошим чувством, как родительская любовь, потому что тут всегда есть что‐то не то, какой‐то привкус эгоизма» [Рассел, с. 103–104].

Остается только предположить, что далеко не всем женщинам викторианской эпохи удалось избежать в своей жизни проблем, связанных с отношениями между полами, со спокойствием леди Рассел, и литература это неоднократно подтверждает (например, стоит вспомнить судьбу леди Дедлок, трагической героини романа Ч. Диккенса 1853 г. «Холодный дом»).

Английская литература последней трети ХХ в. постоянно обращается к викторианскому роману, осуществляя одновременно его реконструкцию и деконструкцию, и современный британский неовикторианский роман становится одним из популярных направлений британской литературы. Одним из первых опытов подобного анализа и переосмысления эпохи стал роман Дж. Фаулза «Женщина французского лейтенанта» (1969), в тексте которого викторианский роман как целое, его типологические особенности используются в качестве архетипа, хотя в нем присутствуют и аллюзии на произведения отдельных авторов. Отношения полов и гендерная проблематика создают основной конфликт в романе Фаулза именно потому, что были скрыты и обозначены лишь намеками в романах XIX в. Вслед за Фаулзом вопросы викторианской сексуальности рассматривают другие писатели, которые, вступая в диалог с литературой XIX в., обращаются к гендерной проблематике, предполагая существование конфликтов, отклонений, трагедий, но и счастливых любовных историй за фасадом патриархального благополучия. Так, А. Байетт рассматривает викторианский адюльтер (роман «Обладание», 1990), инцест (повесть «Морфо Евгения», 1992), одухотворенность плотской любви и комичность платонического вымысла (повесть «Ангел супружества», 1992). Питер Акройд дает свое объяснение загадке Джека‐потрошителя, которым, по версии автора романа «Процесс Элизабет Кри» (1994), становится несчастная униженная женщина. Тема викторианских гендерных отношений присутствует и в романе Д. Лоджа «Хорошая работа» (1988), и в ряде романов других авторов. Следует также отметить, что в последние десятилетия ХХ в. в английской литературе появляются писатели‐женщины (А. Карте, М. Дрэббл, А. Байетт, А. Брукнер, Ф. Уэлдон и др.), и многие из них вступают в диалог с викторианством. Одной из них является Берил Бейнбридж.

Первый роман Берил Бейнбридж (Beryl Bainbridge, 1932–2010) был опубликован в 1968 г. Сегодня она один из самых известных прозаиков Великобритании, автор почти двух десятков произведений. «Комический дар Бейнбридж позволяет ей нормализовать и сделать домашним мир чужеродных вещей, мир насилия, но одновременно лишить привлекательности и домашнего уюта традиционный семейный роман», – утверждает современный критик [Bradbery, p. 338]. В своем последнем на сегодняшний день романе «Мастер Джорджи» (1998) Б. Бейнбридж напрямую обращается к викторианству.

Место и время действия произведения – Англия, 1846 г., затем – Крым, театр военных действий, 1854 г. Описывая одну патриархальную семью, включающую в себя несколько так называемых «ядерных семей» по горизонтали и по вертикали, писательница вскрывает ханжество викторианского семейного уклада: семья – внешняя оболочка благопристойности и благополучия с раз и навсегда установленной жесткой структурой, отношения внутри которой тщательно скрыты от постороннего взгляда. Здесь одинаково замалчиваются измены главы семьи, его смерть в объятиях проститутки, любовь к молодому хозяину бедной воспитанницы, дети которой растут как законные наследники его бесплодной жены, любовь, которую испытывают друг к другу сестра Джорджа и ее муж, и многое другое. Главный герой романа назван «мастер Джорджи» – традиционное обращение к сыну богатых родителей – в точном соответствии с той ролью, которую он вынужденно играет в семье: взрослый мужчина, он подчинен не только деспоту‐отцу, но и невротичке‐матери, он заложник уклада, от которого не в силах освободиться, отсюда его полное недоверие к женщинам и отрицание самой возможности каких‐либо отношений с ними, кроме тех, которые формально предписаны внутри семьи. Одним из повествователей в романе выступает друг и зять Джорджа доктор Поттер, счастливый семьянин – п озиция, которая позволяет ему критически оценивать создавшуюся в семье ситуацию:

Я человек, привыкший спать, уткнувшись в спину своей жены. <…> «Женщины, – пробормотал Джордж, – вечно эти женщины. Вот она – с тена, разделяющая нас… Я решительно не понимаю этого обращения к женскому полу, если забыть о грузе той любви, которой навьючила его мать… Я убежден, что союз с противоположным полом желателен не только в целях продолжения рода, но из‐за благотворного влияния на душу» [Бейнбридж, с. 70].

Доктор Поттер отмечает, что деформирована не только судьба Джорджа; он считает, что именно семья виновата в том, что разрушена жизнь Миртл, главной героини романа и матери детей Джорджа, которых она в силу ряда условностей не может признать своими; она вынуждена играть фальшивую роль ради того, чтобы остаться в семье:

Следовало сердиться не на нее, на Джорджа. О Господи, подумал я, как же мы виноваты перед бедной девочкой! Когда бы не случай, быть бы ей горничной или добродетельной супругой честного рабочего [Бейнбридж, с. 68].

Разрушая миф о викторианской семье как об оплоте морали и благопристойности, Бейнбридж переносит теплоту человеческих отношений в более широкое сообщество. Джордж, военный хирург, проявляется как личность, способная к пониманию и состраданию за пределами семьи в своей профессиональной деятельности. Это отношение героя (автора?) распространяется на всех воюющих независимо от их принадлежности к тому или иному лагерю. Герой проявляет теплоту почти семейных отношений в ситуации, казалось бы, наименее всего для этого приспособленной, – н а войне. Описания военных действий в романе изобилуют страшными натуралистическими деталями, неожиданными для женской прозы, и только гибель Джорджа смыкает два сюжета, семейный и военный.

Таким образом, гендерный конфликт викторианцев становится важным элементом современной английской неовикторианской прозы, который по‐разному, но достаточно часто с пугающей откровенностью проявляется в произведениях разных авторов.

2001

Бейнбридж Б. Мастер Джорджи / пер. с англ. Е. Суриц // Иностр. лит. 2000. № 7. С. 3–83.

Рассел Б. Автобиография // Иностр. лит. 2000. № 12. С. 97–240.

Bradbury M. The Modern British Novel. L. : Penguin Books, 1993. 315 p.

Cook C. Dictionary of Historical Terms. 2‐nd ed. NY : Gramercy Books, 1998. 350 p.

§ 4. Динамика приключенческого, колониального и антиколониального романа в творчестве Р. Киплинга («Ким»)

Приключенческий роман, возникший как разновидность романа, основанного на внешнем действии (в противоположность более поздней разновидности романа – п роизведениям, в которых «одной из центральных проблем общественной мысли, художественного творчества и культуры в целом стало духовное самостоянье человека»), приобретает особую популярность в английской литературе в середине XIX в. [Хализев, с. 331–332]. Объективно это связано с продолжением колониальной экспансии европейских стран в отдаленных частях света, которая сопровождалась освоением новых территорий, а также с бурным развитием естественнонаучного и технического знания. Европейцы, проникая в отдаленные уголки земного шара, куда раньше не ступала их нога, получили возможность увидеть и описать экзотическую природу и неизвестные цивилизации, поразившие их воображение. Произведения Ф. Мэрриэта (автора популярных морских приключенческих романов), Т. Майн‐Рида, Р. Баллантайна и других авторов проникнуты духом восхищения перед многообразием мира, восторгом от почти не ограниченных возможностей человека, его энергии, воли и разума. Кроме того, произведения этих авторов, хотя они и несут некоторые иллюзии относительно положительной роли европейской цивилизации в судьбах колоний, в целом свободны от апологии расизма, проникнуты духом человеколюбия, уважения к представителям иных рас и цивилизаций. Образ благородного дикаря‐туземца – о дин из сквозных образов европейского и американского приключенческого романа середины XIX в.

Возникновение новой разновидности приключенческого романа – так называемого колониального романа – относится к 70–80‐м гг. XIX в. Сохраняя форму приключенческого романа – повествования о похождениях европейцев в экзотических странах – колониальный роман описывает и идеологически обосновывает присутствие белого человека в отдаленных странах и его доминирующее там положение. Осознанно или неосознанно основывая свою политику на положениях социал‐дарвинизма (то есть переосмысливая теорию Ч. Дарвина о естественном отборе в духе расизма), колонизаторы‐европейцы исходят из отождествления культуры вообще с ее европейской формой. Отсюда проистекает их стремление устранить все, не похожее на Европу, – формы политического и общественного быта, взгляды, понятия, верования – и внедрить европейские обычаи, воззрения и христианскую религию. Эти воззрения находят отчетливое отражение в английской литературе того периода: 1880–1900‐е гг. (вплоть до 1910 г.) – « эра уверенности англичан в том, что созданная ими цивилизация самая совершенная в мире и что английская колонизация – благо» для британских колоний [Вишневская, Зыкова, с. 145]. Именно поэтому английское общество в целом, за редким исключением, терпимо относилось к колониальным захватам, в стране шла мощная пропаганда колониализма, и служение империи рассматривалось как служение национальной идее. Современный историк указывает: «Можно утверждать, что большая часть британского общества получала моральное удовлетворение и материальные выгоды от империи. Под первым имеется в виду осознание величия своего островного отечества. Под вторым – д ешевое продовольствие, доходы от инвестиций, торговли, мореплавания, службы в колониальной администрации и армии, возможность эмигрировать в заморские страны. На этой почве и произрастал имперский менталитет, характерный для всех социальных слоев британского общества, включая рабочих» [Максимова, с. 59–60].

Парадоксально, но факт: в художественной литературе критика колониализма и империализма (не всегда осознанная) появляется в произведениях колониальной прозы тех писателей, которые, являясь представителями колониальной элиты (Г. Р. Хаггард, Р. Киплинг), знают жизнь в колониях изнутри и являются убежденными сторонниками имперской идеи. Вероятно, самым известным писателем этого направления был Редьярд Киплинг (1865–1936).

Творческое наследие Р. Киплинга (Rudyard Kipling) многократно подвергалось переоценкам и у него на родине, и в России (см., например: [Ионкис]). В современной России творчество Киплинга возвращается к читателям во всей своей полноте и многообразии[2]. В советский период этот автор был известен русскоязычному читателю как писатель для детей и юношества, но сегодня мы имеем возможность обогатить представления отечественных читателей о его творчестве. Представляется, что роман Р. Киплинга «Ким» (1901) является наиболее подходящим произведением для этих целей.

Сюжет романа одновременно прост и сложен. Мальчик‐сирота Ким (Кимбол О’Хара), ирландец по крови, индиец по рождению и воспитанию, в качестве челы (ученика) сопровождает тибетского ламу, путешествующего в поисках «реки чудодейственного исцеления, которая смывает все грехи» [Киплинг, с. 198][3]. Англичане – б ывшие сослуживцы его отца – о пределяют его в английскую школу, где он попадает в поле зрения мистера Ларгана – р езидента английских спецслужб. Ким, британец, для которого в Индии все знакомо, – идеальный участник «большой игры», как называет Киплинг шпионскую деятельность. Итак, сюжет «Кима» узнаваем, так как представляет собой модификацию одной из древнейших романных форм, освоенных литературой, – р оман дороги: отправляя своих героев в путешествие по стране, автор имеет возможность показать панораму Индии; встречаясь по дороге с разными людьми, герои и читатели знакомятся с их историями, которые, часто не имея прямого отношения к основному сюжету произведения, вплетаются в общее повествование. Усложняя и расцвечивая таким образом традиционный сюжет, Р. Киплинг обогащает и жанровую структуру произведения. «Ким» начинается как классический приключенческий роман. Его героев и читателей ожидает прежде всего встреча со страной, с ее историей, людьми, природой, верованиями. Роман полон описаний дорог, рек, гор, городов Индии, их звуков, запахов и красок. Описания рассыпаны по всему тексту, они создают мир произведения и героев, которые становятся его частью. Автор описывает этот яркий мир с восторгом, удивлением и любовью, со знанием дела:

Душные людские базары сверкали огнями, когда путники пробирались через толпу, в которой смешались все племена Северной Индии, и лама двигался, словно во сне… Он [лама] подошел к высоким воротам Кашмирского караван‐сарая, обширного квадратного двора, лежавшего против вокзала и окруженного сводчатыми аркадами, где приставали верблюжьи и конские караваны на обратном пути из Центральной Азии. Тут встречались северяне всех племен. Они ухаживали за привязанными лошадьми и заставляли верблюдов опускаться на колени; грузили и разгружали тюки и узлы; при помощи скрипучих лебедок черпали из колодца воду для ужина; бросали охапки травы ржащим дикоглазым жеребцам; пинали ногой угрюмых караванных собак; расплачивались с погонщиками верблюдов; нанимали новых конюхов; ругались, кричали, спорили и торговались на битком набитом дворе (с. 17).

Приведем также описание Гималаев, данное в тексте романа:

Это настоящие Горы! <…> Над ними, все так же на огромной высоте, земля вздымалась к границе снегов, где от востока до запада на протяжении многих сотен миль, словно отрезанные по линейке, кончались последние березы. Над березами загроможденные утесами и зубцами скалы старались приподнять свои вершины над белой пеленой. Еще выше, неизменный от начала мира, но меняющийся с каждым движением солнца и туч, лежал вечный снег (с. 206).

Хронотоп дороги получает в тексте романа неоднозначное толкование. Кроме самого очевидного – путешествия по Индии, дорога – э то еще и путь духовных метаний, символ поиска смысла жизни. Идя по этому пути вслед за ламой, приобщившись к мудрости Востока и знаниям Запада, Ким уходит от ощущения простоты и прямолинейности человеческого существования:

«Сахибам путешествие дает мало радости, – раздумывал он… – Но мне придется молиться Биби Мириам (так индийцы называют Деву Марию.– О . С.), и я сахиб. – О н уныло взглянул на свои сапоги. – Н е. Я Ким. Вот великий мир, а я только Ким. Кто такой Ким?» Он принялся анализировать свое «я», чего раньше никогда не делал, покуда голова у него не закружилась. Он был ничтожен во всем грохочущем водовороте Индии и ехал на юг, не зная, как повернется его судьба (с. 104).

Поиски смысла жизни соседствуют в произведении с авантюрным сюжетом – шпионскими играми английской разведки на территории Индии. В рамках этого сюжета находится весь набор составляющих шпионского романа: подготовка шпионов, переодевания, погони, смертельная опасность, поиски информации, дезинформация противника (отметим, что в большинстве случаев противниками английских агентов в Индии в романе выступают русские). «Большая игра» описана у Киплинга как захватывающее приключение, как романтическое действие, требующее от человека мобилизации всех духовных и физических сил, возможно, прежде всего потому, что она дается с точки зрения Кима, который только входит в жизнь и ждет от нее ярких событий. Пафос авантюрного романа, таким образом, совпадает с настроением ожидания приключения, хорошо ощутимого в романе большой дороги.

Неоднократно возникает в тексте произведения Р. Киплинга тема колониального владычества Британии в Индии. Один из ярких эпизодов, рассказывающих об истории покорения Индии, – в стреча ламы и Кима со старым воином:

Это был старик, который во дни восстания служил правительству, будучи туземным офицером только что сформированного кавалерийского полка. Правительство отдало ему хороший земельный участок в этой деревне, и, хотя требования его сыновей, ныне тоже успевших стать седобородыми офицерами, несколько разорили его, он все еще считался важным. Английские чиновники, вплоть до помощников комиссаров, сворачивали с прямой дороги в сторону, чтобы сделать ему визит, и в этих случаях он надевал военную форму прежних дней и стоял прямо, как шомпол (с. 42).

Восстание 1857 г. – о дин из самых драматичных эпизодов покорения Индии, после которого власть в стране официально перешла от Ост‐Индской компании к английскому монарху и правительству. В индийской исторической литературе оно называется войной за независимость, в русской историографии – в осстанием сипаев (сипай, англ. sepoy, от названия всадника на языке урду – индиец, служащий в английской армии во времена британского господства в Индии). Восстание было многократно описано в так называемых «романах о восстании» (novels on Mutiny) и в английской, и в индийской литературе. В английской литературе этот тип колониального романа был особенно популярен во второй половине XIX в.[4] Роман Р. Киплинга был создан более чем через 40 лет после восстания, но его отголоски присутствуют в тексте.

Старый воин так вспоминает события 1857 г.:

Что же это было за безумие?

Одни боги знают – боги, пославшие его на горе всем. Безумие влилось в войска, и они восстали против своих начальников. Это было первое из зол и поправимое, если бы только люди сумели держать себя в руках. Но они принялись убивать жен и детей сахибов. Тогда из‐за моря прибыли сахибы и призвали их к строжайшему ответу.

…Ха! Я видел, как сотрясался Дели, а Дели – пуп земли…

Я служил тогда в кавалерийском полку. Он взбунтовался. Из шестисот восьмидесяти сабель остались верны, как думаешь, сколько? Три. Одним из троих был я…

В те дни мы не считали это заслугой. Все мои родные, друзья, братья отвернулись от меня. Они говорили: «Время англичан прошло. Пусть каждый сам для себя отобьет небольшой кусок земли»… В те дни я верхом проехал семьдесят миль с английской мемсахиб и ее младенцем в тороках… Я довез их благополучно и вернулся к своему начальнику – единственному из наших пяти офицеров, который не был убит… (с. 47–48).

Не вдаваясь в подробное рассмотрение причин и механизмов восстания, Р. Киплинг, тем не менее, выдвигает на первый план два популярных довода английского общественного мнения и официальной пропаганды и историографии, осуждающих поведение восставших: нарушение присяги и жестокость по отношению к английскому гражданскому населению. Киплинг подчеркивает, что его герой, старый офицер‐индиец, во время восстания занял твердую позицию по обоим вопросам, а впоследствии был щедро вознагражден.

В романе «Ким» Р. Киплинг трактует восстание 1857 г. как «безумие, злое дело, Черный Год», четко следуя в русле официальной английской традиции. Уже многие современники восстания, а вслед за ними и более поздние историки стремились представить картину произошедшего в 1857 г. в более объективном свете, что больше соответствовало исторической правде. В своей трактовке восстания Р. Киплинг занимает однозначно проимперскую позицию, не высказывая ни малейшего сомнения в ее справедливости.

Эта и другие черты колониального романа, присутствующие в тексте «Кима», соседствуют в нем с искренней любовью и интересом автора к стране, к ее культуре, людям, обычаям, снимая в глазах читателя обвинение в приверженности Киплинга идеологии империализма и колониализма. Роман, включающий в себя разнородные, на первый взгляд взаимоисключающие друг друга элементы – путешествие, авантюрно‐шпионский сюжет, поиски духовных основ, апологию колониализма, объективное и восторженное описание самобытной страны – п роизводит впечатление яркого мозаичного целого, скрепленного прежде всего авторским словом и точкой зрения, его глубоким знанием, пониманием и любовью к Индии.

Парадоксально, но факт: творчество «барда империи» Р. Киплинга очень популярно в современной Индии, его книги издаются большими тиражами, его произведения входят в школьную и университетскую программу. Известный английский писатель и критик индо‐пакистанского происхождения Салман Рушди, занимающий весьма жесткую критическую позицию относительно имперской политики Британии и ее колониальной литературы, так объясняет этот парадокс: «У Киплинга всегда будет много такого, что мне трудно простить, но в его рассказах также достаточно правды, чтобы можно было их просто проигнорировать» [Rushdie, p. 80]. С. Рушди считает, что никто из европейцев не знал его страну лучше, чем Киплинг. В его произведениях критик видит присутствие двух авторских «я», отражающих расщепленное сознание автора: «Влияние Индии на Киплинга, на его картину мира и на его язык дает в результате то, что всегда поражало меня как личность, которая находится в конфликте с собой, – частью это мальчишка с базара, а частью сахиб» [Ibid., p. 74], – последнее предложение как нельзя лучше относится не только к автору, но и к его герою Киму. Сложность личности автора, вобравшей в себя прямо противоположные устремления и точки зрения на отношения двух наций, индийцев и англичан, находит свое отражение в структуре и жанровом многообразии его произведения. Роман «Ким» выходит далеко за рамки традиционного приключенческого романа и включает в себя колониальные и антиколониальные черты одновременно.

2004

Вишневская Н. А., Зыкова Е. П. Запад есть Запад, Восток есть Восток. М. : Наследие, 1995. 360 с.

Ионкис Г. Киплинг // Зарубежные писатели : биобиблиогр. словарь : в 2 т. / под ред. Н. П. Михальской. М. : Просвещение, 1997. Т. 1. С. 363–370.

Киплинг Р. Ким. М. : Совет. композитор, 1991. 255 с.

Максимова Л. Н. Колониальная политика Великобритании и английская художественная литература в последней трети 19 века : дис. … канд. ист. наук. М. : [Б. и.], 1997. 240 с.

Хализев В. Е. Теория литературы. М. : Высш. шк., 2000. 460 с.

Rushdie S. Kipling // Rushdie S. Imaginary Homelands. L. : Granta books ; Penguin Books, 1992. P. 74–80.

§ 5. О современной литературе Шотландии (А. Грей, М. Спарк, И. Рэнкин)

Прежде всего – н екоторые факты из истории: Шотландия, которая сегодня является частью Великобритании, формально никогда не была покорена Англией. Две страны объединились в одно государство в 1603 г., когда после смерти бездетной королевы Англии Елизаветы английский престол был унаследован ее родственником, королем Шотландии Иаковом. Окончательно независимость страны была утеряна век спустя, в 1707 г., когда был упразднен шотландский парламент.

Шотландия в XIX–XX вв. становится высокоразвитой промышленной территорией: так, накануне Первой мировой войны эта область Великобритании, где проживает только 11 % населения, производит до 70 % промышленной продукции страны. Война перекраивает карту Европы и меняет старый порядок вещей. Южная часть Англии богатеет, северные территории, включая Шотландию, нищают. В 1930‐е гг. всерьез ведутся разговоры о том, что шотландцы – умирающая нация, о потере национального самосознания и о полной ассимиляции ее культуры. Вторая мировая война стимулирует развитие промышленности в Шотландии. После войны начинается ее медленное и трудное восстановление и возрождение. Два года назад по итогам общенационального референдума был восстановлен шотландский парламент. По многим статистическим показателям, в том числе по уровню жизни населения, Шотландия сегодня – с реднеевропейская страна. В 1980‐е гг. она значительно приблизилась к Англии по экономическим показателям и по уровню благосостояния, но заметно отдалилась в культурном аспекте, пытаясь найти собственный путь развития.

Парадоксально, но факт: одна из древнейших стран Европы (Шотландское феодальное королевство сложилось в XI в.), где престиж культуры и образования всегда был очень высоким (университет в Сент‐Эндрюсе появился лишь на несколько лет позже Кембриджа и Оксфорда), в сознании многих поколений читающей публики оставалась страной без литературы. Некоторые шотландские авторы, которые становились известными далеко за пределами своей страны, включались в канонический список британских (иногда даже английских) писателей (Р. Бёрнс, В. Скотт, Р. Л. Стивенсон, А. Конан‐Дойль, М. Спарк и некоторые другие), иные авторы и их произведения просто выпадали из поля зрения критики и читателей.

Не вдаваясь в анализ причин такого положения вещей, отметим, однако, что современная шотландская литература все чаще заявляет о себе как о самобытной национальной литературе, отличной от литературы английской, как, впрочем, и от любой другой. Она вспоминает – и все чаще к ней обращается – свою собственную славную историю, свой язык – шотландский английский (произошел от нортумбрийского диалекта древнеанглийского языка; заметное влияние на него оказал шотландский язык, относящийся к кельтской группе), который действительно отличается от узаконенной нормы британского английского и который все чаще становится языком литературных произведений. Вспоминает она и свое место действия, свое пространство.

В книге «Искусство прозы» Д. Лодж указывает: «Чувство места действия появилось в истории художественной прозы довольно поздно. Как отмечал Михаил Бахтин, города классических рыцарских романов – н е более чем театральные задники, которые легко меняются местами: Эфес может быть Сиракузами или Коринфом – нам о них не рассказывают. Первые английские романисты так же мало описывают место действия. Лондон в романах Дефо и Филдинга лишен ярких деталей, характерных для Лондона Диккенса» [Lodge, p. 57]. По мнению Д. Лоджа, свидетельством и неотъемлемой характеристикой зрелости современной прозы является осознание самой литературой того факта, что место действия и вырастающее на его основе литературное пространство имеют непосредственное отношение к национальному самоопределению и самоосознанию литературы. Эта же идея звучит в произведениях многих современных шотландских авторов.

Блуждающие солнечные пятна скользили с одной крыши на другую, делая большие жилые дома блестящими на фоне темных башен административных зданий, высвечивая силуэты куполов Королевского госпиталя на фоне мрачного шпиля Некрополя. «Глазго – прекрасный город, – сказал МакАльпин. – Почему мы этого почти никогда не замечаем?» – « Потому что никто не воображает, что он здесь живет», – ответил То. МакАльпин закурил сигарету и произнес: «Если тебе хочется объяснить, то я бы послушал с удовольствием».

Только вспомни о Флоренции, Париже, Лондоне, Нью‐Йорке. Даже если ты приезжаешь туда в первый раз, ты не чувствуешь себя чужим, потому что ты уже бывал там в картинах, романах, книгах по истории, в фильмах. Но если город не был описан художником, даже его жители не живут в нем в своем воображении. Чем для нас является Глазго? Домом, местом работы, футбольной площадкой, полем для игры в гольф, пабом и несколькими улицами, соединяющими эти места. Вот и все. Нет, я ошибся, есть еще кино и библиотека. Но когда мы хотим дать работу воображению, мы представляем Лондон, Париж, Рим эпохи Цезаря, американский Запад начала нашего века, все, что угодно, но не здесь и не сейчас. Воображаемый Глазго существует только в куплетах мюзикла и в нескольких плохих романах. Вот и все, что мы дали миру. Вот и все, что мы дали себе [Gray, p. 243].

Не последнюю роль в процессе новейшего возрождения литературы Шотландии сыграла проза Мюриэл Спарк (Muriel Spark, 1918–2006). Писательница родилась в 1918 г. в англо‐шотландской семье в Эдинбурге (отец – ш отландец, мать – а нгличанка) и провела там первые 18 лет жизни, затем жила в разных странах, работала в Министерстве иностранных дел в Лондоне, после войны обратилась к журналистике. В 1951 г. появилась ее первая литературно‐критическая работа, посвященная жизни и творчеству Мэри Шелли, за которой последовал ряд других. Широкую известность М. Спарк принесла ее художественная проза: ее первый рассказ был опубликован в начале 1950‐х гг., а роман «Утешители» – в 1957 г. Всего М. Спарк выпустила более 20 сборников рассказов, романов, пьес, поэтических произведений. В 1992 г. вышла книга ее автобиографической прозы Curriculum Vitae. Широкое международное признание М. Спарк принес роман «Мисс Джин Броди в расцвете лет» (1961), переведенный на многие языки, экранизированный в Голливуде, переделанный в пьесу, которая много лет с успехом шла на лучших сценах Лондона и Нью‐Йорка. Этот же роман, по мнению критиков (А. Болд, П. Кемп и др., см.: [Bold; Kemp]), стал первым произведением новейшей литературы Шотландии.

Место и время действия произведения – Эдинбург, 1930‐е гг. Главная героиня, мисс Джин Броди, преподает в частной школе для девочек. Кроме исполнения своих прямых обязанностей, она формирует кружок избранных, так называемый клан Броди, который открыт лишь шестерым из учениц. Их мисс Броди воспитывает особо, они посвящены во многие подробности ее личной жизни, вольно, а чаще невольно они становятся орудиями ее интриг, пока одна из девочек, Сэнди, выросшая из роли ученицы, не предает мисс Броди, помогая директору школы уволить учительницу. Уже по краткому пересказу нетрудно понять, что произведение представляет собой модификацию жанра романа воспитания, но его жанровая природа выходит далеко за рамки традиционной формы. Мисс Броди – п оклонница режима Дуче в Италии и нарождающегося немецкого фашизма, она видит в них возможность упорядочить хаос, поставить историческое развитие Европы на разумную основу. Развенчивая педагогическую доктрину мисс Броди, автор отвергает и ее политические взгляды. «То, что мисс Броди потерпела полный крах “в пору своего расцвета”, исторически справедливо и полностью отвечает правде жизни – б ританскому фашизму так и не удалось в полный голос заявить о себе… Роман… заслуженно считается одним из самых значительных произведений английской антифашистской литературы», – п ишет советский критик [Анджапаридзе, с. 4].

А. Болд характеризует произведение как «наполовину историческое», имея в виду прежде всего тот факт, что автор точно воссоздает психологическое состояние и настроение эпохи. Мисс Броди – о дна из многих тысяч женщин, оставшихся незамужними после Великой войны, как британцы именуют Первую мировую, она одновременно уникальна и типична.

Не стоит думать, что мисс Джин Броди в пору расцвета была исключительным явлением… В тридцатые годы таких, как мисс Броди, были легионы: женщины от тридцати и старше, заполнявшие свое обездоленное войной стародевическое существование поисками и открытием для себя новых идей, энергичной деятельностью в сфере искусства и социального обеспечения, просвещения и религии… Некоторые участвовали в Шотландском националистическом движении, другие, как, например, мисс Броди, называли себя европейцами, а Эдинбург – е вропейской столицей, городом Юма и Босуэлла [Спарк, с. 210].

Эдинбург в романе – сложный, многогранный образ:

Много раз в своей жизни Сэнди, разговаривая с людьми, чье детство прошло в Эдинбурге, с удивлением осознавала, что существуют другие Эдинбурги, совсем не похожие на ее Эдинбург и связанные с ним только общими названиями районов, улиц и памятников [Спарк, с. 204].

Топография романа очень плотная: текст насыщен названиями и описаниями конкретных улиц, площадей, соборов, исторических мест, знаменитостей, чья жизнь была связана со столицей Шотландии. Действие романа неотделимо от этого окружения, и характер главной героини обусловлен не только временем, но и местом действия. Эдинбург в романе – это еще и особый стиль жизни, своя религия (кальвинизм), свой акцент, свои пристрастия и правила:

Сэнди иногда смущало, что ее мать‐англичанка зовет ее «милочка», потому что эдинбургские мамы так не говорили, а говорили «дорогая».

У матери Сэнди было яркое зимнее пальто, отороченное пушистым лисьим мехом, как у герцогини Йоркской, а матери других девочек носили твидовые пальто или в лучшем случае ондатровые шубки, которых им хватало на всю жизнь [Спарк, с. 194].

Шотландия как страна со своей литературной традицией возникает в тексте романа М. Спарк постоянными аллюзиями и цитатами из Р. Бёрнса, В. Скотта и особенно Р. Л. Стивенсона. Само имя главной героини – историческое и литературное одновременно. Дикон Броди, молодой человек, живший в XVIII в., долгое время вел двойную жизнь: днем он был респектабельным джентльменом, а по ночам предавался тайным порокам, включая грабежи и убийства. Разоблаченный, он был публично казнен в центре города. Там до сих пор существуют и пользуются большой популярностью паб, куда он любил приходить, и дом, принадлежавший его семье. Но Дикон Броди живет еще одной жизнью: шотландец Р. Л. Стивенсон увековечил его в образе доктора Джекила и мистера Хайда, показывая, как добро и зло могут сосуществовать в одном человеке, в одном мире. Эту традицию продолжает и М. Спарк.

Автобиография писательницы, опубликованная в 1992 г., вновь воссоздает атмосферу ее эдинбургского детства. Читатель узнает знакомый ему по роману город, его колорит, акцент, обращения героев друг другу и даже синее пальто с лисой, как у герцогини Йоркской. Конкретное географическое пространство, таким образом, входит в литературу в качестве пространства литературного, образного, как город литературы, город мисс Джин Броди и ее учениц.

Знаменательно, что обращение к своей литературной истории, использование шотландского английского и «укоренение» литературы в определенном географическом пространстве, которое все больше приобретает статус пространства литературного (воображаемого, символического, даже мифологизированного), что не делает его менее реальным, – э ти черты характерны сегодня не только для серьезных, но и для популярных литературных жанров шотландской прозы. Так, тема Эдинбурга разрабатывается в серии детективных романов Иэна Рэнкина (Ian Rankin) об инспекторе полиции Джоне Ребусе (отметим также, что среди полицейских в романах Рэнкина есть суперинтендант Ватсон и молодой полицейский Холмс).

Произведения Рэнкина, который родился в одном из центральных графств Шотландии в 1960 г., закончил Эдинбургский университет и постоянно живет в Эдинбурге, сегодня широко известны по всей Британии. Джон Ребус – с воеобразный шотландский аналог героя К. Декстера инспектора Морса: он так же плотно вписан в эдинбургское окружение, как Морс – в жизнь преуспевающей южной части Англии, при этом Ребус не уступает герою Декстера, представляя собой достаточно характерный для британской литературной традиции тип детектива‐интеллектуала. Все это дает основание рецензенту газеты «Дейли Телеграф» писать: «Иэн Рэнкин вносит (в литературу) новую струю. Берегитесь, Морс» (op. cit.: [Rankin]).

Занимательный сюжет, хороший язык, яркий характер главного героя делают романы Рэнкина действительно привлекательными для любителей остросюжетной прозы. Представляется, однако, что произведения этого автора выходят за рамки детективного романа, поскольку писатель создает серию эдинбургских романов, вводя в свои тексты город как очень конкретное место действия и как сложный, неоднозначный образ, как город‐легенду и как город литературы. Британские издатели книг Рэнкина (издательство «Орион») стараются подчеркнуть это самим оформлением произведений: так, например, на обложку романа «Кошки‐мышки» они помещают фотографию эдинбургского залива Форт с двумя мостами, перекинутыми через него (одной из достопримечательностей города), но мосты едва различимы в дымке серого тумана, и эта тревожная фотография напоминает прежде всего непременные рассказы экскурсоводов о том, что чудо инженерной мысли начала XX в. – железнодорожный мост – стоил жизни более чем 50 рабочим, тела которых так и остались лежать в основании его опор на дне залива.

Читатели романа Рэнкина, хоть немного знакомые со столицей Шотландии, легко узнают конкретное место действия того или иного эпизода: Новый город, где живет сам инспектор, замок, залив, холм Кэлтон Хилл, университет, библиотеку университета, парки и даже отдельные рестораны, пабы и полицейские участки. Эдинбург – о дин из красивейших городов Северной Европы, город музеев и университетов, северные Афины. Но кроме этого хорошо известного образа города, существует в тексте романа и его двойник, город‐оборотень, город темных трущоб, столица СПИДа и наркоманов – п о словам инспектора Ребуса, их в Эдинбурге больше, чем в любом другом городе Британии, и этому заявлению литературного героя веришь, как статистической сводке.

Один лишь диалог из романа:

«Я встретился с ним во время сессии на первом курсе. Это было, когда я начал интересоваться настоящим Эдинбургом». – «Настоящим?» – « Да. Не только волынщиком, который играет на крепостном валу, не улицей Роял Мейл и не памятником Скотту». – Ребус вспомнил фотографии Эдинбургского замка, сделанные Ронни. – «Я видел фотографии у Ронни на стене». – Ч арли скривился: «Ах, эти. Он хотел стать профессиональным фотографом. Делать дурацкие фотки для туристских открыток…» – « Так что ты говорил про настоящий Эдинбург?» – « Дикон Броди, – ответил Чарли, оживая снова, – …оправданные преступники, вся эта толпа. Конечно, все убрали подальше от глаз туристов. Но я подумал, черт возьми, вся эта тайная жизнь должна существовать. И я начал ходить по агентствам недвижимости… И конечно, все живо, прошлое живет в настоящем» [Rankin, p. 51–52].

Не в первый раз в прозе современного шотландского автора возникает отсылка к Дикону Броди, который, кажется, прочно отвоевал себе место среди литературных героев, маркирующих национальную идентичность.

«Мой дьявол слишком долго был заперт в клетке, он вырвался оттуда с ревом», – эту цитату из повести Р. Л. Стивенсона Рэнкин выбирает эпиграфом к роману «Кошки‐мышки» (Hide and seek – досл. «Прячьтесь и ищите»). Hide – H yde (имя героя Стивенсона) – эта языковая игра многократно реализуется в тексте романа. В финале инспектор Ребус находит тайный притон, названный с мрачной иронией «Хайд» в честь литературного героя, а его владельцем оказывается респектабельный джентльмен, торговец недвижимостью, жертвующий значительные суммы на борьбу с наркотиками. Благостная легенда о чудесном городе сосуществует в романе с легендой о другом Эдинбурге. Дикон Броди действительно жив, поскольку он получает новое воплощение, как и его город. Образ города, таким образом, входит в шотландскую литературу и становится одной из ее особенностей.

Традиционная концепция английской литературы, сменившаяся во второй половине ХХ в. на концепцию литературы британской, все чаще рассматривается в последнее десятилетие как литература постколониализма. Многие ведущие британские писатели – выходцы из бывших колоний, они привносят в литературу новые образы, язык, взгляды. Развитие шотландской прозы идет в этом же русле. Своя история, язык, свое пространство, жанровое и стилевое разнообразие и многие другие особенности выводят ее на уровень европейской литературы.

2000

Анджапаридзе Г. Причудливость вымысла и строгость правды // Спарк М. Избранное. М. : Радуга, 1984. С. 5–24.

Спарк М. Мисс Джин Броди в расцвете лет // Спарк М. Избранное. М. : Радуга, 1984. С. 179–278.

Bold A. Modern Scottish Literature. L. : Longman, 1983. 332 p.

Gray A. Lanark. L. : Glasgo : Paladin, 1982. 561 p.

Kemp P. Muriel Spark. L. : Paul Elek, 1974. 167 p.

Lodge D. The Art of Fiction. L. : Penguin Books, 1992. 240 p.

Rankin I. Hide and Seek. L. : Orion Books, 1999. 261 p.

§ 6. Голос и образ Глазго в прозе Дж. Келмана

Динамичное развитие шотландской литературы в конце ХХ в. – феномен, многократно привлекавший внимание критиков. То явление, которое получило в критике название «третье шотландское Возрождение», представляет собой бурный всплеск в развитии литературного процесса, творимый многими писателями, произведения которых получили широкое международное признание, таких как А. Грей, Дж. Келман, И. Уэлш, Д. Маклин, А. Уорнер, И. Бэнкс, И. Рэнкин, А. Л. Кеннеди. Каждый из них стоит на собственных эстетических позициях, работает в разных жанрах, но общими стимулами их творчества стали осознание значимости шотландской культуры и переосмысление ее роли в современном мире.

Глазго как город литературы появился в творчестве современных шотландских писателей в 1980‐е гг. Это относится прежде всего к творчеству Аласдера Грея и Джеймса Келмана (James Kelman), которые, по общему мнению, являются лидерами нового направления современной шотландской литературы. Так, Д. Бёнке пишет: «Творчество Джеймса Келмана важно прежде всего… в связи с тем положением, которое он занимает в современной шотландской литературе. Аласдер Грей однажды назвал его “наследным принцем шотландского авангарда”, тогда как сам А. Грей по праву считается его лидером. Имена двух писателей сейчас стали практически синонимами нового возрождения шотландской литературы начиная с 1980‐х годов» [Bohnke, p. 15]. Оговоримся, что широко используемый термин «новое, или третье шотландское Возрождение» подвергается активной критике со стороны Дж. Келмана: в интервью журналу «Современная литература» он заявил, что данный термин является «полной ерундой» (just junk), поскольку демонстрирует незнание традиций шотландской литературы и неверие в нее, ее отрицание (op. cit.: [Toremans, p. 567]). С другой стороны, в том же интервью А. Грей говорит, что до 1980‐х гг. «для остальных жителей Британии Шотландия находилась вне зоны художественной литературы», то есть существуют основания полагать, что данный термин следует понимать не только в литературном, но и в социокультурном смысле [Ibid., p. 573].

Отношение к творчеству Дж. Келмана за пределами Шотландии является в этом смысле показательным: мнения критиков и читателей резко разделились. Отмечая новаторский характер его творчества, привнесение в литературу новых тем, сюжетов (или их отсутствие, поскольку одной из характерных особенностей прозы Дж. Келмана является ее бессюжетность), героев, языка простых обитателей Глазго, критики склонны давать ему прямо противоположные оценки. «Это язык сантехников и таксистов, и я не знаю, как его оценивать», – пишет один из них (op. cit.: [McDonald]). В 1994 г. Дж. Келман получил Букеровскую премию за роман «До чего же все оно запоздало» – «первый шотландец, получивший премию Букера за неоспоримо шотландский роман» [Pitchford, p. 697], – при этом и дебаты жюри, и сама церемония вручения не обошлись без скандала: один из членов Букеровского комитета Р. Дж. Неберджер, не согласившись с мнением своих коллег, подала в отставку. Критики усмотрели в спорах, возникших вокруг романа, политический подтекст: «Шотландскость Келмана – и , что еще более поразительно, вызывающая шотландскость его романа – в ыдвигает на первый план отношения между “Британией” и “Англией”» [Ibid., p. 695]. Несмотря на то, что роман был удостоен самой престижной литературной премии Великобритании, о нем отзывались как о «монотонном и полном ругательств», «плохом и нечитабельном», «неудобоваримом», «чепуховом» и даже как о «стенаниях пьяного шотландца по поводу бюрократии» [Ibid.]. Сложно отрицать эпатажный характер творчества Дж. Келмана, хотя сам писатель в интервью, лекциях и публицистических произведениях пытается это делать, но так же невозможно не увидеть иронию и глубокий смысл в том, что Дж. Келман получил премию Букера, самую престижную награду того литературного истеблишмента, который он постоянно критикует. Добавим также, что на церемонии вручения премии писатель появился в обычном пиджаке, в рубашке с расстегнутым воротом без галстука и произнес речь, разоблачающую английский культурный империализм [Ibid.].

Дж. Келман родился в Глазго в 1946 г. Как прозаик дебютировал в 1983 г., опубликовав сборник рассказов Not Not While the Giro, в котором, используя язык улиц, рассказывал о жизни своих сограждан. В 1984 г. появился его первый роман «Водитель автобуса Хайнс», за которым последовали другие романы («Ловец удачи», 1985, «Несогласные», 1989, «До чего же все оно запоздало», 1994, «Перевод показаний», 2001, «Мальчик Кирон Смит», 2008 – Книга года в Шотландии), несколько сборников рассказов, пьесы и публицистика.

Как правило, в своих художественных произведениях Дж. Келман, по выражению Д. Бёнке, выступает хроникером современной жизни шотландских низов и не представляет, таким образом, весь спектр жизни страны [Bohnke]. В художественных произведениях писателя нередко можно встретить рассуждения его героев относительно современного состояния Шотландии, например, такие:

The way ye mention Britain for instance.

What about it?

Just that there’s no separation up here. It’s always Scotland. No just one minute and Britain the next.

What did I say?

Aw nothing really, it’s only the way ye say Britain all the time.

I didn’t know I was saying Britain all the time.

Aye, I mean like it was one country. See naybody does that here. Naybody.

<…>

I’ll tell ye something but; see down there, people wouldni know what were on about. To them Scotland’s nothing at all, it’s just a part of England. No even a country man they think it’s a sort of city. Yous are all just paranoiac as far as they are concerned, a big chip on the shoulder.

From: “events in yer life” [Kelman, 1991, p. 78][5].

Данный отрывок приводится в авторской графике и орфографии, курсивом мы выделили характерные для говора Глазго формы, которые постоянно встречаются в текстах произведений Дж. Келмана. Первая часть приведенной цитаты представляет собой диалог, в котором англоязычный читатель без труда услышит два акцента: «широкий» акцент жителя Глазго и стандартный английский. Кроме выделенных шотландизмов, в произведениях Дж. Келмана также постоянно встречаются формы the now вместо стандартного английского now, yin вместо one, nah, naw вместо no, отрицания didnay и couldnay, auld как old, gony как going to, aye как yes, wean в значении child, the morrow – tomorrow, sodjers – police, wee – small и многие другие ненормативные формы, слова и выражения.

Дж. Келман привносит в литературу новый голос – г олос простых, не очень образованных жителей Глазго, которые до этого оставались за пределами внимания литературы. Рассказы Дж. Келмана и некоторые его романы написаны в форме сказа, то есть выстроены как монологические повествования с использованием характерных особенностей разговорно‐повествовательной речи жителей Глазго. Писатель расширяет сферу изображения литературы географически и социально – этим объясняется своеобразие лингвистических выразительных средств в его произведениях: смешение лексики (сленг, диалектизмы, почти табуированные инвективы практически в каждой строчке), разговорный синтаксис, своеобразная фонетическая орфография, почти полное отсутствие знаков препинания внутри фразы, монотонные повторы. Графически текст Дж. Келмана не разделяется на части и абзацы, отражая поток сознания героев, даже если повествование ведется от третьего лица. Центральный рассказ сборника The Burn, давший название всей книге, представляет собой именно такую сложную комбинацию повествовательных форм. Сплошной текст на шести страницах – это срез сознания героя, высвечивающий его прошлое, настоящее, планы на будущее, но, что важнее, его внутреннее состояние, горе и ужас постигшей его беды, мужество и любовь к близким. Местоимение «он» по отношению к герою – э то не только попытка объективизировать картину жизни, вывести трагедию индивидуального существования в другой масштаб, но и оценка лингвистической (не эмоциональной!) неразвитости героя, невычлененности его «я» из коллективного бессознательного. Приведем краткую цитату из рассказа, чтобы показать, как автору удается переключать перспективу повествования:

The rain now definitely getting heavier. He walked as fast as he could along the peak of the bank without slipping on the fucking mud, arse over the elbow into the burn – probably he wouldnt have been able to save himself from drowning for Christ sake. Once upon a time aye, but no now [Kelman, 1991, p. 240].

Очевидно, что повествование, которое формально представляет собой рассказ от третьего лица, включает не только целые фразы (третье предложение в цитате), но и вкрапления внутри фраз, отражающие сознание безымянного героя (во втором предложении: the fucking mud, for Christ sake). Монологи Дж. Келмана – голоса людей, которыми литература традиционно не интересуется. За их неумением говорить стоят драмы повседневного существования и трагедии без внешних эффектов.

Сам писатель утверждает:

В разных культурах существуют разные предрассудки. Никто не существует вне того языка или языков, на которых он говорит. Как бы ни старались писатели, они, как и все остальные люди, остаются частью языка. Это не значит, что у них нет возможности освободиться от… предрассудков той культуры, в рамках которой они существуют по праву рождения, это значит, что им придется побороться, чтобы освободиться от предрассудков… Для писателя полем битвы является язык [Kelman, 1992a, p. 18].

Используя в своих произведениях язык улиц, автор вводит в литературу новых героев и новую философию, новый взгляд на мир и новое, конкретное пространство. Он отстаивает право писателя «творить изнутри собственного социально‐культурного опыта» и заявляет: «Я хотел писать, как это делал бы близкий мне человек, я хотел писать и при этом оставаться в своей среде». Придя в литературу на рубеже 1970–1980‐х гг., он обнаружил, что «в том обществе, которым является английская литература, около 80–85 % населения просто не существуют как обычные люди», и поставил для себя задачу разрешить эту проблему [Kelman, 1992б, p. 79–80, 82].

Иноязычному, в частности, русскому читателю сложно почувствовать своеобразие прозы Дж. Келмана: приходится констатировать, что шотландский акцент, а также городской говор Глазго, отчетливо узнаваемый и переданный в оригинале, невозможно сохранить при переводе. В современной теории и практике перевода выработан ряд приемов, призванных передавать разного рода отклонения от нормы в тексте языка оригинала при создании текста на языке перевода. Следовательно, тексты Дж. Келмана, как, впрочем, сказ любого рода, при переводе будут неизменно утрачивать одну из своих существенных особенностей – национальную окраску, выраженную в оригинале фонетическими, лексическими, синтаксическими средствами.

Многие исследователи творчества Дж. Келмана, в частности, Д. Бёнке и Макмиллан, отмечают, что в своем творчестве писатель выступает продолжателем двух влиятельных литературных традиций, одной из которых является так называемый шотландский рабочий роман (Glasgow novel) 1930‐х гг., его яркие примеры – «Серый гранит» Л. Г. Гиббона (третий роман его трилогии «Шотландский дневник»), «Кораблестроители» Дж. Блейка, «Бедный Том» Э. Мьюира и др. В этих произведениях складываются основные черты жанра: реализм в его классическом виде, изображение производственного процесса, описание семейной жизни персонажей как своеобразного соперничества или как оков, опутывающих мужчину. Тип героя шотландского рабочего романа – « крепкий парень» (hard man), над которым, однако, постоянно висит угроза безработицы. Его любовь к потасовкам и сквернословию рассматривается как внешнее проявление мужского начала и как социальный знак принадлежности к определенному классу. «Сексуальная вина и социалистические иллюзии – основные темы рабочего романа; авторы пытаются показать нам… ужасающую несправедливость, которой так много вокруг нас» [Bohnke, p. 45].

Б. Уитчи в статье под названием «Городская литература Глазго и постмодернизм» пишет: «Именно в романе о Глазго в 1930‐е годы и позже экономическая депрессия, которая особенно сильно поразила промышленные районы Шотландии, отразилась наиболее отчетливо» [Witsci, p. 65]. Следует также отметить, что традиция шотландского рабочего романа, действие которого происходит в Глазго, была продолжена и в послевоенные десятилетия. Нет сомнений, что в прозе Дж. Келмана присутствует ряд характерных особенностей этого жанра, хотя многие его герои по своему социальному статусу – почти деклассированные элементы (так, герой самого известного произведения писателя «До чего же все оно запоздало» Сэмми – мелкий жулик). Несмотря на это, герои Дж. Келмана генетически связаны с рабочим Глазго, исповедуют этику, мораль и нормы поведения «крепких парней», в его прозе женские персонажи находятся на периферии повествования. Автор детально описывает каждодневную жизнь самых обыкновенных людей с ее монотонными отупляющими делами и заботами: их работу, быт, отношения с друзьями и официальными структурами – жестокость полиции и черствость социальных служб («До чего же все оно запоздало»), коррупцию внутри тред‐юнионов («Кондуктор Хайнс»), жилищные проблемы и многое другое. Описание драм и трагедий его героев – э то вызов, который писатель бросает сложившейся в британской литературе системе ценностей среднего класса: «В целом он литературный террорист, поскольку утверждает, что важнейшим аспектом терроризма в некотором роде является ниспровержение в искусстве» [Bohnke, p. 46]. Одним из аспектов данного ниспровержения и важной частью его терроризма является осознанное усилие осмыслить и «приподнять» обычную жизнь, создать искусство на материале отупляющих будней простых людей.

Глазго – м есто, пространство, топос, мифологема, символ всей прозы Дж. Келмана. В книге «Три писателя из Глазго» он провозглашает:

Я родился и вырос в Глазго

Я прожил большую часть жизни в Глазго

Это место, которое я знаю лучше всего

Мой язык английский

Я пишу

В моих произведениях акцент Глазго

Я всегда из Глазго и я всегда говорю по‐английски

И это правда [Kelman, 1976, p. 83] (перевод наш. – О. С.).

Исследователи творчества Дж. Келмана отмечают, что топография города воспроизводится в прозе писателя с детальной точностью, она реальна и узнаваема (например, путь ослепшего Сэмми из полицейского участка домой в романе «До чего же все оно запоздало» описан с точностью до каждого поворота и фонарного столба). Но, что не менее важно, его герои привязаны к Глазго и ощущают эмоциональную связь с городом:

How d’you fancy a potted history of this grey but gold city, a once mighty bastion of the Imperial Mejisteth son a centre of Worldly Enterprise. The auld man can tell you all about it. Into the libraries you shall go. And he’ll dig out the stuf,f the real mccoybut son the real mccoy, then the art galleries and museums son the palacies of the people, the subways and the graveyards and the fucking necropolies, the football parks then the barrows on Sunday morning you’ll be digging out the old books and clothes and that… [Kelman, 1984, p. 90].

Вторая литературная традиция, реализующаяся в прозе Дж. Келмана, – его связь с исканиями авторов так называемого второго шотландского Возрождения – проявляется прежде всего в его отношении к языку. Напомним, что литературные деятели «нового Возрождения» первой половины XX в. выступили с лозунгом No Traditions – Precedences, «что означало отказ от свободного сочетания английского литературного языка с элементами скотс, предприняли попытку возродить шотландский язык путем синтеза скотс (отбиралась лексика из разных диалектов, а также из этимологического словаря шотландского языка Дж. Джемисона), оживления архаичной лексики… а также непосредственного обращения к гэльскому языку» [Бубенникова, с. 13].

Дж. Келман не просто избегает использования нормативного британского английского, который он в многочисленных интервью и статьях провозглашает языком‐колонизатором, – в своих произведениях он уходит от него и лишь в редких случаях вводит реплики отдельных персонажей, как правило, представителей власти, на стандартном английском, сопоставляя его с языком персонажей и подчас добиваясь комического эффекта. Черта, которая бросается в глаза каждому читателю прозы Дж. Келмана, – в опиющая, вызывающая неграмотность повествования (то есть свобода от принятой литературной нормы), его сниженный регистр, а также обилие нецензурных элементов, которые постоянно используются по крайней мере в двух функциях: как слова‐заместители и как выразители эмоций. Очевидно, что это свойство текста способно отпугнуть многих читателей. Анализируя один из отрывков прозы Дж. Келмана, Д. Бёнке пишет: «Он содержит… шесть “fucks” или его дериватов, два “cunts” и одно “bastard”, что, по стандартам Келмана (добавим: прежде всего по стандартам его героев.– О . С.), ниже среднего употребления. Для него эти слова не являются ни ругательствами, ни даже “плохим языком”. В действительности, заявляет он, не существует “плохого языка”. Если жизнь и проблемы обездоленных представляют такую же ценность, как жизнь любого другого человека, это же можно отнести к их языку» [Bohnke, p. 69]. Немаловажным свойством прозы Дж. Келмана является ее ритмичность, которая придает тексту характер устного повествования, что сближает творчество автора с устной народной традицией, столь ярко и сильно звучащей в шотландской литературе. Автор, безусловно, виртуозно владеет умением придавать повествованию разговорный характер не только за счет лексических средств, но и за счет создания особого ритма рассказа, многочисленных повторов, эмфатических восклицаний, сбалансированности предложений и абзацев.

Конечно, Дж. Келман – п исатель, творчество которого не может не вызывать споры, поскольку «кажется, что значительная часть его прозы – бессмысленное повторение “fuck” и “fucking”, а между ними – надоевшее “I did this”. И многие писатели, особенно “крутые” молодые, пытаются писать именно так – результат ужасен», – о тмечает К. Хьюитт [Hewitt]. Приведем ее мнение по поводу прозы Дж. Келмана подробнее, поскольку представляется, что ей удалось отметить важные особенности творчества писателя: «Келман не таков (как “крутая” молодежь.– О. С.). Его ранние работы, особенно “Кондуктор автобуса Хайнс”, дают очень яркое, детальное описание того, что значит жить в беспросветной бедности, выполнять отупляющую работу и погружаться в быт – и все же быть в состоянии жить внутренней жизнью. Повторы [в тексте] неизбежны: частично – чтобы передать ужасающую ограниченность жизни, частично – чтобы передать нескончаемую рутину, а частично – и это особенно важно – чтобы показать внутреннее стремление человека, его навязчивую идею, которая делает его личностью и позволяет ему избежать отупляющей рутины. Нечто подобное пытался [в своих произведениях] делать Лоуренс. То же сделал Беккет в пьесе “В ожидании Годо”…

Келман продолжает работать в этом направлении. Частично это связано с сознанием [его героев], частично – с ритмом повествования. Язык придает героям достоинство – с о всеми его мельчайшими деталями. И как‐то ты начинаешь мириться с присутствием “fucks”. В более поздних произведениях их стало меньше… И очень трудно для читателя, который не является носителем языка, понять, как он [автор] играет против стандартного английского» [Hewitt].

Д. Бёнке задается вопросом, как можно классифицировать язык Дж. Келмана, то есть является ли он шотландским языком или представляет собой местный вариант английского языка. Опираясь на лингвистическое исследование К. Макафи [Macafee] и проведя собственный анализ, он приходит к выводу, что «его язык представляет собой вариант шотландского языка», который в реальности сохранился в речи городских низов Глазго и его окрестностей и нашел выход в литературу в творчестве Дж. Келмана [Bohnke, p. 72]. Шотландский язык его прозы осложнен особенностями рабочих говоров, то есть с точки зрения лингвистики проза писателя отражает и использует не только и не столько диалект с определенной географической основой, но и социолект. Таким образом, языковой фактор прозы писателя смыкается с культурно‐социальным, язык, в котором каждый элемент несет ряд смыслов, становится проводником расширенного по сравнению с прозой других авторов спектра значений.

Яркой особенностью прозы Дж. Келмана, как ни парадоксально это может казаться, является то, что в ней присутствует теплота человеческих отношений, разрушающая ощущение тотальной безысходности, а также своеобразный юмор, основанный, как правило, на контрасте языковых и социокультурных норм, которые постоянно противопоставляются в прозе писателя (рабочие низы Глазго – английский средний класс). Писатель создает характеры своих героев, используя стереотипы, сложившиеся в английской литературе, формально сохраняя его атрибуты, но наполняя их новым содержанием. Вот как он оценивает современное положение:

Как можно узнать жителя Глазго в английской литературе? Он – следует помнить, что в английской литературе нет жительниц Глазго, просто нет женщин – п редставляет собой коренастого типа, который пользуется опасной бритвой, постоянно пьян и которого за всю жизнь не посещала ни одна мысль. Он бьет жену, лупит детей и дерется с соседом. И еще одна поразительная особенность: каждый житель Глазго рабочего происхождения, вообще каждый житель британской провинции, не умеет говорить! Удивительно! Каждый раз, когда он открывает рот, он произносит нечто совершенно невразумительное. Прекрасно! Язык этих людей – н ечто среднее между кодом семафора и азбукой Морзе; постоянные апострофы; страшная смесь плохого произношения и жуткой грамматики – совсем не похоже на речь английского (изредка шотландского, но без языковых вариаций) героя из высших классов, чьи речи на странице всегда отличаются правильностью, чистотой, точностью… А какая грамматика! Двоеточия и точки с запятыми! Прямо изо рта! Непостижимое владение языком. И для меня как для писателя самым интересным было то, что нарратив принадлежал им, и только им. Они его присвоили. Это то пространство, где существуют мысли и духовная культура. Никто за пределами этого социально‐культурного пространства не обладал духовной жизнью [The Importance of Glasgo, p. 82].

Сохраняя внешние стереотипные характеристики речи своих персонажей, Дж. Келман неожиданным образом вскрывает их содержание и показывает, как в процессе общения может функционировать социально маркированный языковой регистр. Более того, оказывается, что часто речь образованного героя служит ширмой, скрывающей отсутствие смысла, тогда как речь героя из низов более точна и конкретна. Замечательными примерами подобного рода являются диалоги ослепшего героя романа «До чего ж оно все запоздало» Сэмми с медиками и социальными работниками. Подчеркнем, что в оригинале Сэмми говорит на скотс, чего не может передать перевод:

Вы заявляете об утрате зрения на обоих глазах, мистер Самюэлс? Правильно…

Что именно включает в себя утрата зрения?

Ну, я просто ничего не вижу…

Что в точности вы подразумеваете, все вообще?

Да.

Вы совсем ничего не видите?

Нет…

И вы говорите, что это произошло совершенно неожиданно?

Да [Келман, 2003, с. 93].

Таким образом, в своих художественных произведениях Дж. Келман старается освободиться от существующих языковых, национальных, социальных традиций, доминирующих в литературе Великобритании, и утверждает каждым из них своеобразие новейшей литературы Шотландии.

2005

Бубенникова О. К вопросу о культурно‐лингвистической ситуации в Шотландии // Вестн. МГУ. Сер. 19. М. : Изд‐во МГУ, 2000. № 3. С. 7–17.

Келман Дж. До чего ж оно все запоздало / пер. С. Ильина. М. : ЭКСМО, 2003. 334 с.

Böhnke D. Kelman Writes Back : Literary Politics in the Work of a Scottish Writer. Berlin ; Cambridge ; Mass. Galda, 1999. 108 p.

Hewitt K. Письмо О. С. Сидоровой от 18 января 2005 г. // Личный архив автора.

Kelman J. English Literature and the Small Coterie // Kelman J. Some Recent Attacks : Essays Cultural and Political. Stirling : AK Press, 1992а. P. 16–26.

Kelman J. The Burn. Edinburgh : Polygon, 2009. 248 p.

Kelman J. The Busconductor Hines, L. : Dent, 1985. 237 p.

Kelman J. The Importance of Glasgo in my Work. // Kelman J. Some Recent Attacks : Essays Cultural and Political. Stirling : AK Press, 1992б. P. 78–84.

Kelman J., Leonard T., Kelman J. Three Glasgo Writers. Glasgo : Molendinar Press, 1976. 82 p.

Macafee C. Traditional Dalect in the Modern World : A Glasgow Case Study. Frankfurt a/M : Peterland, 1994. 284 p.

McDonald G. The horrors, the horrors : Лекция, прочитанная в Эдинбургском университете 13.08.1999 // Личный архив автора.

McMillan D. Constructed out of bewilderment: stories of Scotland // Peripberal Visions. Iamges of Nationalhood in Contemporary British Fiction / ed. by I. A. Bell. Cardiff : University of Wales Press. P. 80–99.

Pitchford N. How late it was for England : James Kelman’s Scottish Booker Prize // Contemporary Literature. Winter, 2000. Vol. 41, no 4. P. 639–725.

Toremans T. An Interview with Alasdair Gray and James Kellman // Contemporary Literature. 2003. Dec., 1. Vol. 44, no 4. P. 565–586.

Witchi B. Glasgo Urban Writing and Postmodernism. Frankfurt a/M : Peterland, 1991. 254 p.

§ 7. Память и история в романе К. Исигуро «Когда мы были сиротами»

Масштабные исторические события ХХ в. привели к целому ряду существенных для человечества последствий, одним из которых явилось появление эмиграции как всемирного явления. Эмиграция в ХХ в. стала столь обширной и значимой, что возникла потребность в ее изучении. «Покинутое пространство обретает свойства времени – оно необратимо, невозвратно, ибо, возвращаясь, эмигрант попадает в изменившееся отечество. Эмиграция состоит в особом отъезде на постоянное место жительства в чужую страну. Не всякий человек, покинувший родные края, эмигрант. Эмиграцию творят несчастье и надежда… Уехавший из счастливой страны не становится эмигрантом» [Теория литературы, c. 465]. Одним из глобальных последствий эмиграции становится то, что во многих странах в ХХ в. возникают два течения в рамках одной литературы (шире – к ультуры): собственно отечественная и эмигрантская. Связанные рядом общих факторов, такими, например, как традиции и язык, они по ряду параметров отличаются друг от друга. Одним из ярких примеров существования двух течений, обусловленных эмиграцией, в рамках одной литературы является русская литература ХХ в. Эмиграция, однако, по‐разному влияла на развитие национальных литератур.

В Великобританию волна эмигрантов из бывших колоний и других неевропейских стран хлынула во второй половине века, после окончания Второй мировой войны и распада Британской империи. В 1980‐е гг. в стране впервые появились представители небелого среднего класса. Как правило, они являются детьми эмигрантов первого поколения, получившими британское гражданство. Все они также получили традиционное британское образование, английский является для них родным языком. Вот как идентифицирует себя Кадзуо Исигуро (Kazuo Ishiguro, 1954 г. рожд.), один из ведущих современных прозаиков Великобритании, автор пяти романов, ставших международными бестселлерами, который был привезен в Англию пятилетним ребенком:

Со своими родителями я все еще общаюсь по‐японски. Я начинаю говорить на этом языке, как только вхожу в их дом. Но японский я знаю плохо. Мой японский – э то язык пятилетнего ребенка, пересыпанный английскими словами, и я делаю много грамматических ошибок. Кроме того, я получил обычное английское образование. Я вырос на юге Англии и закончил там обычную школу. В Университете Кента я изучал философию и английский, а в Университете Восточной Англии получил степень магистра по специальности «Писательское мастерство».

Я думаю, что принадлежу к западной литературной традиции. Меня удивляет, когда критики много пишут о том, что я японец, и стараются упомянуть двух‐трех японских авторов, о которых они что‐то слышали. Мне это кажется неуместным. Я рос, читая западную прозу: Достоевский, Чехов, Шарлотта Бронте, Диккенс [An Interview, p. 338].

Насколько самоидентификация К. Исигуро с западной литературной традицией соотносима с его творчеством? Действие его первых двух романов «Неясный вид холмов» (1982) и «Художник меняющегося мира» (1986) частично или полностью происходит в Японии, где сам автор не был с 1960 г. Следующие два произведения К. Исигуро «Остаток дня» (1989) и «Безутешные» (1995) – европейские романы по месту действия и по тематике, а также по использованным жанровым формам интроспективного и плутовского романа. В «Остатке дня» исследуется феномен английскости, стереотипический образ Англии, сложившийся в сознании англичан и иностранцев, который получился объемным и узнаваемым именно за счет «двойного видения» автора, его принадлежности к двум культурным традициям, возможности взглянуть на явление одновременно изнутри и со стороны. Принадлежность К. Исигуро к направлению мультикультуралистов – « западных писателей восточного происхождения» (С. Толкачев) – играет в данном случае конструктивно‐деструктивную роль: английскость как норма и как ритуал одновременно утверждается и разоблачается. Малькольм Бредбери так характеризует его творчество: «Кадзуо Исигуро – один из тех молодых авторов, кого мы предпочитаем называть британскими, но они, создавая свои произведения в Британии и по‐английски, принадлежат культуре гораздо более широкой, чем та, что мы обычно считаем своей» [Bradbury, p. 363].

Очевидно, что творчество К. Исигуро, рожденное самим фактом эмиграции, не принадлежит к тому разряду литературных явлений, которые называют литературой в изгнании. Ориентируясь на западную традицию, он пишет по‐английски и для английских читателей, но одной из главных категорий его прозы является память, и роман «Когда мы были сиротами» (2000) вновь подтверждает это.

Повествователь и главный герой романа – Кристофер Бэнкс, известный всей Англии частный детектив, чьи расследования постоянно становятся предметом восхищенных разговоров публики. Кристофер богат и знаменит: он получил образование в престижных учебных заведениях, допущен в лондонский высший свет, получает наследство дальней родственницы. Детективная составляющая романа – н астойчиво звучащий на протяжении всего произведения, но не разворачивающийся мотив: его поддерживает сам повествователь, упоминая названия громких дел и связанные с ними детали. Читатель находится в постоянной ситуации обманутого ожидания, ибо детективный аспект текста оборачивается постоянной провокацией: читатель вынужден поверить, что Кристофер – великий сыщик, заслуживший уважение и популярность, которые, по сюжету, нужны ему, чтобы получить доступ к людям и к информации, не связанным напрямую с его профессиональной деятельностью.

Кроме упоминаний громких расследований, в тексте существует еще одна детективная «приманка» – о браз лучшего в Шанхае полицейского детектива инспектора Кунга. Кунг – любимец журналистов, его имя постоянно появляется в прессе, и после таинственного исчезновения отца героя мистера Бэнкса маленький Кристофер и его друг Акира играют в «спасение отца», а героем игр становится великий Кунг. Детская вера Кристофера приводит его к Кунгу 20 лет спустя, и бывший детектив вспоминает (или убеждает в этом себя и других?) детали давнего дела и даже указывает Кристоферу дом, в котором якобы содержались его родители. Путешествие к дому через линию фронта не приводит героя к родителям, но на какое‐то время реконструирует его детство: снова вместе с Акирой они ищут отца. Детективная линия отступает на задний план, а на передний план выходит мотив памяти, поисков утраченной гармонии детства.

Вторая «ловушка» текста связана с авторской трактовкой истории. Действие романа происходит в период с 1910‐х до конца 1950‐х гг., и повествователь становится свидетелем, а подчас и участником ряда исторических событий, но его самого занимает прежде всего история его родителей, которые бесследно исчезли в Шанхае, где прошло его раннее детство. Действие романа, таким образом, происходит в нескольких пространственно‐временных измерениях: начинаясь в Англии 1930‐х, оно в воспоминаниях героя перемещается в Шанхай 1910‐х, потом – в Шанхай 1937 г., куда Кристофер приезжает в поисках родителей и где он становится свидетелем военных столкновений между японцами и китайцами, а также встречается со своим детством, попадая в дом родителей и общаясь с другом детства Акирой. И, наконец, Англия и Гонконг 1958 г. – время подведения итогов.

Впервые в прозе К. Исигуро в романе «Когда мы были сиротами» появляется прямое изображение военных действий – правда, не событий Второй мировой войны, главной исторической вехи середины века, а локального конфликта кануна большой войны. Проза К. Исигуро – это, как правило, описание канунов и последствий исторических событий через судьбы отдельных людей. Большинство его романов описывают период 30‐х и 50‐х гг. ХХ в., не становится исключением и последнее произведение писателя. В тексте нет указаний на то, как складывалась жизнь героя в 1940‐е гг., читателю остается только домысливать и представлять картины жизни Лондона и его жителей: блокада, бомбежки, пожары, мобилизация, скудное питание по карточкам, отправка детей (может быть, и воспитанницы Кристофера Дженни) в эвакуацию на север страны и многое другое.

Даже в тех сценах романа, где описываются военные действия, герой занят решением собственных проблем: ему нужно добраться до дома, где могли содержаться его родители, а для этого необходимо пересечь линию фронта. Сначала он обращается к китайским военным, и ему дают провожатого. После этого он путешествует один по нейтральной территории, освобождает из китайского плена Акиру, они путешествуют вдвоем. Заканчивается эпопея тем, что Кристофер попадает к японцам, а оттуда, пользуясь статусом англичанина, выезжает в британское консульство. Фактически Кристофер пользуется помощью обеих воюющих сторон, не принимая ничьей позиции. Увлеченный своей целью, он констатирует картины смертей и разрушений вокруг, но считает, что его миссия является первостепенной задачей:

– Мои люди сражались с достойной похвалы отвагой, мистер Бэнкс. Едва ли это их вина, что ваша миссия в данный момент невыполнима.

– Что вы имеете в виду, лейтенант? На что вы намекаете?

– Мистер Бэнкс, успокойтесь, пожалуйста, я только говорю, что это не вина моих людей, что…

– А чья же это вина, сэр? Я понял ваши намеки! Конечно! Я знаю, вы уже давно думаете об этом! Я все ждал, когда же вы скажете это.

– Сэр, но я не знаю, что…

– Я‐то знаю. О чем вы думаете, лейтенант! Я вижу это по вашим глазам. Вы считаете, что это все моя вина, все это, эти все ужасные страдания, все разрушения, я видел это по вашему лицу, когда мы шли сюда. Но это только потому, что вы ничего не знаете, совсем ничего, о моем деле. Может быть, вы что‐то знаете про войну, но распутать такое сложное дело, как это, – с овсем другое. У вас нет ни малейшего понятия, что для этого требуется. Такие дела, сэр, быстро не делаются. Такие дела требуют точности. Кажется, вы считаете, что все можно решить, если взять винтовку со штыком наперевес, ведь так? Да, я признаю, я потратил много времени, но иначе такие дела не делаются. Не знаю только, зачем я все это вам рассказываю. Что вы, простой солдат, понимаете в этом? [Ishiguro, p. 288] (перевод наш. – О. С.).

Итак, история в романе К. Исигуро отодвигается на второй план. «Объективно‐исторически в центре романа – предвоенный Китай, шире – Китай как центр опиумной политики Британской империи… Вместе с тем История здесь чрезвычайно персонализирована и “потоплена” в воссоздаваемом потоке ностальгических воспоминаний о детстве» [Проскурнин, c. 290]. Реконструкция героем детства как самого светлого и гармоничного состояния человека, когда его окружают и защищают близкие люди, и его стремление воссоздать подобную атмосферу находятся в центре повествования. Злоключения ребенка‐сироты – одна из сквозных тем английской прозы XIX в., но всем страданиям, как правило, приходил конец, когда сирота обретал друзей, семейный очаг, спокойствие и материальное благополучие (часто, подобно Оливеру Твисту, не среди людей, близких по крови). Сиротство, по мысли автора, это неестественное состояние даже в том случае, когда ребенок окружен заботой других людей и не испытывает материальных трудностей. Сиротство – э то утрата духовной опоры, душевный надлом, который едва ли можно излечить. Все герои романа (Кристофер, его воспитанница Дженни, любимая женщина Сара, друг Акира) испытывают тоску по детству и пытаются избежать отчаяния и одиночества. Сиротство для героев Исигуры – категория прежде всего моральная, не связанная напрямую с материальными трудностями. В реальности, как выясняется в финале романа, мать героя, красавица‐англичанка, попала в рабство к китайскому наркобарону, но сумела обеспечить сыну достойное существование. Благополучие Кристофера было, таким образом, оплачено ценой страданий его матери и деньгами наркомафии. В определенном смысле, не осознавая того, Кристофер никогда не был сиротой – миссис Бэнкс до конца выполнила свой материнский долг. Сиротство в романе становится синонимом душевного одиночества, ностальгии по человечности, не случайно К. Исигуро говорил в интервью журналу «Современная литература» весной 2001 г. о ностальгии как о главной категории романа (цит. по: [Проскурнин]).

Ностальгия – р езультат эмиграции, продукт памяти, а память, которой человечество одержимо сегодня, отличается селективностью и субъективностью. На существование оппозиции «память – история» указывает французский историк Пьер Нора. «Первая спонтанна, конкретна, сакральна, активна, уязвима, деформируема, манипулируема, специфична для отдельных групп и индивидов. Вторая стремится подчинить себе память, отстраненна, абстрактна, прозаична, сконцентрирована на прошлом, аналитична, критична, претендует на универсальность и потому ничья». Первая «укоренена в конкретном, в пространствах, в местах, образах и объектах», вторая строго связана с «временными непрерывностями, последовательностями и отношениями» (цит. по: [Трубина, с. 175]).

Проза К. Исигуро – прежде всего проза памяти, текст‐палимпсест (по знаменитому определению С. Рушди), в котором одинаково важным становится и то, что изображается, и то, что опускается. История человечества ХХ в., утверждает писатель, порождает сирот – м ы все сироты, пытающиеся укрыться в ностальгических воспоминаниях, даже если стараемся отойти от круга эмиграции и приобщиться к новой для себя культуре.

2004

Теория литературы : в 4 т. М. : ИМЛИ РАН ; Наследие, 2001. Т. 4. Литературный процесс / под ред. Ю. Борева. 624 с.

Трубина Е. Рассказанное Я: отпечатки голоса. Екатеринбург : Изд‐во Урал. ун‐та, 2002. 280 с.

An Interview with Kazuo Ishiguro conducted by Gregory Mason // Contemporary Literature. 1989. № 30. P. 334–347.

Bradbury M. No, Not Bloomsbury. L. : A. Dentsch Ltd, 1987. 340 p.

Ishiguro K. When We Were Orphans. L. : Faber & Faber, 2000. 368 p.

Проскурнин Б. М. Синтагматика романа К. Ишигуро «Когда мы были сиротами» // Всемирная литература в контексте культуры : сб. материалов XIV Пуришевских чтений. М. : Изд‐во МПГУ, 2000. С. 289–290.

§ 8. Филологическая трилогия Д. Лоджа: опыт интертекстуального прочтения

Проблемы, связанные с возникновением, развитием, изменением литературного канона, давно и оживленно обсуждаются в англоязычном литературоведении. «Канон, о котором идет речь, – и ерархия западной литературы, до недавнего времени признававшаяся как читательской аудиторией – интуитивно, так и специалистами – р ефлективно… На практике отбор и иерархия всегда неизбежны, хотя бы потому, что существуют школьные и университетские программы, куда можно втиснуть лишь ограниченное число авторов, и этот список необходимо подкрепить каким‐то принципом» [Цветков, с. 192].

Предысторию современных споров можно обнаружить еще у английских теоретиков XVII–XVIII вв. Так, Бен Джонсон объяснял включение произведения в канонический список двумя параметрами: эстетическими качествами самого произведения и выбором тех, кого он называл «простыми читателями» (common readers). По мнению Б. Джонсона, «простой», или «обычной» читатель – э то человек, получивший образование и развивший свой вкус к литературе постоянным чтением, но он не является «профессионалом», то есть критиком, преподавателем или студентом‐филологом. «Простой» читатель Б. Джонсона читает для собственного удовольствия, и именно его вкусы и предпочтения оказываются в конечном счете решающими при формировании литературного канона.

В понимании теоретиков и авторов постмодернизма фактор читателя играет особую роль: одно и то же произведение может быть прочитано читателями с разным уровнем проникновения в текст. У. Эко так пишет о своем романе «Имя розы»:

Книга начинается как детектив и разыгрывает наивного читателя до конца, так что наивный читатель может и вообще не заметить, что перед ним такой детектив, в котором мало что выясняется… Один семнадцатилетний юноша сказал, что почти ничего не понял в моих богословских рассуждениях, но воспринимал их как некое продолжение пространственного лабиринта… [Эко, с. 454–455].

О факторе читателя пишет и Дэвид Лодж:

Я считаю, что нельзя отрицать… того факта, что современное произведение, какому бы конкретно стилю или моде оно ни следовало, является ли оно реалистическим или нереалистическим, традиционным романом, романом документальным или романом‐иносказанием или сочетает в себе элементы всех трех жанров, прежде всего обращено к читателю. Современный писатель заинтересован в общении [Lodge, 1992b, p. 209]

Дэвида Лоджа (David Lodge, 1935 г. рожд.) по праву можно считать одной из ключевых фигур британского литературного процесса последней трети ХХ в. Он является автором более десятка романов, хорошо известных читателям и неоднократно удостоенных престижных литературных премий. Два его романа – «Мир тесен» в 1984 г. и «Хорошая работа» в 1988 г. – становились финалистами премии Букера. Д. Лодж также является известным теоретиком литературы, написавшим несколько монографий и сборников статей, в которых он касается широкого спектра проблем, в частности, истории развития прозы Нового времени, основных литературных методов и направлений ХХ в. и др. Так, в 1990 г. вышла его книга «После Бахтина: статьи о литературе и литературной критике», а в 1992 г. – с борник «Искусство художественной прозы», «выросший» из статей рубрики, посвященной прозе, которую Лодж в течение года вел в воскресных выпусках газеты «Индепендент». Сборник включает в себя 50 небольших по объему, но емких глав, каждая из которых посвящена тому или иному элементу художественной прозы, причем первая глава озаглавлена «Начала (с примерами из Джейн Остен и М. Форда)», а последняя – «Финалы (Джейн Остен и У. Голдинг)». Между ними находятся «Имена (Д. Лодж)», «Поток сознания (Вирджиния Вульф)», «Ирония (А. Беннет)», «Аллегория (С. Беккет)», «Повторы (Э. Хемингуэй)» и мн. др.

В сознании массового читателя Д. Лодж – прежде всего популярный автор комических романов. Среди его самых известных произведений – романы, написанные в жанре университетской прозы. С 1960 по 1987 г. Д. Лодж был преподавателем кафедры английской литературы Бирмингемского университета, и очевидно, что его преподавательский опыт и впечатления в той или иной степени нашли свое отражение в его прозе.

Университетский роман – один из традиционных жанров английской, позже – американской литературы. Возникновению и развитию этого жанра способствовала культурно‐историческая ситуация, непрерывная традиция существования английских университетов, заложенная еще в Средние века. В университетах вырабатывались собственный кодекс поведения, своя культура, которая, тем не менее, не порывает окончательно с общенациональной культурой и постоянно ею подпитывается. Старейшие университеты Британии – О ксфорд, Кембридж, Сент‐Эндрюс – б ыли закрытыми корпоративными объединениями со своими правилами и требованиями, регламентировавшими всю жизнь преподавателей, сотрудников и студентов. Университет, таким образом, становился олицетворением иной жизни, отличной от жизни большинства, но постоянно с ней контактирующей и соперничающей. Очевидно, что даже такое замкнутое сообщество, как колледж (значимая единица университетской обособленности, где принципы корпоративной замкнутости нашли свое воплощение даже в архитектуре), представляло собой модель целого общества, своеобразный микрокосм. Подобная двойственность положения университетов в обществе, противостояние и одновременные контакты университетской и общенациональной культуры породили ряд направлений в рамках университетской прозы, что позволяет говорить о нескольких типологических группах университетских романов: университетский роман воспитания, нраво‐ и бытописательные, «производственные» университетские романы, сатирическая университетская проза и так называемые «пограничные явления».

Университетская трилогия Д. Лоджа представляется в этом контексте весьма репрезентативным явлением: все три произведения могут быть отнесены к университетским романам разных типов, хотя первоначально романы, объединенные в трилогию, – «Академический обмен» (1975), «Мир тесен» (1984), «Хорошая работа» (1987) – создавались как отдельные произведения с автономным сюжетом.

«Академический обмен» представляет собой сатирический университетский роман с замкнутой композицией, для него характерно «прослеживание судеб… героев (а точнее, антигероев) на фоне жизни кампуса, которые соотносятся с общественным фоном и приобретают черты исключительной типичности» [Люксембург, с. 168]. Сатирическому осмеянию предаются здесь сама система университетского образования, преподаватели университетов, национальные стереотипы (английское занудство и педантизм и американские наглость и высокомерие), воплощенные в образах главных героев, филологов Филиппа Своллоу и Мориса Заппа. Подзаголовок романа «Повесть о двух кампусах» (легко узнаваемый парафраз Диккенса), вариации повествовательных форм (одна из частей – подборка писем, выдержанная в традициях эпистолярной прозы, другая – п одборка сообщений из прессы, финальная часть – с тилизованный киносценарий, еще одна часть текста – радиоинтервью в прямом эфире), монтажный принцип соединения эпизодов – вот те формальные маркеры, которые позволяют включить роман в литературную и, шире, культурную традицию, осуществляют его интертекстуальные связи.

Еще шире представляются нам связи текста второго романа трилогии «Мир тесен». Место действия этого произведения – без преувеличения весь мир: научные конференции, на которых в течение одного года встречаются одни и те же персонажи, проводятся в разных странах и даже на разных континентах. Пролог к произведению открывается прозаическим переложением Дж. Чосера:

Когда Апрель пронзает своими сладкими дождями засуху Марта до самого корня (и далее см. первые 16 строк Чосера по тексту. — О. С.)… – тогда, как заметил поэт Джеффри Чосер много лет тому назад, люди устремляются в паломничества. В наши дни, однако, профессионалы называют их конференциями [Lodge, 1985, p. 4].

Сам заголовок романа восходит к восклицанию, приписываемому Христофору Колумбу: It’s a small world! – дословно «Мир маленький!»

Сюжет романа представляет собой нагромождение архетипических мотивов мировой литературы: мотив дороги, поиск ускользающей возлюбленной, мотив двойничества, разоблачение соблазнителя и установление отцовства, разрешение тайны рождения и чудесное обретение детей и т. д. Сам автор так пишет о своем романе:

Поскольку я почти 30 лет занимался преподаванием и одновременно писал художественные произведения, неудивительно, что мои книги становились все более интертекстуальными… Прорыв в этом смысле произошел при написании книги «Мир тесен», когда я рассматривал возможность создания сатирического романа об ученых, мотающихся по всему миру с одной международной конференции на другую, соперничающих между собой профессионально и эротически, на основе сюжета о короле Артуре и его рыцарях Круглого стола, их участия в поисках Грааля, особенно в интерпретации Джесси Л. Уэстона в книге, которую использовал Т. С. Элиот при написании «Бесплодной земли»… Мне бы хотелось подчеркнуть, что интертекстуальность не является или не обязательно является простым украшением текста, но может стать важнейшим элементом его замысла и композиции [Lodge, 1992a, p. 102].

Авантюрный событийный ряд соседствует в романе Д. Лоджа с, казалось бы, несоединимыми с ним элементами – с литературной критикой и теорией, прямо входящими в текст. Поскольку по роду занятий герои романа являются филологами, неудивительно, что проблемы образования, организации научных сообществ, конференций, летних школ и т. д. неоднократно обсуждаются в нем, и это дает автору возможность, которую он использует неожиданно и максимально полно, а именно – вводит в текст панораму современных литературоведческих подходов и школ. Ряд персонажей представляют собой узнаваемые национальные типы, а также представителей различных теоретических направлений литературоведения – марксизма, деконструктивизма, феминизма, традиционного историко‐социологического подхода и даже компьютерного литературоведения. Каждому из них в романе дается возможность высказать свои взгляды в виде доклада, изложения научных статей, дискуссий, наполненных терминами, ссылками, прямыми цитатами и рассуждениями, которые производят впечатление полной аутентичности и которые a priori трудно представить себе в художественном тексте, особенно в тексте комического романа. Отметим, что ряд положений, высказанных одним из героев, американским профессором Морисом Заппом, напрямую соотносится со статьей самого Д. Лоджа, помещенной им в сборник материалов по проблемам анализа текста. Нетрудно предположить, что для «наивного» читателя теоретические построения, высказанные героями Д. Лоджа, становятся своего рода лабиринтом, еще одним подтверждением чудаковатости героев.

«Мир тесен» можно с полным основанием назвать филологическим романом, поскольку это определение включает в себя обе его составляющие, теоретическую и любовно‐авантюрную, прочитываемые сквозь традицию, сквозь призму канона. Одновременно традиция заново воссоздается, переосмысляется, творится. Обратим также внимание на авторское определение жанра произведения, в котором недвусмысленно подчеркивается подобная двойственность: Academic romance. «Прошлое в такой же мере корректируется настоящим, в какой настоящее корректируется прошлым», – утверждал Т. С. Элиот [Элиот, с. 171]. Само творчество Т. С. Элиота обсуждается в романе Д. Лоджа в следующем контексте:

– Но моя диссертация не об этом, – о тветил Пирс. – О на о влиянии Т. С. Элиота на Шекспира.

– Ну, извините, это уж слишком по‐ирландски, – сказал Демси, громко захохотав…

– Нет, мне просто хотелось показать… что, читая Шекспира, мы не можем не воспринимать его сквозь призму поэзии Т. С. Элиота. Я хочу сказать, кто сегодня читает «Гамлета», не думая о «Пруфроке»? Кто может слушать монологи Фердинанда из «Бури», не вспоминая… «Выжженной земли»? [Lodge, 1985, p. 52].

Принципиальная неразделимость культурной традиции и окружающей реальности является для автора и его героев неопровержимым фактом. «В постмодернистской поэтике реальности как таковой нет. Текст не отображает реальность, а творит новую реальность, вернее, даже много реальностей, виртуальную реальность» [Кузьмина, с. 52]. Представляется, что при чтении постмодернистского произведения от читателя не обязательно требуется опознание всех культурных текстовых кодов, как и при рассмотрении коллажа, с которым часто сравнивают постмодернистский текст, не обязательно видеть каждый кусочек в составе мозаики, хотя среди них могут быть реально значимые элементы – и ногда достаточно оценить эффект целого. По‐видимому, это в полной мере можно отнести к произведениям Д. Лоджа: они по‐настоящему популярны у широких читательских масс благодаря своей внешней занимательности и редкому комическому дару автора (среди способов создания комического эффекта находим широкий спектр языкового и ситуационного юмора, столкновение культурных норм и др.), но одновременно автор пользуется признанием и уважением у более подготовленной аудитории как творец интеллектуальной прозы. Отметим, в частности, что известный английский литературовед, профессор Оксфордского университета Кейт Флинт называет его роман «Хорошая работа» образцовым произведением постмодернизма наряду с «Женщиной французского лейтенанта» Дж. Фаулза и «Обладанием» А. С. Байетт.

В «Хорошей работе» соединяются две жанровые формы: университетский и индустриальный роман. В качестве прототекста одной из них выступает викторианский индустриальный роман. Выявлению диалогической модальности текста способствуют эпиграфы, предваряющие каждую из шести глав произведения: по два эпиграфа из романов Э. Гаскелл «Север и Юг» (сюжетная схема которого частично повторяется у Д. Лоджа), «Сибил» Б. Дизраэли и «Ширли» Ш. Бронте. Каждый из героев произведения – п реподаватель университета филолог Робин Пенроуз и исполнительный директор крупной промышленной корпорации Виктор Вилкокс – представляют в тексте «свой» жанр. Кром того, в романе появляются Филипп Своллоу и Мори Запп, достигшие примерно через 20 лет после начала действия первой части трилогии не только академических, но и административных высот.

Викторианский индустриальный роман входит в текст произведения Д. Лоджа различными путями. Выше были упомянуты прямые отсылки к прототипическим текстам. Описания промышленного Раммиджа (художественного воплощения реального и узнаваемого Бирмингема в ряде романов Лоджа) и его заводов, «двух наций», безусловно сопоставимы с картинами, созданными авторами XIX в. Второй путь вхождения – через университетский роман, героиня которого Робин Пенроуз профессионально занимается как раз викторианской университетской прозой. Читателю предоставляется возможность познакомиться с ее феминистской трактовкой английской классики, поскольку в текст произведения включена лекция, которую Робин читает студентам. Таким образом, индустриальный роман присутствует в романе «Хорошая работа» в дважды отраженном виде. Любопытно, что и университетский роман представлен в тексте в своем «производственном» варианте. Нематериальный характер описываемого «производства» придает известную условность самому термину применительно к университетской среде, но описание процесса научной, педагогической и административной работы, отношения преподавателей со студентами и с коллегами – э ти элементы, присутствующие в произведении, напрямую сопоставляются с процессом производства материальных ценностей. «Две нации» Б. Дизраэли получают у Д. Лоджа новое воплощение. Повторяя парадоксы героев Д. Лоджа, рискнем предположить: кто из читателей, познакомившись с романом «Хорошая работа» или посмотрев поставленный на его основе телесериал, в котором писатель выступил автором сценария, сможет интерпретировать индустриальные романы викторианцев, не вспомнив Робин Пенроуз и Вика Вилкокса (отметим также, что английское Vic одинаково возводится и к Victor, и к Victoria)?

Итак, три романа Д. Лоджа объединяются в трилогию на основании ряда признаков. Во‐первых, это несколько сквозных героев, которые действуют во всех трех произведениях (прежде всего Филипп Своллоу, Морис Запп и их жены), которые существуют не только в замкнутом пространстве университета, но и за его пределами – в большом мире. Так или иначе, в каждый роман трилогии входит политика – черта, появившаяся в университетской прозе только в середине ХХ в.: это студенческие волнения 1960‐х гг. в «Академическом обмене», терроризм 1970‐х гг. в романе «Мир тесен», политика и экономика тэтчеризма 1980‐х гг. в «Хорошей работе». В целом же романы Д. Лоджа создают панораму жизни университетов на протяжении почти трех десятилетий. Единым прототекстом для всех трех произведений служит английская университетская проза в своих разнообразных воплощениях: роман‐бытописание, сатирический и «производственный» университетский роман. Встречаются в романах Д. Лоджа также и традиционные для университетской прозы типы.

Интертекстуальные связи трилогии осуществляются, таким образом, в рамках канона университетской прозы, но автор одновременно расширяет жанровое и культурное пространство своих текстов, соединяя университетский роман с рыцарским романом, с викторианским индустриальным романом, с современной литературной теорией, которая приобретает статус сюжетообразующего элемента. Три произведения Д. Лоджа объединяются в единый гипертекст, поскольку принципы кодирования, лежащие в их основании, едины. В основе текста Дэвида Лоджа заложены тщательно и целенаправленно отобранные элементы филологического знания. «Обычный» читатель Бена Джонсона должен быть основательно оснащен знаниями в области теории и истории литературы, чтобы суметь глубоко проникнуть в текст Д. Лоджа, декодировать его. Если же он этого не сумеет сделать, особой беды нет – он сможет получить удовольствие от чтения ярких, смешных, интересных романов автора.

2000

Кузьмина Н. А. Интертекст и его роль в процессе эволюции поэтического языка. Екатеринбург : Изд‐во Урал. ун‐та ; Омск : Изд‐во Омск. гос. ун‐та, 1999. 268 р.

Люксембург А. Англо‐американская университетская проза. Ростов н/Д : Изд‐во Ростов. ун‐та, 1988. 288 с.

Цветков А. Огонь на себя // Иностр. лит. 1998. № 12. С. 191–194.

Эко У. Заметки на полях «Имени розы» // Эко У. Имя розы. М. : Книж. палата, 1989. С. 426–467.

Элиот Т. С. Традиция и индивидуальный талант // Зарубежная эстетика и теория литературы XIX–XX веков : трактаты, ст., эссе / сост., общ. ред. Г. К. Косикова. М. : Изд‐во МГУ, 1987. 512 с.

Lodge D. Small World. L. : Penguin Books, 1985. 339 р.

Lodge D. The Art of Fiction. L. : Penguin Books, 1992а. 240 р.

Lodge D. The novelist today : Still at the Crossroads // New Writing / ed. M. Bradbury and J. Cooke. L. : Minerva, 1992b. P. 15–52.

§ 9. Повествование на излете века: роман Д. Лоджа «Терапия»

Последнее десятилетие века – это время подведения итогов.

Об этом недвусмысленно говорят книги известных английских писателей и литературных критиков, монография Малькольма Бредбери «Современный британский роман» (первое издание – 1993 г., второе издание, дополненное «Послесловием из девяностых», – 1995 г.) и роман Дэвида Лоджа «Терапия» (1995). Возвращаясь в «Послесловии» к вопросам, поставленным им еще в монографии 1972 г. «Социальный контекст современной британской литературы», М. Бредбери отмечает, что прошедшие с того момента два с лишним десятилетия в определенной степени подтвердили его собственные весьма оптимистичные прогнозы: несмотря на все более суетливый темп жизни, на заметную смену приоритетов, на тот факт, что книга стала предметом потребления, несмотря на конкуренцию со стороны прессы и особенно телевидения, художественная литература жива. «Мы не испытываем недостатка в художественной литературе: магазины заполнены новыми произведениями, написанными по‐новому новыми писателями. Может быть, только один аспект современного романа тревожит нас по‐настоящему: это его феноменальный успех. Кажется, романы сейчас читают больше, чем когда‐либо раньше, и его разновидности постоянно умножаются. Самым наглядным свидетельством состояния романа сегодня является его многообразие» [Bradbury, p. 456].

Итак, роман жив, но он живет и развивается в быстро меняющемся мире (а для М. Бредбери связь литературы с жизнью общества была очевидной с самого начала его творческого пути) столетие спустя после возникновения романа модернистского и даже, по мнению критика, фактически после романа постмодернистского: «Возможно, проблемой современного писателя, и не только в Британии, является то, что мы дожили до конца эпохи постмодернизма и входим в период, который еще не имеет ясной формы, отчетливых перспектив и четко сформулированного названия» [Bradbury, p. 458]. Общество, по мнению М. Бредбери, как и сто лет назад, продолжает ставить перед литературой задачи не только чисто эстетические: роман – э то высшая форма знания, а не только и не столько форма развлечения.

Наряду с новыми писателями, в литературе Великобритании продолжают активно работать и хорошо известные читателям авторы. Среди тех, кто вошел в литературу в 1950–1960‐е гг. и продолжает писать сейчас, М. Бредбери называет и Дэвида Лоджа.

Первый из трех эпиграфов, которым Д. Лодж предваряет роман «Терапия», это определение, взятое из толкового словаря Коллинза: «Терапия – л ечение физических, умственных или социальных расстройств или заболеваний». Оно напрямую перекликается с «Послесловием» М. Бредбери. Хронологически произведение охватывает четко ограниченный период времени: с 15 февраля до 21 сентября 1993 г. Весь текст разделен на четыре части, и читатель входит в него медленно и нелегко: первая часть – э то своего рода дневник, написанный, впрочем, по просьбе психоаналитика, дневник наблюдений главного героя Лоренса Пассмора, который чаще фигурирует в книге как Табби (англ. tubby – « толстяк, толстый коротышка»). По совету своего врача он перечисляет все положительные и отрицательные моменты в своей жизни. Если первая колонка получается длинной (Табби добился профессионального успеха, он богат и достаточно известен, он свободен и здоров, у него прекрасная жена, взрослые дети, хороший дом в престижном районе и роскошный автомобиль), то во вторую колонку попадают лишь два пункта: Табби постоянно и необъяснимо чувствует себя несчастным, и его мучают боли в коленке, которые не могут излечить многочисленные доктора и сложные процедуры.

Пытаясь проанализировать свое состояние, Табби внимательно всматривается в окружающее и детально описывает его: Раммидж, место действия почти всех романов Лоджа («воображаемый город с воображаемым университетами и фабриками, населенный воображаемыми людьми, который занимает… то место, где на картах так называемого реального мира можно найти Бирмингем» [Lodge, 1998, p. 3]), свой дом и район, свою лондонскую квартиру, почти бесконечный процесс производства и съемок телевизионного сериала «Соседи» (Табби – и звестный телесценарист), спортивный клуб, больницу, библиотеку, рестораны – б лагополучный, преуспевающий мир преуспевающих людей, в котором, однако, все чаще звучит слово «спад». Табби ведет речь не только о своем настроении, но о состоянии общества в целом: «Люди теряют надежду». Д. Лодж описывает Британию последних лет накануне выборов, которые привели к власти лейбористов. Знаковым событием становится для его героя смерть от рака знаменитого капитана национальной футбольной команды Бобби Мура в среду 24 февраля в 11.30 утра – команды, принесшей англичанам долгожданную победу.

История из детского комикса. Кто верил в начале турнира, что после стольких лет унижений от южноамериканцев и славян… мы станем чемпионами мира в игре, которую сами изобрели? [Lodge, 1996, p. 90].

Умирает Бобби Мур, и его смерть знаменует конец эпохи надежд и свершений,

…когда можно было быть патриотом, не боясь прослыть ярым приверженцем Тори. Позор Суэца был уже позади, и мы покоряли весь мир вещами, которые действительно были важны для обычных людей: спорт и поп‐музыка, мода и телевидение. Британия – это были «Битлз», и мини‐юбки, и… победоносная английская команда. Интересно, смотрела ли в этот вечер телевизор королева и что она чувствовала, глядя на саму себя, вручающую Кубок мира Бобби Муру? [Ibid., p. 91].

Столетие спустя после героев Голсуорси, скорбивших на похоронах королевы Виктории по великой эпохе, Табби отмечает в своем сознании других героев, а королеву Елизавету считает жертвой новых времен и по‐человечески сочувствует ей.

Медленное, почти бессобытийное, полное описаний и рассуждений повествование первой части романа резко меняется во второй части, которая состоит из шести рассказов разных людей, так или иначе связанных с Табби: 1. Показания в полиции воображаемого любовника жены героя, тренера спортивного клуба, на которого оскорбленный муж совершает нападение и обнаруживает, что спортсмена вовсе не привлекают женские чары. 2. Рассказ платонической любовницы Табби Эми, из которого читатель узнает, что от героя ушла жена; чтобы утешиться, он пригласил Эми провести уик‐энд в роскошном отеле на Тенерифе, и что из этого вышло. 3. Разговор с подругой по телефону Луизы, помощника режиссера из Беверли Хиллз, в объятия которой Табби кинулся после приключения с Эми. 4. Рассказ Олли, продюсера сериала «Соседи», которым он развлекает своих приятелей в пабе, о том, что Табби задумал писать сценарий о жизни полусумасшедшего философа Кьеркегора, и объяснить эту безумную идею Олли может только сквозь призму личных неприятностей, преследующих Табби. 5. Рассказ помощницы Табби Саманты об их совместной поездке в Копенгаген, об изысканиях, посвященных Кьеркегору, о серии пикантных моментов, когда каждый из них пытался соблазнить другого, и все это представлено в форме болтовни с подругой во время посещения больницы. 6. И наконец, рассказ жены Табби Салли об их совместной жизни, который она записывает по просьбе врача.

Все эпизоды представляют собой повествование от первого лица, только рассказчики разные, хотя герой повествования один. Описанный разными людьми, он не всегда равен самому себе. С другой стороны, каждый рассказ – это так называемый обращенный монолог (monologue, в отличие от soliloquy), когда «прочитываются» на только рассказчики, каждый из которых ярко индивидуален, но и слушатель или адресат, а также ситуация общения.

Эффект обманутого ожидания подстерегает читателя в третьей части книги, когда он узнает, что все предшествующие монологи – п лод творческого воображения и искусной стилизации самого Табби, попытавшегося представить события собственной жизни с точек зрения разных окружающих его людей.

Третья часть романа – это воспоминания героя о годах юности, проведенных в рабочих кварталах южного Лондона, о семье, о школе, о первой любви, повесть о взрослении героя, о поисках им места в жизни, почти самостоятельное произведение, своеобразный роман воспитания, в финале которого происходит новое возвращение в 1990‐е гг., попытка найти повзрослевшую, постаревшую и даже потерявшую сына Морин, которая, как выясняется, отправилась в паломничество по Испании к могиле одного из апостолов. Завершающие фразы третьей части звучат так: «Я хочу быть далеко отсюда, подальше от всего этого, на дороге Сантьяго [де Компостела в Испании] – вот куда я иду» [Lodge, 1996, p. 282].

Часть четвертая – паломничество, поиски Морин, встреча, духовное обновление, возвращение на родину, примирение с действительностью – и планы на новое паломничество в Данию к Кьеркегору вместе с Морин и ее мужем.

Сюжет этой части произведения восходит к литературной традиции Средних веков и Чосера. Мотив дороги как символ движения в вечность – главный образ четвертой части романа (выразительная деталь: поначалу Табби путешествует на машине, потом оставляет ее и проходит вторую часть пути пешком). Хронотоп этой части произведения – э то движение вне конкретного места и времени, вечное паломничество к святыням духа. Символом обретения внутренней гармонии становится у Лоджа соединение героя со своей первой возлюбленной в конце пути.

Итак, весь роман – это повествование от первого лица, но повествование, которое дробится, пишется от лица разных героев, хотя и одним рассказчиком, а также в разных жанрах и техниках. Поток сознания (часть 1) соседствует с устными и письменными показаниями, рассказами, разговорами, даже телефонными, сценариями, литературными мемуарами и рассказами о путешествиях, с обширными цитатами из Кьеркегора и постоянными ссылками на словари, c пересказами сериалов и телепередач. Кроме того, и это можно считать постоянным качеством Лоджа‐романиста – роман «Терапия» в значительной степени прочитывается сквозь литературную традицию. Кроме вышеназванных литературных образцов (Чосер и роман воспитания), мы также имеем в виду традицию плутовского романа. Эпизодичность и отточенная законченность каждой из историй второй части, которые оказываются связаны только сплошным образом главного героя, их явно плутовской характер, мотив путешествия, а также мотив приобретения жизненного опыта за счет потери цельности и невинности героя прекрасно подтверждают данный тезис.

Возвращаясь в финале романа в Лондон, герой обнаруживает, что его квартиру обокрали, оставили лишь компьютер со всеми записями, заметками и размышлениями, то есть то, что было бы в случае утраты невосполнимо. Рождение писателя – еще одна тема романа Д. Лоджа, о чем предупреждает читателей третий эпиграф: «Писательство – э то своего рода терапия» (Грэм Грин). Этот эпиграф вводит в текст целый ряд смыслов: признание социальной роли литературы, напоминание о великом предшественнике, которое многократно будет повторено в тексте (проблема католицизма в современном мире, своеобразная ирония, плутовские мотивы, также не чуждые Грину, проблема индивидуального выбора и индивидуальной ответственности каждого человека).

Создавая свой постпостмодернистский роман (по хронологии и терминологии М. Бредбери), Дэвид Лодж использует в тексте богатый арсенал жанровых и повествовательных моделей, включая достаточно привычные и узнаваемые формы в почти невообразимых комбинациях в текст ярко современного произведения, заявленного автором как итоговое – это итог многолетней эпохи правления консерваторов, итог большой и важной части жизни героя, итог века, итог развития прозы. Роман «Терапия» – это образец прозы «после Бахтина» (напомним, что книга Д. Лоджа «После Бахтина: статьи о художественной литературе. Критика» вышла в 1990 г.), вобравшей в себя многие тенденции развития романа нашего века, но само упоминание имени русского теоретика и историка литературы подчеркивает неразрывность традиции. Д. Лодж неоднократно использует в своих произведениях традиционные жанровые формы, но результат – «не кумулятивная общность на уровне проблематики, а генетическая и типологическая общность на уровне повествовательного инварианта, исполняющего роль своего рода стержня, на который способны нанизываться исторически изменчивые смысловые целекупности» [Косиков, с. 47]. Если, как указывает Г. В. Косиков, роман XIX–XX вв. «возникает на почве утратившего свое целостное единство бытия – бытия, распавшегося на “прозу” наличной действительности и “поэзию” сердца» [Там же, с. 45], то можно с полным основанием утверждать, что Табби Пассмор пытается восстановить это утраченное единство онтологическим и терапевтическим способами (см. определение по словарю Коллинза), стремясь к созданию новой художественной и материальной реальности – книги, чтобы вновь положить слово в начало всех начал.

Дэвид Лодж давно и прочно завоевал репутацию автора блестящих комических романов, что, конечно, не вступает в противоречие с их серьезной проблематикой. Его последний роман служит прекрасным тому подтверждением, это «хит‐парад всех его комических приемов», по отзыву обозревателя газеты Observer. Классическая комедия положений и ситуация обманутого ожидания, неоднократно использованная автором романа, – о сновные приемы создания комического эффекта на основе так называемого ситуативного юмора, но не в меньшей, если не в большей степени в романе присутствует юмор языковой, который у Д. Лоджа начинается, как правило, с заголовка.

Смысловая многозначность названия романа «Терапия», на которую прямо указывают эпиграфы (еще одна характерная для произведений Лоджа деталь), реализуется в тексте и в сугубо серьезном, и в комическом планах. Вообще признание того, что веселье и радость жизни – с ущественное качество бытия, – ч ерта, чрезвычайно характерная для Лоджа‐прозаика. Пафос комического служит скрепляющим элементом многопланового текста, его потеря может стать деструктивным началом. «Раньше ты заставлял меня много смеяться. Сейчас это прошло», – в от одна из основных претензий, которую высказывает герою романа его жена, уходя от него [Lodge, 1996, p. 178]. Юмор – э то серьезно. Комизм прозы Д. Лоджа дает возможность английским критикам называть его одним из лучших комических писателей послевоенной эпохи, делает его прозу привлекательной для читателей, и именно это качество позволяет автору создавать произведения полифонического звучания.

2003

Косиков Г. В. К теории романа (роман средневековый и роман нового времени) // Диалог, карнавал, хронотоп. 1993. № 1. С. 21–51.

Bradbury M. The Modern British Novel. L. : Penguin Books, 1995. 515 p.

Lodge D. Nice Work. L. : Penguin Books, 1988. 348 p.

Lodge D. Therapy. L. : Penguin Books, 1996. 336 p.

§ 10. Д. Лодж: осень патриарха (роман Deaf Sentence)

Сегодня Дэвид Лодж, который родился в 1935 г., живой классик английской литературы, обладатель многочисленных премий, представляет славное поколение писателей, которые вошли в литературу в течение последней трети ХХ в. и во многом определили пути ее дальнейшего развития. Его первый роман Picturegoers увидел свет в 1960 г. С этого же времени Д. Лодж начал преподавать литературу в Бирмингемском университете, где позднее защитил докторскую диссертацию, стал профессором, работал почти 30 лет, который покинул в конце 1980‐х гг., чтобы полностью посвятить себя литературному творчеству, и почетным профессором которого он является. Кроме того, Д. Лодж – и звестный литературовед, автор 12 книг по проблемам истории и теории литературы. Его первая книга литературной критики Teh Language of Fiction была опубликована в 1967 г., последняя, Lives in Writing, в 2014 г. В 2015 г. была опубликована автобиография писателя Quite a Good Time to be Born: A Memoir.

Очевидно, что сейчас мы можем оценивать динамику художественного творчества Д. Лоджа во всей ее полноте. Среди читателей автор известен прежде всего как автор комических книг – д ействительно, абсолютное большинство из его 15 романов смешны, ироничны, сатиричны, что не лишает их драматизма и актуальной проблематики. Один из любимых жанров автора – у ниверситетский роман (campus novel) в разных вариациях, героями и объектами иронии которого становятся, как правило, филологи, лингвисты и литературоведы, а местом действия – в ымышленный Раммидж, который расположен на карте Англии на том месте, где находится реальный Бирмингем и который, судя по многочисленным описаниям в романах Лоджа, почти не отличается от своего прототипа. Более того, само название вымышленного университета прочно вошло в сознание современников писателя, о чем свидетельствуют фразы «Он поступил в Раммидж / учится в Раммидже», которые нам приходилось слышать от реальных людей. Думается, что, меняя реальный топоним на смешно звучащий Раммидж (существительное rummage – « хлам, грязь, беспорядок»; глагол to rummage – «обыскивать, рыться»), автор задает иронический тон всему повествованию и подчеркивает его вымышленный характер.

В одном из предыдущих параграфов мы отмечали, что университетский роман является традиционным жанром англо‐американской прозы, который характеризуется целым набором жанровых форм (см: [Люксембург]). Старейшие университеты Великобритании, вокруг которых еще в Средние века выросли города, веками существовали как замкнутые единицы – д о сих пор колледжи Оксфорда и Кембриджа внешне напоминают укрепленные крепости, вход внутрь которых возможен только сквозь единственные охраняемые ворота. Веками жизнь английских университетских городов описывалась противостоянием городов и университетов, стычками горожан и студентов, что хорошо отражено в английской идиоме town and gown (досл. – «город и мантия»), где сочинительный союз выполняет скорее функцию противопоставления. Проблемам существования университетов в британском обществе посвящены несколько романов Д. Лоджа.

Роман 2008 г. Deaf Sentence относится к этому же ряду произведений Д. Лоджа: его главный герой, недавно вышедший на пенсию профессор лингвистики неназванного университета в городе, который расположен к северу от Лондона, Десмонд Бейтс, еще не порвал окончательно со своей профессиональной сферой. Он консультирует аспирантов, помогает коллегам, по приглашению Британского совета путешествует с лекциями по разным городам и мысленно не может до конца отстраниться от университетской жизни. Комические страницы произведения связаны прежде всего с тем, что Десмонд, который постепенно теряет слух, не желает публично признаться в этом и постоянно попадает в неловкие и смешные ситуации. С этим же фактом, однако, связано и самоощущение героя, прекрасно отраженное в заголовке романа: надвигающаяся глухота воспринимается им как приговор. Английское прилагательное deaf – « глухой» созвучно с dead – « мертвый» и death – «смерть», а формула death sentence является стандартной для обозначения смертного приговора в судебной практике. Очевидно, автор указывает на это в посвящении – п еревод романа на любой язык будет представлять массу проблем, начиная с заголовка, именно поэтому Лодж посвящает свое произведение переводчикам, с которыми работает много лет. Отметим попутно, что на русский язык роман не переведен, но в русскоязычных рецензиях и статьях встречаются варианты перевода его заглавия «Приговор глухоты» или «Приговор глухотой», то есть тема смерти в них отсутствует. Между тем, и для автора романа, как он указывает на это в своем интервью, и для героя тема смерти чрезвычайно важна:

Ofet n only the context allows me to distinguish between ‘deaf’ and ‘death’ or ‘dead’, and sometimes the words seem interchangeable. Deafness is a kind of pre‐death, a drawn‐out introduction to the long silence into which we will eventually lapse [Lodge, p. 21].

В художественном мире произведения герою приходится пережить не только метафизическую смерть (глухоту), но и реальные трагические смерти близких, и лишь в финале, после того как Десмонд действительно сможет пережить и осмыслить эти потери, а также побывать в Освенциме, он готов примириться с новой для себя реальностью и принять ее как продолжение жизни. Подобная композиционная структура достаточно характерна для романов Д. Лоджа: в них нет счастливых концовок в классическом варианте, но есть открытый финал и надежда на будущее – к ак правило, обоснованная логикой развития сюжета и характеров. Форма романа, в котором повествование от первого лица – ф рагменты из дневника Десмонда – ч ередуется с повествованием с точки зрения «всевидящего повествователя», также была неоднократно опробована автором в ряде его более ранних произведений, прежде всего в романе «Терапия» (1995).

Насколько роман Deaf Sentence вписан в ряд университетских романов писателя? Привносит ли он что‐то новое в творчество Д. Лоджа или становится еще одной яркой иллюстрацией уже сформировавшегося метатекста? Полагаем, что ответы на эти вопросы немаловажны для понимания динамики творчества писателя.

Филологи, герои университетских романов Д. Лоджа, профессионально растут и развиваются вместе с автором: в текстах разных романов отражены вехи его реальной академической карьеры и даже частной жизни. Адам, герой романа The British Museum is Falling Down (1965), защищает диссертацию по английскому католическому роману, как в реальной жизни это сделал Д. Лодж; вслед за автором Робин Пенроуз («Хорошая работа», 1988) читает студентам Раммиджа лекции по английскому индустриальному роману – в тексте произведения приводится текст одной из лекций, правда, данной с точки зрения феминистской критики, поскольку Робин – феминистка. Филипп Своллоу, один из сквозных героев университетской трилогии («Академический обмен», 1975, в котором описана жизнь двух университетов, английского и американского; «Мир тесен», 1984, который рассматривает весь мир как университет; «Хорошая работа», 1988, в котором мир университета сталкивается и сопоставляется с миром промышленности), начинает свою карьеру в Раммидже ассистентом кафедры истории литературы, едет по академическому обмену в один из университетов США, возвращается, становится профессором, то есть «повторяет» карьерный рост Д. Лоджа – п еречисление можно продолжить. В романе «Мир тесен» герои путешествуют по научным конференциям, переезжая из одной страны в другую и встречая (или теряя) разных людей, что позволяет автору выстроить динамичный сюжет. С другой стороны, герои постоянно обсуждают теорию литературы, и эти разговоры не выглядят в тексте этого или других романов писателя инородными вкраплениями. Действие еще одного университетского романа Лоджа «Думают» (2001) разворачивается в вымышленном Глосестерском университете. Любопытно, что среди второстепенных героев произведения читатели с удовольствием узнают повзрослевшую и добившуюся профессиональных успехов Робин Пенроуз, героиню «Хорошей работы». Бунтарка, максималистка, любимица студентов Раммиджа, Робин не распрощалась с радикальным феминизмом, даже став авторитарным заведующим кафедрой.

Отметим также, что в тех романах автора, которые не относятся к университетским в прямом смысле слова, присутствует, тем не менее, тема университетской жизни в разных ее воплощениях. Это в полной мере относится к раннему роману How far can you go? (1980), в первой части которого описывается студенческая жизнь героев, и к роману «Райские новости» (2001), протагонистом которого выступает преподаватель колледжа.

Таким образом, в своих романах Д. Лодж создает панорамную картину существования британских университетов с начала 1960‐х гг. и почти до наших дней, картину, в которой находят свое отражение особенности их жизни в разные десятилетия (студенческие волнения 1960‐х гг., глобализация высшего образования, урезание финансирования, другие ограничения эпохи тэтчеризма 1980‐х гг. и многое другое). Роман Deaf Sentence становится еще одним произведением, дополняющим и расширяющим общую картину жизни английских университетов в творчестве Д. Лоджа. Тот факт, что героем романа становится профессор, ушедший на пенсию, позволил некоторым критикам обозначить жанр произведения как «постуниверситетский роман» (post‐campus novel) [Brownjohn], с чем не соглашается сам автор [Gaberel‐Payen], поскольку, по его мнению, campus novel – определение, основанное на универсальной пространственной составляющей, а «пост‐» – приставка прежде всего темпоральная.

Строго в традиции своих ранних университетских романов Д. Лодж включает в текст произведения научные термины, дискуссии и даже эссе, написанное аспиранткой, на тему стилистических особенностей предсмертных записок самоубийц. Невозможно не отметить самоиронию автора, когда Десмонд говорит, обращаясь к своему бывшему коллеге:

Меня не удивит, если вскоре мы оба появимся – н емного в завуалированном виде – в каком‐нибудь университетском романе [Lodge, p. 166].

Кроме того, рассуждая в дневнике о глухоте, Десмонд пишет своеобразное эссе о творцах, потерявших слух (Гойя, Бетховен и др.), о теме глухоты в мировом искусстве, которая неизменно связана с темой смерти и одновременно с темой комической глухоты. Особенно явно эти мотивы реализуются в главе 16 – е динственной из всех глав романа, имеющей заголовок. Этот заголовок Deaf in the Afternoon является парафразом заглавия книги Э. Хэмингуэя Death in the Afet rnoon, но, с другой стороны, предваряет одну из самых смешных глав романа, в которой Десмонд попадает в целый ряд комических ситуаций, вызванных его глухотой.

В тексте романа в очередной раз автор виртуозно использует широкий набор средств создания комического, который так любят его читатели. Комическое в романе Д. Лоджа проявляется на всех уровнях идейно‐эстетической системы произведения, начиная с заголовка. Сама частичная глухота главного героя неоднократно дает автору возможность посмеяться над нелепыми ситуациями, в которые неизменно попадает его герой, недослышав фразу или неверно поняв собеседника. Подчеркивая комические аспекты своей глухоты, он провозглашает:

Deafness is comic, as blindness is tragic… Culturally, symbolically, they are antithetical. Tragic versus comic. Poetic versus prosaic. Sublime verses ridiculous [Lodge, p. 14].

Кроме языкового и ситуативногого юмора, в романе присутствуют элементы традиционной социальной комедии положений, например, в эпизодах общения отца Десмонда с его аристократическими родственниками со стороны жены. Продолжая традиции предыдущих романов, автор не обходит вниманием и сексуальную сторону жизни героев, и их узнаваемые человеческие слабости, и многое другое.

Элементы автобиографизма, свойственные многим романам Д. Лоджа, также присутствуют в романе Deaf Sentence, о чем автор прямо заявляет в послесловии (Acknowledgenemts):

The narrator’s deafness and his Dad have their sources in my own experience, but the other characters in this novel are fci tional creations [Ibid., p. 308].

Любопытно, что на вопрос интервьюера о том, почему город и университет в романе не названы, автор отвечает:

Я действительно думал снова сделать Раммидж местом действия романа, но именно потому, что в тексте есть узнаваемый биографический слой, мне не захотелось поощрять читателей и заставлять их думать, что все, что в нем происходит, автобиографично. Это неизменно произошло бы в том случае, если бы я поместил события в Раммидже, несколько завуалированном варианте Бирмингема, где, как всем известно, я много лет преподавал и где живу, уйдя на пенсию [Gaberel‐Payen].

С другой стороны, налицо явное отличие романа, которое отделяет его от других произведений Д. Лоджа того же жанра: герой, а вместе с ним и читатель произведения впервые лицом к лицу сталкиваются с экзистенциальными проблемами человеческого бытия. Тема смерти, которая в предыдущих романах находилась на периферии сюжета или служила источником его движения (например, в романе «Хорошая работа» Робин получает наследство умершего в Австралии дальнего родственника, которого она лично не знала), никогда не становилась предметом изображения или объектом для переосмысления жизни героев. Напротив, в художественном мире романа Deaf Sentence смерти близких людей и их предсмертное состояние (первой жены – в воспоминаниях героя, отца – в тексте произведения) становятся для Десмонда испытаниями на прочность, пройдя через которые, он обретает силы и мужество жить дальше – не случайно в день смерти отца он узнает о рождении внучки. Размышления героя о цене человеческой жизни выходят далеко за рамки личных переживаний, и особенно очевидным это становится в эпизоде посещения им Освенцима во время поездки в Краков по линии Британского совета:

I experienced this place of desolation in a way I knew I would never forget. …As I moved deeper and deeper into the camp, as the natural light faded, darkness fell, and the temperature dropped to zero, there were fewer and fewer of them (visitors) visible, the sounds of their voices ceased, and eventually it seemed to me that I was all alone. Normally in such a situation I would have removed my hearing aid to give my ears some relief; but I kept the earpieces in, because I wanted to her the silence, a silence broken only by the crunch of my shoes on the frozen snow, the occasional sound of a dog barking in the distance, and the mournful whistle of a train [Lodge, p. 269–270].

Английский критик отмечает: «Что особенно замечательно в “Deaf Sentence” – а роман действительно замечательный… так это то, что это не просто забавная история о человеке со слуховым аппаратом. Подобно многим другим романам Лоджа, этот роман – т роянский конь, в котором большие темы спрятаны под слоем шуток (именно поэтому автора часто недооценивают как писателя)» [Cooke].

С темой жизни и смерти тесно связан образ отца Десмонда мистера Бейтса‐старшего. Его литературным предшественником с полным основанием можно считать мистера Вилкокса, отца Вика Вилкокса, героя «Хорошей работы»: оба – о динокие небогатые пенсионеры, которые поддерживают тесную связь со своими детьми, но отказываются жить на их попечении, храня свой образ жизни и свой мир. Именно с образом старшего мистера Бейтса связаны самые трогательные эпизоды, самые человечные и понятные каждому читателю эмоции и детали.

Таким образом, роман Deaf Sentence во многом продолжает «университетскую эпопею» Дэвида Лоджа: вновь главным героем является профессор университета, вновь в тексте произведения обсуждаются «производственные» проблемы современного образования, отношения с коллегами и студентами (в данном случае с аспиранткой), вновь в текст вводятся термины, статьи и эссе на научные темы и т. д. Ирония, юмор, сатира, характерные для всех романов Д. Лоджа, в полной мере присутствуют и в анализируемом произведении. Тем не менее, можно с полным основанием утверждать, что в нем появляются новые для прозы автора темы и мотивы, прежде всего тема жизни и смерти, которая осмысляется автором с экзистенциальной точки зрения. По мысли героя, с которым, очевидно, солидаризируется сам автор, жизнь и смерть – не просто ступени физического существования, они требуют мужества и осмысления и от самого человека, и от его близких. В этом смысле Deaf Sentence преодолевает жанровые ограничения университетского романа, обращаясь, если вспомнить старинную формулу, to town and gown, где сочинительный союз приобретает свой исконный соединительный смысл.

2018

Люксембург А. Англо‐американская университетская проза. Ростов н/Д : Изд‐во Ростов. ун‐та, 1988. 288 с.

Brownjohn A. The Silent Pun // Times Literary Supplement : [website]. 2008. May 02. URL: https://www.the‐tls.co.uk/articles/private/the‐silent‐pun/ (mode of access: 20.10.2017).

Cooke R. Nice Work : The interview: David Lodge // The Guardian : [website]. 2008. Apr., 20. URL: http:// www.theguardian.com / books/2008/apr/20/ fiction.davidlodge (mode of access: 20.10.2017).

Gaberel‐Payen S. Definitely Lodgean… : An Interview with David Lodge // Soliloquee.fr : [website]. 2010. Aug., 19. URL: http://www.soliloguee. fr/2010/08/19/deafinitely‐lodgean (mode of access: 20.10.2017).

Lodge D. Deaf Sentence. L. : Penguin Books, 2008. 310 p.

§ 11. Литература в современном мире: некоторые аспекты творчества Н. Хорнби

Еще в 1972 г. Малькольм Бредбери, ставший впоследствии знаменитым писателем и одним из ведущих английских литературных критиков, в книге со знаменательным названием «Социальный контекст современной британской литературы» вычленил несколько проблем, которые, по его мнению, существенно повлияли на положение литературы в мире. Как полагает критик, «послевоенный период стал… первым периодом, когда книжной торговле пришлось соревноваться с другими средствами массовой коммуникации, особенно с телевидением, на равных за долю внимания и интереса» со стороны потенциального читателя, в результате чего отношения между читателем и книгой в значительной степени утратили близость (privacy), а книга стала лишь «одним из многих средств коммуникации в эпоху, когда досуг, достаток и определенный уровень образования получили распространение среди населения» [Bradbury, p. 324, 325].

Появление компьютеров и Интернета в конце ХХ в. способствовало тому, что ситуация с чтением и со статусом литературы в обществе претерпела еще большие изменения. Таким образом, литература сегодня существует в постоянно и кардинально меняющемся мире, принимает его вызовы, но одновременно рефлексирует, осмысляя место человека и вечных ценностей в новых условиях. Одним из писателей, который воспринимается критикой и читателями как представитель остросовременных тенденций литературного процесса в Великобритании, является Ник Хорнби.

Ник Хорнби (Nick Hornby, 1957 г. р.) известен как автор нескольких романов, нескольких книг нехудожественной прозы (в том числе посвященных футболу и истории футбольного клуба «Арсенал», почетным болельщиком которого он официально является), автор книг о рок‐музыке, еще одном увлечении писателя, литературный обозреватель журнала «Беливер» (Хорнби как литературный критик – тема отдельного полноценного исследования), лауреат нескольких престижных литературных премий. Первый роман Хорнби High Fidelity (по‐русски он был издан под названием Hi‐Fi), посвященный жизни владельца магазинчика аудиозаписей, появился в 1995 г. За ним последовали «Мой мальчик» (About a Boy, 1998), «Как стать добрым» (How to be Good, 2001), «Долгое падение» (A Long Way Down, 2005), и «Слэм» (Slam, 2007).

Произведения Хорнби чрезвычайно популярны как в Великобритании, так и в США, что не очень характерно для современных англоязычных писателей, – до сих пор две нации, разделенные, по мнению О. Уайльда, одним языком, демонстрируют приверженность разным ценностным и эстетическим установкам. Литературное приложение к авторитетному изданию «Нью‐Йорк Таймс» так характеризует его творчество: «Пятидесятилетний английский интеллектуал со всеми вытекающими отсюда последствиями. Выпускник, а впоследствии преподаватель отделения английской литературы Кембриджского университета, он с детства страстно болеет за “Арсенал” и увлечен музыкальной культурой андеграунда. Ник Хорнби по праву считается современным британским писателем № 1, а его произведения уже более десяти лет активно издаются во всем мире. <…> Хорнби как писатель – не философ и не психоаналитик. Он виртуозный рассказчик, непринужденно повествующий в своих книгах о своем времени, его ценностях и героях» [Wagner, p. 36].

Что делает произведения Ника Хорнби популярными среди самых широких слоев читателей, и каково отношение критики к его романам? Полагаем, что ответы на эти вопросы имеют принципиальное значение не только для понимания творчества выдающегося писателя, но в определенной степени и для характеристики современного британского литературного процесса.

Мир, в котором существуют герои романов Ника Хорнби, неупорядочен и достаточно жесток, но одновременно полон юмора. Сам автор полагает, что литература должна быть серьезной, однако «нельзя лишать людей надежды и удовольствия» [Murphy]. Комментируя содержательный элемент произведений, автор замечает: «Во всех своих книгах я ищу ситуацию, когда обычные люди, ведущие относительно обычную жизнь, выходят за рамки своего существования из‐за чего‐то, что имеет важное значение» [Martin]: герои Хорнби сталкиваются с одиночеством, депрессиями, попытками самоубийства, трагическим распадом семьи, подростковой беременностью и многими другими проблемами современного человека. Кроме того, действие всех романов Хорнби разворачивается в том мире, который окружает его читателей: это Лондон 1990–2000‐х гг. Мир романов писателя плотно заполнен приметами и деталями современной легко узнаваемой жизни большого города и популярной городской культуры: транспорт, компьютеры и компьютерные игры, телевизионные программы и герои популярных шоу, модная музыка, стадионы и супермаркеты, фастфуд, своеобразная культура футбольных фанатов, подростки на скейтбордах, глянцевые журналы, престижные марки одежды или их значимое отсутствие (список можно легко продолжить) – в се это не только присутствует в текстах романов Ника Хорнби, но активно задействуется автором в разнообразных функциональных ипостасях. Оговоримся, однако, что Хорнби сосредоточен прежде всего на жизни Лондона, именно Лондона, а не абстрактного мегаполиса или любого другого крупного города, хотя очевидно также, что Лондон выступает в прозе Хорнби в разных ипостасях, и его образ разнопланов.

В начале 1970‐х гг. М. Бредбери писал, что после Второй мировой войны Британия вступила в эпоху «постсельского» (post‐village age) существования, очевидным образом имея в виду не только резко возросший процент городского населения страны, но прежде всего изменение традиционной системы ценностей и образа жизни [Bradbury]. По мнению критика, эта ситуация принесла, в числе прочего, потерю приватности в общении между писателями и их читателями, коммерциализацию процесса производства книг, утрату литературой центрального места в иерархии традиционных духовных ценностей.

Уместным в данном контексте будет упоминание о том, что такие концепты, как «деревня», «сельский» или «загородный образ жизни», являются однозначно привлекательными для английской национальной картины мира, отсюда – и рония М. Бредбери по отношению к современному человеку: «мы живем… якобы в эпоху всеобщей грамотности», когда каждый «способен прочесть этикетку на консервной банке или дорожный знак “Не парковаться”» [Bradbury].

Город действительно становится одним из центральных объектов и даже субъектов английской прозы конца ХХ в. (см., например, произведение П. Акройда «Лондон: биография», 2000). В монографии «Современный британский роман» (2007) Филипп Тью отмечает: «Современная проза часто рассматривает город, городское социальное бытие и пространственные отношения как место действия, как сюжет, как культурный пласт, как источник энергии и как символ перемен» [Tew, p. 94].

Без преувеличения можно утверждать, что в романах Н. Хорнби пространство всегда определяет поведение и характеры героев. Ощущая себя британцами, они остро чувствуют свою связь с городом и улицей, на которой живут, со своей средой. Роман «Мой мальчик» начинается с того, что Маркус, переехав со своей мамой из Кембриджа в Лондон, идет в новую школу. Он мгновенно сталкивается с трудностями в общении со сверстниками, так как правила жизни и общения в Лондоне иные по сравнению с небольшим университетским городом:

Marcus knew he was weird, and he knew that part of the reason he was weird was because his mum was weird. <…> It wasn’t so bad in Cambridge, because there were loads of kids who were not right at school, and loads of mums who had made them that way [Hornby, 2000, p. 13].

Лондон – м егаполис, в правилах жизни которого нужно уметь ориентироваться, здесь проще выглядеть и вести себя, как все или как 36‐летний Уилл Фриман, второй герой романа, который учит Маркуса, как стать обычным лондонским подростком. Богатый прожигатель жизни Уилл всегда следит за тенденциями популярной культуры, фактически это его единственный интерес в жизни, заменяющий все, даже личное общение, поэтому он точно знает, что нужно делать, чтобы выглядеть круто: в первой же сцене его появления в тексте романа описывается, как он отвечает на вопросы теста глянцевого мужского журнала «Оцени свою крутизну», сидя на унитазе в своем роскошном туалете. Роман наглядно показывает, что именно поп‐культура объединяет обитателей мегаполиса, знание массовой культуры позволяет жителям города понимать друг друга, это та среда, где герои существуют и общаются с другими людьми. Городская культура становится, таким образом, своеобразным кодом, конструирующим элементом общей среды. Этому коду Маркус учится у Уилла, и к концу романа он теряет (или скорее учится не выставлять напоказ) многие из своих уникальных черт, обменяв их на умение жить в Лондоне:

He had friends, he could look afet r himself, he had developed a skin – the kind of skin Will had just shed. He had flattened out, and became as robust and as unremarkable as every other twelve‐year‐old kid [Hornby, 2000, p. 277].

Трансформации происходят, впрочем, и с Уиллом: общаясь с Маркусом, он учится выстраивать подлинные человеческие отношения, которые оказываются возможными и необходимыми даже в современных условиях.

Героиня романа «Как стать добрым» Кейти осознанно ощущает свою принадлежность не только к Лондону, но и к району и улице, на которой она живет. Кейти не акцентирует внимание на этом чувстве причастности, поскольку для нее это естественное ощущение – свойственное многим современным британцам чувство общности с теми людьми, которые живут рядом (belonging to a community):

Well, please, excuse the inhabitants of 32 Webster Road if the irony is lost on us. We wake up with the angriest man in Holloway every day of our lives [Hornby, 2001, p. 4].

Кейти часто аргументирует свои высказывания такими фразами, как «вся наша улица с этим бы согласилась», «это ясно всем, кто живет в нашем округе», при этом, когда муж героини Дэвид решает пригласить соседей на вечеринку, выясняется, что ни он, ни Кейти не знают большинства из них. Герои Хорнби ощущают единство со своей страной, городом и улицей, которое основано не на личностных связях, но прежде всего на ощущении принадлежности к месту, то есть на принятии объективных правил пространства и социума, в котором они существуют. Очевидно, что именно это ощущение сопричастности диктует героям романов Хорнби определенные модели поведения, в частности, объясняет их неистребимую тягу к созданию неформальных групп по интересам. Отметим, что в реальности британцы славятся тем, что охотно создают и участвуют в разного рода неформальных объединениях и группах – о т самодеятельных театральных трупп и объединений садоводов до так называемых «групп чтения» (reading groups), члены которых регулярно встречаются для обсуждения прочитанных книг (см.: [Hewitt]).

Уилл Фриман («Мой мальчик») вступает в общество одиноких родителей, для чего ему приходится придумать историю о якобы существующем малютке‐сыне (оговоримся, однако, что, будучи убежденным холостяком, он проникает туда с целью знакомства с одинокими женщинами – с итуация, порождающая множество комических последствий), Дэвид («Как стать добрым») организует группу взаимопомощи соседей. Даже четыре героя самого серьезного и трагического романа писателя «Долгое падение», каждый из которых появляется в новогоднюю ночь на крыше лондонского небоскреба Топперс‐хаус для того, чтобы свести счеты с жизнью (согласно данным английской статистики, именно в новогоднюю ночь и именно в этом месте в Лондоне совершается максимальное количество самоубийств), через какое‐то время приходят к пониманию того факта, что их встречи напоминают собрания обществ моральной поддержки: эти люди не имеют ничего общего и даже не рассчитывают стать друзьями, но встречи необходимы каждому из них, потому что только они, те, кто решили покончить жизнь самоубийством в новогоднюю ночь, способны понять друг друга.

Современность входит в текст романов Хорнби разными путями, в том числе и самыми неожиданными. Известно, что политика – та сфера жизни, которая традиционно живо интересует каждого жителя Великобритании, но, кажется, только в романах Ника Хорнби она определенным образом конструирует повседневную жизнь каждого человека. Несколько десятилетий назад, рассуждая о влиянии средств массовой коммуникации на конструирование картины мира современного человека, М. Бредбери отмечал: «Мы живем в век новостей и в век знания. События глобального масштаба имеют над нами большую власть, чем это было раньше: события, без сомнения, это то, что происходит дважды, первый раз – к огда они действительно происходят, и снова – когда о них сообщают, показывают на экранах и освещают в печати» [Bradbury, p. 326]. Мир романов Ника Хорнби – это мир, заполненный и перенасыщенный информацией, который заставляет человека существовать по определенным правилам, навязывая ему популярные модели и стереотипы поведения и отношения к жизни, побуждая искать и находить возможности адаптироваться к реальности. В романах Ника Хорнби политика представляется частью поп‐культуры: о ней часто говорят, но ей не придают большого значения, это данность, вне которой житель мегаполиса не может существовать, даже если не интересуется политикой. Политика, как и поп‐культура, предлагает свои определения и ценности, что является еще одним способом формирования представлений героев о мире. Герои Хорнби употребляют политические термины в разных, в том числе самых неподходящих ситуациях: “David saw a look on my face and whispered me that I was a typical joyless liberal!” [Hornby, 2001, p. 73] – в момент, когда Кейти наблюдает за детьми, разворачивающими новогодние подарки; “Vote for me!” – когда героиня размышляет о семейной жизни [Ibid., p. 189]; и даже описание мужа героини в момент семейной ссоры: “Tom’s face becomes a picture of smouldering hate – the kind of picture that a newspaper could use to illustrate an article on ethnic division in the former Yugoslavia” [Hornby, 2001, p. 99].

Еще более выразительный пример существования и адаптации человека в современном обществе, печальный, смешной и поучительный одновременно, предлагает роман «Слэм» (слэмом называется такое падение с роликовой доски – скейта, которое требует хирургического вмешательства). Герой произведения, шестнадцатилетний Сэм, увлеченно занимающийся скейтбордингом, вывешивает на стене своей комнаты постер с портретом Тони Хоукса, знаменитого скейтбордиста и основателя национальной британской ассоциации этого вида спорта, к которому он обращается с вопросами по всем сложным проблемам собственного существования. Зная наизусть автобиографию Хоукса, Сэм, как правило, находит в ее тексте фразы и целые параграфы, которые он с успехом использует в качестве реплик своего кумира во время их долгих «разговоров». Таким образом, яркий плакат с изображением мускулистого кумира молодежи и его скейтборда в контексте романа становится не только объектом почти религиозного поклонения, но и выполняет роль наставника и собеседника, то есть заменяет Сэму отца, не живущего с семьей, и пастыря‐исповедника. Полагаем, что через этот почти оксюморонный образ Хорнби вновь удается соединить не сочетаемые в сознании многих читателей элементы, а именно признаки остросовременной попсовой субкультуры с вечными человеческими ценностями.

Внимательному читателю нетрудно будет понять, что при всей своей эпатажной нацеленности на современность, при пестроте языковых и социокультурных маркеров сегодняшнего дня проза Ника Хорнби отличается глубиной поставленных проблем, а также – что, на наш взгляд гораздо важнее, – попытками дать позитивные ответы на самые сложные экзистенциальные вопросы, которые не перестают быть от этого менее актуальными. Явно пародируя стиль Хорнби, российский рецензент пишет о романе «Слэм»: «Английский писатель читает английские газеты и чешет свою английскую голову: как быть с бедными подростками, которые становятся папочками и мамочками, еще не перестав быть деточками. И пишет об этом роман, и дает этим деточкам – п апочкам и мамочкам – в есьма полезные советы. Весело, ненавязчиво. Уж если родили человечка, то и воспитывайте. Ну, ночами придется недосыпать, прививки там разные… не до секса вам будет, это уж точно. Но рождение человека – в се‐таки штука куда более увлекательная, чем скейтинг. Только “слэмов” будет гораздо больше» [Басинский]. Не будет преувеличением утверждение о том, что автор ищет ответы во вполне традиционных сферах человеческого бытия и участия, показывая, что технологии не отменяют человечности, равно как приверженность к современной субкультуре сама по себе не делает людей лучше или хуже. Рецензенты справедливо отмечают, что «есть в интонации Хорнби что‐то затягивающее. Этот писатель очень доверителен к читателю» [Басинский], но, кроме этого, он виртуозно владеет повествовательной техникой, в его романах нетрудно найти все возможные виды комического, от ярких буффонных ситуаций до традиционной английской языковой недоговоренности (undersastement). Все вышеперечисленные черты – и нтересные сюжеты, яркие характеры, остросовременные конфликты, узнаваемые приметы сегодняшней жизни, а также яркий язык, блестящий юмор и общая позитивная, несмотря на драматические коллизии, тональность произведений – д елают романы Ника Хорнби притягательными и для читателей, и для кинематографистов. На сегодняшний день все произведения писателя, включая книгу документальной прозы «Футбольная лихорадка», были успешно экранизированы (за исключением «Слэма», который, без сомнения, также через некоторое время будет превращен в удачный фильм).

Творчество Ника Хорнби представляет собой яркий пример существования литературы в современном постиндустриальном информационном обществе. Все его романы, представляющие собой жанровую разновидность традиционного position‐of‐England novel, не только описывают и анализируют современность, но и прекрасно вписываются в жизнь социума. Уходя от этического постмодернистского плюрализма, Хорнби, не закрывая глаза на проблемы своих современников и сталкиваясь с этими проблемами в собственной жизни, стремится дать читателю надежду, что могло бы показаться наивным в устах писателя эпохи «конца истории», если бы не подтверждалось его успешной писательской судьбой. Судьбой автора популярных эпатажных, трогательных, смешных драматических современных романов, возвращающих читателя к вечным ценностям.

2012

Басинский П. Папочки и мамочки // Рос. газ. 2008. № 4642. 18 апр.

Bradbury M. From The Social Context of Modern British Literature / The Idea of Literature. M. : Прогресс, 1979. P. 323–338.

Hewitt K. Understanding Britain. 2nd ed. Oxford : Perspective Publ., 1996. 265 p.

Hornby N. About a Boy. L. : Penguin Books, 2000. 278 p.

Hornby N. How to be Good. L. : Penguin Books, 2001. 243 p.

Martin S. An Interview with Nick Hornby : How to be (a) Good (Novelist) // The Barselona Rev. Iss. 30. May‐June, 2002. URL: http://www.barselonareview. com/30/e_int.htm (mode of access: 04.11.2011).

Murphy J. The Younger Side of Nick Hornby / The Atlantic Online : [website]. Nov., 2007. URL: http://www.theatlantic.com/doc/print/200711/nick‐hornby‐interview (mode of access: 04.11.2011).

Tew P. The Contemporary British Novel. 2nd ed. L. : Continuum, 2007. 257 p.

Wagner E. The World Book Day // The New‐York Literary Supplement. 2007. Dec., 18.

§ 12. Образы России и русских в произведениях современных английских писателей (П. Лайвли, П. Фицджеральд, Х. Данмор)

Репрезентация образа России и русских в английской литературе изучалась и английскими, и отечественными литературоведами. Следует признать, что исследования такого характера, равно как и исследования образов других культур в литературе, выполненных в русле имагологического подхода, заметно активизировались в конце ХХ – начале ХХI в. Как отмечает Р. Марш, «реальный Запад, реальная Россия – э то еще и реальность образных представлений о них» [Марш, c. 12], созданных, укорененных и поддерживаемых в общественном сознании не в последнюю очередь средствами литературы.

В своих трудах Н. П. Михальская показала, что английская литература создала и на протяжении долгого времени эксплуатировала мифологизированный образ России и ее народа (см., например: [Михальская]). Этот образ оставался почти неизменным на протяжении веков, и лишь в ХХ в. он начинает несколько трансформироваться [Хабибуллина].

Опубликованная в 1985 г. работа Э. Кросса The Russian Theme in English Literature from the Sixteenth Century to 1980 включает в себя библиографический список английских литературных произведений по годам издания (с 1587 по 1980 включительно), всего 1072 произведения, с краткой (одна‐две строки) аннотацией. Анализ приводимых исследователем списков позволяет сделать ряд наблюдений. Исследователь отмечает: «Художественная связь Британии с Россией, построенная на сложных взаимоотношениях, явно уникальна, исполнена любви и ненависти, очарования и ужаса, понимания и неведения» [Cross, p. 83]. Очевидно, что образы русских людей и их страны не входят в число основных тем ведущих английских писателей, но они всегда были неплохо представлены в популярной и массовой литературе, в произведениях таких жанров, как приключенческий и авантюрный роман, мелодрама, детективный, а в период существования Советского Союза и шпионский роман.

Так, например, в 1980 г. в Великобритании было опубликовано 19 произведений о России и русских, в том числе следующие: “№ 1054 K. Amis. Russian hide and seek. Set in 2030, fifty years afet r Soviet takeover of Britain; … № 1056 B. Bainbridge. The winter garden. Black comedy of cultural trip to the Soviet Union… № 1059 G. Butler. The red staircase. Scottish heroine goes to Russia as companion to aristocratic family on eve of Revolution… 1061 J. Gardner. Golgotha. Soviet invasion of Britain; № 1062 J. Hunt. The green gallant. Romance between Russian major and French royalist in Paris in 1814… № 1066 J. Le Carre. Smiley’s people. Spy thriller; № 1067 C. MacArthur. The flight of the dove. Love affair of Englishman and leading Soviet gymnast, who dies while performing in Moscow Olympics… № 1069 J. Marton. The Janus pope. Soviet plot to replace pope by his communist brother; № 1070 W. H. Mefof rd. The games of 80. Olympic games thriller” [Cross, p. 207–208].

Простое перечисление произведений показывает, что Россия рассматривается в них как источник опасности, как политический и военный противник, в лучшем случае – как необъяснимый и принципиально непознаваемый мир, в котором англичанин теряется в буквальном, физическом смысле, как это происходит с героем романа Б. Бейнбридж «Зимний сад». Очевидно, что образ России в английской литературе продолжает оставаться стереотипным и мифологизированным, хотя, как показывают новейшие исследования [Бреева; Красавченко], уже в этот период он начинает усложняться – т ак, к традиционным цивилизаторскому и «политическому» дискурсам добавляется «дискурс культуры», «подразумевающий право отдельных русских на сочувствие через их принадлежность к миру европейской культуры» [Бреева, c. 440].

Дальнейшее, качественно иное развитие образа России в литературе Великобритании происходит в конце ХХ – начале ХХI в. Так, в удостоенном премии Букера в 1987 г. романе Пенелопы Лайвли «Лунный тигр» героиня – историк и писатель – неоднократно и неизменно сочувственно вспоминает трагическую судьбу России в ХХ веке: для нее русские люди являются

…the most tormented people in the world… Somewhere… are whispers of St Petersburg, of the Crimea, of Pushkin, of Turgenev, of million upon million enduring peasants, of relentless writers and parched summers, of the most glorious language ever spoken, of samovars and droshkys, and the sad sloe‐eyed faces of a thousand icons [Lively, p. 61–62].

Кроме традиционных составлящих стереотипа (крестьяне, самовары, иконы), героиня П. Лайвли неоднократно вспоминает миллионы русских людей, погибших на полях сражений Второй мировой, в оккупированных городах, в гитлеровских лагерях, в осажденном Ленинграде. Один из эпизодических персонажей романа, русский аристократ‐эмигрант, вызывает, вопреки сложившемуся в литературе стереотипу, отчетливую неприязнь героини:

Sasha… appears to have been an excellent reason for the Russians to have a revolution: a man of total moral fecklessness who never did a day’s work in his life and disposed all the family fortunes… before he was thirty [Lively, p. 62].

В последние десятилетия ХХ – н ачале ХХI в. Россия становится местом действия ряда романов известных английских писателей, таких как «Начало весны» Пенелопы Фицджеральд (P. Fitzgerald, The Beginning of Spring, 1988), «Эта русская» Кингсли Эмиса (K. Amis, The Russian Girl, 1992), «Дом свиданий» Мартина Эмиса (M. Amis, The Meeting House, 2002), «Блокада» и «Измена» Хелен Данмор (H. Dunmore, Teh Siege, 2001; The Betrayal, 2010), и ряда других. Нет сомнений, что каждое из этих произведений заслуживает отдельного внимательного прочтения и анализа. При явной разнице авторских подходов и жанровой организации произведений их объединяет сочувственный интерес авторов к истории России и ее людей, а также отделение «советского» от «русского». Очевидным образом происходит трансформация сложившейся в литературе Великобритании модели национального русского мифа, что связано не в последнюю очередь с изменениями исторической обстановки, политической ситуации, с большей открытостью, а также с поисками Британией собственной новой идентичности (см. об этом: [Бреева]).

П. Фицджеральд (Penelope Fitzgerald, 1916–2000), никогда в своей жизни не бывавшая в России, создает роман «Начало весны», действие которого происходит в Москве в 1913 г. Герои романа – р одившийся и живущий в Москве владелец типографии англичанин Фрэнк Рейд («Франк Альбертович», как называют его русские герои), его дети, родственники из Англии, русские и английские сотрудники и деловые партнеры, слуги, домочадцы, знакомые – живут жизнью, в которой сложности семейных отношений сопрягаются с проблемами в типографии, а русская няня для детей оказывается предпочтительнее, чем английская гувернантка. Критик отмечает: “A middle‐class British family is domiciled in a most un‐British country, in this case, Russia” [Plunket, p. 1]. Сравнивая роман П. Фицджеральд с романом «Поездка в Индию», Р. Планкет отмечает, что, в отличие от жестко разделенных по национальному и социальному признаку героев Э. М. Форстера, герои романа «Начало весны», даже принадлежащие к разным национальностям, социально и эмоционально равноправны [Ibid.]. В жанровом отношении роман представляет собой комедию нравов, в первой главе которой жена Фрэнка уходит из семьи, а на последней странице возвращается. Именно в рамках этой жанровой формы автор создает ряд персонажей, таких как Сельвин Крейн, английский служащий и приятель Фрэнка, толстовец, сторонник опрощения и поэт, автор сборника «Размышления березы» (Birch Tree Toh ughts); как партнер Фрэнка купец Курятин, деловой человек и кутила, имеющий непосредственное отношение к персонажам А. Н. Островского; как студент Володя, который забирается ночью в типографию, чтобы напечатать «манифест всеобщего сострадания» (universal pity); как шурин Фрэнка Чарли, который приезжает из Англии, чтобы помочь родственнику разрешить семейные проблемы, встречает здесь традиционный для русских радушный прием и отбывает домой, очарованный Москвой. В эпоху расцвета постмодернистской литературы роман мог бы показаться старомодным, но, кроме истории жизни одной семьи и ее окружения, он представляет собой описание Москвы и московской жизни, полное названий, имен, деталей быта и культуры, теплоты и ностальгии:

Frank’s afef ction for Moscow came over him at odd and inappropriate times and in undistinguished places. Dear, slovenly mother Moscow, bemused with the bells of its four times forty churches, indifef rently sheltering factories, whore‐houses and golden domes, impede by Greeks and Persians and bewildered villagers and seminarists staying on to the tramlines, centered on its holy citadel, but reaching outwards with a frowsty leap across the boulevards to the circles of workers’ dormitories and railheads, where the monasteries still prayed, and at last to a circle of pig‐sties, cabbage‐patches, earth roads, earth closets, where Moscow sank back, seemingly with relief, into a village [Fitzgerald, p. 41–42].

Автору, таким образом, удается создать романный мир с его особой атмосферой, узнаваемый и любимый внимательным читателем классической русской литературы.

Аналогичным образом автором «прочитывается» и русская история ХХ в.: в отличие от героев романа, читатели прекрасно осознают конечность описанного в нем мира и образа жизни. П. Фицджеральд активно пользуется комплексом качеств, получивших название «горизонта ожидания». Рассуждая о горизонтах читательских ожиданий, Г. Р. Яусс пишет: «Литературное произведение… задает читателю очень определенные линии своего восприятия, используя текстуальные стратегии, открытые и скрытые сигналы, привычные характеристики и подразумеваемые аллюзии. Оно пробуждает воспоминания об уже знакомом, возбуждает в читателе некие эмоции, самим своим “началом” пробуждает ожидания середины и конца… по законам, определяемым жанром произведения» [Яусс, c. 108]. Единственным, по нашему мнению, не вполне внятным образом романа «Начало весны» является русская гувернантка детей Фрэнка Лиза Ивановна, что находит отражение даже в непривычном для русского уха сочетании имени и отчества. Становясь в контексте произведения олицетворением самой России, в финале Лиза внезапно и почти необъяснимо исчезает из жизни семьи и со страниц романа.

Заметным дополнением русского дискурса в современной английской литературе становятся романы Хелен Данмор «Блокада» (2001) и «Измена» (2010).

Хелен Данмор (Helen Dunmore, 1952–2017), известная писательница, неоднократно удостоенная престижных литературных премий, автор стихотворных сборников, прозы для детей и взрослых, является также признанным специалистом по истории русской классической литературы. Российской истории посвящен ее роман «Детский приют» (House of Orphans, 2006), действие которого происходит в Финляндии в 1902 г. Кроме того, два ее романа посвящены советской истории.

События Второй мировой войны неоднократно становились предметом изображения художественных произведений западноевропейских авторов, но лишь в очень немногих из них описывается участие в войне Советской армии и советских людей. В интервью корреспондентам «Гардиан» Х. Данмор заявляет: «Меня поражает, что опыт войны, который существует у русских, до сих пор не описан на Западе» [Dunmore, 2001а].

Роман Х. Данмор «Блокада» стоит в ряду англоязычных произведений о войне особняком: как отмечает А. Аничкин, «это одно из тех редких на Западе в последнее время произведений, где Россия, русский характер и все случившееся с нашей страной в прошлом веке выписано в благожелательном тоне и с историческим оптимизмом» [Аничкин].

Х. Данмор описывает события кануна войны, ее начало и первый год блокады Ленинграда изнутри, то есть сквозь судьбы небольшой группы ленинградцев. Среди героев произведения нет ни одного иностранца, что также не характерно для произведений западных писателей о России – к ак иронически замечает критик, иностранец там только один В. Шекспир, произведения которого блокадники читают вслух [Аничкин]. Описание жизни осажденного города, постепенно погружающегося в холод и мрак, за исключением некоторых мелких деталей, воспринимается русским читателем как корректное и достоверное. Русские герои романа – ж ители Ленинграда разных поколений, жизнь которых еще до войны складывалась драматически в силу разных причин, среди которых не только личные трагедии, трудности убогого быта, но и давление сталинского тоталитарного режима. Несмотря на страшные сцены бомбежек, гибели, смертей и запустения, роман не гасит в читателях чувства надежды. Герои произведения способны любить, заботиться, поддерживать друг друга в самых, казалось бы, нечеловеческих условиях. Представители старшего поколения балерина Марина и писатель Михаил спасают прежде всего более молодых Андрея и Анну и пятилетнего брата Анны Колю. Финальная сцена романа – апофеоз жизни и надежды: пережившие первую, самую страшную блокадную зиму Анна, Андрей и Коля идут по набережной несломленного великого города:

They are… out for a walk on this beautiful May afet rnoon, as Leningrad settles like a swan on the calmest of waters [Dunmore, 2001b, p. 291].

Последняя страница произведения Х. Данмор, итог и своеобразное заключение романа, представляет собой цитату из пушкинского «Памятника», данную на русском и английском языках, которая максимально расширяет контекст произведения:

Нет, весь я не умру…

No, I shall not wholly die… (Alexander Pushkin) [Dunmore, 2001b, p. 291].

Отметим еще одну принципиальную особенность книги Х. Данмор: автор приводит солидный список произведений, на которые она опиралась при создании своего романа. Почетное место в этом списке принадлежит произведениям русской поэтической классики (О. Мандельштам, А. Блок, Н. Гумилев, А. Ахматова, М. Цветаева и др.), а также указано, что цитаты из произведений А. С. Пушкина даются в тексте романа в переводе самой Х. Данмор [Dunmore, 2001b, p. 194].

Роман «Измена» становится продолжением «Блокады» – в нем представлена послевоенная история семьи Анны, Андрея и Коли. Как заявляет автор, ее интересует прежде всего частная история отдельных людей, которые существуют в конкретный момент «большой» истории страны, погружены в нее (people who immerse in history) [Hay Festival yesterday]. По ее мнению, художественное произведение, в отличие от строго исторического повествования, способно возвратить читателя в конкретный исторический момент, и это именно то, чего ожидает читатель. В романе жизнь героев описана в период 1952–1953 гг.: Ленинград, жители которого еще помнят все ужасы войны и блокады, тяжелый быт, атмосфера страха и подозрительности, «дело врачей», репрессии, аресты и пытки. Андрей, врач по профессии и призванию, попадает под арест, поскольку маленький сын влиятельного НКВДэшника Волкова Горя (читателю так и не сообщается его полное имя) неизлечимо болен. Русскому читателю, узнающему многие детали сюжета, знакомого по мемуарам и произведениям современников событий, очевидно, сложно представить, как роман воспринимается английскими читателями. Х. Данмор, однако, вновь не оставляет своих читателей в экзистенциальном тупике: в мире романа, где царят страх, ужас и предательство, находится место человечности, состраданию, любви и надежде. После ареста Андрея у Анны рождается дочь, которую она символически называет Надеждой. Память также становится связующей героев и время субстанцией. Слушая по радио сообщение о смерти Сталина, Анна понимает, что ее живые воспоминания и ощущения уходящей эпохи не должны раствориться. Храня память о репрессированном отце, храня его память, Анна закапывает его дневники в саду, свою же память она решает запечатлеть в рисунках:

You need only draw the smallest things. Not the whole world, don’t try for that. <…> She will draw every day. There will be a record [Dunmore, 2011, p. 325].

Еще одним источником, дающим героям романа силу и надежду, становится, по мысли автора, сама Россия, ее просторы и люди, что отчетливо осознает осужденный на десять лет лагерей Андрей, которого везут в Сибирь:

At that moment Andrei remembers the smell that filled his nostrils before, when he pressed them to the gap where icy air poured in. It seemed the entire sharper in contrast to the fetid air of the cattle car. His brain comes alive, remembering, recognizing. It was the smell of the taiga. It was the cold, wild air of home [Dunmore, 2011, p. 313].

Было бы преувеличением считать, что романы Х. Данмор интересны англоязычному читателю только потому, что знакомят его с неизвестными фактами российской истории, тем более что в последние десятилетия появилось достаточное количество англоязычных публикаций о блокаде Ленинграда (в том числе перевод блокадных мемуаров Л. Гинзбург) и об эпохе сталинизма (упомянем лишь книгу очерков М. Эмиса «Коба и мертвые», 2002). Представляется, однако, что созданные писательницей характеры, далекие от привычных мифологизированных и однолинейных схем, способны изменить отношение английского читателя к русским героям произведений. Даже образ страшного Волкова, развращенного властью, который, однако, вынужден пить и плясать «красный яр» (так назван народный танец в романе) на официальном приеме в тот момент, когда умирает его сын, становится менее однозначным.

Произведения Х. Данмор о России уникальны – в ыраженная в них авторская точка зрения на страну, ее историю и людей явно противостоит позиции многих других современных британских авторов. Если сравнить ее с мнением, выраженным в другом недавно появившемся и громко прозвучавшем романе о России – «Подснежники» А. Д. Миллера (финалист Букеровской премии 2011 г.), то разница авторских подходов окажется налицо. А. Д. Миллер, проживший несколько лет в Москве в качестве корреспондента журнала The Economist, сочувственно относится ко многим аспектам и людям современной российской жизни, но основным модусом его произведения все же становится криминальный: «В России нет бизнес‐историй. Нет и любовных историй. Есть только истории криминальные» [Miller]. Не согласен с трактовкой образа России, выраженного в романах Х. Данмор, и известный британский историк и писатель Э. Бивер [Hay Festival yesterday]. Тем не менее, мы можем констатировать, что в британской литературе появился и продолжает развиваться новый дискурс, дискурс сочувствия к драматической судьбе страны и понимания сложности и неоднозначности ее национального характера. Любопытно, что произведения, созданные в рамках подобного подхода и проанализированные здесь, были написаны писательницами, которые никогда не бывали в России, но профессионально занимались историей и литературой страны.

2012

Аничкин А. Ленинград: «Нет, весь я не умру…» // Тетрадки : Что о нас думают в Европе : [сайт]. 2006. Nov. URL: http://european‐book‐review.blogspot.com/2006_11_01_archive.html (дата обращения: 10.12.2016).

Бреева Т. Н., Хабибуллина Л. Ф. Национальный миф в русской и английской литературе. Казань : РИЦ «Школа», 2009. 610 с.

Красавченко Т. Н. Восприятие России и русских в английской литературе на рубеже ХХ–ХХ веков // Новые российские гуманитарные исследования : [сайт]. 2008. № 3. URL: http//www.rngumis.ru (дата обращения: 10.12.2011).

Марш Р. Россия и Запад в исторической перспективе // Россия и Запад в начале нового тысячелетия / отв. ред. А. Ю. Большакова. М. : Наука, 2007. С. 11–39.

Михальская Н. П. Образ России в английской художественной литературе IХ–ХIХ веков. М. : Изд‐во Лит. ин‐та им. А. М. Горького, 2003. 132 с.

Хабибуллина Л. Ф. Миф о России в современной английской литературе. Казань : Казан. ун‐т, 2010. 206 с.

Яусс Г. Р. История литературы как вызов теории литературы // Современная литературная теория : сб. материалов / пер. с англ., предисл., коммент. И. Кабановой. Саратов : Стилло, 2000. С. 107–113.

Cross A. The Russian Theme in English Literature from the Sixteenth Century to 1980 : An Introductory Survey and a Bibliography. Oxford : Oxford Univ. Press, 1985. 278 p.

Dunmore H. The Betrayal. L. : Penguin Books, 2011. 328 p.

Dunmore H. The Siege is a novel for now // Guardian : [website]. 2001а. June, 10. URL: http://www.guardian.co.uk/books/2001/jun/10/fiction.features3 (mode of access: 10.12.2011).

Dunmore H. The Siege. L. : Penguin Books, 2001b. 310 p.

Fitzgerald P. The Beginning of spring. L. : Flamingo, 2003. 246 p.

Hay Festival yesterday : Helen Dunmore and Antony Beevor speak history // Guardian : [website]. 2010. June, 01. URL: http://www.guardian.co.uk/books/ booksblog/2010/jun/01/hay‐festival‐yesterday (mode of access: 10.12.2011).

Lively P. Moon Tiger. L. : Penguin Books, 2006. 208 p.

Miller A. D. Snowdrops. URL: http://snowdropsthenovel.com/ (mode of access: 10.12.2011).

Plunket R. Dear, slovenly Mother Moscow // The New‐York Times : [website]. 1989. May, 7. URL: http://www.nytimes.com/1989/05/07/books/dear‐slovenly‐mother‐moscow.html?ref (mode of access: 15.12.2011).

§ 13. Языковая маргинальность в литературном произведении: изменение парадигмы (Б. Шоу, У. Рассел, З. Смит)

В последнее время термин «маргинальность», появившийся в социологии, прочно вошел в широкий научный и политический обиход, хотя разные авторы вкладывают в него разное содержание. Оговоримся, что в данном параграфе понятие «языковая маргинальность» используется в качестве синонима понятия языковой ненормативности. Будут рассмотрены случаи использования языковой маргинальности в текстах произведений современной английской литературы и авторская трактовка их функционирования. В качестве материала для анализа были выбраны тексты пьес «Пигмалион» Б. Шоу (Pygmalion, 1913) и «Воспитание Риты» У. Рассела (Educating Rita, 1980), а также очерк «Говорить на разных языках» З. Смит (Speaking in Tongues, 2008).

В литературе Нового времени, когда языковая «норма является специфическим признаком литературного языка» [Семенюк, с. 338], языковая маргинальность неизменно использовалась авторами литературных произведений для создания местного, национального, исторического колорита, а также в качестве речевой характеристики героев (так, например, герои романа Ч. Диккенса «Записки Пиквикского клуба» Сэм Уэллер и его отец мистер Уэллер говорят на диалекте лондонских низов кокни, и их речь представлена в произведении как неизменный источник комизма). По нашим наблюдениям, современная британская литература демонстрирует заметное изменение статуса языковых явлений традиционно маргинального типа, что будет продемонстрировано ниже.

Языковая маргинальность, ее присутствие и преодоление становятся главными элементами сюжета пьесы Б. Шоу «Пигмалион». Отметим, что образ героя пьесы профессора Г. Хиггинса, по признаниям самого автора, был навеян двумя реально существовавшими знаменитыми английскими фонетистами Дж. Джоунзом и Т. Смитом, их профессиональной деятельностью и некоторыми особенностями личности. Критика традиционно рассматривала превращение героини произведения Элизы Дулиттл из уличной цветочницы‐замарашки, говорящей на кокни, в «леди», говорящую на образцовом английском, как процесс несомненно положительный, как прибавление смыслов и навыков, которые позволят героине за пределами пьесы реализовать массу возможностей, недоступных в ее прежней жизни. Подчеркнем, что, по нашему убеждению, Элиза, говорящая на кокни, и Элиза, овладевшая RP (received pronunciation – нормативный вариант английского языка), представляют собой одну и ту же неизменно сохраняющую свою цельность личность, и в этом смысле пьеса действительно является «выражением демократических взглядов Шоу, одной из его наиболее блестящих и широко известных комедий» [Михальская, с. 369]. Моральные установки героини, сила ее характера и убеждений остаются неизменными на протяжении всей пьесы, что дает ей несомненное право в финале заявлять в споре с Хиггинсом: «Раздавить себя я не позволю. <…> Я хочу быть такой, как я есть» [Шоу, с. 402].

Популярная в Британии пьеса У. Рассела (William Russel, 1947 г. рожд.) «Воспитание Риты» (1980), по которой был снят успешный одноименный фильм, воспроизводит сюжет «Пигмалиона» на разных уровнях. Во‐первых, судьба Элизы Дулиттл отчетливо просматривается в судьбе самого драматурга, выросшего в рабочей семье в Ливерпуле, говорящего на местном диалекте, едва закончившего среднюю школу, проработавшего несколько лет дамским парикмахером, затем получившего образование в вечерней школе и Открытом университете и ставшего известным британским драматургом. Кроме того, У. Расселл скрупулезно и нарочито моделирует свою пьесу по произведению Б. Шоу: два ее героя – э то учитель, преподаватель литературы Открытого университета Френк, и ученица, говорящая на местном диалекте, парикмахер Сьюзан, поменявшая свое имя на более элегантное, как ей кажется, Рита. Сюжет – и х регулярные встречи в аудитории и академический успех Риты (успешная сдача экзамена) в финале, скрытое развитие взаимной симпатии между героями (unspoken romance, как обозначает жанр пьесы сам автор [Russel, 2001]) и открытый финал пьесы. Нас, однако, интересует статус языковой маргинальности, представленной в тексте диалектом, на котором говорит героиня. Следует однозначно признать, что по данной проблеме позиции Б. Шоу и У. Рассела диаметрально противоположны. Язык Риты на протяжении пьесы не меняется, по мере расширения ее кругозора он наполняется новыми смыслами и понятиями, но до конца продолжает оставаться диалектом, ценным своей особостью. В какой‐то момент Рита начинает использовать нормативную речь, но Френк резко ее одергивает:

Frank. Talk properly!

Rita. I am talking properly. I have to practice constantly, in everyday situations…

Frank. Rita! Just be yourself [Russel, 1996, p. 59].

Гораздо больше Френка раздражает не язык Риты, но ее претензии иного свойства: в какой‐то момент ей кажется, что она готова остановиться в своем развитии:

Rita. I’ve got a room fool of books. I know what clothes to wear, what wine to buy, what play to see, what papers and books to read. I can do without you.

Frank. Is that all you want? Have you come all this way for so very, very little? [Ibid., p. 68].

В отличие от Элизы, Рита вырастает как новая личность, порывает со старой жизнью, меняет профессию, уходит из семьи, обретает новые ценностные установки, новые вкусы и новую жизнь, которая ставит ее перед возможностью выбора, но одновременно она сохраняет свой язык как признак своей уникальности. В финале пьесы Рита провозглашает:

Rita. I dunno. He’s a bit of a wanker really. But I’ve never been abroad. An’ me mother invited me to her’s for Christmas.

Frank. What are you going to do?

Rita. I dunno. I might go to France. I might go to me mother. I might even have a baby. I dunno. I’ll make a decision. I’ll chose. I dunno [Ibid., p. 72].

Знаменательно, что автор пьесы очевидным образом разводит языковую нормативность и образованность (социальную мобильность), таким образом вкладывая новый смысл в сюжетную схему, предложенную Б. Шоу.

Еще более выразительный пример трактовки языковой маргинальности в литературном тексте предлагает Зэди Смит [Smith]. Следует признать, что, как и другие британские писатели неевропейского происхождения, З. Смит активно использует маргинальные языковые ресурсы в своих произведениях, но наиболее полное осмысление этого феномена было предпринято писательницей в речи, произнесенной по поводу избрания Барака Обамы президентом США, на основе которой позднее было написано эссе «Говорить на разных языках» (2008). Уроженка Британии, З. Смит провозглашает, что утрата ею родного южнолондонского диалекта, которая произошла в процессе получения образования, является негативным фактором, и что требования истеблишмента по языковой нормализации и унификации ограничивают и сковывают развитие потенциала каждой отдельной личности:

The voice I speak with these days, this English voice with its rounded vowels and consonants in more or less the right place – this I not the voice of my childhood. I picked it up in college… May be this fact is what it seems to be – a case of bald social climbing – but at the time I genuinely thought this was the voice of lettered people, and if I didn’t have the voice of lettered people I would never truly be lettered. A braver person, perhaps, would have stood firm, teaching her peers a useful lesson by example: not all lettered people need be of the same class, nor speak identically [Smith].

По мнению З. Смит, гораздо более предпочтительной языковой политикой было бы не замещение одного языкового варианта другим, но прибавление одного к другому. Подтверждая свое мнение примерами из классической литературы, писательница, в частности, рассматривает пьесу «Пигмалион» и приходит к выводу о том, что, хотя сам Б. Шоу прекрасно владел разными языковыми вариантами, на примере своей героини Элизы Дулиттл он показал, к каким пагубным последствиям приводит человека утрата родной языковой стихии:

A girl changes her voice and loses her self… By the end of the experiment Professor Higgins has made his Eliza an awkward, in‐between thing, neither flower‐girl nor lady, with one voice lost and another gained, at the steep price of everything she was, and everything she knows [Ibid.].

Представляется, что рассуждения З. Смит дают, в свою очередь, хороший повод для ряда наблюдений. Трактовка З. Смит демонстрирует выразительный пример того, как хрестоматийно знакомые всем литературные произведения могут рассматриваться исходя прежде всего из идеологии конкретного критика, которая, даже несмотря на общую демократическую направленность позиции, становится ограничительным фактором.

Следует признать, что З. Смит, рассматривающая языковую маргинальность не только как эстетическую категорию, но и как мощный инструмент языковой политики, не представляет уникального явления в современной литературе Великобритании. Такая позиция связана прежде всего с возникновением, оформлением и продвижением в мейнстрим целого направления постколониальной литературы в рамках литературы Великобритании, куда не без оснований можно добавить и современную литературу Шотландии. В произведениях британских писателей‐мультикультуралистов изменяется не только общая идеологическая точка зрения – изменяются художественные средства создания литературного произведения. Языковая вариативность, противопоставление нормативного английского и маргинальных языковых явлений максимально широко используется и в произведениях авторов – выходцев из неевропейских стран (кроме З. Смит, можно упомянуть британских писателей В. Найпола, С. Рушди, Х. Курейши и многих других), и в произведениях современных шотландских писателей (самый яркий пример – творчество Джеймса Келмана). Очевидно, что внедрение языковой маргинальности в художественные произведения, стремление сгладить оппозицию нормативных и ненормативных языковых практик имеет прямое отношение к осознанию национальной идентичности британцев. Именно поэтому в сугубо современный процесс вовлекается классика национальной литературы. Полагаем, что даже проведенный краткий анализ показывает механизмы и существенные особенности данного процесса, процесса переосмысления ряда традиционных культурных ценностей, характерного для современной культурной парадигмы.

2011

Михальская Н. П. История английской литературы. М. : Academia, 2006. 480 с.

Семенюк Н. Н. Норма языковая // Языкознание : большой энцикл. словарь / под ред. В. Н. Ярцевой. М. : Большая Рос. энцикл., 1998. С. 337–339.

Шоу Б. Пигмалион / пер. с англ. Е. Калашниковой // Шоу Б. Пьесы. М. : Худ. лит., 1969. С. 328–405.

Russell W. Educating Rita. L. : Longman, 1996. 97 p.

Russell W. Interview by J. Rees. 24.03.2001 // The Telegrapg : [website]. URL: http://www.telegraph.co.uk/culture/theatre/theatre‐features/7511231/ Willy‐Russell‐interview.html (mode of access: 10.08.2010).

Smith Z. Speaking in Tongues // The New‐York Rev. of Books : [website]. Vol. 56, no 3. Febr., 26, 2009. URL: http://www.nybooks.com/articles/ archives/2009/feb/26/speaking‐in‐tongues‐2/ (mode of access: 04.08.2010).

§ 14. Образ индийского восстания 1857–1859 гг. в английской литературе (Ф. Э. Стил, А. Теннисон, Дж. Г. Фаррелл)

В фундаментальном труде Rule of Darkness. British Literature and Imperialism, 1830–1914 П. Брантлинджер отмечал: «Ни один эпизод британской имперской истории не возбудил до такой степени общественное мнение, как индийское восстание 1857 года» [Brantlinger, p. 199]. Речь идет о восстании платных индийских военнослужащих английской армии, которое охватило значительную часть страны и на подавление которого англичанам потребовалось почти два года. В отечественной литературе это событие известно под названием «восстание сипаев» (от искаженного sepoy – «всадник» на языке урду), в английской традиции оно называется Mutiny – « Восстание», в индийской литературе трактуется как «война за независимость». В целом можно констатировать, что художественная репрезентация колониальных практик Британской империи и отдельных эпизодов имперской истории напрямую связана с самооценкой нации, с национальными представлениями и национальным менталитетом британцев.

С самого начала английское общество заняло однозначную позицию осуждения восставших. Не было сделано ни малейшей попытки объективно разобраться в причинах восстания или осудить неслыханную жестокость его подавления. Даже выдающиеся гуманисты викторианской эпохи поддерживали официальную позицию. Так, в 1857 г. Ч. Диккенс писал: «Жаль, что я не могу стать главнокомандующим в Индии. Я начал бы с того, что вверг бы эту восточную расу в удивление… объяснив им на их собственном языке, что считаю себя назначенным на эту должность по Божьему соизволению и, следовательно, приложу все усилия, чтобы уничтожить народ, запятнанный недавними жестокостями» [Диккенс, т. 30, с. 93].

Репрезентация восстания 1857–1858 гг. в английской литературе и изобразительном искусстве включает в себя огромное количество произведений, которые начали создаваться, когда восстание еще не было завершено. По данным, приведенным в статье литературного критика Х. Грепп, к концу ХIХ в. в английской литературе было создано около 50 романов о восстании (novels on Mutiny) (op. cit.: [Brantlinger]). Еще около 30 романов подобной разновидности появилось до 1914 г. Кроме того, было опубликовано значительное количество мемуаров, статей, исторических исследований, стихотворений и пьес, а также создано огромное число произведений изобразительного искусства на эту тему. Но, по мнению современного исследователя, «само количество викторианских художественных произведений о восстании кажется обратно пропорциональным их качеству» [Ibid., p. 214].

Викторианские произведения о восстании в концентрированной форме используют расистские стереотипы. Не вдаваясь в подробности реальной истории, зачастую не задумываясь о возможных причинах событий, писатели описывают индийцев исключительно порочной нацией. Мелодраматические сюжеты низводят сложные социальные и моральные проблемы до уровня упрощенных оппозиций «добро – зло», «жертва – злодей» и т. д., не останавливаясь перед грубым искажением фактов. Так, в популярной пьесе «Джесси Браун» американского автора Д. Бусико, поставленной в Нью‐Йорке 22 февраля 1858 г., а позже с успехом шедшей в театрах Англии, действие происходит в г. Лакхнау, а главным злодеем выступает Нана‐Сахиб, один из реальных руководителей восстания, который, однако, никогда в Лакхнау не был. В пьесе он кровожадный мусульманин, постоянно клянущийся именем Аллаха уничтожить англичан (реальный Нана‐Сахиб исповедовал индуизм), и главной целью осады Лакхнау для него является некая миссис Кэмпбелл, которую он хочет похитить для своего гарема.

Первым романом о восстании Х. Грепп называет произведение «Морис Деринг» (1864) Джорджа Лоуренса, которое она характеризует как сенсационный роман со всеми характерными для него перипетиями: почти свершившийся адюльтер, нападение разбойников, шантаж, дуэль, гибель героини от рук мятежников. Герой романа Морис Деринг совершает акт справедливого мщения, поскольку, как он объясняет, «“моя невинная пташка попала в лапы к этим дьяволам, спущенным с цепи”. Говоря это, он заскрежетал зубами, а его усы побелели и стали влажными от пены» [Ibid., p. 209]. Другие романы о восстании следуют в русле подобного подхода; многие авторы включают в свои произведения ужасные сцены насилия и издевательств восставших над европейцами.

Следует отметить, что несколько большей объективностью, чем другие произведения, характеризуются два романа указанного периода: «Сета» М. Тейлора (1872) и «Водная гладь» Флоры Энни Стил (1896). Ф. Э. Стил, известнейшая англо‐индийская писательница второй половины ХIХ в., пользовалась в этот период репутацией «второй после Киплинга». Ее роман имеет четкую документальную основу, а авторская позиция отличается сдержанностью и взвешенностью. М. Тейлор пытается разобраться в причинах, приведших к страшному кровопролитию, и выделяет среди них религиозное непонимание с обеих сторон. В его изображении восставшие – обычные люди, попавшие в трагическую ситуацию:

За сто лет верной службы сипаи выполнили все свои обязательства, а сейчас их господа собирались… осквернить их и замарать их касту, которая была для них дороже жизни, так как без нее жизнь и честь ничего не стоили. Какой повод дали они для поругания своей веры? <…> Разве они не преодолевали честно снега и морозы Афганистана и выжженные равнины Индии, проливая кровь своих лучших сынов, разве не добились они замечательных побед? А сейчас кажется, что все забыто и отброшено (op. cit.: [Brantlinger, p. 218]).

В романе М. Тейлора на фоне восстания развиваются романтические отношения между индийской девушкой Сетой и англичанином Сирилом Рэнтоном. «“Сета” – единственный викторианский роман об Индии, известный мне, который описывает любовные отношения между представителями разных рас с симпатией и сочувствием. Даже Р. Киплингу это удавалось в гораздо меньшей степени», – отмечает П. Брантлинджер [Ibid., p. 213]. Кроме того, «Сета» – е динственный роман о восстании второй половины XIX в., в котором не фигурирует злодей Нана‐Сахиб и нет описаний событий в Канпуре, где восставшие учинили массовую резню попавших в плен англичан.

Образ восстания 1857 г. был создан в ХIХ в. не только на страницах романов, но и в других литературных жанрах. Огромной популярностью пользовалось стихотворение поэта‐лауреата А. Теннисона «Оборона Лакхнау» 1880 г. Данный эпизод восстания, когда английский гарнизон столицы княжества Ауд г. Лакхнау в течение нескольких месяцев противостоял мятежникам, стал одним из излюбленных среди мифотворцев восстания. Главным образом стихотворения Теннисона становится английское знамя, гордо реющее над непобежденным городом:

Banner of England, not for a season, O banner of Britain, hast thou

Floated in conquering battle or flapped to the battle cry!

Never with mightier glory than when we had reached thee on high

Flying at top of the roofs in the ghastly siege of Lucknow [Tennison, p. 59–63].

(Знамя Англии, не один год, о британское знамя,

Реяло ты в победных сраженьях и трепетало от боевого клича!

Но никогда с большей славой, чем когда мы подняли тебя

Над крышами во время ужасной осады Лакхнау.)

Каждая строфа завершается рефреном, который немного изменяется от одной строфы к другой, но во всех из них присутствует английское победное знамя.

Герои произведения А. Теннисона – к оллективный образ англичан: «мы, наши жены и дети». Все англичане наделяются автором героическими чертами:

Handful of men as we were, we were English in heart and in limb,

Strong with the strength of the race to command, to obey, to endure,

Each of us fought as if hope of for the garrison hung but on him…

[Ibid.].

(Хотя нас было мало, мы были англичане душой и телом.

Сильные силой расы, которая повелевает, подчиняется приказам, умеет терпеть.

Каждый сражался так, как будто бы надежды гарнизона зависели только от него.)

Финал стихотворения – трогательная встреча измученного, но не побежденного гарнизона с освободителями: все приветствуют друг друга, женщины и дети, плача, целуют загрубевшие в боях руки гвардейцев, потом все танцуют под звуки волынки.

В той же тональности и с использованием тех же образов выполнено живописное полотно «Освобождение Лакхнау» (1859) известного викторианского художника Т. Дж. Баркера, которое хранится в Национальной портретной галерее Лондона. На картине представлен момент встречи освобожденного гарнизона с войсками генерала Кэмбелла. Сам Кэмбелл, сидящий на белом коне, помещен в центр полотна, его окружают офицеры британских частей (29 портретов реальных лиц – г ероев индийской компании), освобожденные англичане и индийцы в живописных чалмах, реющие знамена и другая необходимая атрибутика на фоне яркого неба, склоненных пальм и живописных минаретов.

Несмотря на то, что тема восстания была чрезвычайно популярна в британской культуре конца XIX – начала XX в., самый известный из англо‐индийских писателей эпохи Р. Киплинг в своем творчестве почти не касался ее. Единственный раз он дает прямые оценки этому историческому событию в романе «Ким» устами старого индийского воина (см. § 4). Автор однозначно поддерживает официальную позицию Британии, обвиняя восставших в нарушении присяги, кровожадности и жестокости.

Колониальная тематика исчезла из литературы Великобритании после 1947 г., когда Британская Индия получила независимость. В течение нескольких десятилетий по ряду причин эта тема была непопулярной и у издателей, и у читающей публики. Периодом возвращения индийской тематики в литературу Великобритании становятся 70‐е гг. ХХ в. Можно предположить, что этот период был по‐своему уникален для создания произведений такого рода: с одной стороны, по прошествии трех десятилетий после получения Индией независимости острота эмоционального восприятия несколько притупилась, и на смену эмоциям в ряде случаев пришли трезвые оценки и расчет. Кроме того, за это время были решены некоторые проблемы, неизменно связанные с отделением колоний от метрополии, прежде всего с обустройством жизни людей, вовлеченных в этот болезненный процесс. С другой стороны, в 1970‐е гг. еще были живы многие реальные участники и свидетели индийских событий первой половины XX в. Происходит, таким образом, пересечение истории как объективизированного знания и памяти, которая является продуктом субъективного восприятия и отличается селективностью. Простое перечисление произведений на тему британского колониального владычества в Индии, вышедших в эти годы, свидетельствует о популярности данной тематики в обществе, о ее востребованности: 1973 г. – р оман Дж. Г. Фаррелла «Осада Кришнапура» (премия Букера), 1975 г. – Р . П. Джабвала, роман «Жара и пыль» (премия Букера), 1968–1975 гг. – «Раджийский квартет» П. Скотта (четыре романа), 1977 г. – е го же роман «Остаться до конца», который часто называют «кодой» «Раджийского квартета» (премия Букера), а также многие другие литературные произведения, кино‐ и телефильмы.

В романе Дж. Г. Фаррелла «Осада Кришнапура» в несколько беллетризированной форме описывается осада Лакхнау. Опираясь на классическую литературную традицию, используя многочисленные ходы и модели романов о восстании ХIХ в., автор, тем не менее, демонстрирует другой взгляд на события 1857 г. «Осада Кришнапура» Дж. Г. Фаррелла – р оман об англичанах в колониальной ситуации, которые, исходя из понятных для них побуждений, пытаются принести свою материальную, условную, а, следовательно, во многом искусственную цивилизацию в огромные пространства не знакомого им континуума. Как указывает известный литературовед Р. Стивенсон, «Фаррелл показывает, что потеря империи, предопределенная восстанием, частично была последствием ее этики, порочной доже в момент наивысшего расцвета» [Stevenson, p. 146].

Дж. Г. Фаррелл, обладавший солидной исторической подготовкой и осуществивший путешествие в Индию перед тем, как приступить к работе над романом, в послесловии к произведению указывает на документальные источники, которыми он пользовался. Историки и внимательные читатели, знакомые с литературой по восстанию сипаев, легко обнаружат, что во многом текст «Осады Кришнапура» является описанием реальных событий, происходивших в период осады Лакхнау в мае‐ноябре 1857 г. Дж. Г. Фаррелл, однако, делает местом действия произведения вымышленный Кришнапур (город Кришны). Таким образом, с одной стороны, события сразу же переносятся в плоскость художественного повествования, с другой – заявляется их универсальная значимость.

Несмотря на солидную историческую подготовку автора, в тексте романа нет анализа причин восстания, его механизмов и последствий. Образ восставших – это коллективный образ врага с неразличимыми отдельными лицами, это образ страшной, несущей смерть и разрушение стихии, которой нужно противостоять всеми доступными средствами, но которую трудно ненавидеть. Отметим попутно, что для А. Теннисона восставшие однозначно представляются злодеями (он сравнивает их с кровожадными тиграми).

Отдельные восставшие появляются лишь в сценах сражений, но каждый раз они различимы лишь как противники героев:

Взглянув вверх, он [Флери] увидел примерно в ярде от себя огромного бородатого сипая, который уже занес саблю, чтобы расправиться с ним… Как‐то ему удалость уклониться от удара и кинуться на сипая, но сипай легко выдернул саблю из его руки и, ухмыляясь, отбросил ее. Лишенный всякой надежды, Флери попытался голыми руками вцепиться в его бородатое лицо, атака, на которую сипай, казалось, даже не обратил внимания, готовясь нанести смертельный удар своим клинком… Но удар так и не был нанесен… [Farrell, p. 150] (перевод наш. – О. С.).

В сцене штурма крепости восставшими Коллектору, который обороняет здание клуба и отходит с боями из одного зала в другой, кажется, что в каждом зале он сражается и убивает одного и того же врага, усы которого надушены и благоухают запахом пачулей. Весь роман написан, таким образом, как версия события, данного лишь с одной точки зрения – с о стороны англичан, которые, попав в трагическую ситуацию, отстаивают свою жизнь. В отличие от образов восставших, образы англичан в романе Дж. Г. Фаррелла предельно индивидуализированы.

Любопытно, что при явном совпадении сюжетной канвы романа и стихотворений А. Теннисона (ряд эпизодов совпадает событийно, что объясняется несомненным желанием обоих авторов следовать исторической правде) изменяются, иногда на прямо противоположные, авторский взгляд на события, авторская оценка и пафос повествования. Очевидно, что каждый из писателей выражает собственную точку зрения, но одновременно транслирует и сложившийся в обществе взгляд на события имперской истории, поскольку художественная литература представляет собой одну из важнейших и специфических сфер формирования национальных представлений. Конструирование национального мифа, самосознания нации невозможно без мифа национальной истории, не последняя роль в создании которого принадлежит художественной литературе. Являясь хронологически более поздним произведением, роман Дж. Г. Фаррелла не только представляет новую точку зрения на исторические события и их оценку, но и дает комментарий по поводу художественных практик прошлого. Так, финал произведения – снятие блокады Лакхнау войсками генерала Синклера – о писывается автором следующим образом:

Постепенно, по мере того, как отряд под предводительством генерала Синклера, который ехал на прекрасной белой лошади, подошел ближе, те из защитников, кто еще мог передвигаться, выходили из здания клуба и позволяли освободителям приветствовать себя. Генерал видел, что гарнизон с трудом осознает новые для себя условия, и… приказал дать им шерри с содовой. Беднягам явно нужно было подкрепиться… Он никогда не видел, чтобы англичане довели себя до подобного состояния. Больше всего они походили на неприкасаемых. Внезапно, выпив немного шерри, члены гарнизона заговорили и скоро уже болтали со своими освободителями, радовались, смеялись и даже пели. Генерал приободрился: дела пошли на лад. Но потом один за другим они начали валиться с ног, как кегли, и скоро зеленый, изрытый выстрелами луг был усеян фигурами людей, потерявших сознание. Генерал вызвал уборщиков мусора, а сам с испорченным настроением удалился в палатку, чтобы принять ванну и переодеться. Даже учитывая все обстоятельства, «герои Кришнапура» (у него не было сомнений, что так их и назовут) представляли собой жалкое зрелище [Ibid., p. 310].

Дж. Г. Фаррелл комментирует и высмеивает не только викторианские литературные стереотипы, сложившиеся в романах о восстании, но и модели, использованные авторами произведений изобразительного искусства того же периода. Так, размышляя о создании героического живописного полотна на тему освобождения Кришнапура, герой романа генерал Синклер думает:

А ему придется часами позировать с саблей в руке, взгромоздившись на козлы или на деревянную лошадь, пока художник из местных будет создавать полотно «Освобождение Кришнапура». Надо обязательно настоять, чтобы его фигура была на переднем плане, тогда, возможно, выйдет не так уж плохо. Если поступить разумно, эту жуткую толпу «героев» удастся скрыть… неявная гора трупов, несколько благодарных лиц, пушки и гарцующие лошади – т ак будет гораздо лучше! [Farrell, p. 311]

Сложно избавиться от мысли, что данный эпизод представляет собой эвфраксис, то есть словесное описание реального полотна Баркера или других художников – его современников.

Образ восстания был сформирован в английском самосознании на основе ряда факторов, и литература начала его воспроизводить и разрабатывать, когда само восстание еще не было подавлено. В течение долгого времени этот образ был крайне идеологизирован и однозначен, и лишь во второй половине ХХ в., прежде всего в прозе Дж. Г. Фаррелла, он приобретает новые черты. Только в конце XX в. британские авторы начинают по‐новому писать об индийском восстании, отказываясь в своих произведениях от жесткой однозначности оценок и высказывая более объективную точку зрения.

Таким образом, образ индийского восстания 1857–1859 гг., воплощенный в английской литературе и изобразительном искусстве, отражает не только исторические события середины ХIХ в., но и в не меньшей степени изменение оценки этих событий, складывающееся в британском общественном сознании.

2006

Диккенс Ч. Письмо Мисс Кутс от 04.10.1857 // Диккенс Ч. Собр. соч. : в 30 т. М. : Худ. лит., 1963. С. 93.

Киплинг Р. Ким. М. : Совет. композитор, 1988. 255 с.

Brantlinger P. Rule of Darkness: British Literature and Imperialism, 1830– 1914. Ithaka ; L. Cornell Univ. Press, 1988. 309 p.

Farrell J. G. The Siege of Krishnapur. L. : Phoenix, 1993. 314 p.

Stevenson R. The British Novel since the Thirties. L. : Batsford, 1986. 257 p.

Tennison A. The Defense of Lucknow // Empire Writing : An Anthology of Colonial Literature, 1870–1918 / ed. by E. Boehmer. Oxford ; NY : Oxford Univ. Press, 1998. P. 59–63.

§ 15. Британская колониальная проза в постколониальную эпоху: литература ностальгии(П. Скотт, Дж. Г. Фаррелл)

Наряду с участием в двух мировых войнах, главным событием в истории Британии ХХ в. стала судьба империи – ее расцвет, постепенный упадок и окончательный распад. «Великобритания перестала быть “империей”, она стала “страной”, утратив свою “исключительность”, лелеемую англичанами на протяжении веков, утрата “жемчужин короны” – к олоний повлекла за собою не только социально‐экономическую перестройку, но и изменения в национальной психологии, ломку национального стереотипа. Англичане старшего… и даже среднего поколений были воспитаны на “мифе” об исключительности и могуществе англичан. Утрата этого чувства исключительности, нисхождение на уровень “как все” – процесс мучительный» [Красавченко, с. 129]. Литературных произведений, непосредственно отразивших национальную драму, было создано относительно немного, и появились они лишь спустя несколько десятилетий после распада империи. Утрата Британией колониальных владений оказала неоднозначное влияние на британскую литературу.

По мнению Р. Стивенсона, она не только привнесла в литературу чувство горечи и растерянности, но прямо обеднила ее, лишив писателей тем, сюжетов, пейзажей, широко использовавшихся и весьма популярных у читателей еще в первой половине века [Stevenson]. В конце ХХ в. колониальная тема возвращается в британское искусство – отчасти это можно объяснить ностальгией, поскольку последние представители поколения колонизаторов еще живы. «Сегодня образы британского владычества в Индии встречаются везде», – провозглашает «Таймс» [The British Raj in India]. «В повторных телевизионных показах фильма “Жемчужина в короне” по романам П. Скотта чиновники колониальной администрации пьют чай в своих цветущих резиденциях и обмениваются сплетнями, нанося визиты во дворцы местной знати. В этом и других фильмах подобного рода зритель смакует яркие детали, которые окружают путешественницу, англичанку из хорошего общества, в тот момент, когда она спускается с корабля на берег, моментально попадая в водоворот попрошаек, заклинателей змей, другой экзотической публики» [Mishra, p. 33]. Примеры подобного рода можно продолжить: кроме произведений художественной литературы (в 70–90е гг. ХХ в. появляются произведения Дж. Г. Фаррелла, Р. Джабвалы, П. Скотта, Т. Мо, Т. Стоппарда на колониальную тему), с огромным успехом осуществляются их экранизации, радиоспектакли, театральные постановки.

«Жанры литературы связаны с внехудожественной реальностью узами весьма тесными и разноплановыми. Жанровая сущность произведений порождается всемирно значимыми явлениями культурно‐исторической жизни» [Хализев, с. 321]. Английский колониальный роман возник как жанр в конце ХIХ в., в период наивысшего имперского могущества. К особенностям этого жанра следует отнести не только тематическое единство – ж изнь и приключения европейцев в колониях на фоне экзотических пейзажей, в чужом, часто враждебном окружении – но прежде всего идеологическое оправдание самого присутствия англичан и других европейцев за тысячи миль от своей родины и порабощения ими чужих стран и народов. Подобная постановка проблемы в произведениях многих авторов, начиная с Р. Киплинга и Р. Хаггарда, сочетается с глубоким знанием колониальной действительности, с уважением и искренней симпатией к стране и местному населению, с критикой английской колониальной администрации и многих ее шагов. Объективно в рамках колониального романа возникают антиколониальные тенденции.

Неоднократно отмечалось, что особая роль в процессе создания антиколониальной английской прозы принадлежит роману Э. М. Форстера «Поездка в Индию» (1924). Описывая ситуацию, сложившуюся в Индии в результате английского колониального владычества, автор делает вывод о невозможности и неестественности ее существования. Барьер между Западом и Востоком непреодолим до тех пор, пока англичане находятся в Индии, несмотря на усилия отдельных людей, – э та идея проходит через все произведение, начиная с первой сцены описания города, разделенного на две части, английскую и индийскую, и до финального диалога между доктором Азизом и мистером Филдингом: «Долой англичан… и тогда мы будем друзьями». Более чем за 20 лет до освобождения Индии в 1947 г. Э. М. Форстер в художественной форме наглядно показал невозможность существования британской колониальной системы в Индии и неизбежность ее падения.

Уникальность момента для создания колониальной литературы в конце ХХ в. состоит в том, что, с одной стороны, со времени распада империи прошло несколько десятков лет, и на смену эмоциям в ряде случаев пришли трезвое размышление и способность анализировать, с другой стороны, еще живы свидетели реальных событий, которые можно восстановить с высокой степенью точности и достоверности, восстановить не только документально, но и эмоционально. Именно подобная ситуация во многих случаях диктует композиционную схему произведения, организацию его хронотопа: присутствие в тексте двух временных пластов (тогда и сегодня) и двух групп персонажей.

Именно по этой схеме строится первый и самый известный роман тетралогии «Раджийский квартет» П. Скотта – « Жемчужина в короне». Роман появился в 1966 г., но, по многочисленным свидетельствам, он приобрел действительную популярность только после того, как в 1977 г. роман‐продолжение тетралогии «Оставшийся» получил премию Букера, а впоследствии был успешно экранизирован.

В романах тетралогии П. Скотт описывает последние годы существования колониальной Индии (1942–1947), период напряженного противостояния сторон накануне получения страной независимости. Сам автор находился в это время в Индии в составе английских вооруженных сил. Для Британии это сложный период: она ведет войну в Европе и на Тихом океане, параллельно ей приходится посылать дополнительные войска в Индию, поскольку существует реальная угроза вторжения японцев, а также чтобы иметь возможность в случае необходимости использовать эти войска против местного населения. Объем тетралогии, а особенно масштабность и глубина изображаемых событий позволяют говорить об эпическом начале произведения. С другой стороны, форма романов П. Скотта – м озаика разнообразных материалов, написанных, как правило, от первого лица – в водит в ткань произведений личный взгляд каждого из повествователей. Подчеркивая синтез личного и исторического, автор заявляет в начале первого романа серии «Жемчужина в короне»:

– Это будет повесть об одном изнасиловании, о тех событиях, что привели к нему, и тех, что за ним последовали, и о месте, где оно произошло. В ней есть сюжет. Действующие лица и место действия; все это тесно переплетено, но в совокупности не может быть изображено вне связи с непрерывным потоком изменчивых нравственных оценок.

По делу о происшествии в саду Бибигхар несколько человек было арестовано и проведено расследование. Судебного процесса в строгом смысле этого слова не было. Впрочем, с тех пор разные люди говорили, что какой‐то суд все же состоялся. Эти люди также утверждали, что история, начавшаяся в Майапуре вечером 9 августа 1942 года, закончилась бурным столкновением двух наций – не первым, но и не последним, потому что они в то время еще были накрепко слиты в имперском объятии, таком давнишнем и замысловатом, что сами не ведали, ненавидят они друг друга или любят и какая сила так нерасторжимо спаяла их и мешает каждой заглянуть в свое будущее [Скотт, с. 15–16].

Произведение состоит из семи частей, и каждая оформлена как рассказ одного или нескольких персонажей о событиях 1942 г. Одновременно с описаниями событий «прочитываются» и личности рассказчиков, индийцев и европейцев, представителей властей и частных лиц, богатых, находящихся на виду, и бедных, занимающих скромное положение. От третьего лица ведется повествование только в первой части романа о мисс Кейн и в пятой части о судьбах Дилипа Кумара и его сына Гари, то есть о тех героях, с которыми не удалось встретиться автору романа и которые не оставили после себя никаких письменных материалов. Безымянный «автор» – историк, интервьюер, проводящий в 1960‐е гг. расследование происшествия 1942 г., дважды появляется в тексте как действующее лицо: в четвертой и в финальной частях романа, в сценах 1960‐х гг., каждая из которых подводит итог предыдущим сценам из прошлого (по три в каждом случае). Четвертая часть, озаглавленная «Вечер в клубе», подводит итог исторической сюжетной составляющей: высокопоставленные уважаемые индийцы допущены в некогда английский клуб, но постколониальное поколение англичан демонстрирует традиционный снобизм и нежелание признавать их равными себе. Заключительная сцена романа – ф инал любовной истории, положенной в его основу: воспитанная двумя родственницами, англичанкой леди Мэннерс и индуской леди Чаттерджи, в доме, где начиналась трагическая история любви ее родителей, живет Павати Мэннерс, «девушка, как нельзя лучше вписавшаяся в свой антураж, где всегда можно ждать, что любая повесть не окончена» [Там же, с. 462]. Только в этих двух частях автор не уходит от прямых оценок, во всех остальных случаях он невидимый адресат писем непосредственных участников событий, автор вопросов, на которые отвечают персонажи романа. В ряде случаев читатель узнает о его действиях от других героев. Носителем авторской точки зрения становится, таким образом, второстепенный эпизодический персонаж – прием, который позволяет максимально объективизировать взгляд на события.

В целом роман представляет – и максимально точно их разводит – несколько точек зрения на одни и те же события, при этом данные точки зрения принадлежат непосредственным участникам или свидетелям происшествия 9 марта 1942 г. в саду Бибигхар, а также описываются события, предшествовавшие ему, и его последствия. Анализируя возможность варьирования точек зрения в полифоническом романе, Б. А. Успенский пишет: «Здесь нет абстрактной идеологической позиции – вне личности какого‐то героя. При этом… точки зрения проявляются в первую очередь в том, как тот или иной герой (носитель точки зрения) оценивает окружающую его действительность» [Успенский, с. 25]. «Идеология» в данном случае представлена как система взглядов и идей, характерных для разных групп и слоев общества, то есть в своем прямом значении. Относительная композиционная простота, или скорее традиционность, усложняется у П. Скотта некоторыми обстоятельствами, первым из которых является временной разрыв – события реконструируются через 20 лет, и важнейших его участников уже нет в живых. Кроме того, ряд рассказов, входящих в текст романа (рассказы мисс Крейн и генерала Рида), имеют лишь опосредованное отношение к происшествию в Бибигхарском саду, так как они соотносятся с ним по времени и по состоянию, но не событийно.

Помимо разных идеологических и пространственно‐временных точек зрения, П. Скотт представляет в романе и разные точки зрения в плане психологии. Например, точка зрения человека, убежденного в свей правоте и непогрешимости (генерал Рид), и человека, склонного к самоанализу и рефлексии (Р. Уайт). Очевидно также, что в романе присутствует противопоставление национальной психологии англичан и индийцев и, шире, европейцев и жителей Востока.

Фигура умолчания становится в тексте произведения характерным признаком национальной индийской психологии. Рассказы индийцев сосредоточены на фактах, а не на оценках. А роман в целом при явном стремлении автора дать сбалансированную и объективную картину происходящего представляет прежде всего точку зрения либерального европейца. В этом контексте не случайно самым близким автору персонажем является бывший комиссар округа, где развиваются события, Роберт Уайт. Майапур – э то вымышленная территория, никогда не существовавшая на карте реальной Индии, это вся страна в миниатюре. Отметим также, что в контексте романа смена героем национальной точки зрения и попытки изменить национальную психологию приводят к трагическим результатам (отец и сын Кумары).

По сходной сюжетной схеме создаются и другие произведения на колониальную тему английских авторов в период 70–90‐х гг. ХХ в. Героиня романа Рут Джабвалы «Зной и пыль» (Букеровская премия 1975 г.) приезжает из Лондона в Индию в конце 1960‐х гг., чтобы раскрыть тщательно скрываемую в семье тайну: в середине 1920‐х гг. ее родственница Оливия Риверс бросает мужа‐англичанина, уходит от него к индийскому набобу и остается в Индии. Место и время действия пьесы Тома Стоппарда «Индийский портрет» – Индия 1930‐х гг. и Индия и Англия середины 1980‐х гг. В 1930 г. английская поэтесса Флора Кру путешествует по Индии, где индийский художник Дас пишет ее портрет. 50 лет спустя ее сестра Нелли, литературовед Пайк и сын Даса пытаются восстановить события 1930‐х гг. Роман Р. Джабвалы и пьеса Т. Стоппарда более камерны по настроению и по охвату событий, чем романы П. Скотта. В них нет широкого исторического фона, и британское владычество в Индии рассматривается прежде всего с точки зрения отдельной личности. Две героини двух сюжетов романа «Зной и пыль», как и герои других произведений на колониальную тему, ищут в Индии возможность духовного развития, которую им не может предоставить западная цивилизация.

Кроме сходного принципа организации хронотопа, колониальные произведения конца ХХ в. демонстрируют также наличие повторяющихся сюжетных мотивов (любовь и близость между людьми разных культур, мотив возвращения – ф актического и метафизического – к истокам), а также типологически близкие образы: помимо образов англичан, ищущих на Востоке мудрость, практически в каждом произведении встречаются индийцы, одержимые европейской культурой. Отношения между Англией и Индией рассматриваются как связь двух великих культур, заметно обогативших друг друга, как уникальный исторический шанс, который, по мнению героини П. Скотта Дафны Мэннерс, был упущен. Ностальгические мотивы связаны прежде всего с поисками ответов на вопросы, можно ли было по‐другому выстроить отношения между ними, и с какого момента процесс расхождения стал необратимым.

Ностальгия – т оска по невозвратному прошлому – с тановится одной из главных составляющих романа П. Скотта «Оставшийся» (1978).

Полковник Таскер Смолли, выйдя в отставку, предпочел не возвращаться домой, а остаться в Индии, где он и его жена Люси провели большую часть жизни. И Таскеров, которые представлены как последние живые представители колониальной элиты, и других бывших колониальных служащих, с которыми Люси ведет переписку, и многих индийцев, выросших при англичанах, мучает ностальгия: в романе постоянно происходит смешение двух хронотопов – « тогда» и «теперь».

С другой стороны, герои произведения способны трезво оценивать свое положение, они воспринимают жизнь в ее естественном течении, где печальное сосуществует со смешным, и Люси саркастически предлагает Таскеру увеличить их скромный доход, включив в программу пребывания в Индии американских журналистов визит к ним, последним представителям колонизаторов в Панкоте:

После Тадж‐Махала, после храмов в скалах Кхаджарао… после прибрежного храма в Махабалинуроме и памятника королеве Виктории в Калькутте – семейство Смолли из Панкота. Мы могли бы принимать экскурсантов, Таскер, особенно если ты наденешь свой старый пробковый шлем, а меня застанут за игрой в маджонг. Такая живая картинка. А Ибрагим мог бы у дверей собирать входную плату, а заодно стеречь их обувь [Scott, p. 89].

Ностальгия в тексте романа представлена продуктом субъективной памяти героев. Она напрямую связана с колониальной историей Британии, но, по мнению П. Нора, память и история «далеки от того, чтобы быть синонимами. Память – э то жизнь, носителями которой всегда выступают живые социальные группы, и в этом смысле она находится в процессе постоянной эволюции… История – э то всегда проблематичная и неполная реконструкция того, чего больше нет. Память – это всегда актуальный феномен, переживаемая связь с вечным настоящим. История же – это репрезентация прошлого. Память в силу своей чувственной и магической природы уживается только с теми деталями, которые ей удобны… Память помещает воспоминание в священное, история его оттуда изгоняет, делая его прозаическим» [Нора, с. 20]. Последние десятилетия ХХ в. стали для британской колониальной прозы моментом соединения субъективной памяти и объективизированной истории – п ришло время исторического осмысления, но еще не ушла окончательно живая, в том числе эмоциональная память.

Представляется достаточно вероятным, что колониальная английская литература уходит в историю, и в дальнейшем колониальная тематика останется прежде всего в исторической прозе. Начало этому было положено Дж. Г. Фарреллом в его исторической трилогии 1970‐х гг. Каждый из романов трилогии посвящен различным эпизодам британской колониальной истории, в том числе индийскому восстанию 1857 г., описанному в «Осаде Кришнапура». Воссоздающий и одновременно пародирующий викторианскую историческую прозу, он вписывается в традицию английского исторического романа.

Кроме влияния на судьбу колониальной литературы, еще одним заметным результатом распада империи стало для литературы Великобритании возникновение нового течения так называемого постколониального романа. На постимперском пространстве, в бывших колониях, где английский стал языком lingua franca, во второй половине ХХ в. бурно развивается литература на английском языке, которая создается писателями, живущими в этих странах. С другой стороны, многие жители бывших колоний, переселившиеся после Второй мировой войны в Великобританию, получили британское гражданство, вырастили здесь детей и сумели дать им традиционное английское образование. Поколение детей эмигрантов, не принадлежащих к белой расе, но являющихся носителями двух культурных традиций и пишущих для английских читателей, создало особое направление в рамках литературы Великобритании – М. Бредбери назвал их «новыми интернационалистами». К ним относятся С. Рушди, Т. Мо, Х. Курейши, В. Найпол, К. Исигуро и другие авторы. Наряду с другими это литературное направление, возникшее лишь несколько десятилетий назад, активно стимулирует динамичное развитие британской литературы, в то время как английская колониальная литература, пережив всплеск постколониальной ностальгической популярности, постепенно уступает место исторической литературе на колониальную тему.

2003

Красавченко Т. Н. Реальность, традиции, вымысел в современном английском романе // Современный роман : Опыт исследования. М. : Наука, 1990. С. 127–154.

Нора П. Проблематика мест памяти // Нора П. Франция-память. СПб. : Изд‐во С.‐Петерб. ун‐та, 1999. С. 17–50.

Скотт П. Жемчужина в короне. М. : Радуга, 1984. 465 с.

Успенский Б. А. Поэтика композиции. СПб. : Азбука, 2000. 348 с.

Хализев В. Е. Теория литературы. М. : Высш. шк., 2000. 398 с.

Mishra P. The Empire under Siege // The New York Rev. 2004. July, 15. P. 33–36.

Scott P. Staying On. L. : Panther. 1980. 213 p.

Stevenson R. A reader’s guide to the twentieth century novel in Britain. L. : Harvester Wheatshelf, 1993. 137 p.

§ 16. Современный английский роман‐биография (Дж. Барнс, А. Байетт)

Значимость и важность событийной составляющей человеческой жизни были очевидны уже античным авторам, отсюда – их интерес к жанру литературной биографии (самый известный пример которых, возможно, биографии Плутарха). Являясь, таким образом, одним из древнейших жанров европейской прозы, претерпев многочисленные изменения в ходе исторического развития, биография получает второе рождение в современной литературе. Начав складываться в ХIХ в. под мощным влиянием биографического метода Сент‐Бёва, биографический жанр Нового времени становится все более популярным в ХХ в. Современный критик утверждает: «Область серьезного читательского чтения переместилась сейчас с художественной литературы, с романов и повестей, как бывало раньше, в область мемориальную, дневниковую, которую на западе достаточно выразительно называют “нон‐фикшн” (переведем энергично: никакой фантазии). Причины здесь очевидны: жизнь сама по себе интереснее любого романа» [Есин]. Оставляя в стороне полемическую заостренность данного утверждения, подчеркнем, однако, что принцип «никакой фантазии» действительно выступает одним из очевидных преимуществ биографического жанра. Популярность биографии в литературе второй половины ХХ в. позволяет также говорить о складывании и функционировании биографической генерализации как одной из форм жанровых генерализаций, которые, по мысли В. А. Лукова, постепенно заменяют традиционную жанровую систему литературы: «На место ослабленных структур в качестве организующих центров приходят выработанные литературой и утвердившиеся в ней принципы философствования, психологизма, морализма, историзма, биографизма, документализма и т. д. Соответственно, возникают философская… биографическая и другие жанровые генерализации» [Луков]. Рассуждая о романизированной биографии как об особом виде художественного творчества, Н. А. Попова считает, что часто исследователи смешивают «произведения, в которых на первое место ставятся факт и документ, и произведения, в которых главным был вымысел, а герой, несмотря на реальность его жизненного пути, сливался с образом автора, воплощавшимся в тексте не менее ярко… то есть [речь идет] о биографиях с явно романизированным началом, коими могли быть и роман, и повесть, и рассказ» [Попова, с. 198]. Таким образом, мы вправе говорить не только о популярности произведений биографического жанра у читателей, но и о пристальном интересе к этому явлению со стороны критики. Существование романа‐биографии в современной английской литературе будет рассмотрено в данном параграфе. В качестве материала для исследования были выбраны романы А. С. Байетт (Antonia Susan Byatt, 1936 г. рожд.) «Рассказ биографа» (Teh Biographer’s Tale, 2000) и Дж. Барнса (Julian Barnes, 1946 г. рожд.) «Артур и Джордж» (Arthur and George, 2005).

Реальные биографии реальных людей входят в ткань указанных романов изнутри. Описывая филологические изыскания современного биографа, который, в свою очередь, ставит своей целью написать биографию викторианского филолога Дестри‐Шлосса, А. С. Байетт включает в текст своего романа «три странных отрывка текстов», фрагменты реально существующих биографий трех исторических личностей – знаменитого биолога Карла Линнея, Фрэнсиса Гальтона, изобретателя дактилоскопии, и норвежского драматурга Генрика Ибсена [Byatt, p. 96]. Роман открывается дискуссией о статусе биографии. Повествователь, от лица которого написано произведение, провозглашает: «Я всегда считал биографию неполноценной формой, занятием для дилетантов. Сказками, которые рассказывают те, кто не способны на настоящее творчество» [Ibid., p. 8]. Впрочем, вскоре герою приходится изменить свое мнение и даже выработать некоторые принципы работы над биографией. В частности, он приходит к выводу, что «биограф никогда не должен утверждать того, что он не знает. Он должен молчать о том, чего он не может знать» [Byatt, p. 26]. Роман А. С. Байетт с полным основанием можно назвать метабиографией, или, как остроумно высказался один из анонимных участников читательского интернет‐форума, “story of a would‐be biographer biographing another biographer” (историей потенциального биографа, пишущего биографию другого биографа).

Еще более биографически точным является роман Дж. Барнса «Артур и Джордж», который представляет собой жизнеописания двух реально существовавших людей, чьи жизненные дороги пересеклись в какой‐то момент, чтобы вновь разойтись в дальнейшем, – э то биографии известного писателя, общественного деятеля, спортсмена, светского человека Артура Конан Дойля и скромного провинциального юриста Джорджа Идалджи, который в 1903 г. был обвинен в серии жестоких убийств животных и приговорен к тюремному заключению. Жизнь этих людей описана писателем параллельно, от рождения до смерти каждого из них. Отмечая в интервью Г. Эсслеру тот факт, что биография Конан Дойля «очень хорошо документирована, это, может быть, одна из самых полно документированных биографий Викторианского периода» [Эсслер], Барнс подчеркивает, что при написании романа он старался как можно более точно изложить внешнюю канву жизни своих героев. В «Послесловии автора» Барнс указывает: «Кроме письма Джин Артуру, все цитируемые [в тексте романа] письма, подписанные или анонимные, являются подлинными; так же, как цитаты из газет, правительственных докладов, выступлений в парламенте и произведений сэра Артура Конан Дойля» [Барнс, с. 479]. С другой стороны, полагает Барнс, он является прежде всего автором художественных произведений, а не строго биографической прозы (I’m more fictional than factual writer), поэтому произведение становится «двухслойным романом» (a double‐layer novel) [Эсслер].

Обосновывая проблему внешнего и внутреннего в биографии творческого человека, Г. О. Винокур еще в 1924 г. писал о человеческой личности не как о застывшей, определенной форме, но как о «модификации личности в ее развитии», развитие личности понимается автором как «не что иное, как синтаксически (вовсе не эволюционно!) развернутая личность» [Винокур, с. 40–41]. Парадоксально, но факт: являясь полноценной биографией двух реально существовавших людей («никакой фантазии»!), произведение Барнса явно не укладывается в подобную жанровую дефиницию: по остроумному замечанию одного из читателей, оно представляет собой «биографию плюс», текст, вобравший в себя (оговоримся – н а солидном биографическом основании) яркий детективный сюжет, который также имеет под собой реальную основу, а именно – проведенное Конан‐Дойлем расследование, а также вырастающие на основе текста авторские рассуждения на тему о природе английскости. Детективная составляющая сюжета – р асследование Конан Дойля, приведшее к тому, что с Джорджа были сняты обвинения в инкриминируемых ему преступлениях, не находит своего логического завершения в тексте романа, поскольку в реальности преступник так и не был найден. В романном мире подобная биографически корректная незавершенность оборачивается, однако, обманом ожиданий читателя, привыкшего узнавать имя преступника в финале детектива.

Еще одной немаловажной составляющей романа становятся размышления на тему английскости, которые органично вырастают на основе сюжета произведения. Католик, шотландец по происхождению и воспитанию, А. Конан Дойль становится образцовым англичанином по образу жизни, примером для подражания миллионов поклонников. С другой стороны, Дж. Идалджи, родившийся в Англии сын священника англиканской церкви, парса по национальности, и его жены‐шотландки, не знающей иной родины, кроме Англии, и другого образа жизни, кроме английского, не признается полноценным членом общества лишь из‐за темного цвета кожи.

Герой романа Конан Дойль заявляет:

«Вы и я, Джордж, вы и я, мы оба… неофициальные англичане». – Джордж ошеломлен. Он считает сэра Артура официальнейшим англичанином, насколько это вообще возможно… Он оценивает собственный статус. Как может он не быть сполна англичанином? Он англичанин по рождению, по гражданству, по воспитанию, по религии, по профессии [Барнс, с. 293].

В интервью Г. Эсслеру Барнс отмечает, что задолго до написания романа его интересовал вопрос о том, кто и как становится англичанином, и насколько общество позволяет человеку стать его членом. «Конечно, сегодня отношение к этим проблемам заметно изменилось», – з аявляет писатель. «Возможно, сегодня Конан Дойль предпочел бы быть шотландцем. Но и в начале ХХ века, и сейчас вопросы расы и цвета кожи, проблемы расовой дискриминации в английском обществе играют большую роль, и мы не можем их игнорировать» [Эсслер]. По утверждению романиста, он стремился написать роман, который был бы одинаково обращен и к истории, и к современности, затрагивал сущностные вопросы жизни общества и позволял судить о том, насколько Англия и англичане изменились в течение ХХ в. Следует признать, что проблемы национальной идентичности, проблемы английскости не в первый раз становятся центральными для произведений Джулиана Барнса, но, кажется, при всей его любви к истории и историческим сюжетам впервые роман писателя оказывается облаченным в форму биографии. Полагаем, что более точной будет следующая формулировка: размышления автора по поводу английскости, возникающие на их основе отсылки к современности, интересный детективный сюжет – все эти составляющие действительно многослойного текста органично вырастают из реальных биографических фактов реально существовавших людей, причудливо пересекающиеся биографии которых составляют основу текста романа. Биографический материал, почти полностью заполнивший объем романа, оказывается, тем не менее, подчинен творческому замыслу автора, его взгляду и его оценкам. Будучи полноценной биографией, «Артур и Джордж», тем не менее, является ярким образцом художественного творчества одного из ведущих современных британских авторов.

2010

Барнс Дж. Артур и Джордж. М. : АСТ ; Хранитель, 2007. 479 с.

Винокур Г. О. Биография и культура. М. : Рус. словари, 1997. 186 с.

Есин С. Н. Аннотация на обложке // Михальская Н. П. Течет река. М. : Изд‐во Лит. ин‐та, 2005. 65 с.

Луков Вл. А. Тезаурусные структуры понимания нового содержания: жанры, жанровые системы, жанровые генерализации // Знание. Понимание. Умение : [интернет‐портал]. URL: http://www/zpu‐journal.ru/gum/new/ articles/2007/Lukov (дата обращения: 15.06.2009).

Попова Н. А. Романизированная биография как особый вид художественного творчества // Всемирная литература в контексте культуры : материалы науч. конф. «ХIII Пуришевские чтения». М. : МПГУ, 2001. С. 198–200.

Эсслер Г. Интервью с Джулианом Барнсом. 2006. 22 сент. // BBC book club : [сайт]. URL: http://news.bbc.co.uk/2/hi/programmes/hartalk/5371816. stm (дата обращения: 07.07.2009).

Byatt A. S. The Biographer’s Tale. L. : Vintage Books, 2001. 265 p.

§ 17. Изображение Крымской войны в английской литературе (Б. Бейнбридж)

Военные кампании, которые Британия вела в 1850‐е гг. (Крымская война 1853–1856 гг. и военные действия по подавлению восстания в Индии 1857–1859 гг.), положили конец сорокалетнему периоду мира, наступившему для англичан после Наполеоновских войн. Как отмечает С. Марковиц, для Британии «многое изменилось… после Ватерлоо: французы перестали быть врагами и стали новыми друзьями, возникли новые конфигурации союзов… а Россия стала новым врагом» [Markovits]. Именно этим фактом среди других обстоятельств объясняется особая роль этих военных кампаний для Британии. В истории страны сохранилась память об этих событиях, однако, несмотря на то, что Британия стала победителем в обеих кампаниях, в сознание нации они вошли и сохранились в нем по‐разному. С самого начала военных действий Крымская кампания вызывала разноречивые, в том числе весьма критические отклики британской публики, что и привело к падению кабинета премьер‐министра Абердина в январе 1855 г. Напротив, индийская кампания сохранились в памяти британцев как славная, справедливая победоносная война, хотя объективно именно события 1857–1859 гг. привели к значительным изменениям британской колониальной системы.

Крымская война стала для Британии первой современной войной в том смысле, что впервые в истории военные события благодаря телеграфу стремительно, почти моментально становились доступны широкой публике. По утверждению британского историка А. Ламберта, «это была первая медиавойна, олицетворением которой стал корреспондент “Таймс” Уильям Ховард Рассел. Его репортажи, часто преувеличенные или неполные, привлекали всеобщее внимание… Многие военные не одобряли присутствия репортеров… и пытались контролировать новости» [Lambert]. Кроме Рассела, хроникером Крымской войны стал и фотограф Роберт Фентон, направленный на эту войну поклонником новейших технических достижений принцем‐консортом Альбертом; его фотографии стали первыми в истории военными фоторепортажами с места событий. Для сравнения напомним, что в посвященном эпохе Наполеоновских войн романе У. М. Теккерея «Ярмарка тщеславия», который печатался в Англии в 1847–1848 гг., один из центральных эпизодов посвящен длительному драматическому ожиданию вестей после сражения при Ватерлоо, от исхода которого зависят судьбы героев произведения. Крымские репортажи Рассела и Фентона не только позволили английским читателям следить почти в режиме реального времени за исходом боевых операций, но и вскрыли для широкой публики военный быт во всей его ужасающей наготе. Оказалось, что раненые в военных лазаретах находятся в страшных условиях, что чаще они погибают не от ран, но от эпидемий. Именно этот факт послужил причиной прибытия на войну Флоренс Найтингейл – здесь начались ее медицинская карьера и ее путь в историю.

Показательно, что в монографии С. Марковиц «Крымская война в Британском воображении» (Teh Crimean War in the British Imagination) первая глава, озаглавленная «Захват прессы: журналистика и Крымская война» (Rushing into Print: journalism and the Crimean War) включает, в частности, следующие части: «Война Таймс» и «Война мистера Рассела» (The Times war, Mr. Russell’s war) [Markovits, 2009, p. 7].

Нашли ли события Крымской войны отражение в английской художественной литературе? Современный литературовед С. Кюрри утверждает, что этот исторический эпизод не был описан в каком‐либо заметном прозаическом произведении, и напрямую увязывает такое положение вещей с усилившейся ролью прессы: «Эта война не стала “литературной” войной именно потому, что она была настолько сенсационной для журналистов. Не существует заметных художественных произведений о Крымской войне, какие позже будут написаны о Великой войне (как британцы обычно называют Первую мировую войну. – О. С.), несмотря на тот факт, что Крым стал первым опытом современной механизированной окопной войны» [Currie].

С другой стороны, известно, что еще до окончания кампании в Крыму все печатные издания, получившие огромную популярность именно благодаря своей моментальной реакции на события, были также заполнены стихами на военную тему. Так, «в середине февраля 1855 г. “Literary Gazette” писала: “Почти каждый поэт любого ранга внес свой поэтический вклад. Мы сомневаемся, что хотя бы одному из этих стихотворений будет предназначено судьбой занять постоянное место в классической английской поэзии”. <…> Среди поэтов были как профессиональные литераторы, так и журналисты, философы, священники, военные, адвокаты, даже садовники» [Ищенко, с. 52]. По данным современного исследователя, количество этих поэтических произведений составило 267 [Waddington]. К этому числу примыкают 214 стихотворений, которые были напечатаны в журнале «Панч». Кроме того, было создано 57 анонимных уличных баллад «на злобу дня».

Согласимся с Н. А. Ищенко – к ачество абсолютного большинства этих произведений невысоко, они попадают скорее в разряд рифмованных откликов на сообщения прессы, в которых используются многие темы и мотивы из репортажей Рассела, Фентона и их коллег. Авторы анонимных уличных баллад, которые имели хождение в виде листовок (иногда иллюстрированных), используют популярные образы и стереотипы, постоянно играя на низких ура‐патриотических и шовинистических чувствах публики. Этим же объясняется широкое использование сниженной лексики, жаргона, разговорного синтаксиса. Так, в балладе «Разговор между Джоном Буллем и царем» появляются следующие строки:

Says John Bull, Nick, do all you can,

The British boys will lead the van,

As they have done in Inkerman,

On the fifth of last November.

You are a nasty Russian hog,

You stuff your men with rum and grog,

And send them on to us in a fog,

But they were soon defeated

[English Ballads].

(Джон Булль говорит: Ник, делай, что хочешь,

Но британские парни все равно победят,

Как это было в Инкермане

Пятого ноября.

Ты гадкий русский боров,

Ты накачиваешь своих людей ромом и грогом

И в тумане посылаешь их на нас,

Но мы их разгромили.)

Образ Британии во всех балладах стереотипен: это прекрасная леди, сияющая красотой богиня, всегда готовая выступить за справедливость и защитить слабого. Активно используются символические образы британского льва и Джона Булля; британские солдаты – это всегда смельчаки, галантные рыцари, победители:

We have beat the foe so gloriously

By land and on the water.

We them did trick, we them did lick

And made them cry for quarter

[English Ballads].

(Мы славно разгромили врага

На суше и на море.

Мы их надули, мы их побили

И заставили просить пощады.)

Враг представлен в балладах прежде всего образом русского медведя – н апример, баллада The Russian Bear, картинки с изображением медведя на листовках с балладой, посвященной смерти русского царя, многочисленное обращение к данному образу в текстах других баллад. Другим популярным героем (или скорее антигероем) баллад является русский царь, образ которого трактуется исключительно уничижительно. Кроме постоянного наименования Ник, сравнения с боровом и утверждения о том, что он спаивает своих подданных (см. балладу «Диалог…»), авторы баллад постоянно используют сниженную лексику для описания этого персонажа. Отдельно отметим балладу под названием Emperor of Russia kicked the Bucket! («Император России сыграл в ящик!»). Текст выстроен как песня с запевом, в которой солист сообщает публике радостную весть, и хоровым припевом, в котором публика радостно присоединяется к торжеству:

While Russia is in morning, Britannia is rejoicing,

England and France will bless the day they lost old emperor Nick,

Because he couldn’t conquer, he passed in grief and sorrow,

He closed his eyes – farewell, he cried, and then he cut his stick.

Chorus: Arouse, lads, arouse, behold Britannia smiling,

With her army and her navy so boldly by her side

[English Ballads].

(Пока Россия в трауре, Британия ликует,

Англия и Франция будут благословлять день,

когда они простились со старым императором Ником,

Так как он не смог победить, то умер в горе и печали,

Он закрыл глаза, воскликнул: «Прощайте!» – и околел.

Хор: Воспряньте, парни, смотрите, как улыбается Британия,

Вместе со своими храбрыми армией и флотом.)

Очевидно, что баллады имеют мало отношения к действительно художественной литературе, но они представляют важное свидетельство эпохи, демонстрируя господствовавшие в обществе и активно тиражировавшиеся стереотипы массового сознания. Любопытно, что образы, активно используемые в балладах, не находят своего воплощения и подтверждения в литературных произведениях, авторы которых обращаются к другим эпизодам и персонажам Крымской войны.

По многочисленным свидетельствам, события Крымской войны, ее причины и следствия плохо известны современным британцам (см., например: [“Master Georgie”: A Commentary]). В их сознании война связана с именами Р. Фентона, Ф. Найтингейл и с трагическим эпизодом атаки легкой кавалерии 25 октября 1854 г. во время Балаклавского сражения, когда, повинуясь приказу, 600 кавалеристов английской армии, не раздумывая, бросились в атаку под перекрестный огонь русских пушек. Потери, по разным данным, составили от трети до двух третей личного состава. Более того, в кавалерийских полках обычно служили отпрыски аристократических фамилий – в понимании викторианцев, это был цвет нации. Именно этот эпизод сражения под Балаклавой был увековечен в стихотворении А. Теннисона «Атака бригады легкой кавалерии» (1854), романтизирующем и эстетизирующем трагический для английской армии эпизод войны. Хотя А. Теннисон описывал конкретный эпизод военных действий, в его стихотворении почти нет упоминания конкретного врага – лишь в трех строках из 55 появляются «казаки и русские»:

Cossack and Russian

Reel’d from the sabre‐stroke

Shatter’d and sunder’d

[Tennyson].

Общая тональность произведения – скорбь по погибшим, а его образный строй, прежде всего образ Долины Смерти, опирается на библейский псалом 23: Even though I walk through the valley of the shadow of death, I will fear no evil for You are with me.

Half a league, half a league,

Half a league onward,

All in the valley of Death

Rode the six hundred.

“Forward the Light Brigade!

Charge for the guns!” he said.

Into the valley of Death

Rode the six hundred

[Tennyson].

Поэт восхищается воинским подвигом, способностью выполнить приказ, каким бы абсурдным он ни был (Teh irs not to make reply / Teh irs not to reason why…), и прославляет героев (Honor the charge they made! / Honor the Light Brigade, / Noble six hundred). Замечательна звукопись произведения – в оригинале ритм, рифма, аллитерации организованы таким образом, что слышится звук скачущей конницы, не отраженный, к сожалению, ни в одном из существующих русских переводов.

Долина в две мили – редут недалече…

Услышав: – По коням, вперед! —

Долиною смерти, под шквалом картечи

Отважные скачут шестьсот.

Преддверием ада гремит канонада,

Под жерла орудий подставлены груди —

Но мчатся и мчатся шестьсот

[Колкер].

Парадоксально, но факт: именно эпизод поражения стал символом Крымской войны в национальном сознании британцев. Стихотворение А. Теннисона способствовало созданию нового образа героя и героизма – н е победного героизма, но стоического, славного поражения, которое в моральном плане может быть выше победы. Именно поэтому образ врага, тем более образ слабого или ничтожного врага, не используется поэтом: он может лишь помешать созданию образа героя, которому подвластны любые враги и обстоятельства и который способен одержать моральную победу, даже будучи формально побежденным. Отсюда – к атегория славы, возникающая у А. Теннисона в виде риторического вопроса: When can their glory fade? (строка 50) отзвуком псалма 23: «Если в низине, где смерти тень, ляжет мой путь, не убоюся зла! Ты – с о мной» (Пс. 23).

Выдающийся английский роман о Крымской войне «Мастер Джорджи», который стал действительно популярным и получил Букеровскую премию, появился только спустя полтора века после войны и был написан известной писательницей Берил Бейнбридж в 1998 г. Отвечая на вопросы относительно выбора исторического материала при работе над романом, Б. Бейнбридж сообщает: «Для “Мастера Джорджи” я брала видеофильм Чарльза Вуда “Атака бригады легкой кавалерии”… Я также рассматривала батальные полотна леди Батлер с Крымской войны и, конечно же, фотографии Роберта Фентона, которые я увеличивала, чтобы увидеть все детали» (op. cit.: [Guppy]). Создавая предельно субъективное произведение, где повествователями по очереди выступают три персонажа, ни один из которых по разным причинам не может в полной мере претендовать на звание достоверного рассказчика, ни разу не давая слова самому Джорджу Харди, имя которого вынесено в название произведения, писательница, тем не менее, опирается на исторические факты, прежде всего хорошо известные публике. Ранее нам приходилось писать о том, как эпизод атаки легкой кавалерии находит свое отражение в тексте романа Бейнбридж: «Ни разу прямо не упомянутый… этот эпизод, тем не менее, несколько раз оживает в памяти читателя: так, чтобы отвадить от Миртл слишком настойчивого поклонника, Джордж “придумывает” ей жениха‐кавалериста: “Кто же может соперничать с блистательной легкой бригадой, пусть даже и вымышленной?” [Бейнбридж, с. 71]. Еще более выразительными в данном контексте являются рассуждения доктора Поттера: “Во время мучительного окружения Севастополя и нашего передвижения в Херсонской долине я сторговал норовистую кобылу за пятьдесят фунтов, ибо, по понятным причинам, слишком много вокруг было лошадей без седоков” [Бейнбридж, с. 147]» (см. § 18).

Не обходит писательница и тему фотографии, актуальную для крымских событий 1854–1856 гг. Так, сам Джордж – фотограф‐любитель, который умело пользуется своим редким хобби не только для фиксации фактов, но и для манипуляций с ними.

Военным фотографом становится и другой герой романа, Помпи Джонс, один из повествователей. Каждая из шести глав произведения называется «пластиной» (то есть фотографией), и в каждой из них есть эпизод с фотографированием – согласимся, что «фотография в романе… не только рассматривается на содержательном уровне, но и лежит в основе уровня композиционного» [Полуэктова, с. 75]. Сама Крымская война, окончившаяся – н апомним – п обедой для Британии и ее союзников, показана в романе бойней, чередой страданий и неразберихи, национальной катастрофой. Как и А. Теннисон, Б. Бейнбридж почти не вводит в свое произведение образ врага – р усские лишь упоминаются, но не описываются. Очевидно, что автора интересуют англичане, конкретные представители викторианского общества, в условиях тяжелых испытаний.

Образ Крымской войны возникает и на периферии исторического романа Дж. Г. Фаррелла «Осада Кришнапура» (1973), посвященного событиям индийского восстания 1857–1858 гг. Так, одна из героинь романа Мириам Ланг – в дова убитого под Севастополем офицера. Среди английских солдат, обороняющих осажденное восставшими английское поселение в Кришнапуре, находятся ветераны Крымской кампании. Один из них, раненый и умирающий в госпитале, поет песни, посвященные событиям 1854 г.:

The Czar of Russia, a potentate grand,

Would help the poor Sultan to manage his land;

But Britannia stept in, in her lady‐like way,

To side with the weakest and fight for fair play.

On Alma’s steep banks and on Inkermann’s plain,

On famed Balaklava, the foe tried in vain

To wrest off the laurels that Britons long bore

But always got whopped in eighteen fifty‐four

[Farrell, p. 163–164].

(Царь России, знаменитый властелин,

Собирался помочь султану управлять его страной,

Но появилась Британия, как благородная леди,

Готовая помочь слабому и выступить за честную игру.

На склонах Альмы и на равнинах Инкермана,

В знаменитой Балаклаве тщетно пытался враг

Сорвать лавры, давно заслуженные британцами,

Но был разбит в тысяча восемьсот пятьдесят четвертом)

(перевод наш.– О. С.)

Отметим для сравнения, что, в отличие от Крымской кампании, индийское восстание было многократно описано в английской литературе. Еще до окончания боевых действий появились первые романы особого типа – так называемые «романы о восстании» (the Mutiny novels). К концу XIX в. их было несколько десятков; еще примерно столько же появилось в первой половине ХХ в. (см.: [Brantlinger]). Эстетический уровень этих произведений был разным, но идеологическая позиция авторов в основном совпадала, оправдывая и даже прославляя колониальную экспансию. Отзвуки этого мотива звучат и в романе Р. Киплинга «Ким» (1901). Роман «Осада Кришнапура» Дж. Г. Фаррелла также частично реконструирует жанровую форму «романа о восстании».

Почему два исторических события, произошедшие одно за другим, закончившиеся победой британской армии, Крымская война и война с восставшими в Индии, настолько по‐разному были отражены в английской литературе? Полагаем, что причин несколько. Все страшные оборотные стороны военной кампании, впервые объективно показанные прессой, создали и сохранили отталкивающий, негативный образ Крымской войны в национальной памяти. Индийская кампания, в отличие от событий в Крыму, на стала «войной прессы» – т ам не было ни своего Р. Фентона, ни своего У. Рассела, то есть был больший простор для художественного воображения. Кроме того, в сознании читателей уже утвердился популярный образ индийской экзотики, так любимый английской и – ш ире – европейской литературой XVIII–XIX вв. Еще одним немаловажным фактором являлось то, что Индия, которая к моменту начала восстания уже несколько десятилетий была под фактической властью Великобритании (хотя формально оставалась под властью Ост‐Индской компании), вошла в британское самосознание – не случайно одним из распространенных мотивов «романов о восстании» является любовная линия между представителями двух наций, как правило, между англичанином и индийской девушкой – н апример, популярные у викторианских читателей романы М. Тейлора «Сита» (1872) и Ф. Э. Стил «Водная гладь» (1896).

Очевидно, что образ Крымской войны в английской литературе сложился под влиянием не только самого исторического события, но прежде всего как отражение образа, созданного прессой (журналистами и фотографами). В отличие от уличных почти фольклорных баллад, английская художественная литература отбирает иные эпизоды из всего разнообразия исторического материала и создает свой особый образ, наполняя его пафосом трагической героики и заметно обогащая национальное самосознание Британии.

2014

Бейнбридж Б. Мастер Джорджи / пер. с англ. Е. Суриц. М. : БСГ‐Пресс, 2001. 192 с.

Есин С. Н. Аннотация на обложке // Михальская Н. П. Течет река. М. : Изд‐во Лит. ин‐та, 2005. 65 с.

Ищенко Н. А. Крымская война в дискурсе британской поэзии второй половины XIX века // Вопросы духовной культуры. Филологические науки : [сайт]. С. 51–54. URL: http://repository.crimea.edu/jspui/bitstream/123456789/8992/1/knp122_49–51.pdf/ (дата обращения: 15.06.2014).

Колкер Ю. Из английских поэтов. Из Альфреда Теннисона (1809–1892). Атака легкой кавалерии // Vestnik.com : [сайт]. URL: http://vestnik.com/ issues/98/0721/win/kolker.htm (дата обращения: 20.06.2014).

Полуэктова Т. А. Жанровые формы романов Берил Бейнбридж («Мастер Джорджи», «Согласно Куини»). Красноярск : Красноярск. гос. пед. ун‐т, 2013. 244 с.

Псалом 23 / Псалмы в переводе Сергея Аверинцева // Vsemolitva.ru : [сайт]. URL: http://vsemolitva.ru/psalom1.html#_Toc150705439 (дата обращения: 29.06.2014).

Brantlinger P. Rule of Darkness : British Literature and Imperialism, 1830– 1914. Itaka ; L. : Cornell Univ. Press, 1988. 336 p.

Currie S. Why there was so little Crimean War fiction // The Victorian Web : [website]. URL: http://victorianweb.org/victorian/authors/whyte‐melville/currie2. html (mode of access: 29.06.2014).

English Ballads : Wars. Crimean War (1853–1856) // National Library of Scotland : [website]. URL: http://digital.nls.uk/english‐ballads/pageturner. cfm?id=74891311 (mode of access: 15.06.2014).

Farrell J. G. The Siege of Krishnapur. L. : Phoenix, 2002. 314 p.

Guppy S. Interview with Beryl Bainbridge // The Paris Rev. The Art of fiction : [website]. № 164. 2000. URL: http://www.theparisreview.org/interviews/561/th e‐art‐of‐fiction‐no‐164‐beryl‐bainbridge (mode of access: 18.03.2014).

Lambert A. BBC History : The Crimean War // BBC : [website]. URL: www. bbc.co.uk/history/british/victorians/crimea_01html (mode of access: 15.06.2014).

Markovits S. The Crimean War in the British Imagination. Cambridge : CUP, 2009. 285 р.

Markovits S. On the Crimean War and the Charge of the Light Brigade // Branchcollective.org : [website]. URL: http://www.branchcollective.org/?ps_articles=stefanie‐marcovits‐on‐the‐crimean‐war (mode of access: 15.06.2014).

“Master Georgie” by Beryl Bainbridge : A Commentary with annotations / ed. by K. Hewitt. Perm : Perm State Univ., 2008. 70 p.

Tennyson A. The Charge of the Light Brigade / The Poems of Tennyson // Poetryfoundation.org : [website]. URL: http://www.poetryfoundation.org/ poem/174586 (mode of access: 15.06.2014).

Waddington P. “Theirs But to Do and Die” : The Poetry of the Charge of the Light Brigade at Balaclava, 25 Oct. 1854. Nottingham : Astra Press, 1995. 224 p.

§ 18. Исторический роман в творчестве Б. Бейнбридж

В монографии, посвященной современному британскому роману, Ф. Тью выделяет «доминирующие культурные темы» литературы Великобритании конца ХХ – начала ХХI в., посвящая отдельную главу литературным воплощениям каждой из выбранных тем [Tew]. Одна из глав названа «Прошлое и настоящее» и посвящена различным моделям отражения исторического материала в романах британских авторов. Первым среди вариантов осмысления и создания образа мифологизированного прошлого, его связи с настоящим автор называет исторический роман. В свою очередь, Д. Хед полагает, что обращение английской литературы к истории стало принципиальной характеристикой последнего десятилетия ХХ в.: «Обращение к историческому роману неоднократно наблюдалось в 1990‐е гг., что составило разительный контраст с эпохой 1950–1960‐х гг. с их неприкрашенным реализмом “рабочего” романа. Литературная судьба Берил Бейнбридж представляет собой хорошую иллюстрацию такого развития» [Head, p. 3].

В течение десятилетия своей плодотворной творческой жизни знаменитая английская писательница, обладатель многочисленных литературных премий, звания кавалерственной дамы и титула «национальное достояние» Берил Бейнбридж (1934–2010) создала четыре романа, основанных на реальных исторических событиях. Это романы «Именинники»[6] (Teh Birthday Boys, 1991), «Каждый за себя» (Every Man for Himself, 1996), «Мастер Джорджи» (Master Georgie, 1998) и «Согласно Куини» (According to Queeney, 2001). Именно эти романы не только упрочили литературную репутацию писательницы, но вывели ее в ряд ведущих английских прозаиков. «Именинники», первый из ряда исторических романов, посвящен трагической экспедиции капитана Роберта Скотта к Южному полюсу, действие следующего романа происходит на «Титанике» непосредственно перед катастрофой и в ее момент, события второй части «Мастера Джорджи» разворачиваются на фоне подготовки и начального этапа Крымской войны в 1854 г. Последний роман данного ряда посвящен важному этапу жизни знаменитого английского лексикографа и литератора XVIII в. С. Джонсона и может быть определен (со многими оговорками) как художественная биография [Полуэктова]. Именно жанр романа «Согласно Куини» позволяет нам в пределах данного параграфа отделить его от остальных произведений, хотя почти все события и герои романа не только достоверны, но реальны (что подтверждается многочисленными источниками). Предметом рассмотрения в нашем исследовании становятся, таким образом, первые три романа из перечисленных выше.

Критики неоднократно задавались вопросом, почему Б. Бейнбридж, во всех произведениях которой до 1991 г. описывались события середины и второй половины ХХ в., и, более того, они были в значительной степени основаны на фактах биографии писательницы и близких ей людей, обратилась к истории. Писательница, произведения которой отличаются сложным стилем, нелинейной композицией, своеобразным черным юмором, объясняет свое обращение к исторической прозе личными причинами и ассоциациями. В романе «Грандиозное приключение» (An Awfully Big Adventure, 1989), который в значительной мере опирается на актерский опыт писательницы, приобретенный ею в молодости, действие происходит в Ливерпульском репертуарном театре, труппа которого, среди прочих пьес, ставит «Питера Пэна» Дж. Барри. Отметим попутно, что само название романа – н еполная цитата из пьесы («Умереть – вот было бы грандиозное приключение»), а образы Питера Пэна и потерявшихся в воображаемой стране детей Never Never land (в переводе И. Токмаковой она названа Нетинебудет) приобретают в романе символическое значение. В интервью Ш. Гаппи Б. Бейнбридж говорит: «Изучая [творчество] Барри, я обнаружила, что он был близким другом капитана Скотта, исследователя Антарктиды. Я подумала: “Какая странная пара”, – но, конечно, мысль о мальчиках, потерявшихся в Never Never land, логически (с моей точки зрения) ведет к моей следующей книге “Именинники”. А она уже ведет к “Титанику”» (op. cit.: [Guppy, p. 9]), поскольку, как отмечает писательница, два события, ставших знаковыми и ознаменовавших конец эпохи до Первой мировой войны – г ибель экспедиции Скотта и крушение «Титаника» – в реальности произошли в течение одного месяца (Скотт погиб примерно 29 марта 1912 г., «Титаник» – в ночь с 14 на 15 апреля 1912 г.). Кроме яркого примера действительно причудливой логики, эти и последующие рассуждения Б. Бейнбридж о том, что после Первой мировой войны мир стал принципиально другим, наглядно демонстрируют отношение автора к историческому материалу. История, по мысли Б. Бейнбридж, это то, что отстоит от нас не только хронологически (условие обязательное, но не единственное), но качественно, ментально и материально. Мы имеем в виду тот факт, что сфера изображаемого исторической художественной литературой – э то мир, живущий по принципиально иным правилам и законам, отличным от тех, которые существуют на этапе создания произведения. Очевидно, что и физическая среда этого мира отлична от современной, она требует специального описания и изучения. В терминологии новейших исследований мир исторической художественной прозы – это мир «другой», мир «других» (other, otherness). Опираясь на рассуждения У. Годвина об исторической художественной прозе, Дж. де Гроот замечает: «Годвин утверждает… что история явно отделена (othered) от нас так же точно, как другие люди, и было бы глупо думать по‐другому» [Groot, p. 19]. Именно с этой точки зрения роман «Грандиозное приключение», заполненный приметами послевоенной жизни Британии, не является историческим – а втор создает прежде всего психологический роман взросления героини в послевоенном Ливерпуле, который она прекрасно помнит и в очередной раз скрупулезно восстанавливает на страницах своих произведений. Этот мир неотделим ни от жизни писательницы, ни от ее ранней прозы. Кроме того, нравственная проблематика, составляющая важный элемент сюжета произведения, относится, несомненно, к изменившемуся миру второй половины ХХ в.

Приступая к работе над историческими романами, Б. Бейнбридж, по ее собственному признанию, скрупулезно изучает эпоху, в которой разворачивались события. Кроме документальных источников и прессы интересующего ее периода, она обращается к произведениям других авторов и других видов искусства: «Для “Мастера Джорджи” я брала видеофильм Чарльза Вуда “Атака бригады легкой кавалерии”, изучая Скотта – фильм “Скотт из Антарктики” с Джоном Миллзом в главной роли. Я также рассматривала батальные полотна леди Батлер с Крымской войны и, конечно же, фотографии Роберта Фентона, которые я увеличивала, чтобы увидеть все детали» (op. cit.: [Guppy, p. 11]). Обращает на себя внимание тот факт, что выбор писательницы из огромного многообразия исторических сюжетов явно ограничен событиями и персонажами, которые стали в общественном, прежде всего в английском национальном сознании знаковыми, обросли легендами, неоднократно воспроизводились в произведениях разных видов искусств. Это трагические кризисные моменты национальной истории – с имптоматично, что Б. Дж. Грубисик, автор книги «Понять Берил Бейнбридж», называет главы, посвященные историческим романам, «Национальная катастрофа I», «Национальная катастрофа II» и «Национальная катастрофа III» [Grubisic].

Б. Бейнбридж активно пользуется тем комплексом качеств, который в рецептивной эстетике получил название «горизонта ожидания». Рассуждая о горизонтах читательских ожиданий, Г. Р. Яусс пишет: «Литературное произведение, даже если оно кажется новым, не является как нечто совершенно новое в информационном вакууме, но задает читателю очень определенные линии своего восприятия, используя текстуальные стратегии, открытые и скрытые сигналы, привычные характеристики и подразумеваемые аллюзии. Оно пробуждает воспоминания об уже знакомом, возбуждает в читателе некие эмоции, самим своим “началом” пробуждает ожидания “середины и конца”, которые могут остаться неизменными, измениться, полностью перевернуться или даже иронически исполниться в процессе чтения по законам, определяемым жанром произведения» [Яусс, с. 108]. Г. Р. Яусс полагает, что рецепция читателя художественного произведения осуществляется несколькими способами, в том числе «через контраст вымысла и реальности, поэтической и прагматической функций языка, которую читатель всегда осознает в процессе чтения» [Яусс, с. 109].

Во всех трех исторических романах Б. Бейнбридж повествование ведется от первого лица, хотя количество повествователей в них разнится. Так, в «Именинниках» повествователями попеременно выступают все пять участников экспедиции к Южному полюсу, голос каждого звучит в отдельной главе. В романе «Каждый за себя» повествователем выступает пассажир «Титаника» юный Морган. В «Мастере Джорджи» повествователя три, и каждый получает право голоса на протяжении романа дважды. В «Именинниках» вымышленных персонажей нет, в романе «Каждый за себя» все главные герои являются вымышленными, хотя среди второстепенных героев встречаются реально существовавшие люди; в «Мастере Джорджи» нет ни одного реально существовавшего героя. Во всех трех романах автор хронолигизирует события – к аждая глава предваряется указанием точного времени действия, например, «Июнь, 1910», «Август, 1854» или, как в романе о «Титанике», где действие происходит в течение всего трех дней, «Понедельник, 15 апреля». Действие двух других произведений охватывает больший период времени: в «Именинниках» описывается период от июня 1910 до марта 1912 г., от прощания с экспедицией в Англии почти до ее трагического конца, а именно до жертвенной смерти капитана Оутса, в «Мастере Джорджи» – о т 1846 до 1854 г. Повествование в этих двух произведениях дискретно, и не меньшее количество событий происходит «между главами», чем в главах. Все три романа при этом одинаково невелики по объему. Сложно не согласиться с мнением Ш. Гаппи: «Романы, основанные на исторических фактах или персонажах, требуют [от писателя] большой исследовательской работы, что часто выражается в многословии текста. Я имею в виду, что история мастера Джорджи у другого, менее опытного романиста растянулась бы на сотни страниц за счет деталей, собранных в архивах. Книга [Бейнбридж] замечательно экономна, в ней менее двухсот страниц» [Гаппи, с. 10]. Историческое повествование создается Бейнбридж прежде всего за счет конкретных, немногочисленных, зачастую повторяющихся деталей и аллюзий, которые отсылают читателя к легендарным образам, текстам, общим мнениям. Можно с уверенностью утверждать, что писательница использует стратегию, описанную другим знаменитым автором компактных романов К. Исигуро, который заявляет: «Романисту не нужны многочисленные описания. С помощью нескольких ключевых слов вы можете вызвать определенные образы… В некоторой степени вы можете воспользоваться стереотипами и стереотипными образами, даже использовать их неожиданным образом» (цит. по: [Ричардс, с. 68]).

История экспедиции капитана Р. Скотта к Южному полюсу известна без преувеличения каждому британцу. Она хорошо отражена в художественных произведениях, в воспоминаниях участников экспедиции, в прессе, в официальных отчетах и рапортах. Имена капитана Роберта Скотта и его товарищей стали легендами сразу же после того, как весть об их гибели достигла Британии – и звестно, что только в течение первого десятилетия после гибели экспедиции на территории Великобритании было возведено более 30 памятников и мемориалов в честь героев. Дж. Барри так охарактеризовал чувства, владевшие людьми: «Нет такого британца, который бы не почувствовал в эти дни прилив гордости, узнав из послания, написанного в палатке, на что способно его племя» (цит. по: [Ладлэм, с. 252]). Вплоть до 1960–1970‐х гг. образ Р. Скотта в общественном сознании воспринимался как воплощение духа и несгибаемости нации. Позднее, однако, многие историки, получившие доступ к архивным материалам, пересмотрели традиционное отношение к Р. Скотту, усомнившись прежде всего в его личных и профессиональных качествах. Ярче всех это отношение выразил известный историк полярных исследований Р. Хантфорд в монографии Scott and Amundsen. Teh Last Place on Earth (1979) – н а русском языке она появилась в переводе С. Филина в 2012 г. под заголовком «Покорение Южного полюса. Гонка лидеров». Р. Хантфорд, в частности, пишет: «Скотт… стал причиной всех несчастий. Его собственная некомпетентность обернулась бедой, из‐за него напрасно погибли его спутники. Он получил возмездие за свои грехи» [Хантфорд, с. 582]. Анализируя рождение легенды, он утверждает, что Скотт «олицетворял славное поражение, которое к этому моменту стало британским идеалом. Такой герой идеально соответствовал нации, находившейся в упадке», добавляя, что современниками экспедиции «было предпринято очень мало попыток проанализировать причины несчастья. Наиболее удобным выходом из положения стала возможность назвать катастрофу добродетелью и загримировать некомпетентность под героизм» [Там же, с. 601]. Не вдаваясь в подробности дискуссий относительно судьбы и роли Р. Скотта, которые не утихают до сих пор, отметим, что в тексте романа Б. Бейнбридж присутствуют обе точки зрения – роман, таким образом, полифоничен не только нарративно, но и идеологически. Опираясь на причудливую логику совпадений при выборе темы своего исторического романа, Б. Бейнбрадж резко обостряет горизонты читательских ожиданий. Событийно история экспедиции описана с документальной точностью. Сфера «поэтического», вымышленного представлена в романе монологами каждого из героев, высвечивающими индивидуальный взгляд и оценку внешних обстоятельств, а также их внутренний мир. Голос каждого отчетливо индивидуален и узнаваем. Монологи вскрывают не только личные качества героев произведения, но также их отношение к окружающим, к экспедиции, социальные и классовые особенности поведения и психологии. Б. Бейнбридж изображает команду Р. Скотта не как единый организм, не как группу единомышленников, но как отдельных людей, собравшихся вместе волей обстоятельств и далеко не всегда симпатизирующих друг другу. Полагаем, что именно эта палитра голосов и мнений делает роман психологически захватывающим для читателя.

Автор располагает монологи героев таким образом, что отношение рассказчиков, а вместе с ними и читателей к Р. Скотту и к руководимой им экспедиции колеблется и меняется. Повествователем в первой главе выступает сержант Эдгар Эванс, соратник Скотта по ранним экспедициям, бесконечно преданный «хозяину», как он называет своего капитана: «Я знаю, что я бы умер с этим человеком или за него. Помоги мне, Господь, если придется» [Bainbridge, 2006, p. 8][7]. Эванс – п ростая душа, бравый служака на борту корабля, хвастун и любитель хлебнуть лишнего на берегу; он мечтает получить за экспедицию деньги, выйти в отставку и купить небольшой паб. Он прекрасно осознает свое место в сложной иерархической системе отношений (классовой по сути), которые существуют на борту корабля:

Я… постарался улыбнуться с должным почтением. Хозяин – сторонник того, что можно назвать правильным отношением (p. 6).

Не будучи офицером и джентльменом, Эванс, однако, наблюдает и точно оценивает социальный статус каждого участника экспедиции. Так, рассуждая о «хозяине» и его ближайшем друге докторе Уилсоне (повествователе второй главы), он отмечает:

Они оба происходят из того слоя, который привилегированные классы называют простым, имея при этом в виду, что вследствие какой‐то вины, или характера, или бед, вызванных превратностями судьбы, они вынуждены зарабатывать себе на жизнь (p. 6–7).

Характеризуя капитана Оутса, Эванс провозглашает:

Я бы понял, что он богат, даже если бы мне об этом не сказали, по его свободной манере поведения и по его равнодушию к собственной внешности (p. 9).

Голос самого Оутса звучит в заключительной, пятой главе романа – и это голос самого сурового критика капитана Скотта, его антагониста:

…Наше путешествие [к полюсу] было каталогом несчастий и просчетов. Скотт называет их «невезеньем». Я еще никогда не встречал такого человека, который совершает ошибки, а потом перекладывает вину на других (p. 155).

Аристократ, храбрый боевой офицер, Оутс старается не давать выхода эмоциям, но его критика не становится от этого менее острой. Третья глава, в которой слово берет капитан Р. Скотт, является композиционным центром романа. Скотт представлен автором как человек мятущийся, во многом сомневающийся, но старающийся следовать своей цели до конца. Как отмечает Б. Дж. Грубисик [Grubisic], он образцовый викторианский офицер, для которого жизнь и страдания отдельного человека стоят несоизмеримо ниже абстрактной идеи славы: «Мужество – э то сознательный акт дисциплины… Что касается меня, то существуют вещи хуже, чем смерть. Например, трусость» (p. 97).

Четвертая глава, повествователем в которой выступает лейтенант Бауэрс, рассказывает об одном эпизоде экспедиции – походе Бауэрса, доктора Уилсона и лейтенанта Черри‐Гаррарда к месту обитания королевских пингвинов на мысе Корзье. Пеший поход на 200 км, который длился почти два месяца и проходил в темноте полярной ночи при температуре до –60 °C, был подробно описан Э. Черри‐Гаррардом в вышедших в 1922 г. мемуарах «Худшее путешествие на свете». Бейнбридж доверяет рассказать эту историю Бауэрсу, человеку деятельному, выносливому и оптимистичному по натуре: «В первую, ужасную неделю мы думали, что условия самые жуткие, какие мы только можем перенести, и мы ошиблись» (p. 134). Бауэрс – ч еловек действия, который не склонен к рефлексии. Именно поэтому «его» глава особенно заполнена деталями – Бауэрс описывает внешний мир и мельчайшие подробности путешествия. Читателю сложно не согласиться с оценкой Черри‐Гаррарда, но одновременно не оценить мужество Бауэрса: «Мы думали, что это грандиозное приключение» (p. 135). В целом аллюзии на «Питера Пэна» неоднократно появляются в тексте романа. Кроме процитированного, приведем еще один пример – последнюю фразу Р. Скотта в «его» главе: «…в мечтах я вплываю в порт, оркестры играют, флаги развеваются, навсегда в волшебной стране Never, Never land» (p. 121).

Очевидно, что Б. Бейнбридж не ставила перед собой задачи выяснить причины неудачи экспедиции капитана Р. Скотта, хотя не менее очевидно, что она была хорошо осведомлена о разных точках зрения на экспедицию. Ее интересовал прежде всего человеческий потенциал участников, и замечательное мастерство писательницы заставляет читателя понимать их слабости и величие. Автор, представитель другого мира, в отличие от своего героя, ценит отдельного человека вне зависимости от его убеждений, взглядов и социальной принадлежности, о чем свидетельствует в том числе нарративная структура произведения.

Эта же линия продолжается Б. Бейнбридж в следующих исторических романах. Роман «Каждый за себя», действие которого происходит на «Титанике» с момента его отплытия из Саутгемптона до спасения уцелевших пассажиров после катастрофы, «рассказан» вымышленным племянником миллиардера, владельца компании «Уайт Стар Лайн» Дж. П. Моргана. Исторический уровень повествования – плавание, реальные персонажи – члены команды и некоторые пассажиры, катастрофа – о тражен строго в соответствии с документальными источниками. Юный Морган, который сам принимал участие в разработке некоторых деталей корабля в качестве ученика конторы «Гарланд и Вулф», описывает это чудо техники начала ХХ в. с обычным для того времени восторженным перечислением деталей:

Четыре паровых генератора мощностью 400 кВт, каждый с четырьмя динамо‐машинами, способными вырабатывать достаточно электричества для работы механизмов, приводящих в движение лебедки, краны, пассажирские и грузовые лифты, обогреватели, печи, автоматические двери, внутреннюю телефонную связь и беспроводную связь через аппараты Маркони радиусом до 350 миль [Bainbridge, 1997, p. 26].

Роскошь помещений верхних палуб мало трогает рассказчика:

Мы проводили жизнь в великолепных домах и роскошных отелях, и для нас ничего не было нового на этом свете… с точки зрения богатства; нас за душу взяла совершенная термодинамика технических параметров «Титаника». Пораженный, я думал, что если судьба человека связана с порядком во вселенной и если можно сравнить точную работу двигателей с отраженной вселенной, ну, тогда в моем мире все будет идти хорошо (p. 28).

Какими бы детальными ни были описания корабля и катастрофы в романе, основной его сюжет разворачивается, однако, в другой плоскости и касается прежде всего личной истории Моргана. История жизни героя окружена тайнами (тайной рождения, тайной судьбы его матери, которую он никогда не знал), которые он мучительно пытается разгадать. Тайны сюжета так и остаются не разгаданными до конца – таинственный магнетический Скурра, который, очевидно, знает что‐то о прошлом Моргана, гибнет в пучине океана. «Каждый за себя» – это прежде всего роман взросления юного героя, линии судьбы которого сходятся в одном месте одновременно: жизнь представителя золотой молодежи, поиски разгадки тайны рождения, разочарование в любви, общение со Скуррой, кораблекрушение, гибель друзей, спасение. Достойно пройдя испытания, выпавшие на его долю, Морган мужает – ф инал романа, по мнению Дж. Грубисика, показывает, «каким он будет, когда станет взрослым» [Grubisic, p. 148].

Третий из исторических романов Б. Бейнбриж «Мастер Джорджи», в отличие от двух других, не сосредоточен вокруг одного события. Действие романа растянуто на девять лет. С точки зрения жанровой организации «Мастер Джорджи» можно представить как главу семейной хроники, повествующей о жизни семьи Харди, правда, в предельно субъективной форме повествования от первого лица. Кроме того, повествователей в романе трое, и каждый высказывает свою точку зрения на события. Строго говоря, предметом изображения здесь становится не отдельное событие, но эпоха викторианства, показанная сквозь призму судеб членов семьи Харди и близких к ним людей. Сложная субъектная организация повествования позволяет автору коснуться таких базовых для эпохи компонентов, как социально‐классовая структура общества, викторианская семья с ее внешним благополучием и массой «скелетов в шкафу», научный позитивизм, свойственный эпохе, Крымская война. Б. Бейнбридж, кажется, делает парадокс основным структурным компонентом повествования: герой, именем которого названо произведение, Джордж Харди, представлен постоянным объектом повествования, но автор не дает ему слова, и читатель должен создавать этот образ, опираясь на чрезвычайно разноречивые рассказы его близких. Фотография, новейшее изобретение эпохи, призванное запечатлеть остановившееся мгновение, становится в романе способом манипулирования, искажения истины и ее сокрытия. В начале романа фотограф‐любитель Джордж делает постановочную фотографию умершего отца, чтобы приукрасить подлинную картину его смерти. В финале военный фотограф, который после битвы делает фотографию «группы уцелевших для показа родным» [Бейнбридж, с. 189], требует «еще одного солдатика» для композиционного равновесия, и этим солдатиком на фото становится убитый Джордж.

Солдаты уже стояли, я его воткнул между ними. Он качнулся вперед, и тот солдат, что справа, обхватил его и поддержал. «Улыбаемся, улыбаемся, братцы», – велел фотограф (p. 189).

Сама Крымская война, окончившаяся победой для Британии и ее союзников, показана в романе бойней, чередой страданий и неразберихи, национальной катастрофой, как охарактеризовал ее Б. Дж. Грубисик. Б. Бейнбридж вновь активно использует горизонты читательского ожидания. Крымская война в сознании английских читателей неразрывно связана с несколькими личностями и эпизодами. В аннотированном комментарии к роману указано: «У британцев существуют три устойчивых идеи относительно Крымской войны… Во‐первых, атака бригады легкой кавалерии, во‐вторых, уход за ранеными неукротимой Флоренс Найтингейл и, в‐третьих, тот факт, что события войны фиксировались непосредственно на месте боевых действий Расселом, Фентоном (и другими)» [“Master Georgie”, p. 15]. Опираясь на национальную память и национальную мифологию, автор романа использует скупые намеки, которые, однако, явно призваны вызвать у читателя яркие ассоциации.

Рассуждая об описании Крымской войны в художественной литературе, следует упомянуть еще один немаловажный факт. Парадоксально, но до романа Б. Бейнбридж этот исторический эпизод почти не находил своего отражения в английской прозе, хотя был многократно отражен в поэзии[8]. Самым ярким и известным до сих пор поэтическим произведением стало стихотворение А. Теннисона «Атака бригады легкой кавалерии» (1854), романтизирующее и эстетизирующее один из эпизодов битвы за Балаклаву, трагический для английской армии. Хотя А. Теннисон описывал конкретный эпизод военных действий, в его стихотворении нет упоминания конкретного врага, общая тональность – с корбь по погибшим, а образный строй произведения, прежде всего образ Долины Смерти, опирается на библейский псалом 23.

Хотя знаменитый эпизод Балаклавского сражения не упоминается в романе «Мастер Джорджи», в тексте присутствуют несколько прозрачных аллюзий на это событие.

Изображая ужасы войны, Б. Бейнбридж, как и А. Теннисон, не вводит образ врага в свое произведение. Ее интересуют англичане, конкретные представители конкретного общества в условиях тяжелых испытаний.

Отметим для сравнения, что образ Крымской войны в сознании русского человека также создан средствами искусства, прежде всего «Севастопольскими рассказами» (1855) участника событий Л. Н. Толстого. У нас нет достоверных данных о том, была ли Б. Бейнбридж знакома именно с этим произведением русского классика, но ее взгляд на войну, на героизм врага, как и некоторые другие детали, отчетливо сопоставимы с позицией Л. Н. Толстого[9].

Рассуждая о популярности исторической прозы у современного читателя, Дж. де Гроот выделяет два разных типа исторического повествования, а именно произведения, сориентированные на мужскую и женскую аудиторию. Не вызывает сомнений, что подобное разделение восходит в том числе к сформировавшимся в викторианской литературе книгам для мальчиков и для девочек, которые создавались для конкретной целевой аудитории и заметно отличались своими характеристиками[10]. Дж. де Гроот пишет: «Историческая проза для мужчин, как правило, основана на приключении и описывает по преимуществу военные действия… Эти романы представляют варианты мужественности в рамках относительно консервативного националистического нарратива. Их герои достаточно прямолинейны, исполнены сознания собственного долга, горячи и живут преимущественно в мужском социуме» [De Groot, p. 79]. Кроме того, «мужские» романы, по мнению исследователя, обладают рядом дополнительных характеристик: по сюжету, герой проходит ряд испытаний, что приводит его к возлюбленной; важными элементами произведений данного типа являются описание и использование в развитии действия технических новинок, достижений естественных наук. Любовные переживания и тонкости межличностных отношений, в отличие от «женских» романов, занимают в них периферийное место. Очевидно, что романы Б. Бейнбридж принадлежат к романам «мужского» типа, хотя сложная субъективная нарративная структура помогает автору избежать прямолинейности.

Вопрос, который неизменно возникает при изучении исторических романов Б. Бейнбридж, касается проблемы традиции. Очевидно, что историческая проза писательницы заметно отличается от классических исторических романов ХIХ в., прежде всего от романов В. Скотта. С другой стороны, сложно не согласиться с В. Малкиной, которая пишет, что дефиниция «исторический роман» лишена терминологической точности [Малкина]. Так, например, К. Куявинска‐Кортни и А. Кросс утверждают: «Исторический роман – р оман, действие которого происходит в период до рождения автора, среди героев которого могут быть не только вымышленные, но и исторические персонажи» [Kujawinska‐Courtney, Gross, p. 171]. Очевидно, что эта дефиниция носит слишком общий характер – п од нее подпадают и серьезные произведения, основанные на исторических изысканиях, и вольные фантазии, облаченные в исторические декорации. На это противоречие указывает и следующее утверждение: «Исторический роман – роман, действие которого происходит в какой‐нибудь период истории и который стремится передать дух, обычаи и социальные условия этого периода с помощью реалистических деталей и в соответствии с историческими фактами. <…> Хотя некоторые исторические романы отличаются высочайшим качеством (“Война и мир” Л. Толстого), многие посредственны – популярные эскапистские “костюмные” любовные романы не претендуют на историзм, но используют историческое окружение для того, чтобы придать достоверность невероятным персонажам и приключениям» [Merriam‐Webster’s Reader’s Handbook, p. 247].

Инвариант исторического романа, сформулированный В. Малкиной на примере русских и европейских романов ХIХ в., позволяет приблизиться к пониманию объективной природы жанра [Малкина]. Сравнивая романы Б. Бейнбридж с моделью классического исторического романа по трем предложенным исследовательницей параметрам (композиционно‐речевые формы и система точек зрения, сюжетная организация, система персонажей), несложно выявить точки их соприкосновения и различия. Так, соблюдая и подчеркивая временную дистанцию между читателем и романным миром, автор заостряет ее, используя предельно субъективизированные формы рассказов от первого лица. С другой стороны, в произведениях Б. Бейнбридж почти полностью отсутствует историческая справка, которая была обязательным, подчас расширенным (В. Скотт, В. Гюго, П. Мериме) элементом исторических романов ХIХ в. Думается, что именно поэтому она обращается к историческим эпизодам, зафиксированным в национальном сознании и многократно отраженным в искусстве. Кроме того, выскажем предположение, что автор намерено конструирует «незаконченность» текста, оставляя финалы романов открытыми или, по крайней мере, не дописывая их, как в случае с «Именинниками» (напомним: роман завершается, когда Р. Скотт и двое его соратников еще живы и готовы продолжить путь).

Что касается сюжетной организации романов, можно констатировать, что Б. Бейнбридж в целом следует традиции – в ее произведениях налицо авантюрность сюжета, которую автор в ряде случаев усиливает (элемент тайны в романе «Каждый за себя»), мотив испытания героя, а также кризисная эпоха. Самым разительным отличием исторических романов писательницы от классических романов становится система персонажей. В ее произведениях нет противопоставления персонажей, представляющих разные социально‐исторические и культурно‐исторические силы, судьбы и позиции ее героев не связаны напрямую с меняющейся исторической обстановкой – н аоборот, они все вписаны в контекст своей эпохи и находят в ней реализацию своих талантов и индивидуальных потребностей. Повторимся: писательницу интересует не конфликт старого и нового укладов, но кризисные моменты, сигнализирующие о внутренних противоречиях эпохи.

Таким образом, при создании исторических романов Б. Бейнбридж заметно меняет жанровый канон исторического романа, сложившийся в ХIХ в., одновременно сохраняя ряд его сущностных черт. Полагаем, что речь идет о развитии традиции исторического романа в английской литературе – в эпоху распространения альтернативных версий исторических событий, популярных в произведениях авторов «историографического повествования», «религиозных и сказочных историй», исторических версий «с периферии» (эти и другие формы исторической художественной прозы выделяет Ф. Тью) [Tew]. Б. Бейнбридж сохраняет верность истории в традиционном смысле, экспериментируя прежде всего с формой произведения.

2014

Бейнбридж Б. Мастер Джорджи / пер. с англ. Е. Суриц. М. : БСГ‐Пресс, 2001. 192 с.

Волчек Д. Крымская война глазами Л. Н. Толстого и Б. Бейнбридж (по материалам «Севастопольских рассказов» и романа «Мастер Джорджи») // Вестн. ПГУ. Сер. Российская и зарубежная филология. Вып. 4. 2011. С. 249–258.

Ищенко Н. Крымская война в дискурсе британской поэзии второй половины ХIХ века // Вопросы духовной культуры. Филологические науки : [сайт]. URL: http://www.rbuv/gov.ue/portal/soc_gum/krp/122/knp122_51–54 (дата обращения: 21.09.2013).

Ладлэм Г. Капитан Скотт / пер. с англ. В. Голанта. Л. : Гидрометеоиздат, 1989. 288 с.

Малкина В. Я. Поэтика исторического романа : Проблема инварианта и типология жанра : автореф. дис. … канд. филол. наук. М. : [Б. и.], 2001. 21 с.

Полуэктова Т. А. Жанровые формы романов Берил Бейнбридж («Мастер Джорджи», «Согласно Куини») : автореф. дис. … канд. филол. наук. Красноярск : [Б. и.], 2011. 22 с.

Сидорова О. Г. Британский постколониальный роман последней трети ХХ века в контексте литературы Великобритании. Екатеринбург : Изд‐во Урал. ун‐та, 2005. 262 с.

Хантфорд Р. Покорение Южного полюса : Гонка лидеров / пер. с англ. С. Филина. М. : Манн, Иванов и Фербер, 2012. 635 c.

Шишкова И. А. Национальная ментальность английской художественной литературы для подростков: конец ХIХ – н ачало ХХ века. М. : Изд‐во Лит. ин‐та, 2003. 246 с.

Яусс Г. Р. История литературы как вызов теории литературы // Современная литературная теория : сб. материалов / пер. с англ., предисл., коммент. И. В. Кабановой. Саратов : Стилло, 2000. С. 107–113.

Bainbridge B. Every Man for Himself. L. : Abacus, 1997. 214 p.

Bainbridge B. The Birthday Boys. L. : Abacus, 2006. 184 p.

Groot J. de The Historical Novel. L. ; NY : Routledge, 2010. 200 p.

Grubisic B. J. Understanding Beryl Bainbridge. Columbia ; South Carolina : Univ. of South Carolina Press, 2008. 192 p.

Guppy S. Interview with Beryl Bainbridge // The Paris Rev. / The Art of fci tion : [website]. № 164. 2000. URL: http://www.theparisreview.org/interviews/561/the‐art‐of‐fiction‐no‐164‐beryl‐bainbridge (mode of access: 18.09.2011).

Head D. The Cambridge Introduction to Modern British Fiction. Cambridge : CUP, 2002. 310 p.

Kujawinska‐Courtney K., Gross A. Words about Eloquence : A Glossary of basic literary, critical and cultural terms. Moscow : The Russian and British Cathedra, 1998. 397 p.

“Master Georgie” by Beryl Bainbridge : A Commentary with annotations / ed. by K. Hewitt. Perm : Perm State Univ., 2008. 70 p.

Merriam‐Webster’s Reader’s Handbook. Springfield ; Mass. : Merriam‐Webster Inc., 1997. 745 p.

Richards L. An Interview with Kazuo Ishiguro // Januarymagazine.com : [website]. Jan., 2000. № 3. URL: https://www.januarymagazine.com (mode of access: 18.06.2012).

Tew P. The Contemporary British Novel. 2‐e ed. L. : Continuum, 2007. 258 p.

§ 19. Судьба и проза Дж. Г. Фаррелла

Несмотря на тот очевидный факт, что характер существования художественной литературы в современном мире заметно меняется под воздействием вызовов времени, литературная и окололитературная ситуация Великобритании продолжает оставаться важной, насыщенной и интересной частью культурной жизни страны. Находясь среди явных европейских лидеров по доле активных читателей среди населения (от 50 до 60 %, по разным данным), Британия поддерживает интерес к литературе и чтению разными способами, не последнюю роль среди которых занимает система литературных премий. Самой знаменитой премией является, без сомнения, Букеровская премия (Teh Man Booker Prize). Учрежденная в 1968 г., она ежегодно присуждается за лучший роман на английском языке автору из Великобритании, Ирландии и стран Британского содружества. Обладатель премии получает солидный денежный приз (50 тыс. фунтов стерлингов), денежные призы вручаются и всем финалистам. Кроме того, все они получают контракты на дизайнерское издание новой книги, прекрасную рекламу, известность среди читателей – п ремия становится своего рода знаком качества произведения, а также символом признания достижений автора.

История Букеровской премии интересна и показательна во многих отношениях, она неплохо отражает социологию литературного чтения, изменения литературной и исторической моды; в ней нашлось место прогнозируемым результатам и неожиданностям, интригам и даже скандалам. Организаторам премии удается привлечь к обсуждению романов‐кандидатов самые широкие слои читателей. Во многом сам процесс живого обсуждения, «боления» за любимых авторов и присуждения премии привлекает любителей литературы не меньше, чем знакомство с литературными произведениями. В последние годы Букеровский комитет преподнес читателям несколько сюрпризов, расширив традиционный формат ежегодного вручения премии, что, полагаем, упрочило ее репутацию, подтвердило ее независимый характер и претензии на справедливость выбора. Так, в 2008 г. в честь 40‐летия премии учредители провели интернет‐голосование среди читателей, выбирая «Лучшего Букера» (Teh Best of the Booker) (так называемого «Букера Букеров») – с реди отобранных жюри пяти лучших за 40 лет романов читателям было предложено выбрать один. Этим романом стало произведение С. Рушди «Дети полуночи», но в пятерку, среди прочих, также вошел роман Джеймса Гордона Фаррелла «Осада Кришнапура», что важно для нашего исследования. Кроме того, после смерти летом 2010 г. известной английской писательницы Берил Бейнбридж, произведения которой пять раз номинировались на Букеровскую премию и даже входили в число ее финалистов (так называемый шорт‐лист), но ни разу не получили награды, Букеровский комитет решил посмертно наградить писательницу «Букером за справедливость». Назвав Б. Бейнбридж «вечной невестой Букера», литературный директор премии Ион Трев вновь предложил самим читателям выбрать лучший роман Бейнбридж путем интернет‐голосования. В результате премии был удостоен роман 1998 г. «Мастер Джорджи». Годом ранее, однако, Букеровский комитет принял не менее экстравагантное решение – в осстановить историческую справедливость и вручить единоразовый дополнительный приз – «Потерянный Букер» (Lost Man Booker Prize) одному из романов 1970 г. Как отмечает критика, «тогда организаторы изменили правила и перенесли вручение премии с апреля на ноябрь 1971 года, и в результате этого сбоя множество романов предыдущего года, получивших одобрение критики, не смогли участвовать в ней» [Джеймс Фаррелл получил «потерянного» Букера]. Букеровское жюри отобрало шесть романов‐финалистов из списка, включавшего 21 произведение 1970 г., после чего любой читатель мог выразить свое мнение и проголосовать за один роман на официальном сайте премии.

«Появление ретроспективного шорт‐листа – м ногоплановое и отчасти ностальгическое событие. Это хороший повод заставить англоязычных читателей либо заново, либо впервые обратиться к произведениям 40‐летней давности. Остается лишь гадать, достанется “Потерянный Букер”, а вместе с ним и 50 тыс. фунтов стерлингов живому или покойному автору», – размышлял К. Решетников накануне вручения премии [Решетников]. «Потерянного Букера» вручили за роман «Неприятности» (Problems) Дж. Г. Фаррелла, который получил 38 % голосов читателей со всего мира[11]. Писатель, трагически погибший в 1979 г., уже становился лауреатом Букеровской премии в 1973 г. за роман «Осада Кришнапура» (Teh Siege of Krishnapur). Он стал, таким образом, вторым в истории премии автором, дважды удостоенным престижной награды вслед за Джоном Максвеллом Кутзее, Нобелевским лауреатом по литературе 2004 г. Справедливости ради следует отметить, что в последующие годы список дважды лауреатов расширился: романы Хиллари Мэнтел получали Букеровскую премию в 2008 и 2012 гг.

Награждение романа Дж. Г. Фаррелла очевидным образом актуализировало сразу несколько аспектов, касающихся прежде всего литературной репутации писателя и его наследия. Присуждение премии спустя 40 лет после публикации романа и 30 лет после гибели автора наглядно подтвердило незавершенность, открытость ряда вопросов, связанных с его именем и творчеством. Упомянем в контексте данного исследования лишь такие факты, как трагически рано оборвавшаяся жизнь писателя, недописанный роман, над которым он работал в последний год своей жизни, постепенное, медленное признание со стороны критики и читателей, осмысление творчества серьезным литературоведением, которое по‐настоящему началось лишь в последнее десятилетие. Не существует сомнений, что творчество Дж. Г. Фаррелла вошло в историю английской литературы и занимает там очень достойное место, однако еще живы близкие писателя (его брат получал «Потерянного Букера») и его друзья. Для русскоязычного читателя вопросов остается еще больше, поскольку ни одно из произведений Дж. Г. Фаррелла не переведено на русский язык. Впору, кажется, задаться вопросом: кто же такой Джеймс Гордон Фаррелл?

Жизнь и творчество писателя

Джеймс Гордон Фаррелл (James Gordon Farrell, 1935–1979) родился в семье англичанина и ирландки в Ливерпуле, где прошло его детство, далеко не всегда безоблачное. После начала Второй мировой войны в 1939 г. многие города Британии подвергались варварским бомбардировкам немецкой авиации. Знаменитый порт Ливерпуля, его верфи, доки и склады были желанной мишенью для фашистов, город неоднократно бомбили, и эти эпизоды детства оставили неизгладимое впечатление в памяти будущего писателя. В 1941 г. во время одного из налетов бомба попала в соседний дом, который был полностью разрушен, а его обитатели погибли. Большой викторианский дом родителей Фаррелла также сильно пострадал, взрыв снес с него крышу, уничтожил все окна и двери. По счастливой случайности все члены семьи остались в живых. Отметим попутно, что уроженка Ливерпуля Берил Бейнбридж, которая была лишь на несколько лет старше Фаррелла, также отразила свои детские впечатления о военном Ливерпуле в своем творчестве. Фаррелл неоднократно возвращался к собственному детскому трагическому опыту в публицистике, интервью и художественной прозе. Во всех романах его имперской трилогии, принесшей автору признание и славу, присутствуют яркие эпизоды бомбежек и взрывов жилых домов. Как отмечает Р. Биннз, «опыт жертвы бомбежки, пережитый писателем в возрасте шести лет, стал одним из двух испытаний в жизни Фаррелла, оказавших глубочайшее влияние на его творчество. Второе испытание настигло его через 15 лет» (речь, несомненно, идет о болезни) [Binns, p. 20]. В 1945 г. семья Фарреллов переехала в Ирландию, где будущий писатель окончил школу и в течение года работал в Дублине помощником школьного учителя.

В 1956 г. он поступил в знаменитый, основанный в начале ХVI в. Брейзноуз‐колледж (Brasenose College) Оксфордского университета, где начал изучать право. В конце первого семестра во время игры в регби ему стало плохо, он попал в больницу, где обнаружилось, что он болен полиомиелитом. Болезнь изменила жизнь Фаррелла кардинальным образом. Поначалу он утратил способность владеть обеими руками, позднее, однако, работоспособность правой руки была частично восстановлена, но до конца здоровье и свобода движения не вернулись. В течение года, проведенного на больничной койке, ему пришлось пережить целый ряд восстановительных процедур, в том числе весьма болезненных. В 1960‐е гг. методы лечения полиомиелита разительно отличались от тех, которые приняты в современной медицине, и включали в себя, среди прочих, длительные мучительные процедуры, через которые должен был пройти каждый больной. Так, почти шесть месяцев будущему писателю пришлось провести с так называемым «железным легким», приспособлением, которое стимулировало дыхание пациента, осуществляя механическую вентиляцию легких. Реалистические описания лечения были позднее включены в текст второго романа писателя. Именно в это время появилась его ранняя седина.

Через год Фаррелл вернулся в университет, но сменил специальность, полагая, что изучение современных иностранных языков потребует меньшего напряжения, чем изучение права. С отличием окончив университет в 1960 г., он провел два года во Франции, преподавая языки. Его первый роман «Легкое» (The Lung, 1965) был создан еще в университетские годы и представлял собой романизированную автобиографию, в которой автор достаточно подробно и даже натуралистически описывал собственный опыт болезни и излечения от нее. Все издательства, в которые он посылал рукопись, отказались ее печатать. Второй роман автора «Человек ниоткуда» (A Man from Elsewhere, 1963) был напечатан издательством «Хатчинсон» по программе поддержки молодых авторов. Переехав в Лондон в середине 1960‐х, Фаррелл стал активно сотрудничать с издательством, работая в качестве рецензента рукописей начинающих авторов – и нтересно, что одной из них стала Б. Бейнбридж, писательская карьера которой началась, таким образом, с восторженной рецензии ее бывшего земляка, о чем, кажется, ни один из них тогда не узнал. Тогда же им были написаны и опубликованы еще два романа: «Легкое», в основу которого был положен заметно трансформированный материал первого неудачного романа, и «Девушка в голове» (A Girl in the Head, 1967). Публикация не принесла автору славы, хотя сегодня ретроспективно в этих книгах прочитывается замечательный юмор писателя. Романы были по‐разному восприняты критиками: так, М. Бредбери оценивает их достаточно высоко [Bradbury], а Б. Бергонци утверждает, что Дж. Г. Фаррелл не был сколько‐нибудь значительным романистом до 1970 г., когда появился его роман «Неприятности» [Bergonzi].

В 1966 г., получив грант как молодой писатель, Фаррелл уехал в США, где провел два года. Р. Биннз отмечает, что именно там у него появился замысел обратиться к историческому жанру, а именно – к истории Британской империи: «Возможно, жизнь в Нью‐Йорке давала Фарреллу пространственную и временную отстраненность от материала, которая была ему необходима» [Binns, p. 25].

Дж. Г. Фаррелл всегда интересовался историей империи: он считал, что главное историческое событие, произошедшее в течение жизни его поколения, – э то распад Британской империи, оказавший гораздо большее влияние на национальное самосознание англичан, чем Вторая мировая война [Crane, Livett]. Семья родителей писателя, как и многие другие английские семьи, имела непосредственные связи с колониальной действительностью: его мать родилась и провела детство и юность в Ирландии (именно этот период 1920‐х гг. описан в романе «Неприятности»). Родители Дж. Г. Фаррелла познакомились и поженились в 1930 г. в Бирме, а затем переехали жить в Читтангонг, маленький городок в Восточной Бенгалии, где отец будущего писателя получил должность в компании по добыче сахарного тростника. По воспоминаниям членов семьи, в этот период в Читтангонге жили не более 80 европейцев. 1930‐е гг. были периодом так называемых восстаний за освобождение (freedom riots), во время одного из которых в мистера Фаррелла‐старшего стреляли, и он был ранен. По свидетельству Р. Биннза, «Дж. Г. Фаррелл проявлял большой интерес к индийскому опыту своего отца и впоследствии, когда закончил роман “Осада Кришнапура”, посвятил его отцу» [Binns, p. 29].

М. Бредбери указывает, что писатель начал активно работать над первым романом трилогии после того, как в январе 1968 г. узнал, что премьер‐министр лейбористского кабинета Г. Вильсон объявил об окончательном выводе британских войск из бывших колоний на территорию метрополии. В годы детства и юности Дж. Г. Фаррелла колониальная английская проза[12] пользовалась большой популярностью среди читателей, и многие авторы этого направления продолжали создавать свои произведения, самыми известными среди них были Р. Киплинг, Дж. Бьюкен, Дж. Кэрри, С. Моэм и Э. М. Форстер [Binns, p. 25]. В отличие от этих авторов, жизненный путь каждого из которых так или иначе был связан с колониями, связи Дж. Г. Фаррелла с колониями были опосредованными, и ему удалось посетить страны Азии лишь в зрелом возрасте в качестве туриста, но его описания Индии и Сингапура признаются исторически корректными. В своей монографии Б. Бергонци рассматривает прозу Дж. Г. Фаррелла в главе «Исторический роман»: «Существует один современный британский романист, который, как мне представляется, дает в своих последних произведениях замечательные примеры возможностей осознанного реализма и использования истории в романе, двух областей, которые пересекаются и накладываются друг на друга. Я имею в виду Дж. Г. Фаррелла… Фаррелла интересует история, но не в виде абстракции, а с точки зрения ее воздействия на отдельные человеческие жизни, и в той степени, в которой она служит метафорой настоящего» [Bergozi, p. 228–229]. Другие авторы отмечают, что вслед за Р. Киплингом, Дж. Конрадом и Э. М. Форстером, которым удалось заменить политические взгляды и оценки империи на личностные, Дж. Г. Фаррелл в своей прозе осуществляет решительный разрыв с политизацией империализма [Crane, Levitt]. Б. Бергонци также отмечает черты сходства между романом «Поездка в Индию» Э. М. Форстера и романами об империи Дж. Г. Фаррелла: «Роман Э. М. Форстера “Поездка в Индию” – ш едевр реализма и символизма. Его знаменитая первая фраза, о которой так много написано, одновременно указывает на главное место действия романа и на ядро его символической структуры: “За исключением Марабарских пещер – они находятся в 20 милях от города – сам Чандрапор не представляет собой ничего особенного”» [Форстер, с. 4]. Сравните эту фразу с первыми фразами романов Фаррелла: «Тот, кто раньше никогда не бывал в Кришнапуре и кто подъезжает к нему с востока, скорее всего подумает, что добрался до цели своего путешествия, находясь за несколько миль до города, раньше, чем ожидал» [Farrell, 1985, p. 3]. Фразы Фаррелла очень похожи на фразы Форстера. Одинаковая отстраненная, дающая информацию описательная интонация, одинаковый спокойный уверенный тон… И в то же время они фокусируют внимание на физическом месте действия романов и одновременно на их метафорическом центре. С самого начала Фаррелл «демонстрирует искусное манипулирование множественными литературными кодами» [Bergonzi, p. 229]. То, что Б. Бергонци называет «множественностью кодов», определяется Р. Крейном и Дж. Левитт как интертекстуальность, хотя данные авторы оговариваются, что интертекстуальность Дж. Г. Фаррелла имеет «абсолютно продуманный характер», он намеренно и очень искусно использует «чужое слово» [Crane, Levitt], тогда как Ю. Кристева, предложившая термин «интертекстуальность», рассматривала данное явление прежде всего как неосознанное использование «чужих» текстов и кодов в «своем» тексте (см.: [Кристева]).

Окончательно вернувшись из США в Англию и обосновавшись в Лондоне, Фаррелл вплотную приступает к работе над произведениями, посвященными имперской истории Великобритании. Позднее три романа – « Неприятности» (1970), «Осада Кришнапура» (1973) и «Падение Сингапура» (The Singapore Grip, 1978) – п олучили общее название «Трилогия об Империи» (Empire Trilogy), хотя сам автор писал, что предпочитает рассматривать свои произведения «как триптих, а не как трилогию, когда каждое полотно представляет картину империи в разных исторических водоразделах и, по ассоциации, проливает свет одно на другое. Я не могу обещать, что не добавлю к ним новых полотен и не превращу триптих в многочастную композицию (polyptich)» [Binns, p. 33]. О внутренней идеологической и тематической взаимосвязи романов, исследующих имперское сознание англичан на разных этапах его развития, предельно точно заявлено в первом романе серии, «Неприятности»:

Важным фактором было следующее: присутствие британцев означало власть моральную, не только административную, здесь, в Ирландии, точно так же, как в Индии, Африке и в любом другом месте. Сами нации должны соответствовать этому авторитету, прежде чем самоуправление станет приемлемым предложением. В любом случае так считал Майор [Farrell, 1984, p. 51].

Критики единодушно отмечают, что писатель провел без преувеличения колоссальную подготовительную работу в архивах и библиотеках. Действие романа «Неприятности» происходит в Ирландии в 1919 г., куда к невесте, знакомой ему в основном по переписке, приезжает после окончания войны майор Брендан Арчер, который сразу же попадает в водоворот разнообразных событий на фоне ирландской истории 1919 г., действий Ирландской республиканской армии (ИРА) и других освободителей. Именно в этом романе впервые в полную силу проявляется уникальная повествовательная манера писателя – р едкое сочетание юмора, иронии, недосказанности и серьезного, даже драматического содержания.

Когда Фаррел начинал писать роман, он считал, что приступает к работе над исторической прозой о прошлом Ирландии. Однако именно в это время начинаются новые «неприятности» – в 1969 г. активность ИРА провоцирует ввод английских войск в Северную Ирландию, и на улицах городов происходят кровопролитные стычки. «Я обычно шел в зал периодики библиотеки Британского музея читать газету “Таймс” за 1920 год, а возвращаясь, покупал в метро вечернюю газету. Необъяснимо, но факт: те же самые события происходили вновь, иногда буквально на тех же улицах Белфаста», – писал Фаррелл [Farrell, 1970, p. 407].

После громкого успеха романа автор далеко не сразу обратился к истории Британской Индии ХIХ в.: в архивах сохранились данные, что он начал собирать материал по истории Мексики, но позже отказался от этой затеи. Второй исторический роман Фаррелла посвящен знаменитому эпизоду обороны от мятежников английской резиденции в городе Лакхнау во время индийского восстания 1856–1857 гг., эпизоду, многократно восславленному в английской литературе в знаменитом стихотворении А. Теннисона, а также в нескольких десятках популярных романов, которые получили в конце ХIХ в. обобщающее название «романы о восстании». «Само расположение лондонского дома писателя рядом с Музеем Виктории и Альберта чудесным образом соотносимо с содержанием романа…

Под бронзовым пологом мемориала Альберта сидит принц‐консорт королевы Виктории, выполненный в позолоченной бронзе, держа в руке каталог Великой выставки 1851 г. – т от каталог, на символическом фоне которого разворачивается кошмар восстания в “Осаде Кришнапура”» [Binns, p. 29]. В тексте произведения выставка 1851 г. и ее каталог воплощают достижения викторианской Британии, ее цивилизаторскую миссию в колониях. Впрочем, когда дело доходит до сражения за собственную жизнь, то обороняющемуся гарнизону, у которого закончились боеприпасы, приходится палить из пушек по врагам бюстами классиков, которые наносят врагам заметный, хотя и неравномерный урон: полет металлической головы поэта Китса сильно ограничен массой локонов, тогда как голова Шекспира наносит мятежникам ощутимые потери. В этом, как и во многих других эпизодах, саркастический юмор Дж. Г. Фаррелла проявляется в полной мере, не противореча общей исторической достоверности повествования – гарнизон действительно оборонялся всеми доступными средствами.

Хотя реальный Лакхнау переименован в романе в вымышленный Кришнапур – г ород Кришны, а среди героев книги нет ни одного реального исторического лица, Фаррелл предпринял серьезные исторические изыскания, изучая материалы и документы о восстании в архиве и библиотеке Британского музея. После этого он отправился в Индию, чтобы на месте собрать материал для будущего произведения. Его «Индийские дневники», которые он вел во время поездки и которые были опубликованы после смерти писателя, демонстрируют поразительные наблюдения автора, а также передают его живые впечатления, позже нашедшие свое отражение в романе о Кришнапуре.

Уникальным образом автор соединяет форму серьезного исторического повествования с формой приключенческого романа в духе ХIХ в. с характерными для него любовными и авантюрными мотивами и героями. Точно так же он соединяет, казалось бы, несоединимые вещи – иронию, драму, взгляд человека ХХ в. на события и проблемы века предыдущего.

Как неоднократно отмечалось в критической литературе, герои Дж. Г. Фаррелла – типичные английские джентльмены, носители умеренно‐либерального мировоззрения. Это мыслящие личности, лучшие представители викторианского общества, люди дела, не боящиеся ответственности, а само произведение становится, таким образом, одновременно реконструкцией викторианского романного мира и реквиемом по нему, прекрасному миру Британской империи. Хотя герои романа Фаррелла одерживают победу над мятежниками (строго следуя исторической правде!), читателю становятся очевидны причины позднейшего падения самой могущественной империи современного мира или, по крайней мере, точка зрения автора на данный вопрос.

В ноябре 1973 г. роман «Осада Кришнапура» получил Букеровскую премию, причем среди писателей, чьи произведения вышли в финал, были такие известные мастера, как А. Мёрдок и Б. Бейнбридж. На церемонии вручения награды Дж. Г. Фаррелл, который должен был произнести речь, поразил всех присутствующих, выступив с резкой критикой компании «Букер – М акконнелл», главного организатора и спонсора, обвинив их в жестокой эксплуатации и обмане темнокожих рабочих в Вест‐Индии. Денежную премию, полученную им за второй роман трилогии, писатель частично потратил на двухмесячное путешествие по Сингапуру и другим странам Востока, в том числе побывал в Сайгоне почти накануне вывода оттуда американских войск и взятия города войсками Северного Вьетнама.

Третья книга трилогии Фаррелла об империи «Падение Сингапура» посвящена одному эпизоду Второй мировой войны, а именно захвату британской колонии Сингапура японцами в 1942 г. Гораздо более объемный, чем два предыдущих произведения, роман объединяет несколько почти самостоятельных сюжетных линий. Симптоматично, что одна из рецензий на него была написана начинающим писателем Тимоти Мо, который оценил роман как «личную попытку Фаррелла написать “Войну и мир”» [Mo, p. 338]. Очевидно, что роман самого Т. Мо «Островное владение», созданный в 1986 г., использует тот же принцип организации и сочетания документального материала и художественной прозы, что и «Падение Сингапура».

Хотя события, описанные в трех произведениях, далеки друг от друга географически и хронологически, три романа составили «Трилогию об империи», поскольку автор описывает кризисные моменты истории Британской империи на протяжении почти ста лет и приходит к выводу о неизбежности ее падения. Кроме романов, входящих в состав трилогии, имперской истории посвящен также роман Дж. Г. Фаррелла «Станция на холме» (The Hill Station), действие которого происходит в Индии в 1871 г. Он остался незаконченным из‐за внезапной трагической гибели автора.

Завершив работу над трилогией, писатель решил оставить Лондон и переехать в Ирландию, «чтобы снова стать ирландцем» [Binns, p. 22]. Он купил небольшой дом в сельской местности графства Корк и переселился туда. 11 августа 1979 г., отправившись на рыбалку, он был смыт с высокой скалы морской волной. Его тело было найдено и предано земле только через месяц после смерти.

Незавершенный роман

Трагическая гибель писателя в возрасте 44 лет в расцвете сил потрясла литературную Британию. Вскоре после его смерти силами друзей и близких был издан том воспоминаний о Фаррелле, куда также вошли его «Индийские дневники» и часть незавершенного романа «Станция на холме». Книга открывается предисловием друга писателя критика Джона Сперлинга, в котором сообщается, что опубликованные 19 глав произведения составляют примерно его половину. Хотя, по сведениям Дж. Сперлинга, сохранились также черновики второй части, полагаем, что целостную картину романа составить сложно. Кроме того, как описывают редакторы, работавшие с писателем, обычно он полностью создавал произведение, и лишь после этого подвергал весь текст значительной переработке и редактированию. Таким образом, тот вариант текста, который был опубликован в 1981 г. и с тех пор неоднократно переиздавался, является не только незаконченным, но и незавершенным. Дж. Сперлинг также отмечает, что редакторы, среди которых был и он сам, вставили в авторский текст Фаррелла эпизоды, написанные рукой мастера, но сохранившиеся в отдельной папке. Более того, даже само название произведения было определено редакторским коллективом, так как автор писал о нем как о «романе о станции на холме». В своем последнем письме в издательство Фаррелл отмечал, что еще не остановился на окончательном варианте названия. В черновиках присутствует также еще один возможный его вариант – «Доктор в замешательстве» (The Doctor of Confusion).

Действие произведения вновь происходит в Британской Индии спустя четверть века после восстания. Уже немолодые герои «Осады Кришнапура», доктор Макнабс и Мириам, все еще живут в Кришнапуре, но события восстания уже отошли в область далекого прошлого, и даже племянница Маккнаба с трудом вспоминает, что ее дядя и тетя «встретились при каких‐то странных обстоятельствах… во время какого‐то сражения, когда вокруг было множество мошек, но не было одежды – может, поэтому все и случилось» [Farrell, 1981, p. 92]. Герои путешествуют по Индии, направляясь в горы, – «станциями на холме» назывались английские горные поселения, куда летом, прячась от невыносимой жары, переселялись английские дамы – мемсахиб. Основное действие романа разворачивается в Симле, на знаменитом горном курорте в предгорьях Гималаев, знаковом для имперского существования и сознания месте. Как определяет Энциклопедия Брокгауза и Эфрона, «Симла – округ в Британской Индии, в Пенджабе. Главный город того же имени на высоте 7 330 футов (2 300 м. – О. С.) над уровнем моря, с прекрасным и здоровым климатом; важная санатория европейцев… Шесть‐семь месяцев в году здесь живут вице‐король и другие сановники Индии» [Брокгауз, Эфрон]. Фаррелл вновь возвращается к описанию любимой им Британской Индии, скрупулезно восстанавливая образы викторианской цивилизации (как материальной, так и духовной) на страницах произведения. Однако общий тон романа не имеет ничего общего с напряженной и драматической героикой романа о Кришнапуре – в «Станции на холме» царит атмосфера ностальгии, грусти и увядания. Даже главная молодая героиня произведения Эмили – болезненное создание, приехавшее в Симлу на лечение. В полотне, написанном в романе, созидательная энергия викторианства выглядит уставшей и исчерпавшей себя, близящейся к своему закату, неизбежному и неотвратимому.

Критика благосклонно встретила посмертную публикацию автора, справедливо отмечая замечательное повествовательное мастерство писателя, глубину психологических характеристик, его блестящую иронию. Дж. Сперлинг, однако, замечает: «Я совсем не уверен, что Джим одобрил бы публикацию своего последнего романа в неотредактированном и незаконченном виде. И все же, как все его друзья… я настаивал на публикации. Почему? Во‐первых, потому что это интересная и захватывающая история; во‐вторых, потому что в ней присутствуют три замечательных героя (доктор Макнаб, преподобный Кингстон и епископ), которые… требуют своего присутствия в жизни; в‐третьих, потому что в романе замечательно воссоздана викторианская Симла; в‐четвертых, потому что Джим погиб в расцвете жизни и таланта» [Sperling, p. 8].

Один из самых замечательных критических откликов, появившихся после публикации посмертного тома прозы Фаррелла, был написан Н. Шримптоном, который, зная, что писатель был поклонником русской литературы, и особенно литературы диссидентской, в частности, восхищался романом А. И. Солженицына «В круге первом», писал: «Великий роман Солженицина был написан, чтобы показать соотечественникам писателя, кто они есть на самом деле, предлагая им образ их собственного запрещенного прошлого. Замечательная проза Фаррелла… предполагает, что мы, британцы, не поймем по‐настоящему, как мы живем сегодня, до тех пор, пока не разберемся со своими потаенными воспоминаниями» (цит. по: [Binns, p. 34]).

Парадоксы рецепции

Хотя исторические романы Фаррелла получили признание при жизни писателя и были удостоены престижных литературных премий, их путь к широкому читательскому признанию парадоксален и очевидным образом не завершен. Даже в Великобритании его прижизненная известность оставалась не слишком широкой. Критики объясняют это по‐разному, например, М. Прайс пишет: «Хотя ирландский поэт Дерек Махон называл его “лучшим романистом последних лет”, Дж. Г. Фарреллу явно недодано популярности, которая обрушилась на других писателей конца ХХ в. Иногда его путают с Джеймсом Т. Фарреллом – у дивительно, но оба писателя умерли в течение одного месяца в 1979 г. – н о этот писатель рабочего класса, выходец из самых неблагополучных районов Чикаго, является полным антиподом Дж. Г. Фаррелла» [Price]. Представляется, однако, что, кроме вышеуказанного обстоятельства, ограниченность рецепции творчества замечательного романиста определяется рядом факторов, прежде всего историко‐литературного и даже психологического характера.

Британская империя, которая во второй половине XIX в. стала самой большой империей в истории человечества, чьи колонии и доминионы находились на всех континентах, окончательно распалась в середине ХХ в., превратившись в «страну… такую, как все» [Красавченко, с. 129]. Важно понимать, что этот процесс затронул не только сферу политики и экономики, но и национальное британское самосознание. Процесс этот был для британцев крайне болезненным.

В течение 1950–1960‐х гг. имперская история почти исчезла из британской литературы. Возвращение интереса наблюдается в 1970‐е гг., когда острота пережитых событий несколько сглаживается и отходит в область прошлого, хотя и недалекого, которое общество склонно рассматривать субъективно и избирательно.

Кроме того, колониальная литература исторически рассматривалась английской серьезной литературной критикой не как заслуживающая внимания часть общелитературного процесса, но скорее как лекговесное развлекательное чтиво, как литература для подростков и не самых взыскательных читателей. Э. Саид в своем знаменитом труде «Ориентализм» саркастически замечает, что английская литература «пишется для европейцев» и выражает исключительно островную точку зрения на мироустройство, она исследует свое пространство, цивилизируя и культивируя его» (it is domesticated) [Said, p. 146]. Не будет большим преувеличением утверждение о том, что вплоть до середины ХХ в. колониальная литература и колониальные мотивы не рассматривались серьезным литературоведением Великобритании, поскольку в обществе господствовала точка зрения, что существование колоний – данность, которая в определенном смысле обеспечивает покой и внутреннюю стабильность, но не представляет самостоятельного интереса.

Чтобы понять, что Дж. Г. Фаррелл пишет серьезную прозу, нужно было ее прочитать, осознать и отрефлексировать, но внешний антураж – к раткие аннотации на обложках книг и в журналах и даже оформление книг – отпугивал серьезного читателя, эксплуатируя образ привычного авантюрно‐приключенческого романа. Парадоксально, но факт: европейские читатели, лишенные некоторых предрассудков британской читательской аудитории, кажется, раньше оценили замечательные качества прозы писателя. Об этом, в частности, свидетельствует большое количество критических и академических работ, написанных во Франции, Австрии, Германии и т. д.

Кроме того, роман Дж. Г. Фаррелла «Осада Кришнапура» стал одним из первых произведений нового направления в английской литературе, которое получило мощное развитие в конце ХХ в., а именно неовикторианского английского романа, направления, которое Л. Хатчеон позднее определила как «историографическое метаповествование» – х ронологически раньше Фаррелла прибегли к этой стратегии только Дж. Рис в романе «Широкое Саргассово море» (1966) и Дж. Фаулз в «Женщине французского лейтенанта» (1968). Вклад писателя в развитие истории английского романа, таким образом, ретроспективно становится более рельефным.

Изменение отношения к творчеству Дж. Г. Фаррелла и неуклонное повышение его статуса в оценках серьезного академического литературоведения хорошо отслеживаются на примере постоянно появляющихся работ, посвященных его творчеству. Еще в 1979 г. известный английский литературовед Бернард Бергонци в монографии «Состояние романа» (Teh Situation of the Novel) дал высокую оценку исторической прозе Дж. Г. Фаррелла. В 1987 г. в исследовании «Перспективы британской исторической прозы сегодня» Н. Макъюен утверждал: Фаррелл считает, что историческое объяснение прошлого «одновременно необходимо и недостижимо» [McEwan, p. 158]; он «придал этому термину “историческое повествование” новое значение своей прозой, которая оценивает исторические факты через положение людей, скептически, но с пониманием и восхищением» [Ibid., p. 148].

После смерти писателя вышел целый ряд значительных литературоведческих и биографических монографических изданий, причем в последние годы их количество явно увеличивается. Не ставя перед собой задачи дать исчерпывающую библиографию, упомянем лишь некоторые: монографии Р. Биннза (Ronald Binns) 1986 г., М. Прусса (Michael C. Prusse) 1997 г., Р. Крейна и Дж. Ливетт (Ralph J. Crane and Jennifer Levitt) 1997 г., Дж. Маклеода (John McLed) 2007 г., ряд публикаций Э. Делатр (Elizabeth Delattre) 2000, 2002, 2003 гг. на французском языке и др. Отдельно следует упомянуть биографические труды Лавинии Грисен (Lavinia Greacen): первое издание биографии «Дж. Г. Фаррелл: Сотворение писателя» (J. G. Farrell: Teh Making of a Writer) было опубликовано в 1999 г., второй расширенный и уточненный 400‐страничный вариант вышел в 2012 г., том дневниковой и эпистолярной прозы писателя, собранный и отредактированный исследовательницей, «Дж. Г. Фаррелл своими словами (избранные письма и дневники)» (J. G. Farrell in His Own Words, Selected Letters and Diaries), появился в 2009 г. В последние годы, особенно в связи с премией «Букер Букеров» и «Потерянный Букер», творчество писателя стало активно обсуждаться и в академической периодике, и в популярных изданиях. Семья писателя передала его архив в Дублинский университет, где он хранится в знаменитой Библиотеке архивов Тринити‐колледжа.

К большому сожалению, даже имя Дж. Г. Фаррелла известно в России лишь узким специалистам по английской литературе. Между тем, его проза увлекательна, информативна, блестяще написана, интеллектуальна и смешна одновременно. Чтобы не быть голословными, приведем в качестве примера отрывок из романа «Осада Кришнапура», повествующий о визите высокого начальства в город накануне восстания:

Как и можно было ожидать, в армии, где продвижение по служебной лестнице производилось строго по старшинству, генерал был человеком в летах: ему было далеко за семьдесят. Кроме того, он был маленьким и дородным, так что уже не мог легко вскакивать в седло и из седла, как когда‐то; усадить его на коня или снять с него было весьма не простой задачей. Расположившись с двух сторон от коня генерала, его совары – индийские конные ординарцы – к репко взялись за штаны генерала и подняли его в воздух, а генерал при этом начал нетерпеливо болтать ногами, чтобы освободить их от стремян. Когда ему это удалось, конь был выведен вперед, а генерал опущен на землю. Когда он неловко приблизился к входу, коллектор и судья поняли, что предчувствие их не обмануло: вместо трости генерал опирался на биту для крикета. Зная, что память стала его подводить, генерал часто носил с собой какой‐нибудь предмет в качестве памятки; так, если ему надо было поговорить о лошадях, он брал кнут для верховой езды, а если обсудить оружие – клал в карман две мушкетные пули [Farrell, 1985, p. 63–64].

Нет сомнений, что Дж. Г. Фаррелл – это тот автор, произведения которого будут привлекать все большее количество читателей. Процесс этот явно не завершен; очень бы хотелось надеяться, что его творчество придет и к русскоязычной читающей публике.

2011

Брокгауз и Эфрон : Энциклопедия // Библиотека Гумер – г уманитарные науки : [сайт]. URL: http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Science/brok/ index.php (дата обращения: 28.11.2014).

Джеймс Фаррелл получил «потерянного» Букера // Segodnya.ua : [сайт]. URL: http://www.segodnya.ua/culture/showbiz/dzhejmc‐farrell‐poluchil‐poterjannoho‐bukera.html (дата обращения: 15.10.2012).

Красавченко Т. Н. Реальность, традиции, вымысел в современном английском романе // Современный роман : Опыт исследования / отв. ред. Е. А. Цурганова. М. : Наука, 1990. С. 127–154.

Кристева Ю. Избранные труды : Разрушение поэтики. М. : РОССПЭН, 2004. 656 с.

Решетников К. Награда потеряла героев // Взгляд.Ру : [сайт]. 2010. 26 марта. URL: http://vz.ru/culture/2010/3/26/387329.html (дата обращения: 15.10.2012).

Форстер Э. М. Поездка в Индию. Л. : Гослитиздат, 1937. 312 с.

Bergonzi B. The Situation of the Novel. 2nd ed. L. : Palgrave Macmillan, 1979. 249 р.

Binns R. J. G. Farrell. L. ; NY : Methuen, 1986. 109 р.

Bradbury М. The Modern British Novel. L. : Penguin Books, 1993. 515 р.

Crane R., Livett J. Troubled Pleasures: the Fiction of J. G. Farrell. Dublin : Four Courts Press, 1997. 173 p.

Farrell J. G. Girls and Boys // Spectator. 1970. Oct., 10. P. 407.

Farrell J. G. The Hill Station. L. : Phoenix, 1981. 214 р.

Farrell J. G. Troubels. L. : Phoenix, 1984. 454 р.

Farrell J. G. The Siege of Krishnapur. L. : Phoenix, 1985. 314 р.

McEwan N. Perspective in British Historical Fiction Today. Basingstoke : Macmillan, 1987. 207 р.

Mo T. Magpie Man // The New Scotsman. Vol. 96. 1978. Sept., 15. P. 337–338.

Price M. Empire Statement // Bookforum : [website]. Oct./Nov. 2005. URL: http://www.bookforum.com/inprint/012_03/2017 (mode of access: 18.11.2014).

Said Е. Orientalism. L. ; Henley : Routledge ; Kegan Paul, 1978. 368 р.

Sperling J. Foreword // Farrell J. G. The hill Station. L. : Phoenix, 1981. P. 5–10.

§ 20. Перечитывая Шарлотту Бронте («Джен Эйр» Ш. Бронте и «Широкое Саргассово море» Дж. Рис)

Habent sua fata libelli… («Книги имеют свою судьбу сообразно тому, как их принимает читатель») – на протяжении веков это неотмененное и неотменяемое правило, сформулированное еще в III в. до н. э. Теренцием Мавром, лишь обрастает новыми примерами разнообразных человеческих и книжных судеб. Пользуясь современным естественнонаучным термином, который все успешнее проникает в гуманитарную сферу, можно утверждать, что валентность книг – в еличина переменная. Под валентностью (от лат. valēus – « имеющий силу») мы в данном случае имеем в виду потенциальную способность того или иного литературного произведения служить основой или отправной точкой для создания новых произведений. Отметим также, что разные произведения, даже принадлежащие перу одного и того же автора и обладающие высокими эстетическими характеристиками, имеют в истории литературы и – ш ире – к ультуры – р азный валентностный потенциал.

Очевидно, авторам произведений с высоким уровнем валентности удалось обозначить некую проблемную точку, которая не дает возможности немедленного ответа на поставленные вопросы. Роман Шарлотты Бронте «Джен Эйр» – п римеры тому многочисленны – одно из произведений, которое вот уже в течение более чем полутора веков продолжает «продуцировать» все новые и новые произведения литературы, большинство из которых по понятным причинам относится к разряду популярного чтива. Их авторы, как правило, откровенно эксплуатируют любовь читателей к классическому произведению Ш. Бронте. Существуют, однако, и исключения из этой закономерности, в частности, роман Джин Рис, о котором пойдет речь в данной статье.

В сознании современного читателя имя Шарлотты Бронте прочно связано с ее романом «Джейн Эйр» (1847), хотя она является также автором ряда других стихов и романов «Шерли», «Городок», «Учитель». Полагаем, что существует несколько объяснений подобной избирательности читательской рецепции. «Джейн Эйр» была первой книгой автора, которая вышла в издательстве «Смит, Элдер и Ко.» под мужским псевдонимом «Каррер Белл» и даже в таком качестве была воспринята критиками и общественностью как дерзкое произведение, автор которого был критически настроен по отношению к существующим общественным установкам, будь то лицемерие религиозных и светских власть предержащих, жестокость системы образования, снобизм и распущенность представителей высшего общества, бесправное положение женщины и многое другое. Одного этого было бы достаточно для того, чтобы викторианские критики‐моралисты выразили свое неудовольствие, но Ш. Бронте, дочь небогатого священника, вынужденная некоторое время работать учительницей и служить гувернанткой, пошла дальше – о на сделала повествователем и главной героиней романа бедную и внешне не привлекательную гувернантку Джейн Эйр. Парадокс заключается не в том, что гувернантка становится героиней романа – именно в 1830‐е гг. в английской литературе появилась и закрепилась жанровая разновидность «роман о гувернантках» (the Victorian governess novel), в которой отразились злободневные вопросы, стоявшие перед английским обществом, в частности, проблемы занятости и возможности заработка для женщин среднего класса, условия труда гувернанток, их взаимоотношения с работодателями и т. д. (см.: [Lecaros]). Более того: в романном мире Ш. Бронте ее героиня Джейн, казалось бы, находит свое место в обществе и могла бы вполне достойно в нем существовать, как делает это ее коллега Агнес Грей, героиня одноименного произведения 1847 г. Анны Бронте, младшей сестры Шарлотты Бронте, также одаренной писательницы и также гувернантки в реальной жизни. Претерпев все унижения жизни в богатых и чванливых семьях, Агнес удается не только приобрести опыт, повзрослеть, заработать денег и поддержать свою семью, но и найти личное счастье в браке с приходским священником. Очевидно, однако, что Джейн Эйр обладает другим характером и взглядами на жизнь и мироустройство в целом. Она относится к бунтарям и обличителям, она смела и порой безрассудна, и замуж она готова выйти только по страстной любви. Возможно, именно характер героини сделал роман настолько популярным среди читателей многих поколений, хотя не следует забывать и о герое произведения.

Мистер Рочестер – настоящий романтический герой, один из главных романтических героев английской литературы XIX в., прямой наследник ряда героев Байрона и других романтиков, особенно ярко выделяющийся на прозаическом, детально и реалистически выписанном фоне викторианского романа с его обличением социальной несправедливости и лицемерия, измученная душа которого «ждала… кого‐нибудь» и сумела разглядеть свой идеал в невзрачной Джейн. Как и подобает настоящему романтическому герою, мистер Рочестер хранит страшную тайну, в которую посвящены лишь несколько человек, – на чердаке родового замка Торнфилдхолл он прячет от общества свою законную, но сумасшедшую жену, которая в конце концов сжигает замок и гибнет в огне. Пытаясь спасти ее, мистер Рочестер получает тяжелые увечья и теряет зрение, но, претерпев все муки, находит счастье с любимой Джейн, которая к тому моменту успела получить наследство от неведомого доселе дядюшки и стать зажиточной дамой. Нас, однако, будут интересовать не отношения Джейн и Рочестера, но другой персонаж произведения, миссис Берта Рочестер.

Как описана в романе Ш. Бронте жена Рочестера? Еще до того, как она появляется на страницах книги, Джейн напугана признаками существования некоего «привидения» Торнфилдхолла:

…До меня донесся чей‐то смех. Это был странный смех – о трывистый, сухой, безрадостный. <…> Смех повторился, негромкий, отрывистый, и закончился странным бормотанием. <…> Смех был такой мрачный, такой жуткий, какого я никогда не слышала [Бронте, с. 127].

Увидев Берту Рочестер, Джейн описывает ее так:

[Непонятное] существо… видимо, женщина… высокая и рослая. [Ее] свирепые глаза яростно уставились на меня. <…> Я лишь увидела эту страшную фигуру, склоненную надо мной, – и потеряла сознание [Там же, с. 322–323].

Позднее, придя в комнату, где содержится жена Рочестера, она видит:

В дальнем темном углу комнаты какое‐то существо бегало взад и вперед. Сначала трудно было даже разобрать, человек это или животное. Оно бегало на четвереньках, рычало и фыркало, точно какой‐то диковинный зверь. На нем было женское платье; масса черных седеющих волос, подобно спутанной гриве, закрывала лицо страшного существа [Там же, с. 332].

Каким образом Берта стала женой харизматичного Рочестера? Ответ чрезвычайно прост – деньги. Напомним, что, будучи младшим сыном в семье, Эдвард Рочестер не мог рассчитывать на большое наследство – по закону о майорате он мог получить лишь некоторую часть движимого имущества своих родителей, тогда как основная часть семейного наследства неизменно доставалась старшему сыну. Мистер Рочестер‐старший, однако, хотел позаботиться о благосостоянии сына и устроил его свадьбу с богатой невестой:

…Двадцатого октября такого‐то года… Эдвард Фейрфакс Рочестер из Торнфилдхолла… женился на… Берте‐Антуанетте Мэзон, дочери Джона Мэзона, коммерсанта, и Антуанетты, его жены‐креолки; венчание происходило в Спаништауне, на Ямайке [Там же, с. 329].

Сам Рочестер утверждает:

Берта Мэзон – с умасшедшая, и она происходит из семьи сумасшедших. Три поколения идиотов и маньяков! Ее мать, креолка, была сумасшедшая и страдала запоем. Мне стало это известно лишь после того, как я женился на ее дочери… меня женили обманом [Там же, с. 331].

В изложении Рочестера история его женитьбы выглядит следующим образом:

…Мой отец знал, что у него [у Мэзона] весьма солидное состояние.

… Выяснилось, что у Мэзона есть сын и дочь, и что отец даст за дочерью тридцать тысяч фунтов. Этого было достаточно. Когда я закончил образование, меня отправили на Ямайку, чтобы я там женился на девушке, которая уже была для меня сосватана [Бронте, с. 348].

…Матери моей невесты я никогда не видел и считал, что она умерла. Лишь когда прошел медовый месяц, я узнал о своей ошибке: она была сумасшедшая и находилась в сумасшедшем доме. Оказывается, существовал еще и младший брат, тоже совершенный идиот! [Там же, с. 350].

Таким образом, мистер Рочестер считает себя обманутым в том, что не был проинформирован о наследственном заболевании, которое, по его мнению, существовало в семье жены, хотя, строго говоря, читателю приходится верить ему на слово, ибо других доказательств в тексте нет. Он становится единственным владельцем состояния жены (критики подсчитали, что в переводе на современные цены Берта сделала мужа миллионером), а затем, после смерти брата, наследует и родовое имение в Англии. Психологически понятно, почему герой скрывает жену от общества – в мире XIX в. отношение к людям с отклонениями было безжалостным, тогда как в литературе романтический герой вообще не мог быть женат, тем более не мог быть связан узами брака с женщиной подобного рода. Неудивительно, что образ сумасшедшей Берты Рочестер выстраивается автором по канонам готического романа или романа ужасов:

…Женщина высокая и рослая, с густыми черными волосами, спускавшимися вдоль спины; [лицо] ужасное и зловещее… дикое… щеки – багровые. Губы распухли и почернели, лоб был нахмурен, брови высоко приподняты над налитыми кровью глазами. [Лицо] напоминало вампира из немецких сказок [Там же, с. 322].

Очевидно, что, создавая образ сумасшедшей Берты, автор постоянно подчеркивает ее креольское происхождение («вест‐индская Мессалина», «креолка»), как бы возлагая на него ответственность за пороки, присущие героине.

Берта больна, но кроме этого, по словам самого Рочестера, который прожил с ней четыре года до того момента, когда ее болезнь начала резко прогрессировать, порочна, вульгарна, избалована и дурно воспитана. Мир Берты, описанный в романе, Вест‐Индия, воспринимается Рочестером как «сущий ад».

Луна садилась в воду, огромная, красная, как раскаленное пушечное ядро – о на бросала свой последний кровавый взгляд на мир, содрогавшийся от предвестий бури. Эта атмосфера и пейзаж физически угнетали меня [Там же, с. 348].

Европа даже в своем физическом воплощении воспринимается героем как земля, где возможны обновление и воскрешение надежд на счастье:

Сладостный ветер из Европы все еще лепетал среди освеженных листьев. <…> Я смотрел в морскую даль, более синюю, чем небо. Там была Европа, там открывались светлые дали [Там же, с. 349].

Таким образом, в контексте романа оппозиция «Англия – к олонии» приобретает оценочный характер, трансформируясь в оппозиции «благородство – порок», «наивность – обман», «духовная гибель – возрождение» и т. д., при этом положительным членом оппозиции становится Европа и ее представитель мистер Рочестер, а все негативное сосредоточено в образе его жены, уроженки колонии.

В романе существует единственный эпизод, в котором Джейн высказывает упрек в адрес Рочестера:

Сэр… вы беспощадны к несчастной женщине. Вы к ней несправедливы. Вы говорите о ней с отвращением, с мстительной ненавистью. Это жестоко – она же не виновата в своем безумии [Там же, с. 341],

– упрек, который герой легко отметает, подчеркивая прежде всего собственное незавидное положение.

Вопрос, который в романе не задал ни один персонаж, даже поборница справедливости Джейн, звучит следующим образом: «Почему Берту содержат в таких ужасающих условиях? Почему они (прежде всего ее муж) так жестоки по отношению к ней?» Действительно, финансовое положение мистера Рочестера позволяло ему обеспечить гораздо более гуманные условия содержания жены, возможно, даже вдали от дома. И почему Джейн так и не задала этого вопроса?

Вопрос был задан позже другой женщиной, которой стала известная писательница Джин Рис (1890–1979). Ответом на мучивший ее вопрос стал роман «Широкое Саргассово море» (Wide Sargasso Sea, 1966), который представляет собой историю жизни первой миссис Рочестер, героини романа «Джейн Эйр».

Джин Рис (полное имя – Джин Гвендолен Рис Уильямс) родилась на острове Доминик, Вест‐Индия, в семье врача‐валлийца и местной уроженки, белой креолки, предки которой, эмигрировав несколько поколений назад из Шотландии, владели в Вест‐Индии плантациями. Навсегда покинув Вест‐Индию в 1907 г., Рис подолгу жила в Англии, в Париже и в Уэлльсе; в 1920–1930‐е гг. опубликовала несколько довольно успешных романов, затем в течение двух десятилетий жила исключительно как частное лицо и вернулась в литературу только в конце 1950‐х. Романом, который не только возродил интерес к творчеству писательницы, но стал вершиной ее творчества и принес ей настоящую славу, является «Широкое Саргассово море» – удостоенный нескольких престижных литературных премий, постоянно переиздаваемый, включенный в программу многих университетов, дважды экранизировавшийся. После издания романа и до сегодняшнего дня литературная репутация Рис неуклонно растет. В 1978 г. Джин Рис была награждена орденом Британской империи за большой вклад в британскую литературу. В 1974 г. критик журнала «Нью‐Йорк Таймс бук ревью» писал о ней как о «лучшем английском прозаике из ныне живущих» [Alvarez, p. 7]. В конце ХХ в. роман «Широкое Саргассово море» был многократно включен в списки лучших романов ХХ в., написанных на английском языке (например, по версии журнала «Тайм», роман вошел в список ста лучших романов всех времен). В 2000 г. американский критик Джой Кастро отмечала: «Все произведения Рис постоянно издаются, интерес критиков к ее творчеству неуклонно растет. Библиография Ассоциации современных языков, надежный индикатор академического интереса, включает более 300 публикаций, посвященных Джин Рис – п ри этом более двух третей из них появились после 1985 г.» [Castro, p. 8]. Нетрудно предположить, что на сегодняшний день это число заметно увеличилось. Кроме того, сегодня произведения Джин Рис входят в программы многих американских и западноевропейских университетов и весьма популярны среди читателей. К сожалению, в России творчество писательницы известно плохо, единственным переведенным на русский язык произведением Рис на сегодняшний день остается роман «Путешествие во тьме», написанный в 1934 г. (М., БСГ‐Пресс, 2005).

Сама писательница неоднократно заявляла о том, что ее произведение «Широкое Саргассово море» было создано под влиянием чувства обиды, которое она испытывала, читая роман Ш. Бронте.

Сумасшедшая жена Рочестера всегда интересовала меня. Я была убеждена, что Шарлотта Бронте должна была иметь что‐то против Вест‐Индии, и я очень на это обижалась,

– говорит она в одном из своих интервью (цит. по: [Athill, p. 9]). Роман «Широкое Саргассово море» становится, таким образом, одним из первых ответов империи колониальному центру, но он же стоит у истоков еще одного литературного направления – «переписывания» викторианской прозы, одним из первых опытов направления, позже названного Линдой Хатчеон «историографическим метаповествованием» [Hutcheon]. Отметим также, что неовикторианство в литературе Великобритании, у истоков которого стояла Джин Рис, успешно продолжает развиваться и на современном этапе.

Критики не раз отмечали, что проза Дж. Рис автобиографична – д ействительно, каждый, кто знаком с ее биографией или читал незаконченную автобиографию «Улыбочку, пожалуйста» (1979), обнаружит в ее произведениях описания ряда реальных ситуаций. Представляется, однако, что гораздо более важным в прозе Рис является отражение ее внутреннего переживания, ее уникального опыта существования девушки из колонии (креолки, по терминологии Ш. Бронте), то есть обладающей иным, нежели коренные британцы, культурным и поведенческим опытом, которой нужно самостоятельно зарабатывать на жизнь в эдвардианской Англии первых десятилетий ХХ в. Не случайно заданный другой женщиной (Г. Спивак) вопрос «Может ли угнетенный говорить?» в конце ХХ в. стал одним из краеугольных постулатов постколониальной теории [Spivak]. Если Г. Спивак рассматривает проблему на примере женщин колонизированных стран, положение которых характеризуется двойной маргинальностью – к олониальной и гендерной – п режде всего в теоретическом аспекте, то Дж. Рис сама прошла этот путь двойной маргинализации, более того, прошла его сознательно, даже не пытаясь изменить собственную идентичность или мимикрировать. Фактически в своем творчестве писательница выступает с позиции постколониальной культурной жертвы, которая определяется в трудах теоретиков постколониализма, прежде всего Х. Бабы и Г. Спивак, как «человек или группа людей, не имеющие доступа к репрезентации в рамках того или иного метарассказа» [Тлостанова, с. 322].

М. Бредбери вписывает творчество писательницы в один ряд с произведениями ведущих английских писательниц‐модернистов [Bradbury], но представляется, что оно может быть также обоснованно вписано в литературный ряд англоязычных писателей, которые, родившись в колониях империи, начали, по выражению Н. Рейнгольд, «штурмовать литературный Альбион» [Рейнгольд, с. 6]. Уроженка Новой Зеландии Кэтрин Мэнсфилд, которая была лишь на два года старше Рис, проходит тот же путь вхождения в английскую литературу, но предпочитает иные стратегии адаптации и признания, которые в терминах постколониальной теории можно скорее описать как мимикрию. Рис, напротив, не только не скрывает, но в ряде случаев культивирует свою колониальную особость, не останавливается перед выстраиванием дихотомической оппозиции «колония – метрополия», в которой, в отличие от привычной литературной нормы, метрополия далеко не всегда становится положительным членом оппозиции. Впервые это противопоставление наглядно проявляется и становится одним из важных элементов в романе «Путешествие во тьме» в 1934 г., позднее оно развивается и углубляется в «Широком Саргассовом море» в 1966 г.

Главной темой четырех романов Дж. Рис 1930‐х гг. является судьба женщины, не защищенной семейным и социальным статусом, одинокой, «плывущей, подобно обломкам затонувшего корабля», по бурному и враждебному морю житейских невзгод [Kennedy, p. IX]. Каждая из героинь романов Рис отчетливо осознает свою необычность и зависимость от окружающих ее мужчин и обстоятельств. Шотландская писательница А. Л. Кеннеди так оценивает романы Дж. Рис этого периода: «Мир Джин Рис одинаково странен и успокоительно знаком. Каждый, кто хоть когда‐нибудь чувствовал себя одиноким, неуверенным, испуганным, найдет здесь что‐то свое; что‐то от незаметно подкрадывающегося, банального ужаса обычной несчастной жизни» [Ibid., p. VII]. Очевидно, что самой Дж. Рис, которая выразительно отзывалась о себе как о «коврике у двери в мире ботинок» (цит. по: [Athill, p. 12]), было знакомо это чувство – но очевидно также, что она стремилась максимально полно и остро выразить его на страницах своих произведений. Тогда же впервые на страницах ее прозы появляется тема «прибытия» девушки из Вест‐Индии в Англию и ее драматической жизни на «воображаемой родине». Героиня романа «Путешествие во тьме» Анна Морган, девушка из хорошей семьи, после смерти отца становится хористкой провинциального театра, колесящего по дорогам Англии, – реальный факт биографии самой писательницы. Постоянно мерзнущая и чувствующая себя обездоленной, Анна находит утешение в воспоминаниях о ярком, теплом и нарядном мире Вест‐Индии, где она выросла.

Произведения Рис отличают отточенность слога, своеобразный узнаваемый лаконичный стиль (критики часто сравнивают его со стилем Хэмингуэя), за кажущейся простотой которого скрываются необычайная глубина, пристальное внимание к сексуальным деталям («жадный – а для ее времени буквально неприличный – аппетит к деталям» [Kennedy, p. VIII], «по‐мужски крепкая техника психологического письма» [Рейнгольд, c. 19]). Все эти черты были сохранены и заострены автором в «Широком Саргассовом море».

Роман Дж. Рис становится первым и одним из самых удачных среди так называемых произведений – п остколониальных ответов на классические тексты колониального дискурса, берущих за основу героев и элементы сюжета знаменитых литературных произведений прошлого и переписывающих эти тексты с новой, часто неожиданной точки зрения. Собственно, Дж. Рис становится одной из основательниц этой жанровой модификации, которая приобрела особую популярность в конце ХХ в. – п олагаем уместным вспомнить многочисленные постколониальные ответы на роман Д. Дефо «Робинзон Крузо» (в том числе роман Нобелевского лауреата Дж. Кутзее «Фо», 1986) или на пьесу У. Шекспира «Буря», которая «наиболее очевидно рассматривается как аллегория колониализма» [Thieme, p. 256].

Дж. Рис делает героиней своего романа уроженку Вест‐Индии Антуанетту Козуэй, жизнь которой она описывает с раннего детства в поместье Колибри до пожара в английском замке ее мужа, мистера Р. Строго говоря, финал романа остается открытым – пожар в финале пылает во сне героини, когда она в очередной раз видит далекую родину, отчий дом и близких. Во сне перед ней встают сцены пожара замка, высокие стены, на которые она забирается, и голос, который зовет ее: «Берта! Берта!» – ч итатель узнает эти описания как отзвуки сцен «Джейн Эйр». Проснувшись, Антуанетта понимает: “Now at last I know why I was brought here and what I have to do”, – берет ключи у спящей Грейс Пул и выходит в коридор со свечой в руке [Rhys, p. 190].

Вопрос, который неизменно возникает, когда речь заходит о «Широком Саргассовом море», касается его отношений с текстом романа Ш. Бронте «Джейн Эйр». Несмотря на заявленные намерения, Дж. Рис не пишет приквел, то есть произведение, время действия которого происходит до событий ранее созданного произведения (в нашем случае – « Джейн Эйр») и предшествует им по внутренней хронологии и мотивировкам. Хронологически роман Рис охватывает не только условное прошлое героини, но и частично события, описанные Ш. Бронте. Опосредованный характер связи между текстами двух романов проявляется также и в системе имен, которая присутствует у Дж. Рис. Героиня получает имя Антуанетты Козуэй (Мэзон – фамилия ее отчима и сводного брата), однако муж переименовывает ее в Берту после того, как в их отношениях случается трагический надлом. Сам герой обозначен в тексте как мистер Р., а экономка в его английском доме – к ак миссис Ф. (Фейрфакс – в романе Ш. Бронте). Сиделка и страж Грейс Пул остается Грейс Пул, хотя Антуанетта, вспомнив о значении имени Grace – «грация, мягкость, учтивость, привлекательность», комментирует:

Her name oughtn’t to be grace. I wouldn’t tell Grace this. Names matter, like when he wouldn’t call me Antoinette, and I saw Antoinette drifting out of the window with her scents, her pretty clothes and her looking‐glass [Ibid., p. 180].

В принципе, можно представить ситуацию, когда роман Дж. Рис читается как самостоятельное произведение, не имеющее привязки к роману Ш. Бронте, – его замечательные эстетические свойства, психологическая глубина, яркая образность и язык мало кого оставляют равнодушным. Тем не менее, полагаем, что своеобразная интертекстуальная перекличка с романом «Джейн Эйр» добавляет дополнительные оттенки рецепции романа, наделяет его новыми смыслами. Более того, популярность произведения Ш. Бронте и его высокая степень валентности и узнаваемости (напомним, что только экранизаций романа было создано более десятка) служат залогом того факта, что читатель романа Дж. Рис с высокой долей вероятности сможет вспомнить фабулу романа‐предшественника.

Роман «Широкое Саргассово море» включает три части, написанных в форме повествования от первого лица. В первой части повествователем выступает сама Антуанетта, во второй слово попеременно предоставляется героине и герою, в третьей – вновь одна Антуанетта, хотя в ее повествование несколько раз вторгается голос Грейс Пул, сиделки. Рис убедительно показывает, что характер и судьба героини формируются под влиянием конкретного времени и места. По сравнению с «Джейн Эйр», в «Широком Саргассовом море» осуществлен хронологический сдвиг: действие романа Ш. Бронте происходит в первые десятилетия ХIХ в., романа Дж. Рис – в конце 1830‐х гг., после отмены рабства на Ямайке в 1833 г. Таким образом, писательница помещает Антуанетту в пограничное пространство: с одной стороны, ей мстят бывшие рабы, с другой – е е отторгают европейцы. Детство героини, дочери умершего плантатора, проходит в поместье, где она, ее мать, красавица Аннетт и младший брат живут во враждебном окружении бывших рабов. После того, как красавица Аннетт выходит замуж за богатого англичанина Мэзона, ситуация на некоторое время стабилизируется, но позднее бывшие рабы нападают на поместье и поджигают дом, в результате чего погибает маленький Пьер, а Аннетт сходит с ума. Фактически Рис показывает, что героиня повторяет судьбу своей матери: и Аннетт, и ее дочь становятся жертвами непонимания и предрассудков, и разорвать этот круг трагической предопределенности не могут ни богатство, ни красота, ни личные достоинства.

После смерти Мэзона сводный брат выдает Антуанетту, красавицу и богатую невесту, замуж за мистера Р., не оговаривая никаких условий для сестры, поскольку уверен, что англичанин из хорошей семьи по определению не способен причинить ей зло. Даже влюбившись, Антуанетта и ее муж воспринимают друг друга как представителей разных миров, между которыми почти нет точек соприкосновения:

Creole of pure English descent she may be, but they are not English or European either. And when did I begin to notice all this about my wife Antoinette? [Rhys, p. 7].

Любопытно, что если героиня демонстрирует готовность показать герою свой мир и узнать его родину Англию, мистер Р. изначально враждебен по отношению к Вест‐Индии:

She ofet n questioned me about England and listened attentively to my answers, but I was certain that nothing I said made much difef rence. Her mind was already made up. Some romantic novel, a stray remark never forgotten, a sketch, a picture, a song, a waltz, some note of music, and her ideas were fixed. About England and about Europe [Ibid., p. 94].

Именно этим объясняет автор трагическую развязку романа: решив, что брак был ошибкой, герой забирает состояние жены, силой увозит ее в Англию и обрекает на существование под присмотром жесткой Грейс Пул, которая, однако, вынуждена признать: “Why they can’t give you anything better is more than I can understand. They are rich enough” [Ibid., p. 186]. Вероятная гибель героини в огне рассматривается и как акт отчаяния, и как месть, и как возвращение в детство, и даже как (трогательная деталь) попытка согреться в темном холодном доме, который, как она до конца верит, не может быть страной ее детских грез Англией.

Следует признать, что в романе «Широкое Саргассово море» Дж. Рис моделирует колониальную ситуацию, в которой отношения между героем и героиней отражают отношения между метрополией и колонией, однако, в отличие от романа Ш. Бронте, именно колония приобретает привлекательные черты и становится положительным полюсом оппозиции. В описаниях героини мир Вест‐Индии цветет, переливается всеми красками и благоухает запахом орхидей, он пестрый, нарядный, живой, как Эдем: “Our garden was large and beautiful as that garden in the Bible – the tree of life grew there” [Ibid., p. 19] – н о именно эти черты кажутся чрезмерными и враждебными герою: “It was all very brightly coloured, very strange” [Ibid., p. 76].

Ситуация осложняется происхождением героини, которая отторгается обеими сторонами – и цветным населением Вест‐Индии, к которому она тянется, и европейцами, но и для героя история приобретения состояния не проходит бесследно, о чем говорит миссис Ф., знающая его с детства: “His stay in the West Indies has changed him out of all knowledge. He has grey in his hair and misery in his eyes” [Ibid., p. 178]. Таким образом, изначальная чужеродность героя и героини друг другу, равно как и имперская уверенность в своей непогрешимости героя, его неумение и нежелание поддаться эмоциям, отмеченная Э. М. Форстером «неразвитость сердца» как национальная черта [Форстер], приводят к ситуации трагической развязки.

Погружаясь в текст романа Дж. Рис, читатель получает возможность не только познакомиться с выдающимся литературным произведением, но и по‐новому взглянуть на классический роман Ш. Бронте, а также задуматься над вопросом о том, что европоцентризм – далеко не единственная возможность конструирования картины мира. Англия, «воображаемая родина» героини (если воспользоваться определением С. Рушди), оказывается мрачным, холодным и неприветливым местом, в котором гибнет яркая экзотическая красота. Дж. Рис, которая планировала написать свой роман в ответ на роман (наперекор) Ш. Бронте, в одном пошла по стопам своей предшественницы: ее герои, ее идеи и установки, прозвучавшие вразрез с укорененными в литературном и социокультурном мейнстриме взглядами, дали мощный толчок развитию новых литературных направлений и общественных споров.

2016

Бронте Ш. Джен Эйр. М. : Правда, 1988. 509 c.

Рейнгольд Н. Джин Рис: «без цитат» (литературно‐биографический очерк) // Рис Дж. Путешествие во тьме. М. : БСГ‐Пресс, 2005. С. 5–22.

Тлостанова М. Постколониальные исследования // Западное литературоведение ХХ века. М. : INTRADA, 2004. С. 320–324.

Форстер Э. М. Заметки об английском характере // Форстер Э. М. Избранное. Л. : Худ. лит., 1977. С. 283–294.

Alvarez A. The best living English novelist // New York Times Book Rev. 1974. March, 17. P. 6–8.

Athill D. Jean Rhys and her Autobiography // Rhys J. Smile, please : An unfinished biography. L. : Andre Deutsch Ltd., 1979.

Bradbury M. The modern British novel. L. : Penguin Books, 1993. 515 p.

Castro J. Jean Rhys: (Critical Essay) // The Rev. of Contemporary Fiction. Summer, 2000. Vol. 20, iss. 2. P. 8–46.

Hutcheon L. A Poetics of Postmodernism : History, Theory, Fiction. L. ; NY : Routledge, 1988. 268 p.

Kennedy A. L. Introduction // Rhys J. Good morning, Midnight! L. : Penguin Books, 2000. P. V–XII.

Lecaros C. W. The Victorian Governess Novel. Lund : Lund Univ. Press, 2000. 308 p.

Rhys J. Wide Sargasso Sea. NY ; L. : Norton and Co, 1992. 191 p.

Spivak G. Three women’s texts and a critique of imperialism // Canons : critical inquiry. 1983. Vol. 10. Sept. P. 262–280.

Tih eme J. Post‐Colonial Studies : The Essential glossary. L. : Arnold, 2003. 303 p.

§ 21. «Большой террор» в современном английском романе (М. Эмис, Х. Данмор, Дж. Барнс)

Драматический опыт истории России ХХ в. неоднократно становился объектом пристального внимания английской художественной литературы.

В классическом труде «Образ России в английской художественной литературе IХ–ХIХ веков» Н. П. Михальская показывает, что английская литература создала и на протяжении длительного времени эксплуатировала мифологизированный образ страны и ее народа: «Можно заключить, что образ России в художественной литературе Англии обладает выраженным мифологическим характером со многими свойственными именно мифу чертами: контрастностью противопоставлений (оппозиций) отдельных смысловых элементов, немногочисленностью и внутренней нерасчлененностью этих элементов при их отчетливой структурной выраженности, дискретности и постоянной связи между ними, высокой стабильностью, если не неподвижностью структуры, сохранившей основной набор элементов и связи между ними на протяжении почти девяти столетий» [Михальская, с. 130].

Не противоречит этим выводам и работа Э. Кросса The Russian Teh me in English Literature from the Sixteenth Century to 1980, которая включает в себя библиографический список английских литературных произведений с 1587 по 1980 г. с краткой аннотацией. Анализ приводимых списков позволил автору сделать ряд наблюдений: «Художественная связь Британии с Россией, построенная на сложных взаимоотношениях, явно уникальна, исполнена любви и ненависти, очарования и ужаса, понимания и неведения» [Cross, p. 83]. Кросс отмечает, что образы русских людей и их страны не входили в число основных тем английской литературы, но они всегда были неплохо представлены в популярных и массовых жанрах, прежде всего в романах внешнего действия.

Ситуация начала заметно меняться в конце XX – н ачале XXI в. Традиция создания романов внешнего действия на русскую и советскую тему продолжает успешно существовать – так, в 2011 г. в короткий список Букеровской премии вошел роман «Подснежники» А. Д. Миллера (Snowdrops). Герой романа, английский юрист Ник, живет и работает в Москве начала XXI в., которую он описывает с интересом и сочувствием. Ник влюбляется в красавицу Машу и оказывается вовлеченным в схемы «черных» риэлтеров. С другой стороны, Ник и его деловые партнеры участвуют в финансовых махинациях. Таким образом, основным модусом произведения становится криминальный.

Признаем, однако, что к русско‐советской теме все чаще обращаются ведущие британские писатели, произведения которых основываются не только и не столько на перипетиях сюжета и описаниях заснеженной экзотики, но обращаются к судьбам русских людей, которым пришлось жить в драматических обстоятельствах. А. Миллер пишет об этом в статье с выразительным названием «Почему западные писатели так любят матушку‐Россию» [Miller, 2010]. Назовем лишь некоторые романы этого ряда: «Начало весны» Пенелопы Фитцджеральд (P. Fitzgerald, The Beginning of Spring, 1988), «Дом свиданий» Мартина Эмиса (M. Amis, House of Meetings, 2006), «Сашенька» Саймона Монтефиоре (S. Montefoi re, Sashenka, 2008), «Блокада» и «Измена» Хелен Данмор (H. Dunmore, The Siege, 2001; The Betrayal, 2010), «Шум времени» Джулиана Барнса (J. Barnes, Teh Noise of Time, 2016) и некоторые другие.

Нас будут интересовать романы, в которых описываются события, происходившие в СССР в период сталинских массовых репрессий. Оговоримся сразу: мы будем рассматривать романы, действие которых происходит в 1930–1950‐е гг., то есть термин «большой террор» понимается в данном контексте расширительно.

Считается, что термин «большой террор» появился в современной историографии и в общественном сознании после публикации в 1968 г. книги англо‐американского историка, писателя и публициста Роберта Конквеста «Большой террор: сталинские чистки 30‐х гг.» (Robert Conquest, The Great Terror: Stalin’s Purge of the Thirties). В предисловии к русскому изданию автор писал:

Русский читатель воспримет эту книгу не так, как западный. Ибо в принципе для вас здесь не будет ничего нового… Кроме того, у меня есть ощущение, что предлагаемая летопись событий убедит тех, кто выжил после террора: их страдания не забыты, не вычеркнуты из памяти человечества (а ведь они могут думать и так). Каждого, кто любит русский народ, глубоко трогает его трагическая история. Страна, столь богатая талантами, столь многообещающая, столь щедро одарившая мировую культуру, перенесла тяжкие муки без всяких реальных причин [Конквест, т. 1, с. 6].

Книга Р. Конквеста оказала глубокое влияние на британскую и – шире – европейскую интеллектуальную элиту. Отголоски споров, вызванных публикацией труда Р. Конквеста, описаны в документально‐художественном труде Мартина Эмиса «Сталин. Иосиф Грозный» (M. Amis, Koba the Dread, 2002). М. Эмис был знаком с автором, близким другом его отца Кингсли Эмиса, знаменитого английского писателя и лидера поколения «рассерженных молодых людей». Его споры с Р. Конквестом и с другими интеллектуалами представлены в книге М. Эмиса:

В середине 1960‐х гг. мне довелось участвовать в доброй сотне дискуссий наподобие следующей…

– Они в СССР по крайней мере пытаются создать нечто позитивное.

– Чего бы они там ни пытались добиться, это не имеет никакого значения, поскольку они погубили пять миллионов жизней.

– Что ж, если эти пять миллионов вам надоели, я убежден, что сумею найти еще пять миллионов… [Эмис, c. 17].

Констатируя, что в 1960‐е гг. на Западе «в оценках действий СССР отмечалась явная благожелательность» [Там же], автор вспоминает и анализирует эволюцию собственных взглядов. Советская тема появляется в его творчестве в XXI в.: сборник эссе «Сталин» – в 2002 г., роман «Дом свиданий» – в 2006 г.

В 2007 г. М. Ефимова отмечала: «Одна из немногих, очевидно, сфер, в которых Запад отстает от России, это описание, переживание и осмысление ужасов сталинской эпохи. Сейчас интерес к этой теме в самом разгаре» [Ефимова]. Подтверждая свой тезис, она упоминает ряд резонансных публикаций XXI в.: книгу М. Эмиса «Сталин. Иосиф Грозный» (2002), монументальный труд американского историка Э. Эпплбаум «История ГУЛАГа» (2004), книгу известного британского историка С. Монтефиоре «Сталин. При дворе красного царя» (2004), а также роман М. Эмиса «Дом свиданий» (2006).

В свою очередь, один из рецензентов романа М. Эмиса (Martin Amis, 1949 г. рожд.) так объясняет несколько запоздалый интерес Запада к российской трагедии: «Советские архивы, ставшие доступными в 1990‐х годах, словно навели порчу на западных писателей, историков и политиков. До того времени многие не верили (или не до конца верили) в то, о чем писали Солженицын и другие российские свидетели и историки. Это казалось диссидентским преувеличением. Но когда их свидетельства подтвердили западные исследователи, даже скептиков потряс и заворожил масштаб злодейства. И у многих возникла непреодолимая потребность донести свое потрясение до широкой публики. Роман Мартина Эмиса “Дом свиданий” выполняет именно эту задачу. То, что в прежних описаниях было для массового читателя или слишком сухо и безлично, или непереводимо, или слишком пространно (как, скажем, «Архипелаг ГУЛАГ»), предстало наконец в романе Эмиса ужасающе яркой и живой картиной» [Schillinger].

Роман написан в форме воспоминаний главного героя, который так и остается безымянным. В 2004 г. он, состоятельный американский пенсионер русского происхождения, совершает путешествие по Енисею и по отдаленным сибирским поселениям – именно там в послевоенные годы ему, офицеру Красной армии, пришлось отбывать срок в Норлаге. Осмысляя прошлое, герой пишет письма своей приемной темнокожей дочери в Америку. Именно эти письма составляют рамку основного повествования, то есть описание жизни героя и его близких в СССР в 1940–1980‐е гг.

В начале рассказа герой заявляет, что будет писать историю любовного треугольника, в который оказались вовлечены он сам, его младший сводный брат Лев и красавица Зоя (All right, Russian love. But still love [Amis, p. 7]). Собственно, жизни этих трех персонажей и описываются в романе. Нас, однако, будут интересовать не личные перипетии судеб героев, но тот широкий историко‐культурный фон, на котором они представлены автором и который без преувеличения включает в себя всю историю СССР от начала появления социалистического государства до его распада и даже после него (ностальгическое путешествие героя по России). Впрочем, этот фон неотделим от судеб героев, которые складываются и формируются именно под влиянием исторических обстоятельств. Герой пишет:

You can’t see yourself in history, but that’s where you are, in history; and afet r World War I, revolution, terror, famine, civil war, terror‐famine, more terror, World War II, and more famine… [Amis, p. 33].

Ранние годы Советской власти отражены в романе краткими ссылками:

My father, Valeri[13], was a Cossack (duly de Cossackised in 1920, when I was one). Lev’s father, Dmitri, was a well‐to‐do peasant, or kulak (duly dekukakised in 1932, when Lev was three) [Ibid., p. 23–24].

Выразительно характеризуется десятилетие 1930‐х гг.:

The 1930s, a time of catastrophe and pan‐terror but also… a time of watchful prudishness from above…; Russia tried to kill itself in the 1930s [Ibid., p. 27, 192].

Воспоминания героя о войне избирательны: он не упоминает события 1941–1944 гг., когда военные действия велись на советской территории – читатель сразу оказывается в Восточной Германии:

…In the first three months of 1945, I raped my way across what would soon be East Germany. <…> “The Russian soldiers were raping every German woman from eight to eighty”, – wrote one witness. – “It was an army of rapists.” And yes, I marched with the rapist army [Ibid., p. 26–27].

Полагаем, что если для русскоязычной аудитории пропущенная часть легко реконструируется в сознании, то англоязычный читатель романа получает совсем иную картину.

Произведение разделено на четыре равных по объему части, последняя завершается предсмертными размышлениями героя о стране, о времени и о себе, которые выделены в тексте курсивом. Действие первых двух частей разворачивается в Норлаге, куда после войны попадает сначала сам герой, а затем и Лев, к которому на свидание приезжает его жена Зоя (отсюда – н азвание романа). Таким образом, описание лагерной жизни занимает почти половину произведения и представляет собой эмоциональную доминанту всего повествования. Лагерный быт, образ жизни, установки, иерархия, отношения между разными группами заключенных описаны подробно и со знанием дела. Автора нельзя упрекнуть в плохой информированности: ученик Р. Конквиста, он легко оперирует фактами, статистикой, деталями и даже русскоязычными, в том числе сленговыми вкраплениями, которые выделяются в тексте курсивом (kulak, zona, urkas, intelligent и др.) Нельзя не отметить, что повествователь (читай – автор) отличается огромным кругозором, прекрасным знанием русской истории и культуры (например, в тексте упоминаются «Евгений Онегин» и «Медный всадник» А. Пушкина, поэзия О. Мандельштама, «Слово о полку Игореве», Вронский и Анна Каренина, дело С. Михоэлса и многое другое). Форма письма‐обращения к приемной дочери позволяет автору вставлять в текст прямые обращения и даже пояснения, так необходимые англоязычному читателю, не обладающему эрудицией М. Эмиса:

Listen. In Russia, afet r the war, there was a shortage of everything, including bread; It would suit me very well if… I could easternise your Western eyes, your Western heart [Amis, p. 26, 27].

В ряде случаев автор сопровождает текст постраничными сносками справочного характера:

Dostoevsky was imprisoned from 1849 to 1853, for sedition. Vladimir Vladimirovich is Putin, leader of Russia since 1999 [Ibid., p. 87].

Описание в романе зоны и ее порядков отличается натурализмом, смакованием жестоких эпизодов, почти полным отсутствием человеческих проявлений в отношениях между людьми или в человеческом сознании. Не ставя под сомнение правдивость изложенных М. Эмисом фактов, мы, тем не менее, не можем не обратить внимание на тотальный пафос отрицания, который присутствует в тексте романа, что связано в первую очередь с образом главного героя. Оккупант‐насильник, в лагере он становится убийцей, видя в этом единственный способ физического выживания. Будучи по природе человеком смелым, глубоким и склонным к рефлексии, он честен перед собой и перед читателями. Пытаясь разобраться в причинах собственной моральной деградации, он находит однозначный ответ: виновата система, жестокая и насквозь лживая, превратившая всю страну в одну большую зону: “That was the big zona” [Ibid., p. 79]).

Бесчеловечность, моральная деформированность повествователя проявляется не только в лагерных эпизодах – в своей последующей жизни он становится успешным состоятельным человеком, но ни разу на протяжении всего произведения не произносит ни одного положительного или сочувственного слова о своей родине. В романе нет упоминания о сожженных фашистами городах и замученных ими людях; герою, кажется, не знакомы нормальные человеческие радости – о н не улыбается, не умиляется, не слушает музыку, не рассказывает анекдоты, не радуется весне, не разговаривает о пустяках, он не показан вовлеченным в знакомый каждому круговорот мелких, незначительных, но таких живых и необходимых дел, которые составляют ткань ежедневного существования. Отказавшись не только от страны, но и от языка, он конструирует для себя новую идентичность:

My mother tongue – I find I want to use it as little as possible. If Russia is going, then Russian is already gone… It’s not the USSR I don’t like… I don’t like the muti‐ethnic, twelve‐time zone land empire. <…> I’m not being Russian. I’m being ‘English’ [Ibid., p. 12–13].

В этой новой реальности в конце жизни у героя появляются любовь, нежность, сочувствие по отношению к приемной дочери, не случайно названной Venus (Венера). Очевидно, по мысли автора, только разорвав порочную связь с порочной страной, герой обретает подлинную человечность. Сложно судить о реакции англоязычного читателя, но нам как представителям иной культурной традиции вспоминается К. С. Станиславский и его знаменитое «Не верю». Не верим, поскольку логика и психология развития характера героя явно нарушены; не верим, поскольку не видим – н е прочитываем – минимальной человеческой теплоты ни у героя, ни у автора.

Л. Шиллингер прозорливо замечает: «Писатели, издавна пытавшиеся уловить дух России в одном произведении, почти всегда предпочитали использовать схему грандиозных противопоставлений: “Война и мир”, “Отцы и дети”, “Преступление и наказание”. <…> Правда, у Достоевского “наказание” занимает гораздо больший объем, чем “преступление”. Что касается Толстого, то многие русские читатели “Войны и мира” жульнически пропускают батальные сцены “войны”, чтобы поскорее вернуться к романтическим сценам “мира”. Но, даже несмотря на эти перекосы, во всех великих русских романах все же соблюден эмоциональный баланс. А автор “Дома свиданий” с некоторой даже одержимостью заполняет роман одним “ГУЛАГом”. В нем, к сожалению, отсутствует какой бы то ни было противовес» [Schillinger].

В сознании повествователя ГУЛАГом является вся страна, и эта мысль неоднократно повторяется в тексте произведения:

In the Gulag, it was not the case that people died like flies. Rather, flies died like people… In ‘hungry’ 33’ one out of seven died, in 1943 one out of fvi e, in 1942 one out of four. By 1948 it had gone back to down again, system‐wide, and your chances were not much worse than in the rough‐and‐ready Soviet Union, or ‘the big zona’, as it was universally known in camp: the twelve‐time‐zone zona [Amis, p. 60].

Более того, ни смерть Сталина, ни последующие десятилетия, ни даже распад Советского Союза, по мнению героя, не изменяют направления развития России, ведущего к окончательному упадку («русский крест», по его терминологии). Гибель в Афганистане своего племянника Артема он также рассматривает как закономерное и неизбежное событие:

Russia is the nightmare country. And always the compound nightmare. Always the most talented nightmare [Ibid., p. 196].

И заключительные фразы романа:

Russia is dying. And I’m glad [Ibid., p. 196].

Добавим, что подобный взгляд на историю России и Советского Союза высказывается автором не только в романе, но и в ряде интервью [Эмис, 2009].

Советская действительность, в том числе ее самые трагические картины, описаны в романах Х. Данмор «Блокада» (2001) и «Измена» (2010).

Хелен Данмор (Helen Dunmore, 1952–2017), известная писательница, также является признанным специалистом по истории русской классической литературы.

Несколько романов писательницы посвящены отдельным периодам в жизни Российской империи и СССР. В романе «Блокада», действие которого разворачивается в Ленинграде, она описывает период кануна Великой Отечественной войны и первого, самого страшного года блокады города.

Ленинград кануна войны погружен в страх – никто не знает, кто может стать следующей жертвой репрессий:

These are hard times. You can’t trust anyone, not even yourself. Frightened men and women scuttling in the dusty wind… Black vans cruise the streets [Dunmore, 2001a, p. 1].

Среди героев романа – п редставители творческой интеллигенции, писатель Михаил и актриса Марина, которые являются жертвами политических репрессий – оба они лишены права заниматься своей профессией. И Марина, и Михаил хорошо понимают, что их судьбы не уникальны, но скорее типичны:

All over Leningrad they lie frozen in the hours before dawn, listening to the knock that comes to other doors, but never, surely, never, to your own. Not to you … Wreckers, traitors, enemies and saboteurs were not only to be found in the opposition. They had infiltrated the Party itself, and were among its elite, masking themselves as irreproachable Party activists and committee members. But how could you ever prove it wasn’t a mask, Anna wonders. Only by ripping off your own flesh… [Dunmore, 2001a, p. 21].

Судьбы героев меняются после начала войны и особенно после того, как город попадает в блокаду – в одном из предыдущих параграфов мы писали о том, как Х. Данмор описывает блокаду Ленинграда. Восхищаясь героизмом защитников и жителей города, писательница заявляет: «Меня поражает, что опыт войны, который существует у русских, до сих пор не описан на Западе» [Dunmore, 2001b]. В этом смысле ее позиция прямо противоположна позиции М. Эмиса, в романе которого «русский опыт» войны отражен тенденциозно и избирательно.

Тема «большого террора» возвращается в творчество Х. Данмор в романе «Измена», в котором рассказывается о дальнейших судьбах героев «Блокады» Анны, Андрея и Коли. Мир послевоенного Ленинграда, который еще не до конца восстановился от ужасов блокады, представлен холодным и страшным. В городе разворачиваются политические репрессии, и люди по‐разному существуют в атмосфере подозрительности и страха. В принципе, хронологически и тематически роман Х. Данмор совпадает с некоторыми частями романа М. Эмиса, но два автора по‐разному оценивают эпоху и людей, которые становятся жертвами террора. Финал «Измены» дает читателям надежду на то, что судьбы героев романа и судьба страны не исчерпываются периодом террора. Х. Данмор сочувствует своим героям и признает их право на счастье – н е случайно дочь Анны и Андрея, которая рождается после ареста отца, получает имя Надежда.

В последние 25 лет практически любое произведение Джулиана Барнса (Julian Barnes, 1946 г. рожд.) воспринимается критиками и читателями восторженно – с огласимся, небезосновательно. Его роман 2016 г. «Шум времени» посвящен Дмитрию Шостаковичу, его жизни в эпохи террора и оттепели. Заглавная фраза отсылает к одноименному философско‐автобиографическому произведению О. Э. Мандельштама и к знаменитой блоковской метафоре «музыка времени». Небольшое (менее 200 страниц) произведение как бы пунктиром дает внешнюю канву жизни великого композитора на фоне эпохи, или, как пишет один из критиков, «дайджест тем жизни Шостаковича» [Зельвенский, с. 6]. Барнс, знаток русской литературы и языка, эрудит и аналитик, пишет объемно. Роман уходит в глубину: он насыщен ссылками, аллюзиями, цитатами, анекдотами, реалиями из русской и советской жизни – и стории, литературы, кинематографа, музыки, быта, социологии, даже языка. При общем восторженном приеме некоторые англоязычные критики и читатели, кажется, не справляются с лавиной информации, заключенной контексте и подтексте книги: “And so it seems ‘The Noise of Time’ will be a divisive book, one that I cannot recommend, but readers can decide for themselves” [Barnes]. Впрочем, и русское издание романа в переводе Елены Петровой (М., 2016) снабжено объемным и насыщенным (с. 233–286) разделом «Примечания» (автор тоже Е. Петрова), в котором вскрываются источники аллюзий, даются историко‐документальные справки и комментарии и т. д.

Композиционно роман разделен на три части, что позволило ряду критиков увидеть его сходство с сонатной музыкальной формой. Части произведения Барнса озаглавлены «На лестничной площадке» (события происходят в 1937 г.), «В самолете» (1949 г.) и «В автомобиле» (1960‐е гг.). Основная часть романа обрамляется (три страницы в начале, и полторы – в конце произведения) описанием одного эпизода из жизни композитора, произошедшего на перроне неназванного вокзала в разгар войны, эпизода, который, по мысли автора, был сразу же забыт Шостаковичем, но дал возможность всевидящему повествователю (читай – а втору) выразить свой взгляд на жизнь героя.

Но тоническое трезвучие, рождаемое даже там, где сдвинулись три грязноватых по‐разному наполненных стакана, заглушает собою шум времени, обещает пережить всех и вся. Наверное, в конечном счете это и есть самое главное [Барнс, с. 229],

– так звучат последние фразы романа, вердикт мудрого автора в споре, который ведется на протяжении всего произведения.

Три основных части романа представляют собой несобственно прямую речь, позволяющую соединить в себе взгляд со стороны и изнутри сознания героя:

Он твердо знал одно: сейчас наступили худшие времена. Битых три часа он томился у лифта. Курил уже пятую папиросу, а мысль блуждала [Барнс, с. 19],

– так открывается первая часть романа. Часами стоя по ночам на лестничной площадке с чемоданчиком в ожидании ночного ареста, герой вспоминает всю прошедшую жизнь, при этом воспоминания дискретны, мысль мечется от далекого прошлого (родительский дом, юность, любовь, первые шаги в музыке и др.) к недавним событиям – а ресту маршала Тухачевского, который ему благоволил, к вызову на допрос в Большой дом, репрессиям: «Композиторы нынче бывают только двух сортов: либо живые и запуганные, либо мертвые» [Там же, с. 70]. Именно в этой части романа формулируется, возможно, основной вопрос, который задает себе герой:

…один из тех вопросов, которые вертелись у него в голове: ждать у лифта, что сейчас за тобой придут – э то смелость или трусость? Или ни то, ни другое, а просто здравый смысл? Найти ответ он не надеялся [Там же, с. 74].

Вслед за героем вопрос на протяжении романа повторяет автор: жизнь в непротивлении и даже внешнем подыгрывании тоталитарному режиму – э то проявление трусости, конформизма, стоицизма, жертвенности, героизма? Публично соглашаться с одиозной критикой, не правя при этом произведений, принимать высокие государственные награды и годами писать «в стол», стать в конце жизни членом КПСС, чиновником высокого ранга и остро ощущать трагизм эпохи – таков Шостакович в романе Барнса.

От него всегда хотели больше, чем он мог дать. А он всего лишь хотел отдавать только одно: музыку. Если бы все было так просто [Там же, с. 144].

Напряженный драматизм романа, в ряде случаев возвышающийся до трагизма, тем не менее, не производит впечатления тотального беспросветного ужаса по ряду причин. Жизнь героя Барнса, в отличие от героя М. Эмиса, наполнена богатой гаммой человеческих чувств и отношений:

И что же для него ценно? Музыка, семья, любовь. Любовь, семья, музыка. Порядок приоритетов может меняться [Там же, с. 117].

Все эти составляющие его жизни так или иначе находятся под угрозой со стороны тирании – н о они существуют и осознаются как ценности. Стратегии их сохранения, по мысли автора, могут быть разными. Важным компонентом при этом является ирония, о значении которой герой неоднократно рассуждает:

Сарказм опасен для того, кто им пользуется, потому что воспринимается как язык саботажника и вредителя. А ирония где‐то, в чем‐то (надеялся он) дает возможность сохранить все ценное, даже в ту пору, когда шум времени гремит так, что вылетают оконные стекла [Там же, с. 116].

Нам представляется, что ирония Шостаковича как принцип мировидения – э то скорее точка зрения автора‐англичанина, который предлагает для объяснения двойственности существования героя (и – шире – в сей интеллигенции) свою национальную черту. Не случайно рассуждения об иронии идут в тексте романа рядом с рассуждениями о творчестве Шекспира. Кроме того, автор, а за ним и читатель с высоты сегодняшнего времени может отстраненно взглянуть на уже прошедшую эпоху и посмеяться над многими ее нелепостями, будь то анекдот о скандальной реакции на критику одного из композиторов или эпизод приема экзамена у перепуганной студентки. Но даже ирония, по мысли героя, имеет свои пределы: невозможно подписывать письмо против Солженицына «и рассчитывать, что другие поймут твою уловку. А посему он предал еще и Чехова, который писал все, кроме доносов. Предал и себя, и доброе отношение, которое еще сохраняли к нему окружающие» [Барнс, с. 212]. Герой судит себя беспощадно – «линия трусости была единственной в его жизни прямой и честной линией» [Там же, с. 201], но последнее слово все же остается за автором и читателем.

Сложно не задаться вопросом, какого все‐таки героя пишет Барнс, тем более что «случай Шостаковича – особенный: Барнс во многом опирался на скандальное “Свидетельство” Соломона Волкова, которому композитор свои мемуары то ли надиктовал, то ли надиктовал отчасти, а то ли вовсе не надиктовывал» [Зельвенский, с. 6]. Как бы то ни было, шум времени утихает, а музыка остается.

Отметим еще один принципиальный момент: Барнс пишет роман о Шостаковиче, который одновременно становится романом об интеллигенции, живущей в условиях сталинского террора и хрущевской оттепели. Писатель говорит, что сначала собирался писать роман об абстрактном советском композиторе и лишь потом остановился на конкретной фигуре Шостаковича [Barnes]. В том же интервью он настаивает, что «Шум времени» – художественное произведение, роман, но не биография композитора.

Рассуждая о судьбах классической русской литературы XIX в., И. Волгин отмечал, что «“русская тема” регулярно возникает в литературном сознании Запада, при этом Россия всегда трактуется как “принципиально не‐Запад”. Она существует отдельно и автономно – к ак нечто внеположное привычному укладу западной жизни. И вместе с тем она как бы заключает в себе момент всеобщности… без учета которой Европе, Америке… труд самопознания давался бы с большими изнурениями и, возможно, имел бы несколько иной результат» [Волгин, с. 232].

Видимо, для британской литературы наступило время освоения советской темы со всеми ее внешними и глубинными противоречиями – н е случайно она появляется и в романах внешнего действия, и в сложных и глубоких произведениях М. Эмиса, Х. Данмор, Дж. Барнса. Позиция каждого писателя индивидуальна, но у каждого из них она честна, основана на глубоком знании истории и культуры, следовательно, обоснована. Для М. Эмиса весь советский опыт становится опытом большого террора, тогда как для Х. Данмор и Дж. Барнса тоталитарное государство и его большой террор не способны уничтожить творческий потенциал народа.

2017

Аничкин А. Ленинград: «Нет, весь я не умру…» // Тетрадки : Что о нас думают в Европе : [сайт]. 2006. № 11. URL: http://european‐book‐review. blogspot.com/2006_11_01_archive.html (дата обращения: 25.05.2017).

Барнс Дж. Шум времени. М. : Иностранка, 2016. 285 с.

Волгин И. Л. Из России – с любовью? // Иностр. лит. 1999. № 1. С. 231– 239.

Егерева Е. В Америке мода на благородных чекистов // Сноб : [сайт]. 2010. 26 окт. URL: https://snob.ru/selected/entry/27577 (дата обращения: 25.05.2017).

Ефимова М. Мартин Эмис: «Если ты избежал смерти, это еще не спасение» // Радио «Свобода» : [сайт]. 2007. 15 февр. URL: https://www.svoboda. org/a/378041.html (дата обращения: 25.05.2017).

Зельвенский С. Афиша Daily // Барнс Дж. Шум времени. М. : Иностранка, 2016. С. 6–7.

Конквест Р. Большой террор : в 2 т. Рига : Ракстинекс, 1991. Т. 1. 864 с.

Михальская Н. П. Образ России в английской художественной литературе IХ–ХIХ веков. М. : Изд‐во Лит. ин‐та, 2003. 132 с.

Эмис М. Популярность Сталина меня не удивляет // Частный корреспондент : [сайт]. 2009. 11 сент. URL: http://www.chaskor.ru/article/martin_ emis‐populyarnost_stalina_menya_ne_udivlyaet (дата обращения: 25.05.2017).

Эмис М. Сталин. Иосиф Грозный. М. : ЭКСМО, 2003. 416 с.

Amis M. House of Meetings. L. : Vintage, 2006. 199 p.

Barnes J. Interview with Cathy Rentzenbrink // The Bookseller : [website]. 2016. Jan., 15. URL: http://www.thebookseller.com/news/julian‐barnes‐interview‐320358 (mode of access: 25.05.2017).

Cross A. The Russian Theme in English Literature from the Sixteenth Century to 1980 : An Introductory Survey and a Bibliography. Oxford : Oxford Univ. Press, 1985. 278 p.

Dunmore H. The Betrayal. L. : Penguin Books, 2011. 328 p.

Dunmore H. The Siege is a novel for now // The Guardian : [website]. 2001b. June, 10. URL: http://www.guardian.co.uk/books/2001/jun/10/fiction.features3 (mode of access: 25.05.2017).

Dunmore H. The Siege. L. : Penguin Books, 2001a. 310 p.

Miller A. D. Snowdrops. 2011 // A. D. Miller : [website]. URL: http://snowdropsthenovel.com/ (mode of access: 25.05.2017).

Miller A. D. Why Western Authors are in Love with Mother Russia // The Guardian : [website]. 2010. Dec., 19. URL: https://www.theguardian. com/books/2010/dec/19/andrew‐miller‐books‐about‐russia (mode of access: 25.05.2017).

Schillinger L. Siberian Fields // The New York Times Sunday Book Rev. : [website]. 2007. Jan., 14. URL: http://www.nytimes.com/2007/01/14/books/ review/Schillinger2.t.html (mode of access: 25.05.2017).

Глава 2.

Контакты культур: история и современность

§ 22. Литература в системе межкультурной коммуникации

Межкультурная коммуникация как научное направление возникает во второй половине ХХ в., что обусловлено рядом объективных причин мирового развития. Между тем, контакты и взаимовлияние разных культур существовали задолго до указанного периода. Вторая глава монографии посвящена языковым и литературным контактам. Немаловажную роль в их системе занимает художественный перевод, который, как известно, по своей природе характеризуется связью или контактом двух языков и двух литератур, и «в этом смысле переводчик выступает в роли билингва. Кроме того, он ориентируется в двух культурных и литературных стилях… Из этого следует, что и перевод, и того, кто его реализует, можно назвать явлениями билинвистическими. Будучи билинвом, переводчик как личность двуязычная реализует и языковой контакт» [Попович, с. 30]. Но языковой контакт при переводе художественного текста не ограничивается контактом чисто лингвистическим – о н становится контактом культурным, историческим, стилистическим и т. д.

В современном мире, когда роль перевода в глобальном масштабе неуклонно возрастает, когда появляются все новые формы межкультурных и межъязыковых контактов, художественный перевод продолжает играть центральную роль при создании образов чужой культуры. Представления больших масс людей о какой‐либо стране или культуре складываются не в последнюю очередь благодаря переведенным текстам художественных произведений разных жанров и типов. Именно на этом основании Т. Херман вычленяет «уполномочивающую» функцию перевода – переведенный текст предстает полномочным представителем одной культуры в инокультурном континууме. Перевод «должен предоставить читателю (в оригинале – п ользователю, “the user”. – О. С.) достоверный образ текста в оригинале, поскольку он обладает постоянным и сильным сходством с тем, что остается за пределами нашего доступа… Заявление типа “Я прочитал Достоевского”… когда мы его расшифруем, означает что‐то вроде: на самом деле я прочитал перевод Достоевского, но, поскольку это был качественный перевод… это было подобно чтению оригинала» [Herman, р. 11]. Между тем очевидно, как писал Х. Ортега‐и‐Гассет еще в 1937 г., «перевод – не копия оригинального текста, он не является – н е должен претендовать на то, чтобы являться – тем же произведением, но с другой лексикой… перевод – особый, стоящий особняком литературный жанр, со своими собственными нормами и целями» [Ортега‐и‐Гассет, с. 38]. Добавим также, что эти нормы и цели изменяются от эпохи к эпохе, о чем говорится в параграфах, посвященных проблемам и особенностям художественного перевода. Мы рассматриваем художественный перевод как феномен межкультурной и межлитературной коммуникации, при осуществлении которой возникают новые смыслы и в литературе языка оригинала, и особенно в переводной литературе, а также мощные зоны напряжения в пространстве их контактов: «художественный перевод – в сегда динамический фактор культурного развития» [Топер, с. 37]. Именно этим объясняется тот факт, что художественные произведения одной национальной литературы, будучи переведенными на другой язык, начинают жить отдельной жизнью в другой культуре и литературе, порождая связи и смыслы, которые не были актуализированы, не осознавались или даже не существовали в культуре оригинала. Согласимся также с П. М. Топером, который писал о явной недооценке роли художественного перевода в системе сравнительного литературоведения. В последние годы, однако, он все чаще рассматривается как поле межъязыковых и межкультурных контактор, как важный феномен общественной жизни.

В реальности межъязыковые и межкультурные контакты реализовывались и продолжают осуществляться не только переводчиками, но и в ряде случаев самими писателями. Рассматривая проблемы художественного перевода в системе сравнительного литературоведения и контактологии, А. Попович отмечал, что «в определенных ситуациях отечественная литература ощущает потребность коммуникации путем перевода… Подобные примеры характерны в большинстве случаев для тех областей знания, в которых одна культура опережала другую с точки зрения “культурного времени”. Потребность в межлитературной коммуникации – это признак зрелой литературы, которая способна на самовоспроизведение» [Попович, с. 31]. В истории русской литературы период XVIII – н ачала XIX в. стал временем активной межкультурной и межлитературной коммуникации: складывается современный русский литературный язык, создается великая классическая русская литература. Эти процессы были подробно описаны разными авторами, но мы обращаемся к изучению конкретной проблемы, а именно к особенностям вхождения английского языка, в указанный период для России редкого и в определенной степени экзотического, в русскую культуру на примере творчества Н. М. Карамзина и А. С. Пушкина.

В современном мире высокого развития технических средств коммуникации, когда английский язык приобрел статус глобального языка международного общения, а перемещение масс людей стало приметой времени, межкультурные и межлитературные контакты приобретают новые формы. Как ответ на новую реальность во второй половине ХХ в. возникает ряд теоретических направлений гуманитарного знания, таких, например, как постколониальные исследования, теория межкультурной коммуникации, контактология, имагология и др. В некоторых случаях та роль, которую в истории играли переводчики, а именно – функция межкультурного взаимодействия, выполняется самими писателями. Это справедливо прежде всего по отношению к постколониальным или мультикультурным авторам, которые в исследованиях чаще обозначаются как писатели с гибридной идентичностью. Гибридизация – один из основополагающих терминов постколониальной теории – о тносится, в частности, к литературному творчеству писателей, которые являются носителями двух культурных традиций (культурными билингвами) и представляют в своих произведениях разные культуры, зоны транскультурного взаимодействия, культурного пограничья. В некотором смысле их произведения подобны переводам, поскольку в них неизменно находят отражение два культурных слоя. Подчеркнем также, что векторы наследования культурных характеристик в современной литературе могут быть чрезвычайно разнообразными: например, писатель индийского происхождения В. Сет пишет по‐английски, проживает в последнее время в США и создает свою поэму «Золотые ворота», опираясь на роман в стихах А. С. Пушкина «Евгений Онегин». Ряд примеров несложно продолжить.

В первую главу книги вошли иследования, посвященные литературе Великобритании; во второй главе внимание уделяется прежде всего зонам культурных и литературных контактов. Мы посчитали возможным и обоснованным включить в эту часть параграфы, посвященные не британским, но иным, в основном англоязычным авторам, поскольку они, во‐первых, отражают существенную тенденцию современного литературного процесса, во‐вторых, явно демонстрируют самим фактом своего успешного существования связь современной литературы и внелитературных факторов. Литературные тексты перешагивают границы национальных литератур – не случайно написанные по‐русски и по‐английски тексты («Манюня» Н. Абгарян и «Смешно на фарси» Ф. Дюма) демонстрируют явное типологическое сходство.

Надеемся, что обе главы книги дополняют друг друга, что между ними существуют точки соприкосновения и зоны проблемности. Налицо и общность тем – история в литературе и переводе, диалог литератур, образ «другого» (в том числе образ России, русских и русской литературы в литературе на английском языке) и др. Добавим также, что британская литература, которую знают и любят отечественные читатели, пришла и продолжает приходить к ним прежде всего в виде переводов.

Попович А. Проблемы художественного перевода. Благовещенск : Изд‐во Гуманитар. колледжа им. И. А. Бодуэна де Куртенэ, 2000. 198 с.

Ортега‐и‐Гассет Х. Нищета и блеск перевода // Хрестоматия по теории перевода / сост. А. Харьковская, А. Гринштейн. Самара : Самар. ун‐т, 2005. С. 29–41.

Топер П. М. Перевод в системе сравнительного литературоведения. М. : Наследие, 2001. 254 с.

Hermans T. Paradoxes and Aporias in Translation Studies // Translation Studies : Perspectives on an Emerging Discipline / ed. A. Riccardi. Cambridge : CUP, 2002. P. 8–16.

§ 23. Англоязычные вкрапления в текстах А. С. Пушкина

На развитие русской культуры XVIII – первой половины XIX в. заметное влияние оказали французский язык и французская культура. Приблизительно столетие, от 1730‐х до 1830–1840‐х гг., существовала даже русская литература на французском языке [Лотман, 1992, с. 350–368]. С одной стороны, французский язык воспринимался в России этого периода как язык европейской культуры, с другой, он превратился в язык великосветского общества, «социальный знак… свидетельство причастности к некоторой закрытой для профанов корпорации» [Там же, с. 351]. «Зная нормы бытового поведения, принятого в том кругу, к которому принадлежал и Пушкин, можно полагать, что дома он обычно разговаривал по‐французски» [Лотман, 1981, с. 202], по крайней мере, в доме своих родителей, где его воспитывали в атмосфере реального двуязычия; первые книги, которые он прочел, это французские книги из библиотеки отца, и первые его произведения также были созданы на этом языке. На протяжении всей своей жизни А. С. Пушкин пользовался французским языком в сфере как устного, так и письменного общения. Значительная часть писем Александра Сергеевича написана по‐французски, но такие письма он пишет по вполне определенным поводам, в ритуальных ситуациях [Лотман, 1992; Левкович].

Что же касается его творчества, то по‐французски он пишет ряд юношеских стихотворений. Французские прозаические тексты Пушкина – э то прежде всего заметки для себя, наброски, планы. Но художественный текст неизменно создается им по‐русски.

Б. Н. Томашевский указывал на то, что А. С. Пушкин был далеко не рядовым читателем своего времени и своего круга [Томашевский]. Обращает на себя внимание следующий факт: из сохранившихся и описанных 1 522 названий книг его библиотеки книги на русском языке составляют примерно третью часть (599), остальные – по большей части французские издания.

Конец XVIII – начало и середина XIX в. – это также период интенсификации англо‐русских исторических и языковых контактов [Аристова]. В начале этого периода, однако, при том, что интерес к Англии и ее культуре в России был высок, английский язык знали лишь немногие.

Известно, что на творчество Пушкина, как и на творчество многих его современников, оказали большое влияние не только французская, но и английская литература [Жирмунский]. В ранней молодости Пушкин, как он пишет друзьям, «сходил с ума по Байрону», позже увлекся другими поэтами (Вордсворт, Кольридж, Саути, Мур) творчеством Вальтера Скотта, драматургией Шекспира. Парадоксально, но факт: Пушкин познакомился с их работами во французских переводах; пьесы Шекспира он прочел в переводах Гизо, поэму Байрона «Странствия Чайльд‐Гарольда» – в прозаическом (!) переводе А. Шестопалле и т. д.

По воспоминаниям друзей, впервые он читал поэмы Байрона в оригинале в 1820 г. в Гурзуфе вместе с Н. Н. Раевским‐младшим и Е. Н. Раевской, которая в особо сложных случаях переводила Байрона на французский. Позже, в Михайловском, поэт занялся английским более основательно, но учил язык самостоятельно, после ссылки в Петербурге он брал уроки английского. Показательно, что в поэзии Пушкина и в его прозе английские цитаты, эпиграфы и вкрапления начинают появляться именно в этот период: так, в полном собрании сочинений А. С. Пушкина в десяти томах (М., 1963) первые английские цитаты находим в третьем томе «Стихотворения 1827–1836 гг.». Готовя стихотворение «Погасло дневное светило», написанное в 1820 г., для своего сборника 1825 г., Пушкин предполагал ретроспективно дать ему эпиграф Good night, my native land из Байрона.

В какой степени Пушкин владел английским языком? Следующий эпизод из воспоминаний К. Полевого поможет ответить на этот вопрос:

Однажды (в 1828 г. во время путешествия в Арзрум. – О. С.) в палатке своего брата Льва и уланского офицера Юзефовича Пушкин с одушевлением переводил им с английского Шекспира. В чтении Пушкина английское произношение было до того уродливо, что Юзефович заподозрил его знание языка (так у Вересаева. – О. С.). На следующий день он зазвал к себе в палатку Захара Чернышева, знавшего английский язык как свой родной, и попросил Пушкина опять почитать им Шекспира. При первых же словах, прочитанных Пушкиным по‐английски, Чернышев расхохотался и спросил: «Ты скажи прежде, на каком языке ты читаешь?» Пушкин тоже расхохотался и объяснил, что выучился английскому языку самоучкой, а потому читает английскую грамоту как латинскую. Но самый перевод его Чернышев нашел совершенно правильным… (цит. по: [Вересаев, 1937, т. 2, с. 395]).

Очевидно, знание английского языка было для Пушкина пассивным: он мог читать и переводить, но, скорее всего, не мог говорить и понимать устную речь. Пониманию письменного текста способствовал тот факт, что в английском языке, лексический состав которого на 70 % составляют заимствования, очень много, до 40 % слов французского происхождения (последствия норманнского завоевания) и около 15 % заимствований из латыни. Как правило, эта лексика в английском языке сохранила свою орфографию, но ее произношение резко поменялось, особенно в период XV–XVII вв., в результате чего и по сей день английская орфография отражает средневековое английское произношение, а все позднейшие фонетические изменения не нашли в ней почти никакого воплощения. Поэтому, читая английский текст «по‐латински» (очевидно, по принципу «буква – звук»), Пушкин, с одной стороны, делал свой английский непонятным для носителей языка XIX в., но, с другой, в ряде случаев читал рифмы Шекспира так, как произносил их сам автор (сегодня многие его рифмы – это лишь так называемые «рифмы для глаз» – eye rhyme, например love – prove [ ] – [u]).

Самое большое количество английских вкраплений обнаруживается в критике и публицистике Пушкина и в его письмах, меньше – в поэзии, еще меньше – в прозе. Что представляют собой эти вкрапления? Во‐первых, это имена писателей – Byron, Walter Scott, Wordsworth, Southy, Shakespeare, Walpole, Coleridge и некоторые другие, при этом английская форма имени сохраняется и в русском, и в английском тексте. Так же Пушкин пишет и имена литературных героев: Child‐Harold, Manfred, Lalla‐Rookh. Прямые цитаты служат в основном эпиграфами, в текстах их крайне мало.

Самой многочисленной группой английских вкраплений являются английские слова, чаще всего в русском тексте. Набор этих слов заметно ограничен: gentleman, comfort, speech, spleen, vulgar, blue stocking, beef‐steak, roast‐beef, dandy. Простое их перечисление – это описание «английскости», того образа, который возникает в представлениях иностранцев об Англии. Большинство этих слов пришли в английский из французского. В пушкинскую эпоху для русского читателя они еще представлялись варваризмами, и Пушкин выделяет их графически, часто курсивом. В. М. Аристова классифицирует первый этап заимствований как «проникновения», которые не обязательно становятся заимствованиями, но в данном случае все они вошли в русский язык, только скорость и пути вхождения были разные (в основном методом транскрипции или через калькирование («синий чулок»)).

Несколько примеров: «Обедаю сегодня дома, заказав Степану ботвинью и beafsteaks» (письмо Н. Н. Пушкиной от 17 апреля 1834 г.) [Пушкин, т. 10, с. 473][14] – о тметим изменение парадигмы «знакомое/ незнакомое блюдо» для современного читателя.

«Я таскался по окрестностям, по полям, по кабакам и попал на вечер к одной blue stockings…» (письмо Н. Н. Пушкиной от 12 сентября 1833 г.) (т. 10, с. 446) – о тметим комический эффект, который создает вкрапление в подчеркнуто разговорный контекст, а также грамматическую неточность – ф лексию множественного числа ‐s.

«У меня сегодня spleen – п рерываю письмо мое, чтоб тебе не передать моей тоски; тебе и твоей довольно» (письмо Н. И. Кривцову от 10 февраля 1831 г.) (т. 10, с. 339) – р ядом с английским словом дается русский перевод. Вообще иностранные вкрапления создают в дружеских письмах, которые являлись популярным эпистолярным жанром эпохи, особую тональность, они, как правило, окрашены легкой иронией; подчиненные разговорному синтаксису, они добавляют недостающее содержание интеллектуальному разговору, не делая его высокопарным. В короткой фразе, подобной приведенной выше, английское вкрапление принадлежит к разговорной сфере, что подкрепляется, как при разговоре, жестом – «я прерываю».

Это же слово приводится в тексте первой главы «Евгения Онегина», но в русской графике, выделенное авторском курсивом и с другим, разговорным вариантом перевода:

Недуг, которого причину

Давно бы отыскать пора,

Подобный английскому сплину,

Короче: русская хандра

Им овладела понемногу…

Еще одно слово, которое встречается в текстах Пушкина то в английском, то в русском варианте, это джентльмен/gentleman: «Любезный Иван Алексеевич, тяжело мне быть перед тобою виноватым, тяжело и извиняться, тем более что знаю твою delicacy of gentlemen» (письмо И. А. Яковлеву, весна 1829 г.) (т. 10, с. 259); «Соболевский здесь incognito, прячется от заимодавцев, как настоящий gentleman» (письмо Н. Н. Пушкиной от 26 августа 1833 г.) (т. 10, с. 440). Но: «Вы не видите раболепного maintien Нижней каморы перед Верхней[15], джентльменства перед аристокрацией; купечества перед джентльменством» (не вошедший в окончательную редакцию отрывок из «Путешествия из Москвы в Петербург») (т. 7, с. 637).

В первой половине XIX в. слово «джентльмен» не воспринималось образованными читателями как новое заимствование, оно встречается в русской графике еще в прозе Н. М. Карамзина. В тексте Пушкина русское написание используется для обозначения представителей имущих классов, а за английским вариантом сохраняется значение моральной оценки в положительном или ироничном контексте.

Еще один пример использования английского вкрапления в текстах разного рода: «…ты же знаешь, как я не люблю все, что пахнет московской барышнею, все, что не comme il faut, все, что vulgar… Если при моем возвращении я найду, что твой милый простой аристократический тон изменился, разведусь, вот те Христос, и пойду в солдаты с горя» (письмо Н. Н. Пушкиной из Болдина от 30 ноября 1933 г.) (т. 10, с. 385) – д ва вкрапления, французское и английское, соседствуют в одной фразе и противопоставляются русским определениям. Эти же слова Пушкин использует в восьмой главе «Евгения Онегина» при описании замужней Татьяны:

Она казалась верный снимок

Du comme il faut (Шишков, прости:

Не знаю, как перевести)…

<…>

…но с головы до ног

Никто бы в ней найти не мог

Того, что модой самовластной

В высоком лондонском кругу

Зовется vulgar. (Не могу…

Люблю я очень это слово,

Но не могу перевести;

Оно у нас покамест ново?

И вряд ли быть ему в чести.

Оно б годилось в эпиграмме…)

Если, читая письмо, мы получаем возможность как бы слышать живую непринужденную речь Пушкина с ее разговорными интонациями и привычкой брать слова из разных языков, то в тексте романа, где иноязычных вкраплений очень немного, автор считает нужным оговаривать каждое.

В «Комментариях к “Евгению Онегину”» Ю. М. Лотман указывает, что в прижизненных изданиях произведения фамилия Шишкова не упоминалась, в этом месте были напечатаны три звездочки, что давало простор воображению современников. Многие, в том числе и сам В. К. Кюхельбекер, читали «Вильгельм, прости», апеллируя к его пуристским взглядам. Фамилия Шишкова была восстановлена позже по черновикам [Лотман, 1983, с. 11].

Кроме русского джентльмена Онегина, среди героев Пушкина есть еще один англоман. Это Григорий Иванович Муромский из повести «Барышня‐крестьянка» – и при том, что его приверженность ко всему английскому имеет принципиальное значение для развития сюжета, во всей повести встречаем только одно английское вкрапление – обращение Григория Ивановича к дочери my dear. Многократно подчеркивая чисто внешний характер англоманства Муромского, расценивая его как своеобразную, впрочем, достаточно безобидную «проказу», автор подчеркивает это и значимым отсутствием английских вкраплений и цитат в тексте повести. Отметим также, что «мадам англичанка», приставленная к Лизе, Бетси, названа мисс Жаксон – имя, которое по своему звучанию классифицируется скорее как французское, чем как английское, поскольку в английском языке фонема [ ] используется редко; «мадам англичанка» скорее должна была носить фамилию Джексон. «Можно говорить о не характерных для русской фонологической системы сочетаниях звуков, служащих своеобразной передачей английского звучания, – дж, нг, уа, уи, уэ, уо и др.», которые в значительной степени типичны для английских заимствований в русском языке [Аристова, с. 5].

Повторим, что англоязычные вкрапления встречаются в основном в публицистике и в письмах А. С. Пушкина; практически каждый случай подобного вкрапления в поэтический текст специально оговаривается самим поэтом.

Английские вкрапления в текстах Пушкина немногочисленны, но выразительны, их подбор далеко не случаен. Фактически используется и повторяется один и тот же набор понятий, которые характеризуют устойчивые представления и стереотипы иностранцев об Англии. Одно и то же слово в одних случаях пишется по‐английски, а в других – по‐русски (сплин – spleen, джентльмен – gentleman), что обусловлено разницей в стилистике и семантике. Кроме того, некоторые из этих слов еще находятся на стадии «проникновения», и их перевода и традиции употребления в воспринимающем языке не сложилось (vulgar).

А. С. Пушкин использует одни и те же английские вкрапления в письмах и в поэзии, что лишний раз подтверждает глубокую связь эпистолярного наследия поэта с его творчеством. Наличие большего числа вкраплений в письмах и публицистике по сравнению с прозой и поэзией говорит скорее всего об ориентации автора на разную аудиторию. А. С. Пушкин сознательно расширяет круг читателей своих художественных произведений, стремясь создавать русский литературный текст, тогда как читатели публицистики – это прежде всего относительно узкий круг интеллектуалов. В письмах иноязычные вкрапления в русский текст в сочетании с другими средствами нередко создают иллюзию дружеской непринужденной беседы, интимной, ироничной, шутливой.

1999

Аристова В. М. Англо‐русские языковые контакты. Л. : Изд‐во ЛГУ, 1978. 150 с.

Вересаев В. В. Спутники Пушкина : в 2 т. М. : Сов. писатель, 1937. Т. 2. 478 с.

Жирмунский В. М. Байрон и Пушкин. Пушкин и западные литературы. Л. : Наука, 1978. 423 с.

Левкович Я. Л. Автобиографическая проза и письма Пушкина. Л. : Наука, 1988. 327 с.

Лотман Ю. М. Александр Сергеевич Пушкин : Биография писателя. Л. : Просвещение, 1981. 255 с.

Лотман Ю. М. Роман A. C. Пушкина «Евгений Онегин» : комментарий. Л. : Просвещение, 1980. 416 с.

Лотман Ю. М. Русская литература на французском языке // Лотман Ю. М. Избр. ст. : в 3 т. Таллинн : Александра, 1992. Т. 2. С. 350–368.

Пушкин А. С. Полное собрание сочинений : в 10 т. М : Изд‐во Акад. наук, 1962–1966.

Томашевский Б. В. Пушкин и Франция. Л. : Сов. писатель, 1960. 496 с.

§ 24. Деятельность Н. М. Карамзина по пропаганде и внедрению английского языка и английской литературы в России в конце XVIII в

В современном мире английский язык и англоязычная культура приобрели статус глобальных, хотя следует отметить, что отношение к данному процессу носителей других языков и культур охватывает весь спектр мнений, от восторженного приятия до агрессивного неприятия. Между тем, история появления английского языка и – шире – а нглийской культуры в России охватывает период немного более 200 лет, и в целом этот процесс шел медленно и сложно. Исследователи называют период конца XVIII – н ачала и середины XIX в. эпохой интенсификации англо‐русских исторических (дипломатических, экономических) и языковых контактов [Аристова]. В начале этого периода, однако, при том, что интерес к Англии и ее культуре в России был высок, английский язык знали лишь немногие: так, известно, что труд переводчиков с английского оплачивался значительно лучше, чем труд переводчиков с французского и немецкого языков [История русской переводной художественной литературы, т. 1].

Период второй половины XVIII начала – X IX в. в России характеризуется подавляющим господством французского языка и французской культуры: «Реальным разговорным языком образованного общества был французский, что неизбежно сказывалось на характере русского разговорного с его многочисленными заимствованиями (в первую очередь галлицизмами), морфологической и синтаксической неупорядоченностью» [Гривенко, с. 9]. Вторым по распространенности в России иностранным языком был немецкий – т радиция, восходящая к эпохе Петра I. Хотя в результате интенсификации связей России с Западной Европой в этот период в русский язык «проникло около 3 000 иностранных слов… слов английского происхождения среди них еще не так много – около 5 %. В основном это слова, относящиеся к области морского дела, торговли» и некоторые другие, то есть главным образом специальные термины [Аристова, с. 19]. В целом значительное влияние французского языка в условиях реального билингвизма русской аристократии и дворянства не могло не влиять на русский язык: «Становление стилистической нормы русского литературного языка связано с влиянием французской изящной словесности, которая в условиях двуязычного менталитета… играла ключевую роль. Значительное влияние французского языка сказывалось на всей культурной атмосфере, способе выражения идей и понятий» [Гривенко, с. 11].

Французская литература была популярна у русской читающей публики и широко представлена в русских книжных лавках и в оригиналах, и в русских переводах. Кроме того, именно французская словесность во многих случаях являлась литературой‐посредником, то есть через французские переводы русский читатель имел возможность познакомиться с лучшими произведениями мировой литературы. Во французском переводе или в русском переводе с французского русские читатели прочли трагедии Шекспира, произведения Д. Дефо, Дж. Свифта, поэмы Дж. Мильтона и А. Поупа, «Утопию» Т. Мора, романы Г. Филдинга и С. Ричардсона. Следует также уточнить, что в ряде случаев произведения английских авторов переводились на русский язык с немецких переводов или – гораздо реже – непосредственно с оригинала. Известно, что в рассматриваемый период, когда понятие авторского права только начинало формироваться в сознании писателей, но не было оформлено юридическими нормами, переводная художественная литература часто печаталась без всякого указания не только на автора или переводчика, но даже вообще без указания на то, что книга переведена. «Нередко переводчик не знал, чье сочинение он переводит и на каком языке написан оригинал. Читателю иногда просто сообщалось, что сочинение представляет собой “перевод” или “перевод с иностранного”: “Странствование и приключения Вартонга, служащие глупым для исправления, а разумным для забавы. Перевод” (М., 1796); “Странствующий шарлатан. Перевод с иностранного” (М., 1796)» и т. д. [История, с. 220].

Рассматриваемый период в России также характеризуется как период становления литературной нормы русского языка. Н. Эйдельман пишет: «В конце XVIII и в начале XIX в. кто только не замечает, что язык поэзии выработался (заслуга Тредиаковского, Ломоносова, Сумарокова, Державина и многих других), громко звучит язык драматический (Фонвизин); однако труднее, позднее образуется новая проза, публицистика, особенно мучительно “выговариваются” современные понятия, метафизические абстракции» [Эйдельман, с. 47].

Не будет преувеличением утверждение о том, что Н. М. Карамзин стоит у истоков не только создания русской прозы и русского прозаического языка, что общеизвестно, но также является одним из первых популяризаторов английской литературы и английского языка в России. Данные аспекты его творческого наследия будут рассмотрены ниже.

Н. М. Карамзин начинал свою творческую деятельность как переводчик и поэт. Он переводил на русский художественные произведения с французского, немецкого, английского языков. Отметим, что уровень знания этих языков у него был разным. Получив образование в немецком пансионе И. Шадена, он свободно владел немецким и французским, легко читал, писал, говорил на этих языках, хорошо понимал устную речь. Уровень знания им английского языка был иным. Очевидно, он изучал его частным порядком. В «Письмах русского путешественника» он пишет:

А я закончу это письмо двумя‐тремя словами об английском языке. Он всех на свете легче и простее, совсем почти не имеет грамматики… Но вы, читая как азбуку Робертсона и Фильдинга, даже Томсона и Шекспира, будете с англичанами немы и глухи, то есть ни они вас, ни вы их не поймете. Так труден английский выговор, и столь мудрено узнать слухом то слово, которое вы знаете глазами. Я все понимаю, что мне напишут, а в разговоре должен угадывать [Карамзин, с. 482][16].

Естественно, что звучание английского языка кажется повествователю неблагозвучным и резким. Очевидно, что его знание было для Карамзина пассивным: он мог читать и переводить, но плохо говорил и понимал английскую речь[17]. Знание английского именно в таком варианте было характерно для многих русских образованных людей, которые стремились самостоятельно выучить язык Шекспира (точно так же владел английским А. С. Пушкин – н алицо интерес к культуре, язык которой воспринимается как экзотический, и практически отсутствует возможность общения с образованными носителями английского языка в России).

Следует подчеркнуть, что Карамзин хорошо знал и любил английскую литературу. Так, в 1787 г. в «Московском журнале» были напечатаны переведенные им произведения западноевропейской литературы, среди которых была трагедия Шекспира «Юлий Цезарь». Хотя Карамзин был знаком с французским и немецким переводами трагедии, он сделал свой перевод с английского оригинала (см.: [Горбунов]). В своем программном стихотворении «Поэзия» того же года Карамзин назвал величайшими прежде всего английских поэтов Оссиана, Шекспира, Мильтона, Юнга и Томсона. Он также неоднократно рецензировал переводы английских авторов на русский язык. Существенной представляется сама позиция литератора по вопросу переводной литературы. Одним из первых он начинает писать о статусе перевода и переводчика в принимающей культуре:

Некоторые из наших писцов, или писателей, или переводчиков – или как кому угодно будет называть их – п оступают еще непростительнейшим образом. Даря публику разными пиесами, не сказывают они, что сии пиесы переведены с иностранных языков. Добродушный читатель принимает их за русские сочинения и часто дивится, что автор, умеющий так хорошо мыслить, так худо и неправильно изъясняется. Сама гражданская честность обязывает нас не присваивать себе ничего чужого: ни делами, ни словами, ни молчанием [История, с. 217].

очень много, до 40 % слов французского происхождения (последствия нормандского завоевания) и около 15 % заимствований из латыни. Как правило, эта лексика сохранила свою орфографию, но ее произношение резко изменилось, особенно в XV–XVII вв., в результате чего и по сей день английская орфография отражает средневековое английское произношение, но все позднейшие фонетические изменения не нашли в ней отражения. Поэтому, читая и произнося английский текст по фонетическому принципу (буква – з вук), Карамзин мог понять письменный текст, но не устный.

Точно так же, рецензируя переводы различных произведений английской литературы, Карамзин неизменно пользуется возможностью высказать собственные взгляды по широкому спектру вопросов. Так, анализируя в «Московском журнале» в 1790 г. анонимный русский перевод «Утопии» Т. Мора, сделанный с французского перевода Т. Руссо, он рассуждает об утопических проектах вообще, но одновременно высказывается по их поводу весьма скептически. В 1791 г. он рецензирует русский перевод первой части «Клариссы» Ричардсона (вновь появившийся через французское посредничество). «Рецензия Карамзина во многом имела программное значение для русской литературы: здесь формулировались важные эстетические принципы нового направления», которое позже получило название сентиментализма [Там же, с. 260].

В мае 1789 г. 23‐летний поэт отправляется в длительную поездку по Европе, которую по возвращении опишет в «Письмах русского путешественника». Ю. М. Лотман убедительно показал, что путешественник из «Писем…» – литературный герой, но не сам Н. М. Карамзин, хотя традиционно почти все его произведения воспринимались читателями как его непосредственные автобиографические признания [Лотман, 1987]. Так, путешественник лишь частично повторяет маршрут автора, отличаются время его поездки, сам характер героя и т. д. С другой стороны, путешественник, как и писатель, посещает Германию, Францию, некоторые другие страны и завершает свой путь в Англии, откуда морем возвращается в Россию. В Лондоне и его окрестностях он проводит примерно три месяца (в реальности писатель провел в столице Англии четыре‐пять недель), что гораздо меньше, чем в других европейских столицах, и описание его пребывания в Англии занимает примерно 70 страниц почти 500‐страничного «Путешествия». Одной из причин относительной краткосрочности пребывания писателя в Англии Ю. М. Лотман считает языковую проблему. Исследователь подчеркивает, что если в Германии и во Франции герой легко общается с местными жителями, постоянно ими окружен, то в Англии дело обстоит совсем не так, и в данном случае справедливо будет предположить, что позиции путешественника и писателя совпадают. Русский путешественник в Англии, в отличие от других стран, не встречается с выдающимися англичанами – в о‐первых, из‐за наличия языкового барьера, во‐вторых, он оказывается вхожим в высшие посольские круги. В период пребывания Карамзина в Лондоне в русском посольстве вокруг посла С. Р. Воронцова формируется кружок русских англоманов, один из которых, В. Ф. Малиновский, станет впоследствии директором Царскосельского лицея, а сын посла М. С. Воронцов – «героем» пушкинской эпиграммы «Полумилорд, полукупец»[18].

Карамзин использует англоязычные слова, выражения, цитаты практически на каждой странице описания пребывания путешественника в Англии. Англоязычные вкрапления в текст резко отличаются от вкраплений французских: по‐французски приводятся большие отрывки, письма, целые документы (например, паспорт путешественника), перевод которых дается мелким шрифтом в виде постраничных сносок, по‐английски – к ороткие фразы с переводом на русский язык рядом, прямо в тексте. Такое представление иностранных цитат лишний раз подтверждает тот факт, что читателям Карамзина французский был знаком и привычен, а английский – н ет. В «Путешествии…» отсутствуют развернутые английские цитаты в виде текстов, лишь в одном месте приведены цитаты из оратории Генделя, переведенные в сносках (с. 438). В остальных случаях английский язык представлен в виде отдельных слов, словосочетаний и кратких фраз, переведенных непосредственно в тексте: «постиллионы, или кучера, coachmen» (с. 431), «площади» (squares) (с. 433), I don’t understand you, Sir – « Я вас не разумею» (435), Your health, gentleman! – « Ваше здоровье!» (с. 436), «белая башня» – w hite tower (с. 456), To order! – « В порядок!» (с. 486), «роговая ярмарка» – Horn fair (с. 494) и др. В ряде случаев английские слова, прежде всего имена и названия, в русском тексте не переводятся и приводятся по‐английски: так на с. 362 перечисляются женщины, изображенные на портретах в залах красоты Виндзорского дворца: Mistriss Knof,f Lawson, Lady Sunderland, Rochester, Danham и др. В других случаях широко распространенные английские обращения (sir, gentleman) приводятся в составе фразы, но как бы опускаются при ее переводе на русский. В целом англоязычные вкрапления в русский текст «Писем русского путешественника» Карамзина охватывают широкий тематический спектр слов и понятий из разных сфер жизни: быт (еда, одежда), нравы, географические объекты, описание достопримечательностей, литература, искусство, политическая и судебная система.

Анализ англоязычных цитат и вкраплений в тексте «Писем русского путешественника» позволяет сделать несколько наблюдений. Во‐первых, автор постоянно демонстрирует прекрасное знание английской литературы: цитата из Шекспира приведена в самом начале произведения («я… хотел бы, как говорит Шекспир, выплакать сердце свое») (с. 35), диалог о стерновском герое Йорике ведется им в Кале накануне визита в Лондон. Всего имя Шекспира упоминается в разных текстах более 30 раз. В очерке «Литература», инкорпорированном, подобно другим очеркам, в «Письма» из Англии[19], он, давая высочайшую оценку творчеству Шекспира, отмечая заслуги перед европейской литературой «лучших романистов и лучших историков» (с. 481), таких как Ричардсон, Фильдинг, Робертсон, Юм, Гиббон, пишет несколькими строками ниже: «Новейшая английская литература совсем не достойна внимания» (с. 481). Полагаем, что подобное критическое отношение Карамзина вызвано прежде всего причинами объективного характера – с меной эпох и направлений в английской литературе.

Также обращает на себя внимание способ передачи английских имен, названий, титулов в русском тексте «Писем». При их написании кириллицей в абсолютном большинстве случаев они транслитерируются, то есть автор отражает их буквенный состав, что в целом было характерно для указанного периода (отметим, что в современной теории и практике перевода предпочтительной считается транскрипция подобных элементов). Так, читатель находит в тексте произведения Карамзина следующие примеры транслитерации: «Лади» (с. 429) – Lady, современный вариант – « леди»; «Кантербурри» (с. 431) – Canterbury (совр. Кентербери); принц Валлисский (с. 439) – Prince of Wales (принц Уэльский); «Навгат» (с. 445) – Negate (Ньюгейт); «Часер» (с. 481) – Chaucer (Чосер); «Невтон» (с. 490) – Newton (Ньютон); «Карю» (с. 492) – Carew (Карью); «Бакан» (с. 498) – Bacon (Бекон) и др. В других случаях автор предпочитает смешанный перевод (например, «Новый Йорк» (с. 451) – совр. Нью Йорк), транскрипцию в сочетании со смешанным переводом («Кьюсский сад» – Kew Gardens (с. 493) – совр. сад Кью) и даже различные варианты для передачи одного и того же английского слова hall – « Уайт галл (White Hall)» (с. 458) и «славная Вестминстерская зала (Westminster Hall)» (с. 484).

Полагаем, что подобная неупорядоченность элементов английского языка при передаче их на русский язык свидетельствует прежде всего об отсутствии традиции подобного рода. Действительно, английский язык лишь начинал входить в сферу интересов русского образованного человека, и произведение Карамзина наглядно это демонстрирует.

В целом ряде случаев писатель передает реалии английской жизни при помощи описательного перевода, или объяснения, при этом такие объяснения в разных частях текста могут не повторять друг друга дословно. Так, в «Письмах» встречаются «кофейный дом» (с. 451, 466), «эстампные кабинеты» (с. 442), «питейные домы» – « где народ пьет чай и пунш, ест сыр и масло, таверны, или питейные домы» (с. 483). Зачастую, подчеркивая экзотический характер варваризма, автор выделяет его графически курсивом. Приведем еще примеры подобного рода: «тротуары, или камнем выстланные дорожки для пеших» (с. 429); «тротуар» (с. 437), «широкие тротуары, которые по‐русски можно назвать намостами» (с. 441). Фактически Карамзин предлагает два неологизма для обозначения конкретного предмета, один («намост») создан с использованием ресурсов русского языка, другой является заимствованием от французского trottoir – « семенить» (в английском также существует глагол to trot). Приведем другие примеры использования в тексте не знакомых современникам автора, но кажущихся ему характерными английских слов, не имеющих аналогов в русском языке: «ужин наш состоял из жареной говядины, земляных яблок, пудинга и сыру» (с. 431); «ростбиф, потаты, пудинги» (с. 443); «сплин» – в сноске внизу страницы «то есть меланхолия» (с. 432); «его (то есть англичанина) болезнь, сплин» (с. 495); «английский сплин. Эту нравственную болезнь можно назвать и русским именем, скукою» (с. 500).

Изучая стадии проникновения лексики одного языка в другой, современные исследователи характеризуют начальный этап их появления в принимающем языке как ступень проникновения [Аристова, с. 8]. «Проникновения» первоначально часто соотносимы лишь с иностранной (в нашем случае с английской) действительностью: например, в первом русском крупном словаре иностранных слов Н. М. Яновского (1803–1806), в котором, не считая морской терминологии, зафиксировано около 120 англизмов, встречаем: «Бифстекс – английское кушанье из большого куска жирной говядины» (цит. по: [Аристова, с. 9]). В «Письмах» Карамзина находим: «Ростбиф, бифстекс есть их обычная пища» (с. 432). Другим признаком проникновения в иностранный язык служит неустойчивость в написании (см., например: «леди» – «лади»), а также сохранение английского написания (hall). Известно, что далеко не все «проникновения» становятся впоследствии полноценными заимствованиями и проходят этап укоренения и ассимиляции в принимающем языке: если иноязычное слово появляется под влиянием языковой моды, имеет близкие синонимы в принимающем языке, «проникновение» может оказаться краткосрочным или ограниченным по употреблению. Так, широко использовавшееся Карамзиным, а вслед за ним и другими литераторами, в том числе Пушкиным, слово «сплин» включается в современные толковые словари русского языка с пометой «устаревшее», кроме того, представляется, что и в ХIХ в. оно носило книжный, то есть ограниченный характер.

Кроме слова «тротуар», в русский литературный язык из «Писем русского путешественника» вошло еще несколько английских слов, таких как «бедлам» (название лондонской психиатрической больницы) и «вокзал» – искаженное английское название Vaux Hall, на котором в период пребывания Карамзина в Лондоне проводились празднества и концерты: «Есть ли вы догадливы, то узнали, что я описываю славный английский Воксал…» (с. 476). В словаре Н. Яновского зафиксированы формы «ваксал», «воксал», «воксгал». Еще одно слово и понятие, которое включает в текст своего произведения Карамзин, это современное слово «юмор»: «Фильдинг утверждает, что ни на каком языке нельзя выразить смысл английского слова “humour”, означающего и веселость, и шутливость, и замысловатость, из чего заключает, что его нация преимущественно имеет сии свойства» (с. 498). Любопытно, что не один Карамзин считал это слово непереводимым на русский язык: так, его современник, литератор и переводчик Я. А. Галинковский писал, что «слово Гюмор невыразимо на нашем языке» (цит. по: [История, с. 278]). В принципе, понятно, почему именно это слово вызывало у переводчиков такие сложности: в отличие от других реалий, которые означали конкретные предметы и явления, данная лексическая единица означает абстрактное понятие, неоднозначное и непростое для понимания и осмысления.

В своей литературной, переводческой и языкотворческой деятельности Н. М. Карамзин был открыт для восприятия нового, о чем наглядно свидетельствует его интерес к английской литературе и английскому языку в период, когда они не были популярны в России. Осознавая важность этих знаний для себя лично и для всей русской культуры, он выступает пропагандистом английской литературы, знакомит современного ему читателя с Англией, ее жизнью и культурой, а также активно использует англизмы в своих произведениях. С позиций сегодняшнего дня можно с уверенностью утверждать, что образ Англии и англичан, созданный на страницах его произведения «Письма русского путешественника», достаточно стереотипен и именно поэтому не потерял актуальности. Можно также утверждать, что именно Н. М. Карамзин показал своим современникам и последователям, каким образом английская литература и английский язык в виде вкраплений в русский текст могут быть продуктивно использованы русскими литераторами. А. С. Пушкин был в этом аспекте его прямым последователем.

2007

Аристова В. Англо‐русские языковые контакты. Л. : Изд‐во ЛГУ, 1978. 150 с.

Горбунов А. Н. Предисловие // Шекспир У. Юлий Цезарь / пер. Н. М. Карамзина, А. А. Фета, М. А. Зенкевича, А. Величанского ; [сост., предисл. и коммент. А. Н. Горбунова]. М. : Радуга, 1998. С. 3–14.

Гривенко А. Из истории русского художественного перевода. М. : Флинта ; Наука, 2002. 280 с.

Жирмунский В. Байрон и Пушкин. Пушкин и западные литературы. Л. : Наука, 1978. 423 с.

История русской переводной художественной литературы : в 2 т. Древняя Русь XVIII век / под ред. Ю. Левина. СПб. : Дмитрий Буланин, 1995. Т. 1. Проза 316 с.

Карамзин Н. Письма русского путешественника. М. : Правда, 1988. 540 с.

Лотман Ю. Сотворение Карамзина. М. : Книга, 1987. 335 с.

Эйдельман Н. Последний летописец. М. : Книга, 1983. 174 с.

§ 25. Почему одни и те же произведения английских классиков регулярно переводят на русский, а русских – на английский (художественный перевод как фактор межкультурного взаимодействия)

Нет сомнений, что корпус переводных художественных произведений стал неотъемлемой, заметной и влиятельной частью отечественного литературного и – шире – культурного пространства. Между тем, очевидно, что сам этот корпус постоянно меняется вследствие появления новых переводов и их взаимоотношений с переводами уже существующими и с текстами отечественной словесности, а также вследствие объективной сложности процессов рецепции переводных текстов в принимающей культуре. Полагаем, что размышления над данными вопросами имеют непосредственное отношение к оценке качества художественного перевода, то есть в конечном итоге к классификации его как удачного или неудачного.

В принципе, механизмы взаимодействия и взаимовлияния текстов разных литератур в общетеоретическом, прежде всего семиотическом аспекте рассматривались Ю. М. Лотманом, который, ссылаясь на своих предшественников, писал: «Еще В. Б. Шкловский и Ю. Н. Тынянов обратили внимание на изменение функций текстов в процессе усвоения их чужеродной культурой и в связи с этим на то, что процесс воздействия текста связан с его трансформацией» [Лотман, т. 1, с. 111]. Очевидно, что усвоение «чужого» текста происходит разными путями, и литературный перевод представляет собой лишь один из этих способов. Именно он будет рассмотрен в данном разделе.

Некоторые аспекты теории и истории художественного перевода

Являясь одним из древнейших видов человеческой деятельности, перевод, тем не менее, становится предметом научного осмысления только в ХХ в. Объективная сложность данного явления, его многоаспектность и многокомпонентность (перевод как процесс и перевод как результат), а также бурное развитие, которое перевод получил в последние десятилетия, и значительные качественные сдвиги в его осуществлении, произошедшие в ХХ в., частично объясняют имеющееся теоретическое отставание в рассмотрении особенностей этого явления. Спецификой переводческой деятельности следует признать и тот факт, что, несмотря на достаточную противоречивость предъявляемых к тексту перевода требований, сам перевод представляет собой деятельность, отвечающую определенным критериям оценки. Можно с полным основанием констатировать: критерии оценки качества переводного текста, выработанные в рамках общей теории перевода, с успехом применяются сегодня к текстам информационного характера. Большинство отечественных и зарубежных теоретиков перевода (А. Д. Швейцер, В. Н. Комиссаров, П. Ньюман и др.) сходятся во мнении, что в соответствии с его жанрово‐стилистической классификацией возможно выделение двух его функциональных видов: художественного и информативного (специального) перевода. «Противопоставление художественного перевода информативному основано на противопоставлении художественных текстов специальным текстам с точки зрения основных функций, выполняемых текстами. Для художественных текстов основной является художественно‐эстетическая, или поэтическая функция. Для специальных текстов основной является функция сообщения, информирования» [Сдобников, Петрова, с. 95]. Отмечая, что теоретической базой художественного перевода «является литературоведческая теория, направленная также на решение историко‐литературных задач», Л. Нелюбин указывает (возможно, слишком категорично): «Правило для перевода художественных произведений одно – п ередать дух художественного произведения, чего нельзя сделать иначе, чем передать его на русский язык так, как бы написал его по‐русски сам автор, если бы он был русским. Каждый перевод должен производить на читателя то впечатление, которое подлинник производит на “своего”» [Нелюбин, с. 246].

При всей кажущейся упрощенности схемы деления перевода на информативный и художественный нельзя не признать, что в целом она корректно отражает реальную переводческую деятельность. Подчеркнем, однако, что абсолютное большинство работающих переводчиков постоянно имеют дело с текстами информативного характера, тогда как художественные переводы, несмотря на их возрастающие объемы, продолжают оставаться в количественном меньшинстве. Тем не менее, влияние этих переводов на общественное сознание может быть чрезвычайно велико, история знает немало случаев влияния переводных текстов на широкие культурные и общественные явления, самым ярким примером подобного влияния может служить перевод Библии на немецкий язык, предпринятый Мартином Лютером, и процессы, последовавшие за ним.

Несмотря на существование традиции перевода иностранной литературы на русский язык, общетеоретические принципы художественного перевода начали вырабатываться в отечественной филологии в 20‐е гг. ХХ в. в рамках деятельности издательства «Всемирная литература», организованного М. Горьким и К. И. Чуковским. Один из активных членов группы теоретиков и переводчиков, приглашенных М. Горьким к сотрудничеству, вспоминал: «Это издательство, сплотившее вокруг себя около ста литераторов, поставило перед собой специальную цель – п овысить уровень переводческого искусства и подготовить кадры молодых переводчиков» [Чуковский, т. 3, с. 8]. В состав рабочей группы, кроме К. Чуковского, вошли ведущие филологи и писатели, в том числе А. Блок, Е. Замятин, Н. Гумилёв.

Рассмотрев существовавшие на тот момент переводы зарубежной классики на русский язык, «академики, профессора и писатели, привлеченные М. Горьким… пришли к очень печальному выводу, что, за исключением редкостных случаев, старые переводы… никуда не годятся… Нужна была теория художественного перевода, вооружающая переводчика простыми и ясными принципами, дабы каждый даже рядовой переводчик мог усовершенствовать свое мастерство» [Чуковский, т. 3, с. 8]. Сам К. И. Чуковский, увлекшись этой темой, создал фундаментальный труд «Высокое искусство (принципы художественного перевода)» (первое издание – 1936 г.), выросший на основе его лекций для слушателей студии художественного перевода при издательстве «Всемирная литература». Над ним он работал, дополняя и редактируя основной текст, в течение всей жизни.

Отметим, что, начав складываться в трудах соратников М. Горького, отечественная теория художественного перевода получила дальнейшее развитие в трудах советских теоретиков и практиков перевода (К. И. Чуковский приводит убедительную библиографию в предисловии к последнему изданию своего труда, вышедшему в 1966 г.). «Только с середины прошлого века, – п ишет В. С. Модестов, – с пециалисты и ученые нашей страны (в Европе чуть раньше) всерьез заговорили о художественном переводе как форме литературного творчества. <…> Начало складываться убеждение, что художественный перевод – это не просто перевод с одного языка на другой, это искусство, которым могут успешно заниматься только люди творческие» [Модестов, с. 4].

Продолжаются осмысление и выработка принципов художественного перевода и оценки его качества и на современном этапе, однако В. С. Модестов справедливо отмечает, что «о создании т е о ри и художественного перевода говорить пока рано… на сегодняшний день не удалось пока выработать достаточно четких критериев адекватности художественного перевода подлиннику и инструментов определения этих критериев» [Там же, с. 22].

Представляется, что наряду с другими вопросами, проблемы рецепции переводного произведения в принимающей культуре изучены недостаточно; между тем, рассмотрение этих проблем может, по нашему мнению, быть продуктивным при оценке удачности/ неудачности перевода.

Варианты трансформаций национального литературного канона при переводе

Что происходит с текстом художественного произведения, переведенного на иностранный язык? Гарантировано ли ему место в принимающей культуре, подобное тому, которое его оригинал занял в культуре национальной? Существуют ли закономерности вхождения текста переводного произведения в чужую культуру, и чем они обусловлены? И в каком случае перевод может быть признан удачным или неудачным?

В качестве оперативной базы рассуждений мы будем опираться на сформулированное Х. Блумом в книге «Западный канон. Книга и школа эпох» (1995) понятие «канон», ставшее популярным в англоязычном корпусе гуманитарных дисциплин. По мнению Х. Блума, «западный канон» – э то термин, который используется для обозначения списка книг или, шире, списка музыкальных и художественных произведений, которые были наиболее влиятельными при формировании западной культуры. Он объединяет «величайшие работы, обладающие художественными достоинствами» [Bloom, p. 32].

Канон обладает рядом характеристик, в частности, он имеет четко определенный центр и размытую периферию – т ак, по мысли Х. Блума, поддержанной повсеместно, каноническим центром англоязычных культур является творчество У. Шекспира – критик полагает, что именно «в пьесах Шекспира был впервые найден особый интроспективный взгляд на человека, который фактически и привел к возникновению личности в современном понимании» [Ильин, Махов, с. 64]. Кроме того, канон является не только некоторым итогом соревнования, но и самим непрекращающимся соревнованием авторов и произведений за место в каноническом списке; как следствие, он должен лежать в основе образования (в русской традиции существует соответствующий термин «программное произведение»). Подчеркнем также, что канон обладает вариативностью (несложно представить существование канона национального, канона поколения/группы/читателя). Тем не менее, следует признать, что, несмотря на «игры с классикой» каждого поколения, в национальном сознании каждого народа литературный канон сохраняет достаточную устойчивость и хорошо ощущается на интуитивном уровне большинством носителей языка.

Переводная художественная литература, однако, живет в принимающей культуре своей жизнью, по законам, в ряде случаев явно отличным и от существования своих оригиналов в литературе‐источнике, и от существования произведений принимающей литературы. Полагаем, что любой национальный литературный канон при переводе подвергается ряду трансформаций, варианты которых в самых общих чертах можно сформулировать следующим образом:‐ утрата приоритета центральными произведениями национального литературного канона; актуализация периферийных произведений; временной «сбой».

Наглядной иллюстрацией первого положения могут служить переводы русской литературы ХIХ в. на иностранные языки: хотя романы Л. Н. Толстого, Ф. М. Достоевского, пьесы А. П. Чехова хорошо известны зарубежным читателям, творчество А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова, Н. В. Гоголя, произведения которых, подчеркнем, многократно переводились на иностранные языки, в том числе и теми переводчиками, которые убедительно доказали свою профессиональную состоятельность, не пользуются популярностью и плохо известны читателям. Анализируя этот феномен в статье с выразительным названием «Почему Пушкина не может оценить нерусский мир?», С. Г. Тер‐Минасова выдвигает несколько его причин и отмечает: «Главная причина непризнания и непонимания Пушкина как первой величины русской литературы – э то конфликт культур, менталитетов, конфликт душ, наконец. Предвижу вопросы: Достоевский? А Толстой? А Чехов? Ответ – з начит, они более интернациональны и менее национальны, чем Пушкин» [Тер‐Минасова, с. 36]. Английский славист А. Д. Бриггс, в свою очередь, провозглашает: «Пушкина можно понять по‐настоящему, лишь читая по‐русски, и в любом случае изучение этого языка вознаградит вас. Даже тем, кто не особенно разбирается в литературе… смогут пригодиться и сам поэт, и его стихи. Простое упоминание имени Пушкина или, еще лучше, краткая цитата из его произведений (можно подыскать одну на все случаи жизни) обеспечат вам доброе расположение русских и взаимопонимание такого уровня, который едва ли будет доступен другим иностранцам» [Briggs, p. 23].

Второй вариант трансформаций канона при переводе – актуализация периферийных произведений – предполагает, что произведения, явно не центральные в родной для себя литературе, становятся гораздо более влиятельными после их перевода в принимающей культуре. Подобное смещение может быть объяснено рядом причин. Л. Володарская, в частности, отмечает: «Вряд ли можно оспорить тот факт, что для взаимодействия национальных литератур необходимо наличие двух факторов – о дна нация создает нечто такое, что другая предрасположена воспринять, как писал… А. Н. Веселовский: “…заимствование предполагает в воспринимающем не пустое место, а встречные течения, сходное направление мышления, аналогические образы фантазии”. Спустя много лет его поддержал в этом Б. Л. Пастернак: “…переводы – не способ ознакомления с отдельными произведениями, а средство векового общения культур и народов”. Если это закономерность, то она и определяет прямое заимствование с одного языка на другой и может служить ключом к постановке проблемы переводимости или непереводимости, актуальности или неактуальности всего творчества или отдельных произведений разных авторов в тот или иной исторический момент» [Володарская].

Роль одного из таких произведений для развития русской литературы, романа Поля Таллемана «Езда в остров любви» (1663), переведенного с французского языка на русский В. К. Тредиаковским и опубликованного в России в 1730 г., была блестяще проанализирована Ю. М. Лотманом, который пришел к следующему выводу: «Тредиаковский перевел книгу весьма точно. Однако перенесенная из французского культурного контекста в русский, его “Езда в остров любви” изменила и смысл, и культурную функцию… Текст, который (во Франции.– О. С.) воспринимался как неотъемлемая часть культурного пространства, сделался текстом изолированным и замкнутым в себе. …(В России.– О. С.) он стал Единственным Романом. Из среднего литературного явления он превратился в эталон» [Лотман, т. 2, с. 27]. Фактором, определяющим успех, в данном случае стал исторический момент переориентации российской культуры на западные образцы, один из которых и был предложен переводом В. К. Тредиаковского. Другим примером, демонстрирующим смещение роли автора и произведения при переводе, может служить русский вариант повести Джерома К. Джерома «Трое в лодке, не считая собаки». Перевод явно вторичного произведения английской литературы стал в сознании русских читателей произведением эталонным – выразителем английского образа жизни и английского юмора, цитаты из которого широко расходились и узнавались, отрывки неизменно включались в учебники; кроме того, его русский вариант был успешно экранизирован, почти окончательно утратив связь со своим английским прототипом, что не сказалось на популярности у русскоязычной аудитории. Отметим попутно, что творчество Джерома К. Джерома, переведенное на немецкий язык, также весьма популярно в Германии.

Под временным сдвигом мы имеем в виду ситуацию актуализации или, чаще, неактуализации переводного литературного произведения в принимающей культуре, вызванную прежде всего несвоевременным, запоздалым его переводом на иностранный язык. Причины такого замедленного появления произведения в иноязычной культуре могут быть разнообразными, от идеологических, цензурных до случайных, обусловленных издательской политикой, частными предпочтениями переводчиков и т. д. Результаты запоздалого появления влиятельных текстов одной литературы в другом (иноязычном) литературном контексте ведут к искажению объективной картины развития национальной литературы, ее оторванности от общелитературного процесса. История взаимодействия русской литературы с зарубежными литературами, особенно в ХХ в., полна примеров такого рода. Приведем лишь некоторые их них. Романы Дж. Остен, созданные в первые десятилетия ХIХ в., были переведены на русский язык только в последние десятилетия ХХ в. История перевода и освоения отечественным литературоведением классических произведений англоязычной литературы, вершин классики ХХ в. на русский язык (Д. Лоуренс, В. Вульф, Дж. Джойс и др.) полна драматизма – произведения этих авторов пришли к русскоязычному читателю лишь в конце ХХ в., спустя несколько десятилетий после их создания и утверждения во всемирной литературе. Один из самых знаменитых романов американской литературы, «Унесенные ветром» М. Митчелл, появившийся в 1937 г., был впервые переведен на русский язык лишь в 1982 г. Помимо того, что русскоязычные читатели были долгие годы лишены возможности знакомства с замечательным произведением, в их сознании не была сформирована объективная картина отражения одного из самых драматичных исторических периодов США – п ериода гражданской войны. Произведения, отражающие точку зрения победителей‐северян, активно переводились и печатались в СССР (самым ярким примером может служить популярность романа Г. Бичер‐Стоу «Хижина дяди Тома»), тогда как произведения побежденных южан не находили пути к русскоязычному читателю. Между тем, так называемая южная школа американской литературы до сих пор обладает отчетливо выраженным художественным своеобразием, корни которого уходят в историю.

Таким образом, можно с полным основанием констатировать, что каждый из вышеперечисленных факторов трансформации национального канона при переводе значительно искажает объективную картину национальной литературы в сознании носителей принимающей культуры. Крайним случаем подобного искажения становятся примеры фактической подмены картины развития литературы и ее своеобразия (то есть национального канона) в принимающей культуре. Иначе говоря, картина любой литературы, сложившаяся в сознании носителей культуры, может отчетливо не совпадать даже по набору основных признаков (имена авторов, их значение в историко‐литературном процессе) с той картиной, которая в силу сочетания объективных и субъективных причин формируется в сознании носителей принимающей перевод культуры.

Проблемы прагматической адаптации текста при переводе

Под прагматическим аспектом перевода в самом широком смысле понимается сознательная установка на адресата, то есть получателя перевода. Провозглашая принципиальную невозможность перевода (непереводимость), В. Гумбольдт писал в письме к А. Шлегелю: «Всякий перевод представляется мне безусловно попыткой разрешить невыполнимую задачу. Ибо каждый переводчик неизбежно должен разбиться об один из двух подводных камней, слишком точно придерживаясь либо своего подлинника за счет вкуса и языка собственного народа, либо своеобразия собственного народа за счет своего подлинника» (цит. по: [Сдобников, Петрова, с. 113]). Если рассматривать историю современного переводоведения как постепенный отход от теории непереводимости к осознанию и утверждению принципиальной возможности адекватного перевода (или, как провозглашает В. К. Комиссаров, к частичной, то есть прагматической переводимости), то именно прагматическая адаптация переводного текста все чаще воспринимается как необходимый механизм достижения эквивалентности переводного текста оригиналу [Комиссаров]. Известный советский переводчик В. И. Левик отмечал: «Точность перевода вообще не может быть мерилом его художественности», имея в виду прежде всего формальные соответствия двух текстов – оригинала и перевода (цит. по: [Модестов, с. 444]). Еще в ранних трудах одного из основоположников отечественной теории перевода А. Д. Швейцера формулировалась связь между коммуникативной интенцией автора (отправителя текста), выявлением этой интенции переводчиком и его сознательной установкой на получателя при создании перевода. Сегодня, когда художественный перевод все чаще рассматривается в контексте межкультурной коммуникации как «особая форма взаимодействия национальных культур» [Зинченко, Зусман, Кирнозе, Рябов, с. 87], требование прагматической адаптации текста при переводе не вызывает особых сомнений. Под прагматической адаптацией понимается, в частности, преобразование исходного текста «с учетом информационного запаса получателя» [Нелюбин, с. 163].

История знает немало выразительных примеров существования удачных и неудачных переводов, при этом парадоксальным является тот факт, что один и тот же перевод мог рассматриваться и как творческая удача, и как неудача в зависимости от того, что было выбрано точкой отсчета. Это наглядно показано К. И. Чуковским при анализе творчества двух замечательных отечественных переводчиков ХIХ в., В. Жуковского и И. Введенского. «Переводы величайшего русского переводчика Василия Андреевича Жуковского в большинстве случаев воспроизводят подлинник с изумительной точностью. <…> И все же система допускаемых им отклонений от подлинника тоже приводит к тому, что лицо переводимого автора подменяется порою лицом переводчика», – к такому выводу приходит критик [Чуковский, с. 30]. Не менее интересным представляется анализ трудов первого переводчика романов Ч. Диккенса на русский язык И. Введенского: «Хотя в его переводе немало отсебятин и промахов, все же… в нем передано самое главное: юмор. <…> По всей своей душевной тональности он неизмеримо ближе к великому подлиннику, чем педантичная, “точная”, тщательная, но совершенно бездушная версия, изготовленная буквалистами в позднейшее время» [Там же, с. 63–64]. И хотя, по авторитетному мнению К. И. Чуковского, переводы И. Введенского не следует рекомендовать публике ввиду обилия «отсебятин», но именно в этом варианте русская читательская аудитория полюбила романы великого английского викторианского писателя.

Одним из ярких примеров подобного рода является англоязычная поэзия в переводах известного советского переводчика С. Я. Маршака. Среди русскоязычной читательской аудитории С. Я. Маршак стал известен прежде всего как переводчик англоязычной поэзии, в частности, поэзии Р. Бёрнса и сонетов У. Шекспира. Восторженно встреченные критикой и читателями, переводы С. Я. Маршака вошли в общественное сознание как достижения советской школы поэтического перевода: «Большая популярность переводов Маршака среди самых широких читательских кругов в значительной степени определяется тем, что в своем творчестве он продолжает славные традиции русского поэтического перевода», – провозгласили П. Карп и Б. Томашевский в статье с выразительным названием «Высокое мастерство», напечатанной в «Новом мире» в 1954 г. [Карп, Томашевский]. Присущие переводам С. Я. Маршака вольности и отступления от оригинала они причисляют к их несомненным достоинствам, ссылаясь на мнения А. С. Пушкина и В. А. Жуковского, не принимая во внимание историческое развитие взглядов на поэтический перевод и бравурно провозглашая, что «переводы Маршака возникли как продолжение и развитие того, что было начато еще Пушкиным и Жуковским, поэтому их достоинства являются достоинствами всей русской школы поэтического перевода» [Карп, Томашевский]. Сложно оспаривать тот факт, что поэзия Р. Бёрнса, чрезвычайно непростая для перевода на любой язык хотя бы в силу того, что в оригинале написана на диалекте английского языка (так называемом «шотландском английском», Inglis), стала популярна у русских читателей именно благодаря переводам С. Я. Маршака. При всех недочетах переводы Р. Бёрнса стали творческой удачей советского поэта‐переводчика. Пожалуй, в данном случае сравнение с В. А. Жуковским не выглядит натянутым: так же, как В. А. Жуковский, С. Я. Маршак избегает переводить самые свободолюбивые стихи, так же «причесывает» оригиналы, в результате чего «веселая мужиковатость Бёрнса твердой рукой вводится в границы литературного благообразия» [Гаспаров]. Тем не менее, С. М. Маршаку удается передать и ритмический рисунок, и звукопись, и тональность стихов Р. Бёрнса, и даже «веселая мужиковатость» проглядывает сквозь его русские строки. Приведем в качестве примера четверостишие из ставшего хрестоматийным стихотворения My heart’s in the Highlands:

My heart’s in the Highlands, my heart is not here,

My heart’s in the Highlands, a‐chasing the deer;

Chasing the wild‐deer, and following the roe,

My heart’s in the Highlands, wherever I go.

(В горах мое сердце… Доныне я там

По следу оленя лечу по скалам.

Гоню я оленя, пугаю козу.

В горах мое сердце, а сам я внизу) (пер. С. Маршака).

Сравнивая тексты оригинала и перевода, согласимся с теми критиками, которые указывают на их расхождение: да, ключевая фраза, четырежды повторенная Р. Бёрнсом, встречается в переводе только дважды; да, ключевая реалия Highlands не находит отражения в переводе; да, образ, который использует переводчик в последней строке, отсутствует в оригинале. Но отметим также благородную простоту лексики, четкость ритмического рисунка, обратим внимание на третью стопу третьей строки оригинала, продленную за счет трех безударных слогов и отраженную двумя тянущимися безударными гласными без согласных в переводе, а также на противопоставление, выраженное и на лексическом («в горах» – « внизу»), и на синтаксическом уровне. Вторая и третья строки, заполненные перетекающими друг в друга гласными звуками, вдруг обрываются четким рубленым «а сам я внизу», как полет обрывается прыжком. И отсутствующий в оригинале образ оказывается чрезвычайно уместным и удачным. Для сравнения приведем гораздо более поздний перевод того же стихотворения, выполненный Юрием Князевым, перевод, по нашему мнению, хороший, но уступающий переводу С. Я. Маршака:

Я сердцем на севере, здесь его нет,

Оно за оленем несется во след.

За диким оленем летит по пятам.

И где бы я ни был, всем сердцем я там (пер. Ю. Князева).

Приведем для наглядности еще два примера параллельных текстов оригинала Р. Бёрнса и переводов С. Я. Маршака:

Sae rantingly, sae wantonly, (Так весело)

Sae dauntingly gaed he; (Отчаянно)

He play’d a spring, and danc’d it round, (Шел к виселице он)

Below the gallows‐tree. (В последний час)

(В последний раз

Пустился Макферсон)

O my Luve’s like a red, red rose, (Любовь, как роза, роза красная,)

That’s newly sprung in June (Цветет в моем саду.)

O my Luve’s like the melodie, (Любовь моя – как песенка,)

That’s sweetly play’d in tune. (С которой в путь иду.)

Эти тексты наглядно демонстрируют использование диалектизмов у Бёрнса и их «причесанность» в переводах, но они же показывают, как переводчику удается сохранить мелодию, настроение, тональность, «дух», о котором писал В. Гумбольдт.

Что же касается переводов сонетов У. Шекспира, выполненных С. Я. Маршаком, то с ними ситуация сложилась парадоксальная: обласканные критикой, широко известные среди читателей, постоянно переиздаваемые (успех!), они так же постоянно подвергаются строгому критическому анализу специалистов и тех, кто читает поэзию Шекспира в оригинале (успех?). В принципе, объяснение этого феномена дает М. Гаспаров: по его мнению, У. Шекспир в переводах С. Маршака «из пышного и буйного становился степенным и мудрым… [его] барочная конкретность и резкость устранены бесповоротно… Мы попытались определить этот знаменатель – и з переводов “Сонетов” были выбраны все слова, привнесенные туда Маршаком: увяданье, непонятная тоска, тайная причина муки, светлый лик, печать на устах, камень гробовой, замшелый, весна, розы, томленье, трепетная радость, сон, растаявший, как дым, и т. д. – л ексикон Жуковского и молодого Пушкина» [Гаспаров]. Очевидно, этим и объясняется популярность сонетов Шекспира в переводе С. Маршака у русскоязычной аудитории – происходит неосознанное узнавание поэтической модели, стилистики и образности, знакомой с детства. Кроме того, как отмечает М. Гаспаров, переводы С. Маршака «пришлись ко времени», они появились именно в тот момент развития литературы, когда произошло изменение парадигмы ожидания публики и, следовательно, изменились требования к переводным художественным произведениям – п отребовались переводы не филологически‐буквалистские, но сглаженные, рассчитанные на массового читателя.

Перевод – понятие историческое. Обозначая это, мы имеем в виду несколько моментов. Во‐первых, являясь вторичным текстом, то есть текстом, выстроенным на основе оригинала, перевод неизменно ограничен, детерминирован рядом объективных факторов (норма языка перевода, стиль переводимого текста, жанр текста, необходимая для понимания фоновая информация и др.), которые не являются исторически неизменными. Во‐вторых, нормы и требования к переводу художественной литературы изменялись, иногда кардинально, в разные эпохи в соответствии с идеологическими и эстетическими требованиями. В истории перевода известны романтический, вольный по своей сути подход к переводу, и перевод эпохи классицизма, нормализующий и предписывающий.

Ср. характерное высказывание Флориана по поводу собственного перевода «Дон Кихота»: «Рабская верность есть порок… В “Дон Кихоте” встречаются излишки, черты дурного вкуса – д ля чего их не выбросить?» (цит. по: [Швейцер, с. 65]). Кроме того, следует принять во внимание тот факт, что каждое оригинальное литературное произведение также живет в истории, и неизбежно изменяется его рецепция каждым следующим поколением читателей; так же «старится» и текст перевода, но только вследствие его вторичности, быстрее – э тим, в частности, объясняется и постоянное появление новых переводов уже неоднократно переведенных текстов.

Русская классика в современных английских переводах

По мнению голландской переводчицы Анны Стоффел, «необходимость в новом переводе возникает, скажем, каждые 50 лет. <…> Я сейчас перевожу Чехова. Некоторые говорят, что язык стареет, но, по‐моему, это не так. Сам‐то Чехов не стареет, русским не дают нового Чехова, почему его надо давать голландцам? Это не язык меняется, а меняются принципы перевода» (цит. по: [Бабицкая]). Действительно, принципы перевода меняются, меняется и отношение к труду переводчика, но не следует, на наш взгляд, категорически отвергать объективность языкового фактора. Для читателей оригинала, находящихся в контексте своей культуры, язык прозы, например, ХIХ в. в целом понятен, несмотря на обилие незнакомых сегодняшнему читателю реалий, устаревшей фразеологии и других элементов, включенных в текст произведения, – они не создают значительных сложностей для понимания текста, который воспринимается носителями языка и культуры как свой, во всем многообразии. В этом случае неточное понимание отдельных деталей текста успешно компенсируется за счет элементов разного уровня, к которым относятся понимание контекста, фоновые знания, интуиция, восприятие тональности, пафоса и других элементов. На первом этапе работы переводчику необходимо адекватно воспринять эту информацию, заложенную в тексте иноязычного для него произведения (заметим: перевод художественных произведений всегда выполняется на родной язык переводчика), на следующем этапе изложить текст на языке перевода.

История перевода романа Л. Н. Толстого «Война и мир» на английский язык и его дорога к англоязычной читательской аудитории представляют собой сложный путь проб, ошибок, удач и свершений. На сегодняшний день существует десять переводов романа на английский язык, первый из которых был выполнен Кларой Белл в 1885–1886 гг. с французского перевода романа. Наиболее известный перевод романа на английский язык, считающийся классическим, вышедший в 1904 г., был выполнен известной британской переводчицей русской литературы Констанс Гарнетт, которая в течение своей жизни перевела на английский язык более 60 томов русской классики. Классическим также считается перевод, выполненный Луизой и Элмером Мод в 1922–1923 гг. – именно эта версия была включена издательством Everyman в 1992 г. в библиотеку лучших произведений мировой классики Everyman Milennium Library.

При всех своих неоспоримых достоинствах перевод романа «Война и мир», выполненный К. Гарнетт, в ряде случаев достаточно далек от оригинала Л. Толстого: например, в нем нет французских элементов, которые присутствуют в тексте Л. Толстого, – переводчица перевела их на английский язык; ряд эпизодов пропущен, другие пересказаны; прямая речь в некоторых случаях передается косвенной, а длинные предложения Л. Толстого разбиты на несколько коротких, в результате чего получился «не совсем Толстой», как иронически замечает В. Бабицкая [Бабицкая]. Любопытно, что критиками переводческой деятельности К. Гарнетт были И. Бродский и В. Набоков, способные в полной мере оценить качество переводов и сравнить их с оригинальными текстами. В принципе, вольное отношение к тексту оригинала при переводе было достаточно характерным для ХIХ в., поэтому можно с полным основанием утверждать, что недостатки переводов К. Гарнетт в значительной степени обусловлены общей установкой переводчиков ее времени. Последний перевод романа «Война и мир» на английский язык вышел в США в 2007 г., и само появление этого варианта русской классики стало заметным событием в культурной жизни Соединенных Штатов по ряду причин. Перевод был выполнен супругами Ричардом Пивером и Ларисой Волохонской, которые в течение последних лет перевели на английский язык 14 произведений классической русской литературы, в том числе принадлежащих перу Н. В. Гоголя, А. П. Чехова, Ф. М. Достоевского и М. А. Булгакова. Следует признать, что далеко не все переводы Р. Пивера и Л. Волохонской оцениваются критиками однозначно, но большинство признает, что самыми удачными являются их переводы Ф. М. Достоевского и Л. Н. Толстого. Два перевода, выполненные Р. Пивером и Л. Волохонской, а именно «Анна Каренина» и «Братья Карамазовы», были удостоены премии престижного американского пен‐клуба. Перевод «Анны Карениной» вообще был отмечен в телевизионной программе «Книжный клуб» одной из самых влиятельных американских телеведущих Опры Уинфри – результатом явилось то, что именно этот перевод романа Л. Толстого разошелся в продаже в количестве 800 тыс. экземпляров, что является огромным успехом для переводного (!) серьезного (!) произведения на американском книжном рынке. Появления перевода «Войны и мира» ждали – и ожидания публики оправдались в полной мере. Практически одновременно с переводом Р. Пивера и Л. Волохонской, выпущенным издательством «Кнопф», издательство Ессо выпустило значительно сокращенную версию «Войны и мира» в переводе Э. Бромфилда. Он перевел тот вариант произведения русского классика, который публиковался в России в 1865–1866 гг. в журнале «Русский вестник» под названием «1805‐й год», а позднее был значительно переработан автором и напечатан под заголовком «Война и мир». Американские издатели, однако, провозглашают, что именно эта версия является оригинальной: «Этот вариант вдвое короче, куда увлекательнее и гораздо проще, – говорят в Ессо. – М ы просто хотим дать людям шанс приобщиться к русской классике, все‐таки не всем хватает сил прочитать полную версию романа» (цит. по: [Бабицкая]). Нет сомнений, что издательские войны, вынесенные на страницы прессы, способствовали увеличению популярности перевода Р. Пивера и Л. Волохонской, который долгое время держался в списках бестселлеров и стал предметом обсуждения самых престижных литературных и популярных изданий, таких как «Нью‐Йорк Таймс», «Нью‐Йоркер» и «Вашингтон пост». Представляется, однако, что причиной популярности романов Л. Толстого в их переводе является не только окололитературная шумиха, но прежде всего высокая оценка качества самих переведенных текстов, многократно и единодушно высказанная читателями, критиками и литературоведами.

Отвечая на многочисленные вопросы журналистов, Р. Пивер так описывает метод своей работы: «Лариса делает полный черновой вариант: с вопросами, сносками, комментариями на полях; со стрелками, обращающими мое внимание на повторы или на игру слов… После этого я беру ее вариант и делаю по нему МОЮ полную версию. Отпечатываю ее на компьютере. Этот текст мы проходим уже вместе, фраза за фразой два‐три раза. После отправки текста в издательство мы вычитываем сначала первые гранки, потом исправленные гранки, то есть идет постоянный процесс, взад‐вперед, взад‐вперед. Лариса – главный эксперт в русском, я – в английском. То есть мы двое составляем как бы одного переводчика, у которого оба языка – р одные» [Как роман «Война и мир» становится романом War and Peace].

Ставя своей задачей передачу индивидуального стиля автора, переводчики стараются, в частности, сохранить саму структуру фраз Л. Толстого. Как считает Л. Лосев, такая структура фраз чужда английской речи, «но эффект возникает тот, что нужно – оригинальности высказывания или мысли, то есть толстовский эффект» [Там же]. В принципе, русская структура фраз в английской речи является буквализмом, то есть очевидным и часто критикуемым недостатком, но применительно к переводу «Войны и мира» Р. Пивера и Л. Волохонской справедливее говорить о структуре толстовской фразы. В предисловии к роману Р. Пивер справедливо подчеркивает, что «Война и мир» – « это… не хорошая или плохая русская проза, это проза Толстого» [Peaver, p. 14]. Объясняя ряд своих переводческих решений, он, в частности, указывает и на такой важный элемент прозы Л. Толстого, как звукопись: “The other extreme of Tolstoy’s style is exemplified by the short sentence (the shortest in War and Peace)…: ‘Drops dripped’. It is the first sentence of a paragraph made up of four brief, staccato sentences, four quite ordinary observations, which acquire a lyrical intensity owing solely to the sound and rhythm of the words: ‘Kapli kapali. Shyol tikhii govor. Loshadi zarzhali i podralis. Khrapel kto‐to’. ‘Drops dripped. Quiet talk went on. Horses neighed and scuflfed. Someone snored’. It is a night scene, and one of the most haunting moments in the book. Other English versions translate the first sentence as ‘The branches dripped’, ‘The trees were dripping’, or, closer to the Russian, ‘Raindrops dripped’. They all state a fact instead of rendering a sound which (by a stroke of translator’s luck) comes out almost the same in English as in Russian” [Ibid., p. 15–16].

Переводчики идут строго за текстом оригинала и в других элементах: они сохраняют фрагменты французского текста (в абсолютном большинстве других переводов они переводились на английский язык), внимательно выстраивают в английском тексте сложную систему личных имен, существующую в текстах Л. Толстого. Подчеркнем, что русская система антропонимов вообще представляет особую сложность для англоязычных читателей, не знакомых с системой отчеств и обилием уменьшительных имен, несущих разное значение. В романах Л. Толстого система имен героев оказывается дополнительно осложненной многочисленными англо‐ и франкоязычными элементами, отражающими социальные и прагматические нюансы, отношения между героями и отношение героев к окружающей их действительности (данное правило распространяется даже на исторических персонажей, ср. присутствующие в тексте варианты Наполеон, Бонапарт, Буонапарт и даже Буонапарте). Уже перевод Луизы и Элмера Мод был снабжен английским списком основных персонажей романа, призванным, очевидно, облегчить понимание сложного литературного произведения англоязычными читателями. Приведем в качестве примера фрагмент этого списка:

THE BEZUKHOVS

Count Cyril Bezukhov.

Pierre, his son, legitimized afet r his father’s death, becomes Count Peter Bezukhov.

Princess Catiche, Pierre’s cousin.

Пьер, таким образом, остается Пьером или приобретает англизированный вариант имени Питер на протяжении всего текста романа, а вариант «Петр Кириллович» выпадает из текста. Точно так же Николай Ростов всегда фигурирует в этом переводе как Nicholas (Count Nicholas Rostov, Nicholenka), князь Андрей – как Andrew, Элен Безухова остается Helene даже в том случае, когда ее отец называет ее Лелей. Ср.:

Мой друг, что ты наделал в Москве? За что ты поссорился с Лелей, mon cher? Ты в заблуждении, – с казал князь Василий, входя в комнату. – Я все узнал, я могу сказать верно, что Элен невинна перед тобой, как Христос перед жидами [Толстой, т. 2, с. 518].

Перевод Л. и Э. Мод:

My dear fellow, what have you been up to in Moscow? Why have you quarreled with Helene, mon cher? You are under a delusion”, said Prince Vassili as he entered. “I know all about it, and I can tell you positively that Helene is as innocent before you as Christ was before the Jews [Tolstoy, 1992, vol. 2, p. 468].

Перевод Р. Пивера и Л. Волохонской:

My friend, what have you done in Moscow? Why did you quarrel with Lelya, mon cher? You are mistaken”, said Prince Vassily as he came in. “I’ve found out everything and can tell you for certain that Helene is as innocent before you as Christ before the Jews [Tolstoy, 2008, p. 362].

Р. Пивер и Л. Волохонская также предваряют текст своего перевода списком имен персонажей романа, снабжая его краткой справкой о системе русских имен. Приведем для сравнения описание семьи Безуховых:

Bezukhov, Count Kirill Vladimirovich.

Count Pyotr Kirillovich or Kirilych (Pierre), his son.

Princess Katrina Semionovna (Catithe), his niece.

Николай Ростов представлен читателям следующим образом:

Rostov, Count Nikolai Ilyich (Nikolushka, Nikolenka, Nikolashka, Kolya, Nicolas, Coco).

Отметим также, что все современные издания английских переводов снабжены, кроме списков действующих лиц, разнообразными материалами, способными облегчить понимание романа: так, перевод Л. и Э. Мод, кроме предисловия и библиографического списка, содержит хронологические таблицы, в которых события жизни Л. Толстого сопоставлены с литературным контекстом и историческими событиями, списком персонажей романа, таблицей с датами событий, описанных в романе, а также картами военных действий Наполеоновских войн. Издание перевода Р. Пивера и Л. Волохонской предваряют вступление, написанное Р. Пивером, и список действующих лиц.

Зачастую прагматическая адаптация текста осуществляется не только при переводе на иностранный язык, но и при публикации произведения на языке оригинала: так, в случае издания романа Л. Толстого «Война и мир» в серии «Библиотека всемирной литературы» в 2006 г. издательство «ЭКСМО» сопроводило текст обширным комментарием (раздел «Примечания», автор Н. Фортунатов). Объем примечаний в первой книге, включающей первые два тома романа, составил 80 страниц, во второй книге – 82 страницы.

Хорошо встреченные в целом, новейшие переводы русской классики на английский язык, однако, были в ряде случаев подвергнуты критическим разборам. Самыми строгими критиками переводческого творчества Р. Пивера и Л. Волохонской стали, по нашим наблюдениям, М. Берди и В. К. Ланчиков, опубликовавшие статью с выразительным названием «Успех и успешность (русская классика в переводах Р. Пивера и Л. Волохонской)» в специализированном переводоведческом журнале «Мосты» в 2006 г., то есть еще до появления в печати их перевода «Войны и мира». Основной упрек, который высказывают авторы статьи к переводческой деятельности Р. Пивера и Л. Волохонской, это упрек в буквализме; для них «гладкопись» К. Гарнетт выглядит безусловно более предпочтительной, чем «эклектичный, но не более точный» образ русской литературы, создаваемый современными переводчиками. Вывод, к которому приходят критики, звучит следующим образом: «Переводы Р. Пивера и Л. Волохонской, как показывают лавры, фимиамы и дифирамбы рецензентов, обладают “успешностью”, но назвать их “успехом”, подлинным достижением никак нельзя» [Берди, Ланчиков]. Сложно спорить с примерами неудачных переводческих решений, которые приводятся М. Берди и В. К. Ланчиковым, хотя полагаем, что в некоторых случаях авторы проявляют излишнюю строгость; собранные в одной статье, вне контекста эти примеры действительно производят достаточно неоднозначное впечатление. Повторим лишь, что переводы Р. Пивера и Л. Волохонской разных авторов и произведений неоднородны, среди них есть более и менее удачные. Но очевидно, что их усилиями проза Л. Толстого и Ф. Достоевского приблизилась к американским читателям, причем не за счет того, что переводчики «рабски» (по выражению К. Чуковского) копируют фразы оригинала, но прежде всего за счет того, что им удается передать те характерные черты оригиналов (стиль, звукопись, тональность, юмор), которые, кажется, ускользали из переводов их предшественников. На вопрос о том, звучат ли произведения Л. Толстого и Ф. Достоевского в переводах Р. Пивера и Л. Волохонской чужеродно или странно для американских читателей, который был задан американским славистам (родной язык – английский + прекрасное знание русского), мы получили однозначно отрицательные ответы. Приведем лишь несколько высказываний для подтверждения данной точки зрения. Профессор Мелисса Фразиер пишет: “I very much like their Tolstoy, especially War and Peace. Tolstoy is quite striking to me in the original as a native speaker of English… for a style that I can best describe as muscular (otherwise I don’t know how to describe a kind of awkwardness or toughness or angularity – it’s not Turgenev, I guess); and I feel that Pevear captures something of that dififcult beauty (see his introduction where he talks about repetitions). But it definitely sounds like English – I don’t find anything alien in their translations” [Frazier]. Профессор и известный переводчик русской прозы Джеральд Майклсон отмечает: “I don’t like all their translations, actually. I’ve never done much with their Bulgakov… I do like their Dostoevsky, and if I have to say what I like, it’s that they return Dostoyevsky’s sense of humour. I think that Dostoyevsky is incredibly, darkly funny, but you would never know that from Constance Garnett; their Demons (and I like it they return the name, too – for Garnett it was ”The Possessed”) is laugh‐out‐loud funny“ [Mickelson].

Представляется весьма обоснованным, что переводы Л. Толстого, выполненные Р. Пивером и Л. Волохонской, обладают качеством, которое В. С. Модестов обозначает как «двойственность переводного произведения», то есть как «гибрид структур»: это содержание и формальные особенности оригинала, с одной стороны, и комплекс художественных черт языка перевода, с другой. «В произведении оба этих взаимодействующих фактора находятся в постоянном напряжении», и перевод тем лучше, «чем лучше удается переводчику преодолеть эти противоречия» [Модестов, с. 125].

Возвращаясь к вопросу об удаче или неудаче перевода художественного текста, поставленному в начале главы, приходится признать, что в значительном количестве случаев однозначный ответ дать сложно. Так, если суммировать комплекс оценок и мнений, высказанных относительно новейших переводов романов Л. Н. Толстого на английский язык, то глубокие профессиональные оценки замечательных переводчиков М. Берди и В. К. Ланчикова явно противостоят хору других голосов, среди которых немало профессионалов. Соглашаясь с критиками относительно того, что Опра Уинфри не знает русского языка и, следовательно, не может полноценно оценить качества перевода «Анны Карениной», заметим, однако, что ей удалость привлечь внимание самой широкой читательской аудитории к творчеству Л. Толстого. Американцы не только читают переводы Р. Пивера и Л. Волохонской, но обсуждают, анализируют, изучают их, а классические произведения русской литературы входят в чужую культуру. Таким образом, полагаем, что в данном случае мы вправе говорить о творческой удаче переводчиков, удаче, которая обусловлена рядом факторов не только профессионально‐языкового, но и социокультурного, психологического характера. Интерес и внимание читателей, критиков, литературоведов – немаловажные аргументы при оценке качества перевода даже такого сложного явления, как романное творчество Л. Толстого.

2011

Бабицкая В. Грубости перевода // Русский Newsweek : [сайт]. URL: http:// www.runewsweek.ru/cu/ture/8499 (дата обращения: 15.01.2011).

Берди М., Ланчиков В. Успех и успешность : Русская классика в переводах Р. Пивера и Л. Волохонской // Мосты : [сайт]. 2006. № 1 (9). URL: http://lingvoda.ru/transforum/articles/pdf/berdi_lanchikov.pdf (дата обращения: 15.01.2011).

Володарская Л. Три века в истории русского поэтического перевода // Toronto Slavic Quarterly : [website]. URL: http://www.utoronto.ca/tsg/08/volodarskaya08.shtml (mode of access: 15.01.2011).

Гаспаров М. Л. Маршак и время // S‐Marshak.ru : [сайт]. URL: http:// www.s‐marshak.ru/aricles/gasparov01.htm (дата обращения: 15.01.2011).

Зинченко В. Г., Зусман В. Г., Кирнозе З. И., Рябов Г. П. Словарь по межкультурной коммуникации : Понятия и персоналии. М. : Флинта, 2010. 136 с.

Ильин И. П., Махов А. Е. Блум Харольд / Западное литературоведение ХХ века. М. : INTRADA, 2004. С. 64–65.

Как роман «Война и мир» становится романом «War and Peace» – о новых переводах прозы Толстого // Радио «Свобода» : [сайт]. 2007. 20 нояб. URL: http://www.svobodanews.ru/articleprintview/422754.html (дата обращения: 15.01.2011).

Карп П., Томашевский Б. Высокое мастерство // lib.ru : [сайт]. URL: http://www.lib.guru.ua/POEZIQ/MARSHAK/shks_marshak.txt (дата обращения: 15.01.2011).

Комиссаров В. Н. Лекция 8. Прагматические аспекты перевода // Комиссаров В. Современное переводоведение : курс лекций. М. : ЭТС, 1990. С. 138–154.

Лотман Ю. М. «Езда в остров любви» Тредиаковского и функции переводной литературы в русской культуре первой половины ХVIII века / Лотман Ю. М. Избр. ст. : в 3 т. Таллинн : Александра, 1992. Т. 2. С. 22–28.

Лотман Ю. М. К построению теории взаимодействия культур (семиотический аспект) / Лотман Ю. М. Избр. ст. : в 3 т. Таллинн : Александра, 1992. Т. 1. С. 110–121.

Модестов В. С. Художественный перевод: история, теория, практика. М. : Изд‐во Лит. ин‐та, 2006. 462 с.

Нелюбин Л. Л. Толковый переводоведческий словарь. 3‐е изд‐е. М. : Флинта, 2003. 320 с.

Сдобников В. В., Петрова О. В. Теория перевода. М. : Восток‐Запад, 2007. 448 с.

Тер‐Минасова С. Г. Почему Пушкина не может оценить нерусский мир? // Вестн. МГУ. Сер. 19, Лингвистика и межкультурная коммуникация. 1999. № 2. С. 32–44.

Толстой Л. Н. Война и мир : в 4 т. М. : ЭКСМО, 2006. Т. 1–2. 926 с. Т. 3–4. 928 с.

Чуковский К. И. Высокое искусство / Чуковский К. И. Собр. соч. : в 5 т. М. : Терра, 2008. Т. 3. С. 7–412.

Швейцер А. Д. Теория перевода : Статус, проблемы, аспекты. М. : Наука, 1988. 215 с.

Bloom H. The Western canon: the books and school of the ages. NY : Riverhead Books, 1995. 546 p.

Briggs A. D. J. Alexander Pushkin. Eugene Onegin : A Critical Guide. Cambridge : CUP, 1992. 116 p.

Frazier M. Letter to O. Sidorova Aug. 28, 2010 // O. Sidorova : archive.

Mickelson J. Letter to O. Sidorova May 14, 2010 // O. Sidorova : archive.

Peaver R. Introduction / Tolstoy L. War and Peace. NY : Knopf, 2008. I–XX p.

Tolstoy L. War and Peace / transl. by L. and A. Maude : in 3 vol. L. : David Campbell, 1998. XXX + 1440 p.

Tolstoy L. War and Peace / transl. by R. Pevear, L. Volokhonsky. NY : Knopf, 2008. 1296 p.

§ 26. Антропоним в тексте перевода

Являясь одним из древнейших видов деятельности человека, перевод приобретает новый статус в середине XX в.: в этот период происходят значительные изменения, сказавшиеся на самом характере переводческой деятельности, на требованиях, предъявляемых к переводу и переводчикам. Возникает лингвистическая теория перевода (переводоведение), поскольку лингвистические аспекты играют в нем ведущую роль. Существенным, однако, представляется тот факт, что реально при переводе сталкиваются не только разные языки, но разные культуры, личности, склад мышления, эпохи, литературы, уровни развития, установки, ценности, традиции.

Рассмотрим в связи с этим одну переводческую проблему – существование имен собственных, прежде всего антропонимов, в текстах оригинала и перевода на материале русского и английского языков. Большинство текстов переводятся сегодня с английского или на английский, который стал языком международного общения, но в России интерес к этому языку, а следовательно, и переводы с него возникли заметно позже, чем интерес к другим иностранным языкам, прежде всего к французскому и немецкому. Это отчетливо проявляется при анализе иностранных имен собственных в русских текстах XIX в.: так, у A. C. Пушкина именно английские имена переданы неупорядоченно. В его статье «Байрон» (1835) встречаем: «он увез супругу лорда Carmar», «мисс Gordon, единственная дочь и наследница Георгия Гордона», «mistriss Байрон», «леди Байрон родила единственного своего сына Георгия Байрона», «мистрис Байрон», «mrs Байрон» [Пушкин, т. 7, с. 316–317]. В других текстах A. C. Пушкина имена английских писателей (Byron, Walter Scott, Wordsworth, Southy, Shakespeare, Walpole, Coleridge и др.), а также их героев (Child‐Harold, Manfred, Lalla‐Rookh и др.) постоянно используются в английском варианте:

Как Child‐Harold, угрюмый, томный

В гостиных появлялся он.

Сегодня при передаче с английского языка на русский имен собственных действуют несколько традиций, причем, по мнению опытного переводчика И. Бернштейн, «даже имея в своем распоряжении набор правил и резонов, переводчик в конечном счете действует, подчиняясь интуиции, поступает, по русскому выражению, как Бог на душу положит» [Бернштейн, с. 248]. Теоретически для передачи иностранных антропонимов в языке перевода существуют три основных способа: транскрипция, транслитерация, собственно перевод. На практике предпочтение зачастую отдается первым двум, однако следует признать, что ни один из этих способов не может быть признан универсальным, каждый имеет свои ограничения. В русском и английском языках аналогичные звуки звучат по‐разному, кроме того, в каждом из языков есть звуки, отсутствующие в другом, что в ряде случаев затрудняет транскрипцию. Отсюда – существующие варианты Ватсон/Уотсон (англ. Watson [‘wo: tsn]), Шоу/Шо (вариант, предложенный профессором А. Аникстом) (англ. Shaw [ o:]) и др.

В некоторых случаях результаты транскрипции неприемлемы: они неблагозвучны или вызывают у читателей перевода ненужные ассоциации. Так, русское название автомобильной марки «Жигули» было заменено на западном рынке на «Ладу» (ср. англ. gigolo), а название сборника Р. Киплинга Puch of Puck’s Hill, которое в ранних русских изданиях звучало как «Пак с холмов Пука», было впоследствии заменено на «Пак с волшебных холмов».

В тех случаях, когда транскрипция по каким‐то причинам неприемлема, возможно использование транслитерации. Исторически в ряде случаев транслитерация английских антропонимов предшествовала современной транскрипции: в XIX в. роман Ivanhoe переводился как «Ивангое» (совр. «Айвенго»), Newton был Невтоном (совр. Ньютон), Uraih Неер – У рией Гипом (совр. Юрайа Хип) и т. д. Еще один фактор, который влияет (и не может не влиять) на передачу англоязычных имен в русском языке, культурно‐историческая традиция: в русскую культуру вошли транслитерированные имена Гамлет (Hamlet), Вальтер Скотт (Walter), Исаак Ньютон (Isaak), хотя сегодня эти имена были бы отражены и отражаются, когда речь идет не о вышеупомянутых личностях, как Хэмлет, Уолтер, Айзек (например, Айзек Азимов). Разнобой присутствует и при передаче русских имен на английский язык: Yeltsin/Eltsin, Yekaterinburg/Ekaterinburg, Dostoyevsky/Dostoevsky. Русские имена, в которых присутствуют буква и звук [щ], не только тяжелы в произношении для носителей английского языка, но и уродливы внешне (Shchedrin/Щедрин).

Транскрипция и транслитерация являются способами передачи личных имен в иноязычном тексте, при которых, как правило, не получают отражения прагматический элемент, социальный статус имени, его эмотивная составляющая (русские суффиксальные образования передаются в английском с большими потерями), ассоциативный фон, языковая игра, каламбуры, аллюзии и многое другое. Особую актуальность представляет эта проблема при переводе художественных текстов, где имена включаются в систему контекстуальных и интертекстуальных связей, становятся неотъемлемым элементом произведения. Приведем в качестве примера роман современного автора Б. Акунина «Коронация» 2000 г. (место действия – Россия, конец XIX в., повествователь – дворецкий одного из великих князей Афанасий Степанович Зюкин). Вот как он рассуждает об именах:

Из хорошей дворцовой семьи, да оно и по имени‐отчеству видно – Дормидонт Кузьмич. Все наши, из природных служителей, получают при крещении самые простые, старинные имена, чтоб в мире был свой порядок и всякое человеческое существо имело прозвание по своему назначению (добавим, что в романе в качестве «служителей» фигурируют также Прокоп Свиридович, Фома Аникеевич, Лука Емельянович.– О . С.) А что это за лакей или официант, если его зовут каким‐нибудь Всеволодом Аполлоновичем или Евгением Викторовичем? Один смех да путаница [Акунин, с. 73].

Кроме того, герой в тексте романа назван Афанасий (на «ты» и на «вы»), Афанасий Степанович, «наш верный гоф‐курьер Афанасий Зюкин», «Афоня, лакейская душа», «Афон! Афон!» (обращение четырехлетнего ребенка), «Атанас» (обращение француженки, говорящей по‐русски), «истинный самурай, Фома‐сенсей» (японец, говорящий по‐русски), а также mister Zyukin и monseniour Zyukin. Налицо сложная система личных и социальных отношений, обыгрывание комического звучания фамилии в разных вариантах, что, очевидно, не может быть передано на иностранный язык традиционным способом. Само имя героя Афанасий относится к тому ряду имен, о которых A. C. Пушкин писал в комментариях к «Евгению Онегину»: «Сладкозвучнейшие греческие имена, каковы, например, Агафон, Филарет, Федора, Фекла и проч., употребляются у нас только между простолюдинами» [Пушкин, т. 5, с. 194]. Афанасий в переводе с греческого – «бессмертный». Пушкинское примечание об именах имеет, кроме литературного, и собственно лингвистический смысл: противопоставление «своего» и «чужого» в языке относительно и неоднозначно. Согласимся с утверждением А. Вежбицкой, что «личные имена что‐то значат – и не только с этимологической, но и с синхронной точки зрения. Они несут важные прагматические значения, в которых отражен характер человеческих взаимоотношений» [Вержбицка, с. 192].

Третий способ передачи чужих имен в тексте – собственно перевод. Насколько корректно ставить вопрос о переводе применительно к личным именам?

В классических трудах по теории перевода (Я. Рецкер, JI. Бархударов, В. Комиссаров) имена собственные характеризуются «непереводимостью», они относятся к безэквивалентной лексике, их связь с национальной традицией роднит их с реалиями, поэтому потеря семантики и/или символического звучания в языке перевода, которая неизбежна и при транскрипции, и при транслитерации, рассматривается как «меньшее из двух зол по сравнению с переводом или подстановкой», и «нельзя вменять в вину переводчику, если он не отразит их символичность… выйти из этого положения без потерь почти невозможно» [Влахов, Флорин, с. 223]. Смиряясь со смысловыми и эстетическими потерями, классическая теория перевода весьма неодобрительно относится к собственно переводу и замене имен: «Имя собственное, как правило, при переводе заимствуется, транскрибируется, но как исключение может подвергаться и переводу; иногда оно терпит и большие на себе посягательства» [Там же, с. 208].

Отечественные переводчики классической английской литературы много лет работали, следуя установке на непереводимость личных имен. Романы Ч. Диккенса, В. Теккерея, У. Коллинза, сестер Бронте и других прозаиков XIX в., которые в большинстве своем ярко и часто используют ресурсы антропонимов, переведены на русский язык со значительными потерями. Приведем в качестве примера отрывок из романа Ч. Диккенса «Жизнь Дэвида Копперфильда» в переводе А. Кривцовой и Е. Ланна:

– … Я говорю о вашей служанке.

– Пегготи, – сказала моя мать.

– Пегготи! – с некоторым негодованием повторила мисс Бетси. – Неужели вы хотите сказать, дитя, что какое‐то человеческое существо получило при крещении имя Пегготи?

– Это ее фамилия.

И далее по тексту:

– Ты помнишь мою бабушку, Пегготи? – спросил я.

– Заклинаю тебя, дитя мое, не называй эту женщину именем, которое услышишь разве что на островах южных морей! – в оскликнула бабушка. – Если она вышла замуж и отделалась от своей фамилии – а лучше этого она ничего не могла придумать – т о почему же не дать ей воспользоваться преимуществами такой перемены?

– Как тебя теперь зовут, Пе?

Это был компромисс, несколько примирявший бабушку с неприятным для нее именем.

– Барсис, сударыня, – приседая, сказала Пегготи.

– Ну что ж! Это звучит по‐человечески, – сказала бабушка.

– Оно звучит так, что ты уже не нуждаешься в миссионере [Диккенс, т. 15, с. 16].

Смысл этих диалогов становится понятным русскоязычному читателю, только если он прочтет комментарии, помещенные в конце книги: «Пегготи – э то имя напоминает слово “пейген” (англ. pagan), то есть “язычник”» [Там же, с. 518].

Не переводятся в вышеназванных произведениях и говорящие имена, подпадая под общее правило, они транскрибируются или транслитерируются, то есть из перевода убираются элемент авторского замысла, авторская характеристика героев, языковая игра. «“Игра” на именах и названиях – л ишь один вид игры слов, с которой так часто сталкивается переводчик… Это всякий раз сложно и подчас спорно. Бесспорно одно: необходимо искать какие‐то замены, чтобы не тускнели краски автора и ничего не терял читатель. Что‐то выйдет удачно, что‐то похуже. Одно плохо всегда – о бычное оправдание, сноска: “непереводимая игра слов”. Это расписка переводчика в собственном бессилии», – считает редактор и известный переводчик Нора Галь [Галь, с. 165]. Следует, однако, признать: многие переводы английской прозы последних лет расширяют представления о границах переводимости, в частности, в области антропонимов. Примером может выступать перевод пьесы Т. Стоппарда «Аркадия», выполненный О. Варшавер, для которой, кажется, нет непереводимых имен. Один из героев пьесы носит фамилию Nightingale (англ. «соловей»), но, соблюдая по ряду причин инкогнито, он просит хозяйку дома не называть его фамилию, и она тут же изобретает ему новую – Реасосk (англ. «павлин») – тоже нечто птичье, хорошо отражающее манеру поведения и внешности героя. Сохраняя основную семантику и коннотацию, переводчик также избегает русификации фамилии, и в русском варианте появляются фамилии Солоуэ и Павлини. Другая героиня пьесы зовется Charity – и мя, возникшее в языке в эпоху Реформации. «Имятворческая фантазия пуритан, наиболее радикально настроенных сторонников революционного движения, пополнила номенклатуру того времени “добродетельными” типами Charity (англ. “милосердие, благотворительность”), Faith (англ. “вера, верность”), Норе (англ. “надежда”), Prudence (англ. “благоразумие”) и другими (ср. русские женские имена Вера, Надежда, Любовь)» [Рыбалкин, с. 13]. Между тем в пьесе Т. Стоппарда это имя принадлежит весьма любвеобильной даме, которая дарит свое расположение нескольким героям, провоцируя серьезные конфликты между ними.

В конце XX в. исследователи разбирают архив, пытаясь восстановить картину былого:

Веrnаrd. Are you going to tell me it’s difef rent Mrs. Chater?

Hаnnah. Oh, по. It’s her all right None her Christian name.

Вernаrd. Charity. Charity. “Denу what cannot be proven for Charity’s sake” [Stoppard, p. 49].

Подстрочный перевод:

Бернард. Ты ведь не собираешься сказать мне, что это другая миссис Чейтер?

Ханна. Конечно, нет, это точно она. Обрати внимание на имя.

Бернард. Милосердие. Милосердие… «Во имя Милосердия отрицайте все, чего нельзя доказать» (читает цитату из письма. – О. С.).

Перевод О. Варшавер:

Б. Надеюсь, ты не потребуешь доказательств, что это та самая миссис Чейтер?

X. Ну что ты! Наша Чейтерша собственной персоной. При, кстати, это ее имя.

Б. Любовь? Это имя? Русское, что ли? Любовь… Так, так… «Отрицайте то, чего нельзя доказать – во имя Любови». Я‐то думал, «Любови» вместо «любви» – орфографическая ошибка [Стоппард].

Еще один пример подобного рода. В начале XIX в. владелица имения леди Крум затеяла реорганизацию парка в духе романтизма и поручила эту работу специалисту по ландшафтной архитектуре Ноуксу. Работа движется медленно, и леди Крум упрекает Ноукса, ставя ему в пример ландшафтного архитектора предыдущей эпохи, эпохи так называемых пейзажных парков, Л. Брауна: «Наиболее удивительным садоводом‐практиком (этого периода. – О. С.) явился Ланселот Браун (L. Brown, 1715–1783). Согласно легенде, его прозвали Capability, так как он имел привычку уверять своих богатых клиентов, что их земля имеет great capabilities (досл. – «больше возможностей») для построения садов в его пейзажном вкусе. Именно он, Капабилити Браун, создал знаменитый парк Бленема (Blenheim), доставивший ему огромную славу. С 1764 г. Капабилити Браун стал королевским садоводом в Хептон‐Корте» [Лихачев, с. 161]. О. Варшавер переводит прозвище Л. Брауна, и в русском варианте пьесы вместо безликого Капабилити появляется Дар Браун. Становится возможной и передача каламбура в переводе: “Lady Croom. (returning to the window, impatiently) Where is ‘Culpability’ Noakes?” [Stoppard, p. 83] (англ. Culpability («виновность») близко по звучанию к Capability).

Перевод О. Варшавер:

Леди Крум (нетерпение гонит к окну). Где же Ноукс? Все‐таки Дар Браун был воистину Дар, а Ноукс – настоящая бездарь [Стоппард].

В этих случаях, как и в других, переводчик отходит от требований теории и переводит имена, что дает ему возможность передать языковую игру, каламбуры, иронический подтекст и др. Переводчик идет в глубь текста, выявляя скрытые в нем смыслы и оттенки, отражая в переводе импликации оригинала, очевидные для носителей английского языка. Уходя от пословных соответствий, переводчик добивается эквивалентности более высокого уровня – т екстового, содержательного, эмоционального, приближая текст перевода к русскоязычному читателю. Представляется, что появление переводных вариантов, трансформаций, замен антропонимов в текстах перевода открывает новые пути для переводоведения, для возможности лучшего понимания чужой культуры в рамках процесса межкультурной коммуникации, для возникновения новых интертекстуальных связей в рамках воспринимающих культуры и языка.

2001

Акунин Б. Коронация, или Последний из романов. М. : Захаров, 2001. 349 с.

Бернштейн И. Английские имена в русских переводах // Иностр. лит. 1998. № 4. С. 247–250.

Вежбицка А. Личные имена и экспрессивное словообразование // Вежбицка А. Язык, культура, познание. М. : Рус. словари, 1996. С. 89–200.

Влахов С., Флорин С. Непереводимое в переводе. М. : Междунар. отношения, 1980. 340 с.

Галь Н. Слово живое и мертвое. М. : Книга, 1997. 272 с.

Диккенс Ч. Собрание сочинений : в 30 т. М. : Худож. лит., 1954–1960.

Лихачев Д. С. Поэзия садов. 2‐е изд. СПб. : Наука, 1991. 471 с.

Пушкин А. С. Полное собрание сочинений : в 10 т. М. : Изд‐во Акад. наук, 1962–1966.

Рыбалкин Н. И. Словарь английских личных имен. М. : Рус. яз., 1989. 224 с.

Стоппард Т. Аркадия / пер. О. Варшавер // Иностр. лит. 1996. № 2. С. 12–78.

Stoppard T. Arcadia. L. : Faber & Faber, 1993. 97 p.

§ 27. «Смеяться, право, не грешно…»: о комических романах писателей‐мультикультуралистов

Мультикультурализм в литературе ХХ–ХХI вв., связанный с глобальными процессами общественной жизни (распадом колониальной системы, последствиями мировых войн, миграциями и др.), в сознании многих авторов и читателей неизменно связан с конфликтом контактирующих культур. На основе этой реальности появились и вошли в литературу постколониальные и мультикультурные произведения, в которых отражается травматический опыт культурных конфликтов. За писателями этих направлений закрепилась репутация драматических, часто трагических авторов, которые концентрируются прежде всего на изображении мрачных сторон культурных конфликтов, трудностей дислокации, разорванности сознания мультикультурных субъектов. Писатели, представляющие зоны «культурного пограничья», часто воспринимаются как носители некоего тяжелого опыта, личного или коллективного, который находит отражение в их произведениях. Оговоримся, что межнациональные конфликты рассматриваются не только в прозаических произведениях, но и в произведениях других родов литературы и искусства [Доценко]. Представляется, однако, что мультикультурные произведения, которые создаются на разных языках и становятся частью национальных литератур, далеко не всегда концентрируются на драматических аспектах культурного противостояния. Так, в частности, в ряде случаев в произведениях такого рода происходит актуализация комических аспектов столкновения культур, и именно этому аспекту посвящается данный параграф. Для анализа были выбраны произведения двух современных писательниц, трилогия Наринэ Абгарян о Манюне и роман Фирузе Дюма «Смешно на фарси: как вырасти иранкой в Америке». Созданные на разных языках, описывающие разные реальности, произведения обеих писательниц получили признание критиков и широкой публики, близки хронологически, написаны в жанре художественной автобиографии и, самое главное, очень смешны.

Воспоминания о счастливом детстве на окраине империи

В «Письмах к римскому другу» И. Бродский писал: «Если выпало в Империи родиться, / Лучше жить в глухой провинции у моря» [Бродский, с. 66]. Знакомясь с произведениями Н. Абгарян, сложно избавиться от впечатления, что поэт писал именно о ней, разве что моря не хватает.

«Я считаю себя мультикультурным человеком. Во мне намешано много армянского, русского и общечеловеческого. Поэтому вычленить что‐то одно очень сложно. Одинаково комфортно чувствую себя во всех храмах, куда меня пустят», – г оворит Н. Абгарян (цит. по: [Давыденко]).

Наринэ Абгарян, российская писательница армянского происхождения, которая буквально ворвалась в современную отечественную литературу, опубликовав свой дебютный автобиографический роман «Манюня» в 2010 г., стала номинантом и обладателем престижных литературных премий в течение последующих трех лет. Первый роман автора получил премию «Рукопись года» в номинации «Язык», а также вошел в длинный список номинантов на премию «Большая книга» 2011 г. Вышедший в том же году роман «Понаехавшая» получил гран‐при премии «Рукопись года», а в следующем 2012 г. книга Абгарян «Семен Андреич. Летопись в каракулях» получила премию «Baby‐Нос» и была признана лучшей детской книгой последнего десятилетия. Н. Абгарян написала еще два романа о Манюне и ее подруге Нарке (художественный автопортрет самого автора) – « Манюня пишет фантастЫческЫй роман» (2011) и «Манюня, юбилей Ба и прочие треволнения» (2012), и в том же году вся трилогия была опубликована одним томом в московском издательстве «Астрель» под общим названием «Все о Манюне».

Сама писательница родилась в 1971 г. в маленьком армянском городке Берд на границе с Азербайджаном, когда обе республики еще входили в состав Советского Союза. Закончив Ереванский лингвистический университет, она в 1993 г. переехала в Москву, где и живет уже более 20 лет. В течение ряда лет Н. Абрагян была популярным блогером – именно в ее блоге в «Живом журнале» впервые появились рассказы о детстве писательницы. Постоянно обновляющиеся «Дневники Наринэ» можно найти в Интернете и сегодня [Блог Н. Абгарян].

Трилогия о Манюне и Нарке (художественное alter ego автора) – это беллетризированные воспоминания Н. Абгарян об ее бердском счастливом детстве, о людях и времени. В конце трилогии автор дает краткую справку о дальнейшей жизни героев, а в Интернете можно даже найти их фотографии. На вопрос о том, насколько автобиографичной является трилогия, Н. Абгарян отвечает: «Книга – это не гипсовый слепок с моего детства, скорее это вариации на тему одного бесконечно счастливого детства» (цит. по: [Давыденко]). Автор утверждает, что, несмотря на прочную автобиографическую основу, ее романы не являются строго документальными по ряду причин. Соединяя собственные воспоминания с воспоминаниями своих близких и выстраивая единое повествование, Н. Абрагян вынужденно смещает реальную хронологию событий, вводит дополнительные эпизоды, реконструирует упущенные детали, то есть создает книгу по законам художественного осмысления действительности. Она утверждает, что соотношение факта и вымысла в ее книге равнозначно, «примерно пятьдесят на пятьдесят. Чтобы прошлое превратилось в книжное повествование, его недостаточно просто пересказать. Приходится вводить дополнительных персонажей, сдвигать во времени события, изобретать какие‐то ходы, чтобы одна история перетекала в другую» (цит. по: [Гончарова]). Очевидно, что подобный отбор и организация материала подчинены замыслу автора создать повествование о счастливом детстве в окружении близких людей: «Манюня» – это повествование о советском городке, отдаленном от всех столиц, в котором живут люди многих национальностей, и о его жителях. «О том, как, невзирая на чудовищный дефицит и всевозможные ограничения, люди умудрялись жить и радоваться жизни» [Абгарян, 2014, с. 11][20]. К близким героини относятся не только ее семья и семья Манюни, но – п о принципу концентрических окружностей – д рузья, знакомые, соседи и вообще едва ли не все население Берда. Его национальная и этническая пестрота ощущается рассказчиком как нечто само собой разумеющееся, как данность, которая никак не нарушает общей гармонии или скорее украшает ее. Герои произведения предъявляют к себе и другим требования, основанные далеко не на национальных стереотипах, но на других параметрах (умение себя вести, преданность своей семье, открытость и доброжелательность), как это, например, делает Ба в главе «Манюня знакомит меня с Ба, или Как трудно у Розы Иосифовны пройти фейсконтроль».

Безусловной отличительной особенностью авторского мировидения является детский незамутненный взгляд на мир, который видится добрым, ярким, смешным и веселым. Любопытно, что журналисты, которые берут интервью у Н. Абгарян, постоянно ставят ей это в упрек: «Нарисованный Вами мир 70–80‐х годов прошлого века выглядит идиллически. В Берде Вашего детства всегда мирно, солнечно и уютно. <…> Вы сознательно не захотели изображать все пережитки “совка”, или здесь сработало общечеловеческое свойство памяти помнить о детстве только хорошее?» [Давыденко]. Отвечая на этот и подобные вопросы, автор настойчиво твердит о своем счастливом детстве. Внимательный взрослый читатель, особенно читатель поколения автора и старше, не может, однако, не отметить, что Н. Абгарян совершенно не стремится замалчивать проблемы советского периода – т рудности быта, тотальный дефицит продуктов и товаров, настойчивую «обязаловку» добровольно‐принудительных мероприятий типа выездного концерта коллектива музыкальной школы в Доме культуры села Мовсес, приуроченного «к торжественной дате – пятидесятилетию формирования колхоза “Знамя Ильича”, самого передового в нашем районе» (с. 117), и описание того, что из этого получилось (глава «Манюня едет на концерт, или Как можно заставить гневаться Бетховена»), или первомайской демонстрации; описывает она и убогость быта пионерского лагеря, которая, однако, не мешает дружбе, шалостям и приключениям; дает иронические отзывы о соседской республике и обсуждение политической обстановки:

К руководителям страны у наших взрослых отношение настороженное. Например, Брежнева Ба упорно называет четырехзвездочным бровастым дегенератом, чем сильно расстраивает Маньку. Манька искренне считает, что Брежнев – самый замечательный правитель самой прекрасной в мире страны СССР. Ба, чтобы не огорчать внучку, старается ругать Брежнева шепотом. Но шепот Ба не услышать невозможно (с. 691).

Впрочем, не замалчивает автор и собственные шалости, иногда достаточно рискованного характера, такие как стрельба из добытой тайно папиной винтовки по балкону соседнего дома (глава «Манюня‐снайпер, или Мамам‐папам девочек посвящается») или сведение счетов с соседскими мальчишками («Транспарант Каринка сразу же сломала о Рубика из сорок восьмой квартиры» (с. 702) – Р убику вообще постоянно достается от воинственной Каринки). Реакция взрослых в этом воспетом литературой мире на шалости детей также органична и свободна – и замечательная Ба (бабушка Манюни Роза Иосифовна), и ее отец, и родители Наринэ истово любят детей и дружат с ними, но и они тоже люди, чье терпение не безгранично, а поведение естественно:

Мама какое‐то время переводила взгляд с нас на гильзы и обратно… Наказывала мама нас весьма своеобразно – в процессе нашего бега. Она хватала улепетывающего ребенка за шиворот или предплечье, отрывала с пола, награждала на весу шлепком и отправляла дальше по траектории его бега (с. 59).

Рискованные шалости героев трилогии напоминают времяпрепровождение их литературных предшественников, таких как Том Сойер и Гек Финн из романов М. Твена, Глазастик, Джем и Дилл из романа Харпер Ли «Убить пересмешника» или Гаврик и Петя, герои В. Катаева, – список классических произведений нетрудно продолжить. Обозначим их как приключенческие романы о взрослении героев, которые определенным образом отличаются от романов воспитания в их классическом воплощении, поскольку приключения выходят в них на первый план, составляя канву сюжета и одновременно становясь ступенями на пути взрослеющего и осмысляющего мир героя. В мире каждого романа детям предоставлена действительно большая свобода, не ограниченная мелочным контролем, но они определенным образом ограничены рамками любящей семьи, школы и социальных институтов. Мир трилогии Н. Абгарян – увы, мир, ушедший из жизни ее сегодняшних читателей, особенно живущих в больших городах, это мир, в котором детей спокойно и надолго отпускали гулять без надзора взрослых, в котором дети могли самостоятельно за копеечную плату отправиться в кино или вообще бесплатно записаться в танцевальный кружок, а взрослые, не ограниченные рамками современной толерантности, свободны в выборе своих эмоций и реакций, обеспечивая реальные права детей, а не чьи‐то предписания. Дети и взрослые гармонично сосуществовали в этом мире – н е случайно трилогия, подобно святочным или рождественским рассказам, завершается чудесной главой о счастье «Манюня празднует Новый год, или Счастье Человечка Домового»: Человечек Домовой, как назвала фигурку Деда Мороза одна из маленьких героинь произведения,

…наблюдает за праздником и греет ладони о радость окружающих. Наверное, это и есть счастье, когда рядом люди, которых ты любишь всей душой. Которые с тобой – н авсегда, невзирая на время и расстояния. Несомненно, в этом и есть счастье (с. 857).

Самоощущение детей – героев романа гармонично и полнокровно, чего, к сожалению, не могут понять некоторые из современных читателей: при общей восторженной оценке произведений Н. Абгарян на интернет‐форумах, тем не менее, можно прочесть, что некоторые читатели не одобряют язык произведения (слишком живой!), шалости героев‐детей (слишком живые!) и поведение героев‐взрослых (рукоприкладствуют! дергают детей за ухо! шлепают их! и даже, бывает, подают дурной пример!). Впрочем, рецепция романов читателями – о тдельная проблема. Отметим попутно, что все без исключения герои трилогии, равно как и герои вышеназванных и многих неназванных романов о детях, становятся в мире произведений, как и в реальном мире, состоявшимися людьми, о чем ярче всего свидетельствует судьба самой Наринэ Абгарян. Воспитанная и защищенная своим детством, она четко обозначает формулу успеха своих произведений: «Нужно самому оставаться немного ребенком… Радует в людях их жизнерадостность и умение над собой посмеяться» (цит. по: [Гончарова]).

Спокойная жизнь самой писательницы, ее семьи, всего маленького Берда, как и большого Советского Союза, была расколота в 1990‐е гг., и в интервью Н. Абгарян вспоминает кровавый военный конфликт между Арменией и Азербайджаном, который обрушился на, казалось бы, идиллический островок ее родного края, вспоминает бомбежки, раненых, беспомощность мирного населения. Не менее драматичный жизненный этап описан в романе «Понаехавшая», само название которого выразительно свидетельствует о реакции Москвы начала 1990‐х («кругом царил торговый дух: от станции метро “Кузнецкий мост” и до ЦУМа тянулись ряды из складных столиков, густо заставленных книгами, оренбургскими платками, самоварами, швейными машинками, водкой, упаковками непривычно вкусной импортной жвачки “Ригли”» [Абгарян, 2012, с. 135]) на появление героини из Армении. Образ «понаехавшей», однако, создается с ощутимой долей самоиронии («…высокая, тощая и носастая девица. На голове дыбилась кусачая вязаная шапка, из‐под торчащего колом черного пальто струились убийственно длинные тонкие ноги» [Там же, с. 136]), которая помогает удержать текст от сползания в полную «чернуху» и элементы которой просматриваются в тексте романа: герои постперестроечных времен – с утенеры, проститутки, валютные спекулянты, странная публика, заполнившая Москву – говорят далеко не самым изысканным языком. Тем не менее, точный взгляд автора видит и отмечает смешные моменты, проявления нормальных человеческих чувств, находит хороших людей среди толп фарцовщиков, то есть Н. Абгарян остается верна своему позитивному мироощущению, сформированному в детстве.

Смешные воспоминания иранской девочки в Америке

Еще в последние десятилетия ХХ в. произведения американских писателей азиатского происхождения привлекли внимание литературной критики и широкой читательской аудитории как в Соединенных Штатах, так и за пределами страны – к ниги азиатско‐американских авторов все чаще входят в списки бестселлеров. В книгах Максин Хонг Кингстон, Эми Тан, Джессики Хейджедорн, Дэвида Вонга Луи и других авторов осуществляется осмысление уникального опыта азиатских диаспор Америки, происходит гибридизация культурных моделей, возникает новая транскультурная модель существования мультикультурных субъектов.

Романизированная автобиография Фирузе Дюма «Смешно на фарси» (Funny in Farsi) с выразительным подзаголовком «Воспоминания о том, как вырасти иранкой в Америке» (A Memoir of Growing Up Iranian in America) была напечатана в 2003 г. и сразу же стала литературным бестселлером. В течение нескольких лет книга была удостоена ряда заметных литературных премий, в том числе редкой для произведений авторов‐эмигрантов премии за лучшее юмористическое произведение года. В нескольких штатах роман был включен в программы средних школ, а в 2010 г. по его мотивам был снят комический телесериал. Фирузе Дюма стала первой американской писательницей иранского происхождения (Дюма – фамилия ее мужа‐француза), чье произведение получило статус общенационального бестселлера.

Семья писательницы (родители, старший брат и она сама в возрасте семи лет) попала в США в 1972 г., куда ее отец, инженер‐нефтяник, был приглашен на работу по контракту. Произошедшая в Иране в 1978–1979 гг. исламская революция сделала возвращение семьи на родину проблематичным. Если сам глава семьи имел некоторый опыт жизни в США в качестве студента по программе «Фулбрайт» в 1950‐е гг., то для его жены и детей переселение стало настоящим открытием Америки. Опыт адаптации и аккультурации изложен Ф. Дюма в 27 главах книги, каждая из которых представляет собой отдельный рассказ, посвященный конкретной теме или событию, но в целом создающих панораму жизни героини и ее семьи на протяжении примерно 20 лет. После окончания школы сама писательница поступила в Университет Беркли в Южной Калифорнии, который закончила с отличием; оба ее брата также получили престижное американское образование – таким образом, семья действительно натурализовалась в США, не отказываясь, однако, от своей иранской идентичности. Нам приходилось писать о том, что в своем произведении Ф. Дюма отражает сложности процесса транскультурации героев, приобретающих в результате гибридную идентичность [Сидорова].

Яркой особенностью книги Ф. Дюма является прежде всего то, что автору удается сохранить и передать в тексте незамутненность детского взгляда – в згляда простака, способного видеть самые незначительные детали и удивляться им, не смущаясь, что несомненно коррелирует с европейской литературной традицией. Автор обладает редким чувством комического и виртуозно передает его на страницах своего произведения. В книге Ф. Дюма немало откровенно смешных ситуаций в духе комедии положений (так называемого ситуативного юмора), которые в целом понятны представителям разных культур, но немало в ней и языковых и культурно обусловленных комических элементов. Немаловажно и то, что объектом улыбки автора становится не только и не столько нелепость окружающей американской действительности (кажущаяся или вполне реальная), но прежде всего собственная реакция и поведение членов семьи, а это, кроме улыбки, вызывает у читателя сочувствие, понимание и – в значительном ряде случаев – узнавание. В интервью 2004 г. Ф. Дюма говорит, что одной из ее задач при написании книги было показать читателям, что у людей разных национальностей больше общего, чем это принято представлять [A conversation].

Первая глава романа называется «Начальная школа Леффигуэлл», в ней автор рассказывает о своем первом дне в школе. Глава открывается следующим пассажем:

Мой отец часто говорил об Америке с красноречием и восхищением, которое приберегают для описания первой любви. Для него Америка была местом, где каждый, каким бы скромным ни было его происхождение, мог стать важным человеком. Это была добрая и дисциплинированная страна, где было множество чистых ванных комнат, где соблюдались правила дорожного движения и где киты прыгали через обручи. Это была Страна Надежд. Для меня это была страна, где я могла купить новые наряды для своей Барби [Dumas, 2004, p. 3–4].

Пережив и с улыбкой описав напряженный день, полный приключений далеко не самого приятного рода для нее и для ее мамы (сначала они не смогли объяснить учителю и классу причины своего переезда и даже не смогли показать Иран на карте, потом заблудились по дороге домой), автор завершает рассказ неожиданным выводом:

Проведя целый день в Америке в окружении американцев, я поняла, что папино описание Америки было правильным. Ванные комнаты были чистыми, а люди очень, очень добрыми [Ibid., p. 7].

Любопытно, что тот материал, который мог бы стать для многих исследователей детской психологии примером травматического опыта, становится в восприятии и описании Ф. Дюма исследованием позитивного сотрудничества.

С какими трудностями приходится сталкиваться девочке из иранской семьи, которая живет в США? Американцы ничего не знают и, что еще важнее, не стремятся узнать о ее родине и культуре (глава Treasure Island); они не могут запомнить ее имя и имена ее братьев, переиначивают их и превращают в грубые ругательства (глава Teh F Word); поехав в летний лагерь, она не может принять душ – для этого пришлось бы предстать обнаженной перед другими, что недопустимо в иранской культуре, поэтому не моется в течение двух недель (глава A Dozen Key Chains); она одинока, особенно во время праздников, которые ей непонятны (глава Me and Bob Hope), и т. д. Автор неоднократно рассуждает о национальных стереотипах, их характере и живучести. Так, с большим удивлением она обнаруживает, что для большинства американцев Иран (Персия) ассоциируется с коврами и котами, причем если ковроткачество действительно является традиционным ремеслом страны, то животные, известные как персидские коты, не имеют к Ирану никакого отношения и не известны его жителям (под таким названием, по крайней мере). Простое перечисление событий и ощущений показывает, насколько непросто вырасти иранкой в Америке – но в книге Ф. Дюма эти и другие события описаны с юмором, смешно и – в оспользуемся модным словом – п озитивно. По мысли автора, опыт транскультурации дает положительные результаты, следовательно, следует сосредоточиваться не только на травматических, но и на позитивных сторонах столкновения культур. Не случайно, отвечая на вопросы журналистов, которые часто берут у нее интервью, Ф. Дюма утверждает: «Я совсем не собиралась писать смешную книгу. Но так уж вышло» [A conversation, p. 201].

Полагаем, что осмысление позитивного опыта транскультурации делает произведение Ф. Дюма особенно привлекательным для читателей. Эта же идея звучала в выступлении автора по радио 28 сентября 2006 г., озаглавленном «Семья иммигрантов меняет процедуру прощания с усопшим». Речь идет о том, что семья автора, прощаясь с умершим родственником, внезапно осознает, что процедура прощания, трагически‐торжественная в традиционной персидской культуре, претерпевает заметные изменения в Америке: вспоминая усопшего, родственники говорят среди прочего о тех положительных и даже смешных моментах его жизни, которые украсили жизнь всех окружающих [Dumas, 2015].

***

Очевидно, что романы Н. Абгарян и Ф. Дюма обладают рядом сходных черт типологического характера. Кроме жанровой и хронологической близости, оба произведения сближаются на основе мультикультурализма их авторов; не менее мультикультурным представлен и мир произведений. Этот мир, увиденный глазами ребенка‐повествователя, представляется преимущественно многоцветным и радостным. В обеих книгах без преувеличения огромную роль играют семьи и близкие героинь, их смешные, живые, мудрые родители. Возможно, именно прочные человеческие связи и любовь близких наделяют героинь романов позитивным мироощущением и умением посмеяться над собой, а также стойкостью в любых испытаниях, которых выпадает немало. Отметим еще одну любопытную деталь: поскольку в книгах описаны реально существующие люди, журналисты регулярно задают вопрос обеим писательницам о реакции их близких на выход романов в свет. И Н. Абгарян, и Ф. Дюма отвечают, что их близкие очень довольны результатом. Ф. Дюма также утверждает, что недовольство выражают лишь те из ее родственников, кого она не смогла упомянуть на страницах книги. Анализ и сравнение двух произведений показывают, что конфликты культур, неизбежные в современном мире, могут становиться не только источником травматического опыта, но в ряде случаев и источником опыта позитивного, даже смешного. Смешное, в свою очередь, перестает быть пугающим. Этот опыт ложится в основу художественных произведений, покоряющих читателей своей искренностью и жизнеутверждающим пафосом.

«Верю, что интернационализм – не пустой звук», – говорит Н. Абгарян. «Это состояние души, это воспитание, это количество прочитанных книг. Это культура поведения. <…> Улыбайтесь чаще друг другу» (цит. по: [Давыденко]). Вероятно, ее вкладом в создание подлинно мультикультурного мира, как и вкладом Ф. Дюма, являются романы.

2015

Абгарян Н. Все о Манюне. М. : АСТ, 2014. 861 с.

Абгарян Н. Понаехавшая // Книга для чтения в метро. М. : Астрель ; СПб. : Астрель‐СПб, 2012. 247 с.

Блог Н. Абгарян. URL: http://greenarine.livejournal/com (дата обращения: 12.09.2015).

Бродский И. Письма римскому другу // Бродский И. Бог сохраняет все. М. : Миф, 1992. 302 с.

Гончарова М. Формула счастья Наринэ Абгарян / Зеркало недели. Украина : [сайт]. 2012. 30 марта. URL: http://gazeta.zn.ua/SOCIETY/formula_schatya_narine_abgaryan.html (дата обращения: 21.02.2015).

Давыденко В. Из блога в переплет : Наринэ Абгарян: Интернационализм – это количество прочитанных книг // Рос. газ. : [сайт]. URL: http://www/rg.ru/2011/02/14/regjugrossli//abgaryan.html (дата обращения: 15.02.2015).

Доценко Е. Г. Межнациональные конфликты XXI века в пьесах британских драматургов // Филология и культура = Philology and Culture. 2013. № 2 (32). С. 98–101.

Сидорова О. Феномен транскультурации в современной литературе США // Политическая лингвистика. 2012. № 1 (39). С. 202–215.

A conversation between Khaled Hosseini and Firoozeh Dumas // Dumas F. Funny in Farsi : A Memoir of Growing up Iranian in America. NY : Random House, 2004. P. 201–209.

Dumas F. An Immigrant Family Changes the Way it Mourns. 2015 // NPR : [website]. URL: http://www.npr.org//templates/story/story.php/storyID=6161872

(mode of access: 08.02.2015). Dumas F. Funny in Farsi : A memoir of growing up Iranian in America. NY :

Random House, 2004. 228 p.

§ 28. Перевод из одной культуры в другую: творчество Э. Тан

Последние десятилетия ХХ в. стали периодом, когда в литературе США происходили вычленение и осмысление национально‐этнических составляющих общего литературного процесса: кроме афроамериканской литературы, которая возникла и сформировалась раньше[21], появляется литература коренного населения Америки – индейцев, литература латиноамериканского меньшинства (чиканос), а также азиатско‐американская литература.

Некоторые аспекты азиатско‐американской литературы как явления, сформировавшегося во второй половине ХХ в. и бурно развивающегося в современной ситуации, будут рассмотрены в данном параграфе на материале творчества Эми Тан. Актуальность исследования обусловлена рядом факторов, прежде всего тем, что в российском литературоведении подход к изучению данных явлений разработан лишь в общих чертах, и до сих пор не существует серьезной критической литературы, посвященной творчеству отдельных авторов[22]. Между тем, произведения азиатско‐американских писателей хорошо известны читателям США, они входят в списки бестселлеров и в списки обязательного чтения по ряду университетских курсов.

Азиатско‐американская литература, которая создается на английском языке и публикуется в США, не только отражает уникальный опыт эмигрантов первого, а чаще второго поколения, но также представляет неповторимый языковой материал, поскольку литературные произведения азиатско‐американских авторов создаются писателями с двойной культурной идентичностью, способными ее осознать и проанализировать, на языке, который Дж. Скиннер обозначает как «приемный язык» [Skinner].

Творчество Эми Тан (Amy Tan) относится к явлениям такого рода: в основе большинства ее произведений лежит как жизненный опыт самого автора, так и опыт нескольких поколений ее предков, что позволяет писательнице создавать книги, в которых сочетаются лирическое и эпическое начало. Ведущим конфликтом ее романов является конфликт культур, преломляющийся в конфликт поколений. Поскольку биографические детали постоянно используются в прозе Эми Тан, представляется возможным упомянуть о некоторых фактах ее жизни.

Эми Тан родилась в 1952 г. в Окленде, Калифорния, в семье баптистского священника Джона Йехана Тана (китайца, родившегося в США), и его жены Дейзи (до замужества Ли Бин Ци), дочери богатых родителей из Шанхая, приехавшей в США в возрасте почти 30 лет. В подростковом возрасте Э. Тан теряет отца и 16‐летнего брата, умерших от заболевания мозга. Получив степень бакалавра, а затем и магистра в университете Сан‐Хосе по специальности «Английский язык», Э. Тан обучается в аспирантуре Калифорнийского университета в Беркли. В 1987 г. она посещает Китай, где знакомится со своими сестрами – д очерьми матери от первого брака, о существовании которых долгие годы не знала. Это событие сыграло важную роль в формировании мировоззрения будущей писательницы:

Наконец‐то я смогла сказать: «Я и китаянка, и американка»… Неожиданно какой‐то кусочек мозаики нашел свое место, и возникла цельная картина [Amy Tan].

Сама Эми Тан указывает, что идея написания произведения об американо‐китайских семьях пришла к ней после чтения романа Л. Эрдрих «Лекарство от любви», повествующего о жизни нескольких семей американских индейцев[23].

Представляется не случайным, что композиционная структура первого романа Э. Тан «Клуб радости и удачи» (1989) частично повторяет структуру романа Л. Эрдрих: произведение состоит из 16 монологов, произнесенных восемью разными женщинами, среди которых четыре матери, проведшие первую половину жизни в Китае, и их взрослые дочери, родившиеся в Америке (по образному выражению критика, матери принадлежат культуре «лебединого крыла», дочери – « кока‐колы») [Ho, p. 327]. «Клуб радости и удачи» немедленно стал национальным бестселлером[24] и получил несколько престижных литературных премий[25], а в 1993 г. по роману был снят фильм, в котором сама Э. Тан выступила автором сценария. Второй роман писательницы «Жена кухонного бога» (1991) продолжает и частично повторяет тему и композицию первого произведения: монолог дочери, китаянки, родившейся в Америке, обрамляет монолог матери, приехавшей в США во взрослом возрасте. Кроме нескольких книг для детей, созданных после этого, Э. Тан является также автором еще двух романов – « Сто тайных чувств» (1995) и «Дочь костоправа» (2001), в каждом из которых вновь поднимается проблема национальной идентичности на примере членов одной семьи[26].

Последняя из написанных на сегодняшний день книг Эми Тан – ее автобиография «Вопреки судьбе: воспоминания о писательской жизни» (2003). Заголовок частично объясняется в тексте произведения:

немцы и французы, автор нескольких романов и сборников стихов и рассказов, в которых она описывает жизнь чиппева на американском Среднем Западе в течение XX в. Роман «Лекарство от любви» (1984) соединяет в себе 14 историй, рассказанных разными людьми – представителями двух семей союза Горные Черепахи племени чиппева. Жизнь героев, которые впервые появляются в этом романе Л. Эрдрих, продолжается в следующих произведениях писательницы.

Когда я пишу, я начинаю с простого вопроса: «Как все происходит?» Раньше мои мысли по этому поводу оказывали влияние на то, чего я могла ожидать. Но в моей семье существовало два столпа веры: христианская вера моего отца и китайская вера в судьбу моей матери. Представьте себе эти две идеологии как ворота футбольного поля: религия – с одной стороны, судьба – с другой, а мы бегаем между ними, пытаясь отразить любую опасную подачу [Tan, 2003, p. 11].

Автор предлагает не только метафору собственной жизни, но и физического и психологического существования, большого количества реальных людей, эмигрантов и представителей диаспоры, но одновременно героев литературных произведений писателей с гибридной идентичностью.

Обратимся к анализу одного из аспектов творчества Эми Тан – проблеме перевода, которая является принципиальной для ее прозы, выступая одновременно в качестве онтологической проблемы и эстетической сюжетообразующей структуры. Перевод в данном случае понимается не только в узколингвистическом смысле, но расширительно, как перевод культурных, исторических, психологических компонентов в иную семиосферу, в новый пространственно‐временной и культурный континуум.

В качестве материала для анализа используется текст романа «Жена кухонного бога», который, как было упомянуто, представляет собой повествование от первого лица двух героинь: Перл, американки китайского происхождения, и ее матери Винни, приехавшей в США в 30‐летнем возрасте. Винни рассказывает дочери о своей жизни в Китае, и этот рассказ помогает Перл лучше понять не только мать, но и себя, придает ей мужество в решении неразрешимых, казалось бы, проблем. Существование Перл – у спешной женщины, хорошего врача, жены и матери – оказывается, таким образом, связанным и зависимым от незнакомой ей жизни в далекой стране. Образ Винни становится центральным не только в жизни ее дочери, но и в художественном мире всего произведения[27].

Винни вспоминает о жизни в Китае, но ее рассказ обращен к Перл, которая плохо знает китайский язык и не представляет себе жизни Китая в 1920–1940‐е гг. Следует отметить, что многие эпизоды и детали рассказа Винни представляют собой реальные эпизоды и детали жизни матери Э. Тан в Китае и реальную историю знакомства ее родителей, как они описаны в автобиографии писательницы. В романе, однако, героиня рассказывает о своей жизни, и именно жанр устного рассказа определяет многие особенности ее повествования, как формальные, так и содержательные.

С формальной точки зрения читатель постоянно осознает присутствие адресата – Перл: монолог Винни – это монолог обращенный (monologue, not soliloquy). Кроме того, стремясь создать иллюзию спонтанного рассказа, автор позволяет героине делать паузы, мысленно (и мгновенно) переходить из одного временного пласта в другой и т. д. Приведем лишь некоторые примеры, иллюстрирующие данные положения:

Я никогда не говорила тебе о своей матери? Что она меня бросила? Ах, это потому, что я никогда не хотела верить в это. Может быть, поэтому я тебе и не рассказывала [Tan, 1991, p. 102][28].

Видишь, у меня не было матери, которая сказала бы мне, за кого можно выходить замуж, за кого нельзя. Не то что у тебя. Хотя иногда даже мать не может помочь дочери, несмотря ни на что. Помнишь того мальчика, без которого, как тебе казалось, ты жить не можешь? <…> Я и не собиралась говорить: «Я тебя предупреждала». Ничего подобного. Мое сердце тоже разрывалось из‐за тебя (p. 132–133).

В процессе повествования образ Винни расщепляется: Винни – девочка, девушка, женщина, жена жестокого и беспринципного Вен Фу, и Винни – п овествователь, автор, интерпретатор и режиссер рассказа о жизни героини в Китае. Винни‐повествователю приходится объяснять слушательнице, а вместе с ней и читателям особенности социально‐политической, этической, культурной ситуации, в которой странным и необычным кажется все, от мелочей быта до глобальных представлений о смысле жизни. Жизнь героини «прочитывается», реконструируемая памятью повествователя – п очти другой женщины, прожившей в США дольше, чем в родном Китае. Рискнем предположить, что подобная сюжетно‐композиционная структура произведения обусловлена авторской интенцией осуществить перевод одной жизни в терминах другой, приблизить ее к англоязычному читателю, что делает роман «Жена кухонного бога» «дефисным» (англ. hyphenised) китайско‐американским произведением, которое легко вписывается в мультикультурный американский канон в силу своей гибридной саморефлексирующей природы.

Отметим также, что Винни‐повествователь осознает относительность перевода, о чем она говорит в начале своего рассказа и в конце:

Почти сорок лет я говорила людям, что Хелен – м оя невестка. Но это не так… Но я говорила это не для того, чтобы кого‐то обмануть. Правда была слишком сложной, чтобы можно было ее рассказать. Даже если бы я попыталась объяснить, никто ничего бы не понял (p. 78).

Таким образом, рассказ Винни представляет собой попытку рассказать о жизни героини слушателям, принадлежащим к другой культуре, прояснить для них скрытые механизмы и движущие силы существования человека в не знакомых им обстоятельствах.

Жизнь, которую героиня реконструирует в своих воспоминаниях, – К итай 1920–1940‐х гг. – о писана в романе с почти этнографической точностью, но одновременно избирательно. Так, главы, посвященные жизни Винни в доме родителей до исчезновения матери, отражают точку зрения ребенка, то есть передают ограниченный ряд заведомо неполных, но ярких картин, сохранившихся в памяти маленькой девочки. Начиная с первых глав, Винни‐рассказчица постоянно прибегает к характеристике события (состояния, предмета) с помощью китайского слова, которое, по ее мнению, не имеет адекватного варианта в английском языке:

Я помню о ней [матери] десять тысяч раз. Китайцы всегда так говорят – y i wan – д есять тысяч то, десять тысяч это, всегда большое число, всегда преувеличение (p. 104).

Следующий пример относится к более позднему этапу жизни героини, когда она бежит из районов, охваченных войной:

В конце телеграммы… я добавила: «Поторопись, скоро мы taonan». Это слово taonan? Нет, насколько я знаю, у американцев нет слова, которое бы его передавало. Но в китайском у нас много слов, чтобы описать беды разного рода. Нет, «беженец» имеет другое значение, ну, не совсем. Беженец ты уже после того, как был taonan и остался после этого в живых. А если ты жив, то ни за что не захочешь говорить о том, почему ты taonan (p. 260).

Гораздо чаще, чем к комментариям лингвистического характера, Винни обращается к объяснениям, выходящим за рамки языка:

«Конечно, – добавила старшая тетушка, – семья жениха купит новую кровать». Она говорила о старинном обычае, потому что из поколения в поколение сыновья должны были появляться на свет в кровати мужа (p. 176)[29].

Следующий уровень перевода, который появляется в рассказе героини не сразу, но постепенно усиливается к концу повествования, – оценка событий и поведения персонажей, в том числе себя самой, с точки зрения иной, американской шкалы ценностей:

Часто по утрам он [муж героини] жаловался, говоря, что я плохая жена… Я не сердилась. Я и не знала, что можно было сердиться. Это был Китай. Женщина не имела права сердиться. Но я была несчастна, зная, что мой муж мною недоволен и что мне придется пройти через много страданий, чтобы показать ему, что я хорошая жена (p. 210).

Игра слов и культурных смыслов приобретает особое значение в главе «Американская вечеринка», когда американские и китайские военные летчики встречаются на танцах. Здесь происходит первая встреча Винни с Джимми Лу, американцем китайского происхождения, ее будущим вторым мужем. Джимми выступает посредником между двумя группами людей: представляя американским летчикам китайских девушек, он дает им западные имена:

Джимми Лу всматривался в их улыбающиеся лица, как будто за несколько минут мог определить характер и найти самое подходящее имя. По большей части он давал имена, которые можно было легко произнести: Донна, Дотти, Пэтти, Пэгги, Салли, Сьюзи, Мегги, Мэтти, Дженни, Джуди. Но если девушка была слишком настойчивой или капризной, если она говорила, что ей хочется иметь имя лучше, чем у подруги, он давал ей сложное имя, которое невозможно выговорить языку китайца: Гретхен, Фейт, Теодора (p. 389).

Именно тогда Венг становится Винни (смена имени, без сомнения, символизирует начало смены культурных ориентиров), Хулан – Хелен, а жестокий Вен Фу, отказавшись от предложенного имени Виктор, требует чего‐то более выдающегося:

«Может быть, имя какого‐то героя?» – с казал Джимми. «Что‐нибудь позначительнее», – ответил Вен Фу. – «Имя человека, который навсегда изменил ход истории?» – п редложил Джимми. – «Точно, – заявил Вен Фу, – э то лучше всего». – «Иуда, – с казал Джимми. – Ваше имя Иуда. Я не знаю никого другого, кто бы носил это имя» (p. 390).

Сравнение западной и восточной культур, прежде всего китайской, осуществляется в произведении на всех уровнях идейно‐эстетической системы. В своем развитии героиня проходит путь от полного подчинения законам традиционного китайского общества до осознания значимости собственной личности, западного понимания индивидуализма. В финале романа, когда муж пытается вернуть ее в семью, она заявляет: «Лучше я буду спать на голом полу в тюрьме, чем вернусь в дом этого человека» (p. 477).

Осознание Винни ценности и значимости собственной личности, однако, не означает полного и безоговорочного приятия ею западных ценностей, хотя в начале рассказа она провозглашает:

Когда я приехала в эту страну (США), я сказала себе: «Я могу думать по‐иному. Сейчас я могу забыть свои традиции, спрятать все свои секреты за дверью, которую никогда не откроют и которую не увидят глаза американцев». Я думала, что прошлое навсегда закрыто, и все, что мне нужно было делать – называть Формозу Китаем[30], сократить весь Китай до маленького острова, где я никогда не бывала… Я была не одна из тех, кто отказался от старых вещей, чтобы соответствовать новым обстоятельствам. Люди из нашей церкви… – все они что‐то оставили. Старые долги и плохое начало. Старых матерей и больных отцов, первых жен и слишком много детей, предрассудки и судьбы, предопределенные китайским календарем (p. 81).

Китай, однако, остается в памяти и сознании Винни не маленьким изолированным островом – е е мировоззрение, вера, вкусы, привычки сохраняются и зачастую входят в противоречие с окружающим ее миром, чаще всего – с мировоззрением и привычками ее дочери Перл, родившейся в Америке и сформировавшейся под влиянием американских представлений о жизни.

Противостояние западных и восточных ценностей выразительно заявлено в начале романа, когда Винни описывает вкусы матери, жены богатого шанхайского промышленника:

У матери было много любимых вещей из разных стран. Конечно, она любила английское печенье, их мягкую мебель, итальянские автомобили, французские туфли и перчатки, русский суп и грустные песни, американский рэгтайм и гамильтоновские часы. Фрукты могли быть хоть откуда. А все остальное должно было быть китайским, «иначе в нем не было смысла» (p. 106).

Зачастую в восприятии героев романа западные и восточные ценности трансформируются, изменяются соотношение и значение их формы и содержания, как в следующем эпизоде из романа: богатый европеец, клиент отца, подарил матери Винни дорогие французские духи в красивом голубом флаконе. Мать, а за ней и дочь решили, что духи пахнут мочой, и вылили их, но флакон стал семейной реликвией, с которой Винни простилась, подарив, как ценный подарок, лишь накануне отъезда в США. Контакт культур сопровождается сменой ценностной парадигмы, и вся жизнь Винни становится примером того, что перевод возможен лишь за счет бесконечного числа потерь, компромиссов и смены нравственных ориентиров. Как формулирует сама героиня романа:

Возможно, ты смотришь на вещи по‐американски, а я смотрю на них по‐китайски. Ты говоришь: «Посмотри на чудесную рыбку в сосуде». А я говорю: «Посмотри на чудесный сосуд, в котором плавает рыбка». И не имеет значения, какими мы пользуемся словами. Это та же рыбка и тот же сосуд (p. 435).

Осознавая свою гибридную идентичность, свою принадлежность к двум культурным традициям, каждая из которых трансформируется в ее сознании, Эми Тан делает эти черты главной особенностью своей прозы, пытаясь ответить на вопросы о возможностях перевода одной культуры в другую и их сосуществования в современном мире.

2005

Тлостанова М. Проблема мультикультурализма и литература США конца ХХ века. М. : ИМЛИ РАН ; Наследие, 2000. 400 с.

Concise Oxford Companion to African‐American Literature / ed. by W. Andrews, F. S. Foster, T. Harris. Oxford : OUP, 2001. 488 р.

Ho W. Swan Feather Mothers and Coca‐Cola Daughters : Teaching Amy Tan’s The Joy Luck Club // Teaching American Ethnic Literatures : Nineteen Essays / ed. by J. Maitino and D. Peck. Albuquerque : Univ. of N. Mexico Press, 1996. P. 327–345.

Skinner J. The Stepmother Tongue (an Introduction to New Anglophone Fiction). NY : St. Martin’s, 1998. 357 р.

Tan A. The Kitchen’s God’s Wife. NY : Putnam, 1991.

Tan A. The Opposite of Fate (memories of a writing life). L. : Penguin Books, 2003.

Tan A. URL: http//galenet.galegroup.com/servlet/LitR?vrsn // The University of Libraries :[website]. (mode of access: 24.10.2004).

§ 29. Культурная гибридизация в творчестве В. Сета

Постколониальные литературные произведения стали неотъемлемой частью литературного процесса в последние десятилетия ХХ в. «Взятый буквально, термин “постколониальная литература”, очевидно, означает литературу, созданную людьми из стран, которые ранее были колониями других народов» [Brians]. Х. Бхаба предложил термин «гибридность» для обозначения существенного свойства произведений постколониальной культуры – их принадлежности к двум культурам одновременно. Зачастую писатели – жители бывших колоний создают свои произведения на языке бывших колонизаторов, который стал им родным, то есть выходят за рамки родной культуры, становясь носителями нескольких культурных традиций.

Викрам Сет (Vikram Seth) является одним из них, представляя «новый интернационализм» (М. Бредбери) и по образу жизни, и по характеру творчества. Родившись в Индии в 1952 г., он получил там среднее образование, а затем закончил Оксфордский университет. Позднее учился в аспирантуре Стэнфордского университета, но, увлекшись поэзией, диссертацию по экономике не защитил. Некоторое время изучал китайский язык и литературу в университете г. Наньчан. В. Сет – автор нескольких сборников стихов. Он поочередно живет в США, Англии, Индии. Английский является его родным языком. Широкая популярность пришла к писателю в 1986 г. после публикации романа в стихах «Золотые ворота» (Teh Golden Gates).

«Золотые ворота» – это и лирическое произведение, и роман с определенным сюжетом. Англоязычная критика усматривает связь романа В. Сета с произведениями Байрона, но автор указывает на другой прототекст, на основании которого были созданы «Золотые ворота»:

Прости, читатель, я кончаю

Свой монолог. И лишь теперь

Строфу одну я посвящаю

Последнюю, уж ты поверь

Великолепному творенью,

Ключу живого вдохновенья,

«Онегину». Не поленись,

Прочти: у Пушкина все ввысь

Летит, кипит, блестит и бродит,

Дурманит… Мне не передать,

Какая это благодать –

Пить в джонстоновском переводе

Шампанское прекрасных слов,

Вскруживших множество голов.

(пер. Г. Агафонова) [Сет, с. 243].

В своем романе В. Сет пишет о «лишних людях», американских интеллектуалах 1980‐х гг. Главного героя зовут Джон (отметим созвучие с именем Юджин – в англоязычном мире роман А. С. Пушкина известен как «Eugene Onegin»), ему 26 лет («Дожив без цели, без трудов до двадцати шести годов…»), и так же, как герой А. С. Пушкина, он проходит мимо своей любви, которая была рядом, «так близко, так возможно». Помимо сюжетных совпадений, произведения отличает структурное сходство, например, наличие стихотворных эпиграфов‐посвящений, образ автора‐повествователя и др., вплоть до последней строфы романа из «Отрывков из путешествия Евгения Онегина» «Итак, я жил тогда в Одессе…», сопоставимой со строфой «Автор сам о себе» в финале романа В. Сета:

Писатель Викрам Сет по просьбе

Редактора Энн Фригуд сам

(Иначе ей писать пришлось бы)

Здесь о себе расскажет вам… [Сет, с. 240–243].

Еще более поразительным является то, что В. Сет пишет свой роман онегинской строфой: это первый и достаточно удачный опыт перенесения данной формы в современную англоязычную поэзию, для которой нехарактерна любая рифма. Женскую рифму вообще сложно представить в английском языке, где абсолютное большинство слов фонетически односложны.

Следующим произведением В. Сета стал роман «Подходящий жених» (A Suitable Boy, 1993). Его события разворачиваются в Индии в 1950‐е гг., в первое десятилетие после получения страной независимости. Роман стал самым длинным художественным произведением, написанным когда‐либо на английском языке, – п очти 1400 страниц текста. Это история четырех семей, среди которых есть индуисты и мусульмане, история их жизни, их взаимоотношений на широком историческом фоне. Главные героини романа – миссис Рупа Мехра, которую автор называет «музой всего проекта» и прообразом которой послужила бабушка писателя, и ее дочь Лата. Миссис Мехра пытается найти для Латы жениха из хорошей семьи, одно из главных требований к которому – о н должен быть индуистом. Лата, в свою очередь, любит мусульманина, но не может не сочувствовать матери и порвать с семьей. Религиозный конфликт между мусульманами и индуистами – фон романа, который сам В. Сет называет призывом к религиозной терпимости.

Роман написан прекрасным английским языком, по форме и манере повествования восходит к классическим европейским романам‐хроникам ХIХ – начала ХХ в. Пристальное внимание к деталям, подробное описание внешности героев, мотивов их действий, неторопливый темп, объективизированная отстраненная манера повествования, действие, разворачивающееся в хронологической последовательности, использование дневниковых записей персонажей и их писем в тексте, даже генеалогические таблицы семейств, о которых идет речь, предваряющие основной текст – эти элементы восходят к классической европейской литературной традиции.

Не будет, однако, преувеличением утверждение о том, что текст романа обладает высокой степенью гибридизации – с плавом культурных компонентов, что делает его несводимым к единой традиции или школе. Сам материал, лежащий в основе повествования, – жизнь среднего класса и правящей верхушки Индии – м ало знаком европейскому читателю. Эта жизнь описана детально, с любовью и пониманием. Если в произведениях европейских, прежде всего английских авторов встречалось описание этого материала (Р. Киплинг, Э. М. Форстер, П. Скотт и др.), даже при самом уважительном и благожелательном отношении автора это был взгляд со стороны. В. Сет знает эту жизнь изнутри. Он описывает сложную систему общественных отношений, в которой сильны патриархальные традиции. Семья в этом обществе – н е современная западная «ядерная» семья (родители и их дети), но более разветвленная по горизонтали и по вертикали структура, члены которой несут ответственность друг за друга и должны безусловно подчиняться интересам рода (в тексте также используются понятия «клан» и «мафия»). Брак по любви может состояться лишь в одном случае: он совпадает с интересами рода. Более традиционная модель брака – б рак по сговору родственников. Оба варианта представлены в романе: брат героини женился по любви, сестру выдали замуж по сговору. Обе пары счастливы в семейной жизни.

Общество, представленное в романе, неоднородно с культурной точки зрения. Во‐первых, в нем сосуществуют две исконные культурные традиции, многое определяющие в жизни героев, – м усульманская и индуистская. Кроме того, существует в нем и английская культура – к ультура колонизаторов, воспринятая каждым из героев по‐своему. Степень востребованности и причастности к этому культурному коду у каждого из героев своя, и нередко это знание служит социальным маркером положения человека в обществе или показателем его принадлежности к группе. Выразительный пример: брат Латы Арун, служащий крупной английской фирмы, представитель блестящей светской молодежи, гордится своим английским языком и знанием последних лондонских культурных новинок. Он с презрением относится к потенциальному жениху сестры, поскольку тот говорит по‐английски с мидлендским акцентом и работает инженером на фабрике. Выясняется, однако, что молодой человек получил образование, равно как и акцент, в одном из университетов Центральной Англии, тогда как Арун там ни разу не был.

Отношение героев к своей культуре тесно связано с восприятием чужой, в данном случае английской культуры. Приятие/неприятие своего и чужого зависит не от знания, но от привычек, воспитания и осознанного выбора человека. Так, когда семья Мехры смотрит индийский фильм, реакция каждого из пяти ее членов оказывается индивидуальной и напрямую зависит от причастностности к английской культуре: Лата, изучающая английскую филологию в университете, саркастически улыбается, а ее дедушка растроганно рыдает. Отметим, что образовательный уровнь не связан с процессом культурной гибридизации напрямую: сторонник национального искусства, дедушка героини – лучший врач города.

Текст романа заполнен культурными, этническими, национальными и религиозными реалиями, о значении которых европейский читатель может лишь догадываться. Очевидно ориентируясь не только на индийскую читательскую аудиторию, автор стремится, где это возможно, объяснять их, но поскольку читателю не знакома реальность, стоящая за текстом, объяснения могут помочь не всегда: в тексте присутствуют, например, указания на то, что имя одной из героинь означает музыкальный инструмент, другой – птицу и т. д., но коннотации ускользают от читателя.

Существенная роль при создании гибридного произведения, каковым является роман «Подходящий жених», принадлежит языковому фактору. Персонажи романа говорят на разных языках (английском, хинди, бенгальском, урду и некоторых других), в тексте это многоголосие обозначено как «море языков». Автор передает многоязычие по‐разному, прежде всего через несобственно прямую речь или авторский комментарий: «Он говорил на стандартном хинди с сильным брахмапурским акцентом» [Seth, 1993, p. 239]. Описание беседы трех женщин выглядит так:

Весь разговор велся на хинди, но иногда в нем мелькали английские слова. Например, миссис Махеш Капур, говоря о своем муже, часто называла его «министр‐сахиб». Иногда, говоря на хинди, она даже называла его «отец Прана». Назвать его по имени было бы просто немыслимо. Даже «мой муж» для нее было неприемлемо, но «мой‐то» было нормально [Ibid., p. 191].

Английский язык, таким образом, выступает в романе в двух ролях: это язык произведения, язык автора, наблюдающего течение жизни со стороны, и lingua franca для всех героев романа, своеобразный индийский вариант английского языка, что является отражением его положения в постколониальном пространстве современной жизни. Было бы ошибочным считать, что в романе отражено функционирование нормативных и диалектных языковых вариантов. Текст демонстрирует успешное сосуществование разных языковых норм, которые получили в литературе название Englishes, – п роцесс, явившийся прямым результатом становления английского как глобального языка во второй половине ХХ в. (см., например: [Кристал]).

Второе прозаическое произведение В. Сета, роман «Своя музыка» (An Equal Music, 1999), заметно отличается от его первого произведения. «Своя музыка» – е вропейский роман. Его герои – музыканты, участники струнного квартета, живущие в Лондоне и гастролирующие по европейским городам. В тексте много описаний, связанных с музыкальной жизнью: репетиции, концерты, рассуждения о характере произведений, взаимоотношения между преподавателями и учениками, между коллегами‐исполнителями, отношение музыкантов к разной музыке. Автор описывает музыку как стихию чувств. Европейская многовековая культура входит в роман не только своей музыкальной составляющей, но чудесными описаниями Лондона с его парками, провинциальной Англии, Вены, Венеции и ее каналов, церквей и фресок. Этот мир также знаком автору и любим им. Культурная составляющая романа тесно переплетена с любовной историей и фактически неотделима от нее.

В одном из интервью, комментируя интернациональный характер своего творчества, писатель отмечает:

Меня воспитывали на традиционной индийской музыке, но когда я писал роман «Подходящий жених», я все больше начал интересоваться европейским классическим пением. В романе было много персонажей, связанных с индийской музыкой. Вечерами, когда я хотел отдохнуть, я наигрывал на одном из народных инструментов и чувствовал, что возвращаюсь в мир своего романа. Получалось, что это не отдых, а работа, только несколько иного рода. Именно тогда я начал петь песни Шуберта. Тогда я недостаточно хорошо знал их, но сейчас я их очень люблю [Senth, 2014].

Творчество Викрама Сета, очевидно, принадлежит к культуре, которая шире любой национальной. И индийская, и европейская культурные традиции являются для него родными. Вероятно, подобная культурная гибридизация делает автора чутким и к восприятию внешних, достаточно необычных традиций – т аких, например, как русская стихотворная форма.

2014

Кристал Д. Английский как глобальный язык. М. : Весь мир, 2001. 238 с.

Сет В. Золотые ворота (фрагменты) / пер. с англ. Г. Агафонова. Иностр. лит., 1993. № 9. С. 240–243.

Brians P. “Postcolonial Literature”: Problems with the Term // Paul Brains’ homepage.com : [website]. URL: http://www/wsu/edu:8080/‐brians/Anglophone/ postcolonial.html (mode of access: 20.02.2013).

Seth V. A Suitable Boy. NY : Harper Collins Publ., 1993. 1349 p.

Seth V. Interview. 2014 // Penguin Random House.com : [website]. URL: http://www.randomhouse.com/boldtype/0599/seth/interview.html (mode of access: 15.01.2014).

§ 30. Роман А. Рэндалл «Ветер унес» как постколониальный ответ на роман М. Митчелл «Унесенные ветром»

В течение последней трети ХХ в. в западноевропейской и американской литературе появляются и становятся популярными так называемые постколониальные ответы, которые определяются как «тексты преимущественно, но необязательно художественной прозы, авторы которых берут за основу литературные произведения колониального дискурса, используя их мотивы, темы, героев, и создают тексты постколониального дискурса. Примером может служить роман Дж. Рис “Широкое Саргассово море” – и стория жизни первой жены мистера Рочестера, героя романа Ш. Бронте “Джен Эйр”, написанная, как отмечает ее автор, уроженка Вест‐Индии, под влиянием чувства обиды и несправедливости по отношению к героине и ее родине. Среди самых популярных западных текстов, “переписанных” постколониальными писателями, “Робинзон Крузо” Д. Дефо и “Буря” У. Шекспира» [Ashcroft, Griffiths, Tiffin, p. 192].

В данном параграфе будет осуществлен анализ романа Алисы Рэндалл «Ветер унес», который мы рассматриваем как характерный пример постколониального ответа на роман М. Митчелл «Унесенные ветром». Роман М. Митчелл, вышедший в свет в 1936 г., продолжает оставаться «одним из самых любимых и популярных произведений, по крайней мере, среди части американской читающей аудитории», как политически корректно замечает Ричард Шур [Schur, p. 8]. Свидетельством этого служат не только стабильно высокие тиражи романа, но и ряд других фактов: так, дом‐музей М. Митчелл в Атланте ежегодно посещают 50 тыс. человек. В 2000 г. Американский институт кино назвал экранизацию романа вторым лучшим американским фильмом о любви и одновременно четвертым лучшим американским фильмом всех времен [Ibid., p. 26]. Вместе с тем очевидно, что при всех своих несомненных достоинствах роман выражает лишь одну точку зрения – в згляд белых побежденных южан на события гражданской войны в США (тема, весьма популярная в литературе и общественной мысли США). Одновременно в рассматриваемый период, то есть в последние десятилетия ХХ в., в американской литературе вычленились и успешно развиваются направления, которые условно можно обозначить как «литературу меньшинств» (афроамериканская, азиатско‐американская, литература чиканос), произведения которых не только дают читателям возможность увидеть героев и сюжеты с иной точки зрения, но зачастую прямо вступают в полемику с устоявшейся литературной традицией, с конкретными текстами и авторами. Одним из ярких примеров подобного противостояния является роман Алисы Рэндалл «Ветер унес».

Сама история появления в печати романа А. Рэндалл была связана с громким скандалом, который, несомненно, привлек к нему дополнительное внимание читателей. Широко разрекламированное появление романа в апреле 2001 г. было приостановлено постановлением суда г. Атланты по просьбе Фонда М. Митчелл на основании того, что подобная публикация явилась бы, по мнению юристов фонда, нарушением авторских прав М. Митчелл. Месяц спустя дело было рассмотрено окружным апелляционным судом, который постановил, что запрет печатать роман следует расценивать как серьезное нарушение первой поправки к Конституции США, в результате чего роман вышел в свет в июне 2001 г. и сразу же попал в списки бестселлеров. Со своей стороны, наследники и правопреемники М. Митчелл вновь подали в суд на автора и издателей романа, обвиняя их в плагиате. В ходе судебных разбирательств, которые были в основном посвящены проблемам авторского права, в качестве экспертов выступили многие известные литературоведы и писатели, в том числе Тони Моррисон. Накануне официального провозглашения приговора стороны пришли к соглашению: правопреемники М. Митчелл обязались не чинить препятствий к распространению романа А. Рэндалл, тогда как ее издатели внесли крупную денежную сумму на счет колледжа «Морехаус» в Атланте, учебного заведения, где традиционно получает образование темнокожая молодежь штата Джорджия и которое долгие годы пользуется поддержкой семьи и Фонда М. Митчелл [Settlement reached…].

Для А. Рэндалл роман «Ветер унес» стал литературным дебютом. До этого она была известной сценаристкой и автором песен в Нэшвилле. Как утверждает автор рецензии, помещенной на обложке книги, «ее отношения с романом “Унесенные ветром”, полные одновременно любви и ненависти, начались с первого прочтения произведения в возрасте 12 лет… но вопрос, где же в Таре (имении родителей Скарлетт в романе. – О . С.) были дети‐мулаты, оставался без ответа» [Randall][31]. Роман А. Рэндалл представляет собой дневник Синары, мулатки, сводной сестры Скарлетт О’Хары, дочери ее отца и Мамушки, ее чернокожей няньки. Текст дневника обрамлен предисловием издателя, сообщающего читателям о том, что якобы данная рукопись была обнаружена в начале 1990‐х гг. среди вещей некой темнокожей женщины миссис Браун, которая скончалась в одном из центров для престарелых в Атланте. Следует отметить, что роман М. Митчелл упоминается буквально на первой странице произведения А. Рэндалл: в предисловии от издателя сообщается, что миссис Браун отличалась крепким здоровьем, но

…в июле 1936 г. провела в больнице три месяца вследствие серьезного эмоционального срыва. Во второй раз она попала в больницу на месяц в 1940 г… эти периоды совпали с публикацией романа и с премьерой фильма «Унесенные ветром» (p. 6).

События, описанные в дневнике Синары, хронологически лишь частично совпадают с теми, о которых повествуется в произведении М. Митчелл. Синара начинает писать свой дневник в 1873 г., когда на день рождения (ей исполняется 28) ей дарят тетрадь в кожаном переплете, в которую она начинает вносить свои записи, и лишь в воспоминаниях возвращается в свое детство на плантации. Вторая часть книги посвящена жизни Синары в течение последующего десятилетия – можно без преувеличения утверждать, что это абсолютно автономная часть произведения, в которой появляются новые герои (центральное место принадлежит темнокожему Сенатору) и проблематику которой можно определить как становление самосознания темнокожих американцев как полноправных граждан США. Очевидно, что именно первая часть романа, представляющая собой альтернативную версию событий, знакомых читателям по классическому произведению М. Митчелл, вызвала оживленные споры читателей и критики. Отметим также, что если роман «Унесенные ветром», созданный в жанре популярного исторического романа и опирающийся на известные исторические документы, претендует на объективность представления исторического материала, то роман А. Рэндалл предельно и откровенно субъективен, о чем свидетельствует сам жанр дневниковой прозы. С другой стороны, повествование Синары опирается на весь комплекс устных и письменных свидетельств бывших рабов, некий объединенный прототекст, интерес к которому в современной мультикультурной Америке достаточно высок.

Каким образом удается Алисе Рэндалл создать альтернативный вариант истории, представленной в романе М. Митчелл? Одним из основных средств переосмысления становится язык произведения, о чем выразительно заявлено уже в самом его заглавии: The Wind Done Gone – фраза, взятая автором из диалекта афроамериканцев южных штатов, грамматически неверная с точки зрения общепринятой литературной нормы. Одной из важных тем романа является месть – месть рабов своим хозяевам, но даже сам факт написания постколониального ответа, или, как пишет большинство американских критиков, пародии на роман «Унесенные ветром», может расцениваться как факт литературной мести. Критики подчеркивают тот факт, что в тексте произведения широко используется тайный язык рабов, который не до конца понятен даже носителям английского языка. Наиболее выразительным примером использования такого языка является название поместья в романе А. Рэндалл – Тата (Тара у М. Митчелл). Tata на диалекте темнокожих рабов означало «спасибо», но также и «грудь» – поместье, вскормившее всех героев произведения. Впрочем, аналогичным образом в тексте заменены и другие названия: так, название поместья Уилксов в «Унесенных ветром» «Двенадцать Дубов» становится в романе А. Рэндалл «Двенадцатью рабами, сильными, как дубы». Одновременно переименовываются и многие герои произведения: мистер и миссис О’Хара становятся Плантатором и Леди, Мамушка получает имя Пэллас (в английском языке созвучное со словами «дворец» и «грудь»), Мелани – Meally Mouth («Сладкоречивые Уста»), Эшли – « Мечтательный Джентльмен»; Ретт, который купил красавицу Синару, долгое время был ее любовником и позднее женился на ней, становится просто Р., а Скарлетт получает имя Другая (Other). Необходимо подчеркнуть, что «другой» – о дин из центральных терминов постколониальной теории, широко используемый и рассмотренный в работах ведущих теоретиков постколониальных штудий (Х. Баба, Б. Эшкрофт, Э. Саид и др.). Для колониального дискурса широко распространенными являлись репрезентативные практики, рассматривающие «незападные» подходы как «другие», «чужие». Характерно, что они включали самоидентификацию Запада через противопоставление его предполагаемому «другому». Бинарная оппозиция «свой – ч ужой» реализуется в тексте романа А. Рэндалл на примере двух центральных женских образов, Синары и Другой, которые связаны сложными и болезненными отношениями любви‐ненависти:

У Другой было так много вещей, которые мне хотелось иметь. Сначала вещей, потом людей. Людей больше, чем вещей – н о ничего, что ей принадлежало, ни изумруды, ни Р., не желала я больше, чем ее любви к Мамушке (p. 42).

Другая любит Мамушку, и Мамушка любит Другую, что ранит Синару, а Леди, у которой фактически отнимают ребенка, символически удочеряет маленькую мулатку и передает ей свои знания в области сбора и использования трав и растений и так далее, вплоть до отношений обеих героинь с Р. «Если на то пошло, я ребенок Леди, а она – Мамушки» (p. 47).

Единственной группой персонажей, которая не подвергается переименованию в романе А. Рэндалл, являются темнокожие рабы в имении Плантатора – Мамушка, Присси (мисс Присс для Синары) и Гарлик, но одновременно существенно меняется их роль в системе образов и сюжете произведения. Вернувшись в имение после смерти Мамушки, Синара узнает от старых рабов потаенную историю имения и его обитателей, которая по‐новому ставит вопрос собственности. Сам дом строился по воле плантатора, но руками и по проекту рабов и даже на том месте, которое выбирает Гарлик:

У него [Плантатора] ничего не было, кроме белой кожи, настойчивости и трудолюбия. Я был ему нужен, но и он был нужен мне, так как я знал, где я хочу жить (p. 52).

В дальнейшем вся жизнь в имении проистекала не только при активном участии рабов, но зачастую по их воле. Опасаясь потерять свое влияние, Мамушка и Гарлик умертвили всех новорожденных мальчиков Леди, они становятся фактическими хозяевами имения, навязывают свою волю Плантатору, во время войны спасают дом от уничтожения войсками генерала Гранта и т. д. На похоронах Мамушки Гарлик провозглашает: «Сегодня утром мы хороним настоящую хозяйку этого имения» (p. 54).

Страницы дневника Синары, описывающие отношения плантаторов и рабов, полны боли, страха, ненависти и негодования – т ак, она рассказывает, что два брата Присси были забиты до смерти в имении Мечтательного Джентльмена и его жены, и сама Присси, мстя за них, убивает свою хозяйку во время родов:

Разве я не понимаю, почему мисс Присс убила Сладкоречивые Уста?.. Мисс Присс отдала этой женщине двух братьев. Это все так сложно… Мисс Присс меня пугает. Не думаю, что в ней есть хоть что‐то простое (p. 46).

Следует признать, что текст романа А. Рэндалл «Ветер унес», особенно его первая часть, – непростое чтение. Читатель, хорошо помнящий и любящий классический роман М. Митчелл, находится в напряженной ситуации выбора. Можно также утверждать, что зыбкость и неопределенность – одна из сквозных тем романа: внешность предметов, людей, событий может быть обманчивой, и даже сама история может иметь разные воплощения. Синара заявляет эту тему буквально на первой странице своего дневника:

Он подарил мне изумрудные серьги. Я думаю, что мои изумруды могут оказаться просто зелеными стеклышками. Я надеюсь, что это могут быть настоящие перидоты (перидот – з еленый полудрагоценный камень.– О. С.) (p. 3).

Подобно своей сводной сестре, Синара принадлежит к породе победителей (хотя победительница Скарлетт живет в мире другого текста), а сам роман А. Рэндалл прославляет освобождение людей не только от оков рабства, но также от истории и мифа в их застывшем, устоявшемся и общепринятом варианте, от традиций и стереотипов, созданных не в последней степени популярными литературными произведениями. Представляется, что именно использование А. Рэндалл некоторых элементов романа М. Митчелл позволило ей выявить и наглядно продемонстрировать те ложные основания (идеологические, культурные, исторические), на которых основан текст романа «Унесенные ветром», и одновременно предложить основания для контрповествования. Как проницательно отмечает Р. Шур, «она попыталась создать другое, более справедливое воображаемое пространство, в котором афроамериканцы могут увидеть свое место, место в популярной культуре, но вне доминирующих стереотипов» [Shur, p. 23]. Кроме того, очевидно, что А. Рэндалл, которая использует постмодернистские стратегии и технику, но отходит от аполитичности и идеологической мозаичности постмодернизма, еще раз напоминает о том, что серьезные проблемы могут обсуждаться с помощью популярных литературных жанров и текстов. Эти свойства ее творчества также полностью соответствуют постколониальной парадигме современного литературного процесса.

2008

Ashcroft B., Griffiths G., Tiffin H. Post‐Colonial Studies : The Key Concepts.

NY : Routledge, 2000. 275 p.

Schur R. The Wind Done Gone Controversy : American Studies, Copyright Law, and the Imaginary Domain // Am. Studies. 2003. № 1–2 (44). Spring – Summer. P. 8.

Settlement reached over “Wind Done Gone” // Freedom Forum. Associated Press : [website]. URL: http://www/freedomforum/org/templates/documents/ document.asp&documentID=16230 (mode of access: 14.03.2007).

Randall A. The Wind Done Gone. NY : Hiongton Miflfin, 2001. 210 p.

Заключение

Процессы, происходящие в современной британской и – шире – з ападной литературе наглядно показывают, что векторы художественного взаимодействия чрезвычайно разнообразны: современный британский роман опирается как на национальную литературную традицию, так и на традиции литератур, находившихся на периферии относительно европейского культурного и литературного процесса. Одновременно происходят переосмысление и трансформация жанровой системы британской литературы (расширение поля исторической прозы, возникновение неовикторианского романа, вхождение в мейнстрим специфических направлений и т. д.). Тем не менее, можно утверждать, что сохраняется и проявляется неизменная связь современной литературы с ее инвариантными составляющими – так, социальный роман (condition‐of‐England novel) продолжает оставаться таковым даже в том случае, если его автором выступает этнический японец, британский писатель К. Исигуро, один из «новых интернационалистов», по определению М. Бредбери. Успешно развивается в творчестве М. Бредбери и патриарха современной литературы Великобритании Д. Лоджа и такой типично англоамериканский прозаический жанр, как университетский роман. Расширяется и становится более разнообразным присутствие женщин – а второв серьезной прозы и беллетристики. Традиционные для британской литературы темы и жанры находят новые воплощения.

В последние десятилетия XX – н ачале XXI в. переосмысляются роль и значение художественного перевода, который рассматривается как фактор межкультурной и межлитературной коммуникации. В целом литературный процесс изучаемого периода предстает наполненным, разнообразным, по‐разному, иногда парадоксально реагирующим на острую современность и одновременно опирающимся на существование традиции. Он диалогичен – н евозможно не вспомнить теорию М. Бахтина – в самом прямом смысле этого понятия. Литературный процесс оказывается самым тесным образом связан с экстра‐ и окололитературными факторами, которые, тем не менее, формируют литературные репутации авторов и произведений, то есть имеются все основания считать, что эта связь диалектична по своему характеру. В самих произведениях осуществляется диалог, в ряде случаев достаточно острый, с предшественниками (неовикторианский роман, постколониальные ответы) и, с другой стороны, с «другими», что возможно только на основании осмысления собственной идентичности. Проблема идентичности и тесно связанные с ней проблемы истории и памяти рассматриваются в литературе с разных точек зрения. Важно отметить, что диалог осуществляется не только во вновь создаваемых текстах художественных произведений, но и в виде литературного перевода, в идее создания текстов мультикультурных произведений, в виде литературной трансплантации, если воспользоваться термином Д. С. Лихачева. Таким образом, отвечая на те вопросы, которые были поставлены в начале книги, можно заметить, что существование литературы в современных условиях трансформируется, поскольку мир стремительно меняется – но литература развивается, справляясь с возникающими вызовами.

1

От англ. chicklit – а ббр. от chicken literature, досл. – «литература для цыпочек».

2

Так, например, сборники «Пак с волшебных холмов» (1906) и «Подарки фей» (1910) были впервые полностью переведены на русский язык в 1996 г. (М. : Терра). В 1990‐е гг. также появилось много новых переводов других произведений этого автора.

3

Далее в тексте параграфа цитаты из романа Р. Киплинга «Ким» будут приводится по данному изданию с указанием страниц в круглых скобках.

4

Отметим, что эта традиция продолжает успешно существовать в английской литературе – так, в 1973 г. Дж. Г. Фаррелл создает роман «Осада Кришнапура», посвященный восстанию 1857 г. Роман получил Букеровскую премию и завоевал популярность у читателей.

5

Здесь и далее, если не оговорено иначе, цитаты из произведений художественной литературы даются на языке цитируемых изданий.

6

Роман Б. Бейнбридж не переведен на русский, но в отечественной критике существует ряд вариантов перевода его названия, в частности, «Мальчики на дне рождения» и «Именинные мальчики». Полагаем, что название «Именинники» лучше всего соответствует тексту романа и не нарушает узуса русского языка.

7

Далее цитаты из романа будут даваться по этому изданию с указанием страниц в круглых скобках. Аналогичным образом здесь цитируются и другие романы Б. Бейнбридж.

8

В то же самое время другая война, а именно индийское восстание 1857–1859 гг. и его подавление, немедленно, еще до окончания военных действий, стимулировали создание без преувеличения огромного числа литературных произведений, в том числе особого типа романа, так называемого «романа о восстании». См. об этом: [Сидорова]. О поэзии, посвященной Крымской войне, см.: [Ищенко].

9

Это убедительно показано в статье: [Волчек].

10

Особенности викторианских романов для мальчиков и романов для девочек неоднократно рассматривались отечественными литературоведами. См., например: [Шишкова].

11

Поскольку романы Дж. Г. Фаррелла не переведены на русский язык, в критической литературе существуют расхождения относительно перевода их названий. В ряде случаев роман Problems был назван «Проблемы». Полагаем, однако, что контекстуально более правильным и соответствующим авторскому стилю был бы перевод «Неприятности».

12

Самый известный жанр колониальной прозы, колониальный роман генетически связан с популярным в ХIХ в. приключенческим романом. Сохраняя ряд его черт (описание экзотического мира и его обитателей, приключения европейцев в далеких странах), он подменяет гуманистический пафос приключенческого романа описанием и идеологическим обоснованием колониальной ситуации, то есть ситуации взаимного непонимания контактирующих народов, европоцентризма, расизма и колониализма.

13

Ошибки и ляпы национально-культурного характера, которые практически неизбежны, когда о стране пишет писатель-иностранец, почти отсутствуют в романе М. Эмиса, но в данном случае мы имеем дело с одним из таких примеров: имя Валерий не является казачьим мужским именем. По данным А. Суперанской, до 1917 г. оно было крайне редким и использовалось в основном в среде духовенства.

14

Далее в параграфе ссылки на произведения и письма А. С. Пушкина будут даваться по этому изданию с указанием номером томов и страниц в круглых скобках.

15

Очевидно, речь идет о палатах парламента – п еревод политической терминологии еще не устоялся.

16

Далее все цитаты из «Писем» Н. М. Карамзина даются в тексте статьи по этому изданию в круглых скобках с указанием страниц.

17

Пониманию письменного текста не мог не способствовать тот факт, что в английском языке, лексический состав которого на 70 % составляют заимствования,

18

Отметим, что «милорд» – э то отраженное в русском английское вежливое my lord, которое в английском используется не иначе как обращение, то есть с точки зрения строгой английской грамматики налицо ошибка в употреблении Пушкиным этого заимствованного элемента.

19

Ю. Лотман пишет: «Недостаток реальных наблюдений Карамзин скрывал, включая в письма обзорные статьи, такие как “Театр”, “Литература”, “Семейная жизнь”, явно основанные на книжных источниках и даже имеющие заглавия на манер журнальных статей» [Лотман, 1987, с. 178].

20

Далее в параграфе цитаты из этого произведения будут приводиться по данному изданию с указанием страниц в круглых скобках.

21

Так, М. Грэхем рассматривает возникновение данной составляющей американской литературы начиная со второй половины XIX в. (см.: [Graham]).

22

Первым и самым полным на сегодняшний день исследованием является [Тлостанова].

23

Биография и творчество Луизы Эрдрих (род. 1954) могут также служить ярким примером современной американской мультикультурной литературы. Л. Эрдрих, среди предков которой – американские индейцы чиппева, а также

24

Роман находился в списке бестселлеров газеты «Нью‐Йорк Таймс» в течение девяти месяцев.

25

Золотая награда за прозу Клуба Содружества и премия «Лучшая книга» Американской литературной ассоциации.

26

На сегодняшний день на русский язык переведены два романа писательницы: «Клуб радости и удачи» (Иностранная литература. 1996. № 9. Пер. О. Савоскул) и «Сто тайных чувств» (М., 2003. Пер. А. Патрикеевой).

27

Текст романа состоит из 26 глав, из них монологи Перл – г лавы 1–3 и 25–26, монологи Винни – главы 4–24.

28

Далее в этом параграфе ссылки на цитируемое издание будут даваться в круглых скобках с указанием страниц.

29

Старшая тетушка – п ервая жена дяди героини, а младшая тетушка – е го вторая жена, все они проживают одной семьей и воспитывают многочисленных детей.

30

Формоза – древнее название острова Тайвань, где в 1949 г. после прихода к власти коммунистов в континентальном Китае было провозглашено независимое Китайское государство.

31

Далее в тексте параграфа все цитаты будут приводиться по этому изданию с указанием страниц в круглых скобках.

Content

О. Г. Сидорова
Современная литература Великобритании и контакты культур

Предисловие от автора

Глава 1. Литература Великобритании конца XX – начала XXI в.: проблемы, жанры, персоналии

§ 1. Британская литература на рубеже тысячелетий

§ 2. Чего хочет современная англичанка? (Наблюдения по поводу английской женской прозы: Х. Филдинг, «Дневник Бриджит Джонс»)

§ 3. Гендерные конфликты викторианцев в современной английской прозе (Б. Бейнбридж)

§ 4. Динамика приключенческого, колониального и антиколониального романа в творчестве Р. Киплинга («Ким»)

§ 5. О современной литературе Шотландии (А. Грей, М. Спарк, И. Рэнкин)

§ 6. Голос и образ Глазго в прозе Дж. Келмана

§ 7. Память и история в романе К. Исигуро «Когда мы были сиротами»

§ 8. Филологическая трилогия Д. Лоджа: опыт интертекстуального прочтения

§ 9. Повествование на излете века: роман Д. Лоджа «Терапия»

§ 10. Д. Лодж: осень патриарха (роман Deaf Sentence)

§ 11. Литература в современном мире: некоторые аспекты творчества Н. Хорнби

§ 12. Образы России и русских в произведениях современных английских писателей (П. Лайвли, П. Фицджеральд, Х. Данмор)

§ 13. Языковая маргинальность в литературном произведении: изменение парадигмы (Б. Шоу, У. Рассел, З. Смит)

§ 14. Образ индийского восстания 1857–1859 гг. в английской литературе (Ф. Э. Стил, А. Теннисон, Дж. Г. Фаррелл)

§ 15. Британская колониальная проза в постколониальную эпоху: литература ностальгии(П. Скотт, Дж. Г. Фаррелл)

§ 16. Современный английский роман‐биография (Дж. Барнс, А. Байетт)

§ 17. Изображение Крымской войны в английской литературе (Б. Бейнбридж)

§ 18. Исторический роман в творчестве Б. Бейнбридж

§ 19. Судьба и проза Дж. Г. Фаррелла

§ 20. Перечитывая Шарлотту Бронте («Джен Эйр» Ш. Бронте и «Широкое Саргассово море» Дж. Рис)

§ 21. «Большой террор» в современном английском романе (М. Эмис, Х. Данмор, Дж. Барнс)

Глава 2. Контакты культур: история и современность

§ 22. Литература в системе межкультурной коммуникации

§ 23. Англоязычные вкрапления в текстах А. С. Пушкина

§ 24. Деятельность Н. М. Карамзина по пропаганде и внедрению английского языка и английской литературы в России в конце XVIII в

§ 25. Почему одни и те же произведения английских классиков регулярно переводят на русский, а русских – на английский (художественный перевод как фактор межкультурного взаимодействия)

§ 26. Антропоним в тексте перевода

§ 27. «Смеяться, право, не грешно…»: о комических романах писателей‐мультикультуралистов

§ 28. Перевод из одной культуры в другую: творчество Э. Тан

§ 29. Культурная гибридизация в творчестве В. Сета

§ 30. Роман А. Рэндалл «Ветер унес» как постколониальный ответ на роман М. Митчелл «Унесенные ветром»

Заключение

1