Поночевный Игорь

Алёшенька (детективная повесть)

1

— Вы вообще там соображаете?! — орал начальник, расхаживая по своему кабинету. — А вдруг бы у него тромб оторвался?

Он остановился перед виновником этого экстренного совещания, и замахал пальцем у него перед самым носом, который и носом-то назвать было нельзя.

— Категорически! Ферштейн?

Алёшенька виновато улыбнулся и закивал головой:

— Ферштейн.

Он сидел на столе, и мотал одной ногой. Слово «мотать» тут, наверное, даже и не подходило, потому что нога его странно сгибалась и вперед и назад, как будто у Алёшеньки выломали её в колене. Тарас Тарасович глядел, разглаживая усы, на его «махание», как завороженный, так до сих пор и не привыкший к этим фокусам. Алёшенька был единственный в управлении, да и вообще, может быть даже, во всей украинской полиции, кто имел право сидеть перед начальством на столе.

— Я, конечно, понимаю, что ты у нас самый лучший сыщик в Одессе, но такие вещи категорически нельзя.

— Зато — он во всем сознался. Как это — «вуаля»?

— Вуаля, вуаля.

Смекнув, что начальство перестало совсем злиться, все разом загалдели, выгораживая Алёшеньку.

— Тарас Тарасович, если бы не он…

Начальник собрал их реплики одним мановением кулака, как дирижер — заставляет умолкнуть оркестр.

— Ша! А если бы у нас министр из Киева приехал? И в коридоре бы его увидел, и в обморок грохнулся?

— Ну, так что, ему уволиться, что ли?

— Министр Алёшеньку нашего знает…

— Зачем уволиться? Нет. Мы такого ценного кадра никому не отдадим, даже в столицу, — Тарас Тарасович поднял перст указующий в потолок. — Но мы сразу оговаривали в первый же день. Никто его, вот такого, видеть не должен, когда он в угрозыске сидит. Никто! На улице — Бога ради. Не сымать шапку и очки. Тогда все нормально будет.

Алёшенька надел меховую ушанку и очки от солнца.

— Вот, это — совсем другое дело. Еще бы шарф. И сразу похож на человека. Маленького, но человека. Только зеленого. Все свободны. Ты — останься.

Совещание закончилось. Наказанных не было. Все высыпали из кабинета и загалдели по коридору. Те, которые были очевидцами, рассказывали тем, которых не были:

— Привезли на допрос, пятый раз уже. Но не колется. Чего только не пробовали. Тут Алёшенька позвонил и говорит: «Вор-то залетный, Одессу совсем не знает». Ну, снял шапку, очки, входит, сделал страшные глаза, этот поплыл. Раскололся, как на духу. Потом пена изо рта пошла, еле откачали.

Все кругом заржали:

— Ай, да Алёшенька, ай, да сукин сын!

Герой дня всего этого уже не слышал, а иначе бы уточнил: «Почему сукин? Сын собаки, что ли?» Он любил задавать бессмысленные вопросы.

— Ну, молодец, удружил.

ТТ совсем уже успокоился, сел за стол и отворил ящик в поисках чего-то.

— Ладно, проехали.

— На чем проехали?

— Не на чем, это говорят так. Вообще, поздравляю, Алексей. Какое это у тебя? Тринадцатое?

— Двенадцатое, гражданин начальник.

Тарас Тарасович вышел из-за стола с тощей пока папкой, и пожал Алёшеньке четырехпалую ладошку.

— «Гражданин начальник» сейчас не говорят. Это только в кино так.

— Извините.

— Слушай, ну, коли ты такой уникум, и все, как орешки, раскалываешь, то вот, тебе — жмурик.

Начальство кинуло перед Алёшенькой «Дело».

— То есть, труп?

— Труп. Убоинка. Третьего числа нашли. Уже успел испортиться. Забирай.

— Спасибо.

Алёшенька слез со стола, и всякий, кто был бы сейчас в кабинете, подивился, потому что росту в нем было метр тридцать, не более. Взял папку подмышку и пошел прочь.

— До свидания, Тарас Тарасович.

— Да отчего «До свидания», Алексей? Рабочий день еще не кончился!

— Так, мы больше не увидимся, чай.

Все, кто слышал его, решили бы, что Алёшенька иностранец. Так заковыристо он говорил. Переставлял слова справа налево и спереди назад. И первое время он, и вправду, чтобы никто не догадался, изображал из себя мексиканца, и даже купил как-то сомбреро. Но в сомбреро было неудобно в троллейбусе ездить — поля его вечно упирались кому-нибудь в живот. А уж в машине на задание — тем паче: либо водителя спереди в затылок бьет, либо второго опера — в висок, приходилось шляпу в багажник класть.

А как одел Алёшенька ушанку, так и больше уже не снимал. В самую пору пришлась. Всем меховая шапка хороша, даже лучше полковничьей каракулевой. И тепло в ней всегда, особенно, если голова без волос. Только звезду с неё свинтили. «Это, — говорят, — некомильфо, вражеские символы вешать. А, вот, лучше мы тебе трезуб прикрутим».

Проходя мимо открытой на улицу двери, где курильщики горячо обсуждали сегодняшнее, услыхал обрывки:

— А ведь не хотели его брать.

— И ТТ не хотел.

— Зато потом первый перехотел. Сколько он у нас? Год, два?

— Три года уже.

— Господи, время-то как бежит…

Но Алёшенька уже дальше ничего не слышал. Запах табака он на дух не переносил и потому спешил поскорее ретироваться.

На веранде шикарного кафе «Гусь и противень» три гламурные девицы курили тонкие сигаретки. Официант принес еще бокалы, безуспешно попытался забрать грязную посуду и был с позором изгнан.

— А он может во что-нибудь превращаться?

— Нет, конечно. Кажется.

— Диан, а у него там жена есть?

— Где?

— В космосе?

— Говорит «нет».

— Обратно не собирается?

— А фиг его знает? Да и на чем? Он свою тарелку распилил на сувениры, жить-то на что?

— А он по ночам храпит?

— Он спит, как кошка. Залезет под одеяло с головой, я все боюсь, как бы там не задохнулся.

— А зачем он в полицию пошел?

— И я вот, тоже не пойму, девочки.

Диана пила коктейли с двумя давними подружками. Они только приехали из Львова, и не знали еще пока всех нюансов её нового романа.

— Не жалеешь?

— С ума сошли? Да я теперь самая известная бикса в мире!

— Зато у тебя какой Instagram!

— Да уж, покруче, чем у Брежневой!

— Нет, пока не покруче.

— А что твои?

— Маман в шоке!

Подружки пускают пузыри в свои бокалы, наконец, спрашивают самое важное, что крутится на языке, и что пока не решаются:

— А это-то у него есть?

— Да не переживайте. Все у него есть, еще подлиннее будет, чем у некоторых.

Подружки захохотали в свои мартини, боясь спросить показать фотки.

На подоконнике стояла трехлитровая банка с карасем. Карась смотрел чрез толщу воды на Алёшеньку, который сидел за самым дальним в кабинете столом, боком к окну на специальном стуле с двумя подушками, и печатал восьмипальцевым методом отчет. Кроме него в отделе никого не было. Паша был на задании, а Оля — в вечном декретном отпуске. Все кругом было завалено горами бумаг, папками, лежащими прямо на столах, или во всюду разбросанных коробках.

Хоть и было у Алёшеньки на два пальца меньше, чем у секретарши управления Оксаны, мастера машинописи, а печатал он быстрее ее в три раза. Специально соревнование устраивали, после чего Оксана Алёшеньку страшно невзлюбила, хоть и не показывала совсем виду. Карась уткнулся носом в стекло, глядел мутным своим карасьим взглядом на Алёшеньку и думал: «Черти что тут такое сидит, на человека даже не похожее. Зелёное. Тонкая, будто гусиная шея. По четыре пальца на каждой руке. Огромная голова с этой дурацкой шапкой самого большого в мире размера, и очки от солнца, несмотря на пасмурную погоду».

Алёшенька повернул к банке голову и снял очки. Рыба дернулась в сторону от этих огромных глаз: лицом Алёшенька был вылитый кот породы сфинксов, только без ушей. Карась забился в ужасе по всей банке, существо за столом, кажется, читало все его карасьи мысли: «О, мой Рыбий Бог! Спаси меня от этого чудовища!» Напрасные мольбы, рыбий Бог не внемлет его молитвам, старший оперуполномоченный съест его сегодня на ужин. А теперь Алёшенька вздохнул и продолжил печатать.

Это было двенадцатое его дело, которое он раскрыл. Двенадцатое из двенадцати. Таких сыщиков в Одессе, пожалуй, было поискать. Да и поискать, не нашли бы. Да и нигде, пожалуй, в мире не нашли бы. Потому, что Алёшенька был не простым человеком. Да и не человеком даже вовсе…

2

— Угораздило же тебя в это чудище влюбиться?

— Да не влюбилась я, ма. Нахрен он мне сдался, урод?

— А тогда зачем?

— Инстаграм, мама, одноклассники, вконтактике. Селфи! Ты не представляешь, сколько у меня теперь подписчиков! Я — звезда ютуба!

— Да что с того-то? Вон, Аркадий Борисович шубы с барского плеча дарил. Держалась бы его. А так пересела, тьфу, с мерседеса на троллейбус.

— Мама, ты ничего не понимаешь. Мысли масштабно. Это селебрити. Я такая — единственная на Земле! Ни у кого такого мужика больше нет.

— Все я понимаю. Глупости это. Увез бы тебя в Киев, а оттуда уже — в Америку. Вон, Даша…

— Мама! Перестань!

— Еще дети пойдут, не приведи Господи, от этой жабы! Точно, надо сходить, в Свято-Ильинской церкви свечку поставить. И молитву заказать. Есть ли, впрочем, молитвы против беременности? Надо у Саввина уточнить.

— Какие дети, мама!? Ты с ума сошла?! Я с таблеток не слезаю. Ты хочешь, чтобы я хищника родила, или чужого?

— Ужас какой, доча!

— Хватит уже!

— Ничего, пешком дойдете.

— Виктор Фёдорович, так ведь через весь город…

— Не сахарные.

Гонюкович, заместитель Тараса Тарасовича, видом своим показал, что аудиенция окончена.

Опера вышли на крыльцо.

— Это он назло.

— Да, я знаю, — вздохнул Алёшенька.

Пришлось тащиться в прозекторскую пешком. А все дело в том, что Виктор Фёдорович люто, бешено ненавидел Алёшеньку. По причине совершенно идиотской. Алёшенька тогда был стажер и едва собирался устраиваться в уголовный розыск. Плохо изъяснявшийся ещё на земном языке, он пару раз назвал Гонюковича в его присутствии «Гавнюковичем». После того Виктор Фёдорович пошел на принцип.

«Я» — кричал Гонюкович, — «костьми лягу, а эту чебурашку со свету сживу». Отказывался ни в какую оформлять Алёшеньку на общих основаниях. «В нём, Тарас Тарасович, — сто тридцать один сантиметр. У нас такой рост уставом не предусмотрен». «Витя, мы же не за галочку работаем!» «Не могу, — в грудь себя бил, — увольте, но инструкции не нарушу. Закон есть закон!» Пришлось согласовывать назло зануде кандидатуру в Киеве. И всюду, где только мог, палки ему в колеса ставил. С утра ТТ умотал в Киев и Гонюкович остался за главного, вот, и лютовал, как водится: лишил оперов машины.

Паша с Алёшенькой шли с Еврейской по Молдаванке. Идти было где-то час. Две странные фигуры: будто отец с ребенком, которому зачем-то поздней весной, когда солнце — во всю, натянули меховую шапку на голову. Под горло Алёшенька намотал «арафатку», чтобы не смущать случайных прохожих тонкой зеленой шеей. Болтали, как обычно, о всякой чепухе. Паша всегда пользовался этой удивительной возможность порасспрашивать коллегу о необычном.

— А чего тебя не взяли ученым каким-нибудь? Профессором? Мог бы много чего нового рассказать нашей науке. Антигравитация там всякая. Вечный двигатель.

— А ты сам, Паша, много рассказал бы? Например, — Алёшенька вдруг остановился и посмотрел насмешливо на товарища, — если бы прилетел к марсианам?

— Конечно, — Паша воодушевился даже. — Я бы рассказал, что мы уже придумали теорию относительности.

— Ну.

— Что, ну?

— Ну, говори её.

— Кого?

— Теорию относительности.

— Е равно… Эм равно…

— Ну, вот, то-то же. Так и я. Ни бэ ни мэ.

Алёшенька был в морге на Академика Воробьева несколько раз. Там работала Галя, судмедэксперт. Метров за сто Алёшенька забеспокоился. Вообще, к интуиции Алёшенька относился более чем скептически, считая её совершенно ненаучной чепухой. Но именно интуиция была развита у него сверх всякой меры.

— Бежим! — крикнул он Паше, и понесся вперед.

Ходил Алёшенька медленнее людей, но, вот, бегал…

Он ворвался на крыльцо, с которого санитары спорхнули, как стая снегирей. Дверь одна. Вторая. Мимо охраны, под вертушкой. Паша застрял. Налево. Направо. Дверь. Странное ощущение все сильнее и сильнее вело его вперед, как кошку — валерьянка. Он влетел в прозекторскую. Галя сидела на стуле, держа у носа алый уже платок. На кафельный пол из сжатых ладоней капала кровь.

— Привет, Алёшенька.

— Вызывай, Паша, скорую.

— Не надо скорую.

— Надо, Галя. Надо. Это — радиация.

В двери стал набиваться народ.

— Панове, всем выйти на улицу!

Паша вытолкал санитаров и судмедэкспертов. Алёшенька встал перед цинковыми ящиками и показал на один из них.

— Он здесь?

— Да, — сказала Галя удивленно.

— Что-нибудь извлекали?

— Вон, там, — еще более удивилась Галя.

Алёшенька аккуратно заглянул в стеклянную банку.

— Дай-ка, я его запру пока.

Он взял со стола крышку с резинками, и плотно притер её.

— Паша, всем надо срочно выйти. А Галю в больницу. Срочно. И нам будет нужен свинцовый контейнер. Точнее, не нам уже, а им. Как это называется? Радиационная безопасность?

На крыльце бузили люди в белых халатах.

— Граждане! Все срочно должны покинуть территорию морга! В радиусе, желательно, ста метров.

— Что это за чмо тут раскомандовалось? — выкрикнул какой-то солидный лысый мужчина в розовом пиджаке с золотой цепью поперек.

— Паша, объясни ему.

Полицейский вынул из подмышки пистолет, и ткнул бунтовщику в самый нос:

— Это тебе, блять, не чмо. Это — старший оперуполномоченный лейтенант Инопланетянинов. А ну-ка, всем — выполнять приказание!

— Милый, я хотела бы поговорить.

— Да, любимая моя.

— Слушай, ну, зачем нам эта полиция? Смотри, какие варианты еще есть.

Диана лежала теперь на кровати в неглиже, спустив бретельку и отставив попочку в ажурных трусиках так, как это изображают на рекламных страницах. Одна нога её покоилась на шелковом одеяле, вторая была согнута в колене, чтобы он видел розовую пяточку. Которую так любил лизать своим узким, шершавым, кошачьим языком. Она скривила дважды увеличенные операцией губы в комочек и сложила их набок, будто для фотографии в Instagram. Перед ней, между последними айфоном, айпадом и ладошкой с пластмассовыми ногтями, валялся блокнот молескина. Она уже вполовину изгрызла ручку, которой в нем все исчирикала.

— Гляди, пусик, что я придумала. Ты мог бы пойти в цирк работать, или в зоопарк, например. Можно еще карты отгадывать в Лас-Вегасе. Или порно, как самый крайний вариант.

— Ты же знаешь, в казино меня не пускают после того случая. А вообще, в зоопарк, это, конечно, — интересный вариант.

Алёшенька взобрался на кровать рядом с возлюбленной и снял очки:

— Ты хочешь, чтобы я сидел в клетке с обезьянами? Или чтобы я с ними порно делал?

— А ты хочешь, чтобы я на троллейбусе ездила? В этих каблуках? — Диана швырнула ручку на пол, закрыла лицо и как будто зарыдала навзрыд. — У нас даже дома своего нет! Ютимся, как нищеброды, в съемной квартире! В районе для быдла!

— Диана, милая…

— Убери от меня руки!

— Дианочка моя…

— Даша два года, как в Калифорнии! А уже! А я могла бы быть женой английского лорда! Ко мне сам Березовский клеился, еле отбилась.

Алёшенька протянул к ней свои тонкие пальцы.

— Отойди от меня! Не прикасайся! Я тебя ненавижу!

Она вскочила и побежала в коридор. Там уже были заранее готовые два её собранных чемодана. Диана надела пальто прямо на белье.

— Я ухожу, мне все надоело.

Алёшенька не спешил бежать к дверям и уговаривать. Это было совершенно бесполезно. Он вообще очень плохо разбирался во всех этих вещах. Тут совсем не действовала земная логика. Да и никакая, впрочем, не действовала. Ни с Марса логика, ни с Венеры.

— Я ухожу сейчас на улицу, и там меня изнасилуют хулиганы назло тебе! — закричала она с порога.

— Если тебя изнасилуют хулиганы, я посажу их в тюрьму.

— Идиот! — выпихнула чемоданы, и хлопнула дверью.

Алёшенька сидел на тротуаре и пил молоко. Дианы нигде не было, поехала, верно, к маме, ночевать. Это повторялось каждый месяц с завидной регулярностью. Но больше, чем на два дня её не хватит, он знал это точно. Полупустой пакет стоял рядом с ним. Пятипроцентное. Это было для него почти как водка. Двухпроцентное — как вино, и полупроцентное, как пиво. Алёшенька был уже совсем нетрезв. «Боже, какие они все дуры», — подумал он вдруг с внеземной тоской. Ему хотелось выть на Луну. Где-то там, с другой её стороны, не видимая отсюда, была его солнечная система, которую они зафиксируют в самый мощный свой телескоп лет через триста. GFQ-209 по межгалактической классификации.

По щеке его сползла слеза, надолго задрожала на подбородке и слетела на дорогу. Через час в этом месте на асфальте будет дырка, через день из неё осторожно вылезет несмелый ещё фиолетовый росточек, который распустит свой стебель удивительным и необыкновенным трёхлистным цветком. И никакие выхлопные газы, и никакие сорняки не смогут его никогда погубить. Спустя год они будут уже расти тут повсюду. А через два — Одесса прославится на весь мир, как город, в котором появились золотые цветы, доселе совершенно неизвестные науке.

3

Алёшенька вошел в кабинет, в руке у него был пластиковый пакет с водой и карасем внутри. Он выплеснул содержимое в банку на подоконнике. Рыба заметалась, обследуя свое новое жилище. По Инопланетянинову можно было часы сверять, он приходил на работу ровно в 8.57.

Прежде Алёшенька появлялся на рабочем месте в 8:59, но однажды Тарас Тарасович, будучи в дурном настроении, сделал ему отчего-то замечание об опоздании. Придирка совсем вздорная, и подчиненный стал спорить, что явился вовремя. Начальник был не прав но, не желая признаваться в том, выдумал своеобразно необходимость быть на рабочем месте ещё раньше:

— Если ты приходишь за минуту до начала трудового дня, то у тебя просто не остается времени на то, чтобы приготовиться к работе. А в девять ноль ноль ты должен уже за столом сидеть, а не аквариумом своим заниматься.

Хорошо. После того случая Алёшенька стал приходить за три минуты заблаговременно. Раздевался, выплескивал рыбу, доливал в банку свежей воды и садился за стол, даже если ему и нечего было там делать. Это был у него такой непременный ритуал. Посидит недолго, подперев голову, и выходит из-за стола по делам.

— А ты мог бы вынюхать?

— Я, Паша, не собака.

— Не так сказал. В смысле — телепатически?

— Я просто зеленый человечек, который работает в угрозыске.

— Ты мог бы походить вокруг, вдруг еще где «фонит»?

— Конечно, я понимаю, что вам всем хочется водить меня на поводке, как собаку-сыщика. Чтобы я вынюхивал везде, где они еще могли облучиться?

Алёшенька засмеялся, Павел тоже засмеялся.

— Итак, Паша, что мы имеем?

Оперуполномоченный стал читать:

— Обезображенный труп с радиоактивной ампулой. Смерть наступила около месяца назад от ударов тяжелым предметом по голове. Ампула была зажата в пальцах. Место осмотра преступления…

— Посмотри по картотеке пропавших? Какой возраст?

— 20–25 лет.

— Самое простое было бы найти, кто еще облучился. Потому, что ампула — либо жертвы, либо убийцы. Если убийца имел с ней дело, то на нем тоже есть полониевые следы. А теперь — давай думать.

Алёшенька подошел к стенке, прислонился к ней своей огромной головой в меховой шапке и закрыл глаза. Дверь резко распахнулась, в кабинет заглянул Костик, водитель:

— Я детей привез.

— Всё. Думание отменяется. Я поехал вынюхивать, а ты — допрашивай.

— Я тебе апельсинов принес, Галя.

— Это мандарины, Алёшенька.

— Вот, я вечно путаю! А мандарины считается?

— Считаются. Ещё даже лучше.

Алёшенька сел на кровать и посмотрел на Галю с удовольствием. Странное было чувство, как будто он снова очутился дома, так было ему хорошо подле. Галя была, конечно, совсем не такая красавица, как Диана. Слегка полноватая, румяная, чернобровая, но такая домашняя, что притягивала Алёшеньку к себе будто каким-то магнитом стократ сильнее Дианы.

— Что там у вас нового?

— Вий лютует.

— Да почему Вий-то?

— Потому, что «Виктор» сокращенно. Да ты видела, какие у него мохнатые ресницы?

— А ТТ куда делся?

— В командировку. Как ты тут?

— Обследуют.

— А давай-ка я ещё лучше обследую. Алёшенька приложил ладошку ей на лоб. Галя откинулась на подушку и закрыла глаза. Он отнял руку, быстро и незаметно послюнявил кончики всех четырех пальцев, и приложил снова ей к голове. Галя вздрогнула.

— Что это?

— Лежи, лежи. И глаза не открывай.

Приятное тепло двинулось по всему её телу. В воздухе запахло вдруг малиной, и Галя странным образом почувствовала, что сама превращается в огромную ягоду…

— Ну, Дианочка, давай ещё два подхода?

— Я больше не могу.

Тренер вздохнул и отошел от неё, видя, что ученица теперь уткнулась в свой айфон, и никак больше на тренера не реагирует.

— Девушка, а можно с вами познакомиться?

— Нет, нельзя, — ответила Диана, не поднимая глаз.

Она сидела в фитнесе на резиновом шаре, раскачиваясь, и строчила себе в телефон. Человек не отходил от неё.

— Вы так упадете.

— Ну, что ещё?

Перед ней стоял улыбающийся красавец в навороченном белоснежном спортивном костюме. Иссиня-черные волнистые волосы струились по его широким плечам. В руках он крутил брелок от мерседеса.

— Вы же ведь Диана?

— И?

— Меня зовут Артур. И я не клеюсь.

— Но именно это и делаешь.

— Отнюдь. Я хочу поговорить с вами по одному очень важному делу, и оно — совершенно не то, о чем бы вы могли подумать.

— ?

— По поводу вашего друга Алексея.

Диана неловко двинула попой и полетела с шара на маты.

— Ну, вот, я же предупреждал.

Артур подал ей руку, помогая подняться.

— Но как ты угадал? — спросила Галя.

— Понятия не имею. Интуиция. А, кроме того, ведь, чего я к вам сюда летел?

— Чернобыль?

— Ну да. Ведь у нас нет радиации вообще.

— Вообще нет радиоактивных элементов?

— Нет, у нас на планете нету.

— А какая она вообще, ваша Земля?

Алёшенька улыбнулся, соскочил с кровати и стал расхаживать взад-вперед, размахивая своими четырехпалыми ладонями и рассказывая Гале о космосе…

— Ты где это гуляешь?

— Кидал грязь в стену.

— Опять?! Я же запретил вам, гражданин лейтенант, кидать грязь в стену!

— Я пошутил, Виктор Фёдорович. Я по моргам ездил, потому что оперуполномоченный Мироненко детей допрашивал. А мне по инструкции нельзя в кабинете, когда дети.

— Кого искал?

— Вынюхивал.

— Что у вас там?

— Сплошная радиация.

Гонюкович махнул рукой, дескать, ступай: добиться от Алёшеньки было ничего решительно невозможно. Он вошел в кабинет, Павел ел вареное яйцо и хлеб. В стакане с подстаканником плавала в чае долька лимона. Он с большим удовольствием ел бы сейчас сало, но сало есть при Алёшеньке было категорически запрещено.

— Бон аппетит.

— Мерси.

— Давай, ты доешь, и расскажешь.

— Я уже все.

Мироненко стряхнул крошки на ладонь, а оттуда — в рот, и ознакомил Алёшеньку с результатами беседы. Ребята играли, видят — из канавы ботинок торчит. Поворошили — а он на ноге. Позвали взрослых. Там дожди размыли, труп был слегка землей присыпан. Ничего важного сообщить не могут.

— Может, устроим шторм в мозгах?

— Мозговой штурм?

— Ага. Смотри, Паша. У него ампула была в руке. Не в свинцовом контейнере, не в специальной упаковке, а в руке. Это означает: четыре варианта. Номер один…

— Говорят «первое».

— Хорошо. Номер первое.

Паша старательно записывал все, что говорил Алёшенька. Тот научил его так делать: «Вы, люди, когда слушаете, то часть информации не слышите, теряете. Особенно женщины. А потом ты читаешь снова, и видишь, чего не заметил раньше. А лучше два раза перечитать, или даже три. Поэтому всегда пиши».

Павел вдруг отложил ручку:

— Я думаю, что эта ампула еще где-то погуляла. Её могли использовать, чтобы устранить кого-нибудь. Например, вставить в стул Гонюковичу, чтобы он медленно угасал.

— Я тоже так думаю, но это не доказанный факт, — согласился Алёшенька.

Зазвонил телефон.

— Мироненко — на опознание.

— Я поехал.

— Давай, дуй. Я пока отчет напечатаю.

— Виктор Фёдорович, а я думаю, что дело тут нечистое.

Гонюкович любовно поливал в кабинете своих деточек. У него была просто страсть к разведению роз. На подоконнике у врио главы одесского угрозыска стояли красно-черная чайная Боркороле, будто специально выкрашенная в цвета Правого Сектора, плетистая Фламентанц, Патио и несколько Шрабов. Позади своего командира мялся старший лейтенант Курицын, которого Алёшенька называл «правой ногой» Гонюковича.

— Говори.

— Чебурашка же каждое утро приходит на работу с рыбой себе на ужин.

— И?

— И я подумал: а где он её берет-то?

— Как где? В магазине. Хотя…

Начальство замерло в задумчивости.

— Вот, и я — о том же. В восемь утра все магазины закрыты.

— Молодец, Володя. Не зря ты в угрозыске работаешь. Выясни это дело.

— Слушаюсь, пан подполковник.

Алёшенька посмотрел на часы в компьютере:

— Я думал, тебя уже не будет. Время-то — пора с работы убегать.

— Важная информация, — сказал Паша, садясь на стул у двери, и оттирая пот со лба. Видно было, как он торопился, чтобы застать начальника на месте. — У меня две новости, одна хорошая, а вторая плохая.

— А какая разница?

— Просто так говорят.

— Давай.

— Какую?

— Лучше с плохой. Чтобы я сначала огорчился, а потом — обрадовался. Или нет, давай, попробуем наоборот.

— Труп идентифицировали. Это Пётр Чистяков. 22 года. Только женился. Пропал через три дня.

— А плохая?

— Он курсант военного училища. Наше дело передадут в военную прокуратуру.

Алёшенька глубоко задумался:

— А у меня тоже новость. Только одна. И она самая плохая из всех плохих.

— Что случилось?

— Тарас Тарасович переходит в главк, в Киев. Насовсем. Вместо него будет теперь Вий.

— Вот так поворот.

4

Артур не стал дожевывать пережаренный стейк, и отодвинул от себя тарелку.

— Так себе. Я тибон вкуснее делаю. Не умеют у нас готовить. Вот, в Париже…

Диана вздохнула, она никогда не бывала в Париже. Теперь на Артуре был темно-синий костюм и белая сорочка без галстука, а на ногах — желтые ботинки с острыми носами, под ботинками струились разноцветные, выкрашенные в десятки цветов, носки до самых коленей: этакий римский стиль. Выглядел он, безусловно, много лучше Алёшеньки, подумала она.

— Понимаешь, жить лучше в Париже, а работать лучше здесь. Знаешь почему?

— Почему?

— Потому, что тут лохов больше.

Он хмыкнул, перевернул бутылку, и долил в бокал Диане, которая все никак не могла доклевать свой салатик.

— Ты меня напоить хочешь?

— Вовсе нет! Но если покупаешь вино, бери чилийское. Потому что там лоза древнее. Все виноградные лозы в Европе погрызла филоксера. Это такая бактерия.

Диана задумчиво кивал головой:

— Хватит мне зубы заговаривать своими червяками. Говори, чего позвал?

Они оба давно уже перешли на «ты». Артур будто что-то вспомнил, вставил в рот зубочистку, и принялся ковырять в белоснежных своих зубах. Все, извлеченное наружу, он безжалостно сплевывал на пол.

— Ок. Ладно. У меня к тебе есть вопрос, но он довольно интимный.

— Ну?

Артур поглядел направо, посмотрел налево, наклонился к Диане и шепотом спросил:

— Он тебя когда-нибудь целовал в губы?

Диана вздрогнула и выронила изо рта лист салата.

— Заходи, присаживайся.

Тарас Тарасович разгладил свои усища, и сел против Алёшеньки, но не за стол, а рядом, на стульчик. По всему видать, чувствовал он себя не в своей тарелке. Так, как будто был любовницей, которая, наконец, набралась решимости сообщить любовнику, что им необходимо расстаться: мужу все это надоело, все эти дурацкие намеки, нечастые, но такие подозрительные её отлучки, а вчера вечером он просто подкараулил её у его дома. «Понимаешь, милый, вчера был скандал, он говорит, что если такая любовь, то держать не будет… А я, хоть и люблю тебя, но семья и дети, знаешь ли, все-таки важнее».

— Ухожу я на повышение, Алексей, — наконец, промолвил с трудом ТТ. — Да, ты, брат, и сам в курсе. Буду помогать нашим на востоке с нечистью биться. Туго тебе тут придется. Знаю, что отношения у тебя с Виктором Фёдоровичем — хуже некуда. Но ты уж держись. В принципе, он — неплохой человек.

— Плохой, Тарас Тарасович.

ТТ вздохнул и развел руками так, как будто видом своим давал понять: я не могу это комментировать.

— Если что, если уж самый крайний случай — дай знать, может, я что-нибудь придумаю. Ну, давай.

Алёшенька протянул ладошку и крепко пожал бывшему уже своему начальнику руку.

В комнату постучали. Девичья фигура на кровати оторвала голову от подушек и убрала со лба сухое уже полотенце.

— Маша, звонили из полиции, с тобой хотят побеседовать.

— Мама, я не могу теперь ни с кем разговаривать.

— Доча, это надо сделать. Для него.

— Я понимаю. Но я просто не могу… — девушка попыталась еще что-то сказать и закрыла лицо ладонями.

— Ну, солнышко мое, — мать села рядом. — Господи, сколько ты таблеток выпила?!

— Не знаю, мама…

— Боже мой!

— Шесть или семь.

— Ты с ума сошла!

— Я не могу так, — Маша заплакала.

— Давай, мы на завтра договоримся? На вечер? Там будет такой смешной человечек с тобой беседовать. Уполномоченный. Помнишь, по телевизору его показывали? В шапке.

— Гуманоид, что ли?

— Ну да.

— Хорошо, мама.

— Короче, есть такая жаба, называется «колорадская», самая большая в штатах, — Артур раздвинул руки, показывая, какая она огромная.

— А при чем здесь поцелуи?

— И она, эта жаба выделяет слизь, — Артур, казалось, не слышал её вопросы. — По-научному, 5-метоксидиметилтриптамин.

— Как? — переспросила захмелевшая уже Диана.

— 5-метоксидиметилтриптамин. Её соединяют с петрушкой и курят. И это самое крутое, что сейчас употребляют в мире.

— И?

— Так вот, Алёшенька выделяет со слюной такую же штуку, только круче в сто раз. Там не пяти-триптамин, а двадцатипяти-. А теперь подумай, почему он тебя не целовал никогда? Почему ты его никогда не целовала, можешь мне не объяснять, и так понятно.

Артур подленько засмеялся. Такой смех он отрабатывал у себя годами: бабам нравился гадкий смех.

— А сексом вы, конечно, в презервативе занимались?

— То есть, ты хочешь сказать, что он везде себя выделяет яд?!

— Не яд, а специфическое вещество, чрезвычайно дорогое. Которое можно использовать в медицине. А вот, что он выделяет отсюда, — Артур показал пальцем под стол, — это я сказать не могу. Возможно, что-то еще более фантастическое!

— А откуда ты все это знаешь?

— Я же — будущий фармацевт, а мой папа делает таблетки. Вообще, все это можно найти в отчетах. Ведь твоего Алёшеньку десять лет обследовали. Вдоль и поперек. Это все есть в интернете.

— О, Боже! — Диана ударила себя по лбу. — Он подсадил меня на себя! Господи, он же меня в пятку целовал! Я вспомнила!

— А понимаешь, почему? На человеческой пятке самый толстый кожный покров!

— Теперь ясно, отчего мне было так приятно…

Артур открыл счет, сунул туда карточку, и щелкнул, подзывая официанта.

— Диана, а теперь мы поедем ко мне. Потому, что ради науки тебя придется всю обследовать.

— Всю?

— Всю, всю. Мне клятва Гиппократа не позволяет тебя вот так просто отпустить.

Диана вздохнула: надо, так надо.

— Пиздец теперь пришел нашему чебурашке, — весело сказал Курицын, но никто не поддержал старшего лейтенанта в его радости. Сотрудники заходили в кабинет, кто успел — рассаживался, кто не успел — подпирал спиною стены. Совещание, которое проводил теперь уже Гонюкович, казалось, никогда не закончится. Виктор Фёдорович будто читал лекцию студентам, на которой половина группы непременно должна была заснуть. Вий монотонно зудел о том, что дисциплина в угрозыске совершенно никуда не годится, что он костьми ляжет, чтобы в отделах соблюдалась строгая субординация, что раскрытие преступлений напрямую зависит от выполнения требования устава, что он будет решительно бороться со всевозможными халтурами и злоупотреблениями на службе. Что губернатор одесской области, и даже сам пан президент… Завершая свое занудное выступление, новый начальник угрозыска еще раз напомнил, что кидание грязью в стену категорически запрещается. Все новости, что касались Алёшеньки и его отдела, были самого дурного свойства. Алёшенька, как самый быстропечатающий в управлении сотрудник, временно поступает под командование старшего лейтенанта Курицына. У того в отделе — завал, и Инопланетянинову надо помочь им допечатать более ста отчетов. Тем более, что он теперь остался совсем не при делах. Ибо материал о радиоактивном трупе велено передать воякам, это — их епархия. Пусть Мироненко возьмет все документы по нему и завтра дует в военную прокуратуру.

— Короче, — сказал Курицын Алёшеньке, который стоял перед ним со своим карасём в банке, — пойдешь сейчас в архив, в подвал, там нужно будет все отсортировать.

Алёшенька печально вздохнул, меньше всего он хотел теперь сидеть в холодном подвале.

— Слушай, Паша, я пойду теперь нелегально бабочек ловить. Ты меня не выдавай.

— Каких бабочек?

— Да я шучу. Пока дело не забрали, я иду встречаться с вдовой.

— Так ведь, все равно заберут.

— Да они не найдут ничего. Я почти уверен. Нет, не почти. Я точно уверен. И получится так, что мое тринадцатое дело окажется не раскрытым. Поэтому я буду заниматься делом подпольно.

— «Подпольно» не говорят.

— Хорошо, тогда я придумал новое слово.

— Алексей Петрович, я с ними попробую договориться, чтобы военные нас держали в курсе дела.

— Спасибо, Паша. И еще мне надо молока купить.

Мироненко с грустью посмотрел на своего понурого товарища: «интересно, а у гуманоидов бывают запои?» Все у Алёшеньки было теперь плохо: Диана от него ушла, дело отобрали, а самого Алёшеньку отправили под начальство самого лютого его врага. Сидеть в холодном подвале. Тут любой человек в запой уйдет, даже инопланетянин.

— Мироненко, куда это у нас чебурашка делся?

— Не понимаю, о чем вы.

— Ты знаешь, о ком я.

— Понятия не имею, пан старший лейтенант.

— Я его в подвал отправил, а он оттуда смылся. И рыба куда-то делась из банки. Дай-ка мне номер его сотового.

— Да кого?

— Да Алёшеньки твоего!

— А вы разве не в курсе, пан старший лейтенант, что у Алёшеньки телефона нет.

— Это почему?

— Да он ему без надобности. И в уставе не прописано обязанность операм телефоны иметь.

Курицын скорчил рожу и зло хлопнул дверью. Он был уверен, что телефон у Алёшеньки есть, но Мироненко из вредности не дает его номер. Как такое может быть, чтобы у современного человека не было телефона? Такого быть не может.

И он пошел напрасно искать его по всему управлению.

— Ты лежи, а я тебя сейчас обследую.

Она закрыла глаза, будто ребенок, который считает, что если ты не видишь реальность, то и реальность тоже не видит тебя. Он расстегнул ей на спине лифчик и принялся массировать плечи, позвоночник, обе лопатки, поясницу, крестец. Руки его спускались все ниже и ниже, гладя и лаская кожу её, пока не достигли, наконец, пятой точки. Он взял её ягодицы крепкими своими пальцами, сжал их, и резко раздвинул.

Диана делала вид, будто спит…

5

— Там самое смешное, Паша, что кот разбивает кота.

— Как это?

— Это самое удивительное, потому что после этого радиоактивный Пётр вдруг выбежал из дома и больше не появлялся.

Алешенька сидел, как обычно, на столе, «махал» ногой в разные стороны и делился с Мироненко результатами похода к вдове убитого:

— Маша, её зовут Маша, красивая. Рассказывает, что им подарили большого японского кота на свадьбу. В Японии есть примета, и поэтому у них всех там такие коты. У нас — если кот идет в одну сторону — то сказка, в другую — песня, а у них, наоборот: если он поднимает одну руку, то приходит удача, а если другую — то деньги. Ты бы чего выбрал?

Паша зачесал лоб:

— Я бы, наверное, деньги.

— А я бы сначала уточнил, сколько денег, и что включает в себя понятие «удача», потому, что я не понимаю, — сказал Алёшенька, разводя руками, и продолжал: — но этот кот не принес им ни удачи, ни денег. Ничего! Они его поставили сначала на пол, но с ним стал играться котенок. Настоящий! Животный! И они поставили его на стол. Но кот забрался на стол. Тогда они поставили скульптуру на шкаф. И вот, когда они уже собирались уезжать в медовый месяц…

— В свадебное путешествие…

— Да, спасибо, в путешествие, и тогда Маша заболела, и легла на кровать и она видит, как кошка крадется по шторам, а оттуда прыгает на шкаф и сбивает японского кота, и он падает вниз, и разбивается что есть силы об пол! И она кричит сначала на кошку: «Рица!» потому что кошку зовут «Рица», а потом зовет: «Петя!» Прибежал труп…

— Муж?

— Да, спасибо, муж. И он стал собирать осколки, и встал, и сгреб их в сторону, и даже не убрал в ведро, что показалось мне странно. И муж говорит ей: «Маша, мне надо срочно уехать». Берет куртку, ключи от машины и уходит. И всё.

Оба задумались.

В огромной квартире на трехспальной кровати валетом лежали Артур и Диана, накрытые розовой шелковой простыней с голубыми китайскими маками, она что-то строчила в своём телефоне, он — в своём. Артур перевернулся на живот и поцеловал большой палец на её ноге.

— Мне в голову пришло, что я первый человек на Земле, что трахаю девушку, которая спала с инопланетянином. У нас, выходит, одна микрофлора.

— А может, и не первый?

Оба засмеялись.

— А почему он «Петрович»? — спросил Артур, — «Инопланетянинов» — я понимаю, «Алёшенька» немного понимаю тоже, но вот почему Петрович?

Диана лениво зевнула, не отрываясь от телефона:

— Потому, что Порошенко.

— В смысле?

— Потому, что паспорт ему вручал украинский президент.

— А до этого без паспорта?

— Без. Мыкался при старой власти. Как неприкаянный.

— Вроде, как его названный сынок, получается?

Диана кивнула, и перевернулась на живот. Артур подкрался сзади, приподнял простыню, глянул и стал пристраиваться. Послюнявил пальцы, смочил там, вставил, вошел; она не вылезала из телефона. Артур принялся методично двигаться, а Диана — негромко стонать, но ничто, казалось, не могло отвлечь её от такой важной теперь переписки.

— Алексей Петрович, я давно хотел спросить, а что значит «кидать грязь в стену»?

Алёшенька, вздрогнул, будто задумавшись о чем-то, словно узрел Диану, лежавшую на чужой кровати в пятидесяти километрах от управления угрозыска, в доме Артура Махметова, и тихонько рассмеялся:

— Это значит, Паша, что когда кидаешь грязь, то на стене что-то остается, а что-то отлипает. Если долго кидать, то случайным образом проявится рисунок. Очень удобно медитировать, когда не знаешь, на каком конце подойти.

— С конца.

— Ну, или так. Поэтому я всех тут научил кидать грязь в стену управления. А Вий признал кидание незаконным.

В коридоре послышались крики:

— Где эта чебурашка?! — орал на весь угрозыск Курицын.

— По мою душу, — зашептал с тоской Алёшенька, сполз со стола, и побрел к подоконнику.

— Ты чего это тут делаешь? Тебя, кажется, в подвал отправили?

— Я все уже сделал, и вот пришел к рыбке. Подкормить.

— Как все? Там двадцать томов надо было собрать и сшить!

— Я все сделал.

— Да быть не может!

— Может.

— Ты со мной не спорь. И банку бери с собой.

— Нельзя, карасю там холодно.

— Да какая разница? Все равно съешь.

Алёшенька ничего на это не сказал, рыбу брать не стал, и поплелся за старшим лейтенантом Курицыным в подвал показывать ему выполненную работу.

— Мироненко будьте добры.

— У аппарата.

Паша стоял у подоконника и кормил карася из майонезной баночки какой-то приправой: Алёшенька попросил его присмотреть за аквариумом.

— Привет, Паша.

— А, здорово.

— Слушай, ну, вроде, поймали.

— Да ты что!?

— Ну да.

— Говори быстрее.

— Паша, ну, это не телефонный разговор. Дуй сюда, на Шмидта.

От Еврейской до улицы лейтенанта Шмидта, где проживал погибший военный курсант, было пятнадцать минут пешком.

— Хорошо, скоро буду.

— Отбой.

Сергей, училищный товарищ, встретил его перед домом, который было теперь не перепутать: перед подъездом скопилось множество машин: пожарные, лаборатория радиационной опасности, военной прокуратуры, автопогрузчик, на который загоняли внедорожник, даже телевидение. Кажется, в эту часть Одессы прибыло половина военного начальства города.

— Что это у вас тут? Пожар?

— Пойдем, кофе попьем. Только, Паша, между нами?

— Что ты! Нем, как могила. Только Алёшенька и я.

— Тут даже ваш Вий засветился.

— Да что, наконец, случилось?

— Короче, у тестя его в машине свинцовый контейнер нашли, где ампула хранилась. В багажнике лежал. Мы решили квартиру проверить, не фонит ли? И вдруг — фон от автомобиля. Чье? Пана генерала-майора.

— Вот это поворот!

Тестем покойного курсанта Петра Чистякова был Сергей Иванович Гёдзь, начальник пехотного юнкерского училища, его прямой начальник.

Едва Мироненко вошел в управление, как навстречу ему выскочил Костик:

— Айда, скорее в подвал! Там Алёшенька с ума спятил!

— Что?!

Оба побежали вниз. Перед дверьми уже собрался народ, человек десять. Старший оперуполномоченный Инопланетянинов прыгал по столу, а прыгал он много лучше людей. Тоненькие ножки Алёшеньки сгибались, как на шарнирах, он приседал, и вдруг выстреливал под самый потолок, на два метра, не меньше, отчего его ушанка вытерла всю побелку. Блаженная улыбка блуждала на тонких, жабьих устах его. Очки у Алёшеньки были сняты, и все увидали такое странное зрелище, как закатанные под верхнее око кошачьи зрачки его.

— Мне нужен мой лазерный меч! — Завопил старший оперуполномоченный и захохотал. — Мои верные лотофаги, ведите моего коня!

Никто не спешил снимать его со стола. Потому, что всякого, кто приближался, Алёшенька, пугал, вытягивая в его направлении свои маленькие зеленые ручки:

— Ша, фуцманюги! Не подходить! Всех заколдую!

— Так, — сказал Паша, — кажется, ясно, — и стал всё кругом обследовать.

Вдруг в дверях появилась Галя. Следом за ней маячил майор Загоруйко:

— Что тут у вас происходит?

Увидав эксперта-лаборанта, Алёшенька бросил скакать, и стал как вкопанный.

— Мутабор, — только и промолвил он. Глаза Алёшеньки замигали с такой скоростью, словно собрались выкатиться из орбит, выскочить в коридор, подняться по ступенькам, покинуть управление угрозыска, и запрыгать по Еврейской улице к парку им. Тараса Шевченко.

— Сволочь! — заорал вдруг Мироненко, вынимая из мусорного бака кусок газеты, и обнюхивая его, — он его салом накормил, тварь!

На Алёшеньку, который прекратил совсем валять дурака, и смотрел во все глаза на Галю, резко накинули одеяло, легонько скрутили и понесли в его кабинет. Эксперт-лаборант шла рядом, бережно придерживая пострадавшего. Присутствие её удивительно благотворно действовало на организм Алёшеньки. Он что-то шептал на непонятном никому языке, и держался за рукав Галиной кофты, уцепившись за него намертво. Сзади товарищи несли его испачканную ушанку.

— Где эта гадина? — кричал Паша. Попадись ему сейчас под руку Курицын, Мироненко, конечно, дал бы ему в морду, и загремел бы на гауптвахту за нарушение субординации. Но пана старшего лейтенанта, на его счастье, нигде не было видать. Часть депутации двинулась к кабинету Виктора Фёдоровича, но Оксана сказала, что шефа сегодня не будет.

— Хорошо, — сказал Мироненко зло, — я тогда Загоруйко рапорт подам.

— Так, надо доказать, Паша, — что это Володькино сало.

— Бля буду, докажу, — все магазины в округе опрошу.

— Брось!

— А, вот, нет. На принцип пойду. Больше он туда не пойдет, будет здесь в кабинете работать.

Спустя полчаса Алёшенька пришел в себя. Пришлось отпаивать старшего оперуполномоченного молоком. От того он был уже слегка подшофе. Сказать, что с ним приключилось, он не мог: ничего не помнил. Паша ни во что его пока не посвятил, решил, что завтра расскажет.

— Ну, давайте, что ли…

Все трое чокнулись с Алёшенькой молоком.

— Ты особо-то не налегай.

Галя вдруг и говорит:

— А знаешь что, друг любезный? А приходи-ка ты ко мне завтра на вареники с вишней.

— Правда?

— Правда, ты же мне вроде теперь, как брат нареченный: жизнь спас. Так что, с меня — борщ и вареники.

— Хорошо, — молвил Алёшенька, и глупо улыбнулся.

В кабинет заглянул Костик.

— Ну, чего, везем пострадавшего?

Было уже полседьмого вечера. Алёшеньку, хоть он и сопротивлялся, стали собирать, чтобы везти домой на машине. Отпускать его в таком состоянии никто не хотел.

— Минуточку, — Алёшенька подошел к трехлитровой банке, где плавал карась, встал так, чтобы никто не видел, чего он делает, сунул внутрь ладошку, ловко ухватил рыбку всеми четырьмя пальцами за хвост, вынул и положил себе в рот, — пардон.

Паша вздохнул:

— Все никак не привыкну, — и принялся писать рапорт на имя подполковника Гонюковича В. Ф. о нарушении старшим лейтенантом Владимиром Владимировичем Курицыным инструкции И-193 от 24 января о недопустимости хранения и употреблении сала в помещениях уголовного розыска города Одессы.

6

— Давай. Только поподробнее, — сказал Алёшенька после того, как выпустил карася в аквариум.

После вчерашнего он чувствовал себя слегка не в своей тарелке. Употреблять сало ему нельзя было ни в коем случае, оно действовало на организм Алёшеньки весьма странным образом — как сильнодействующий наркотик. На сей счет в Одесском угрозыске имелась подробная инструкция, которая категорически запрещала хранение и употребление в стенах управления сего продукта. Движения Алёшеньки были несколько неестественными, пальцы рук и веки дрожали. Он никак не находил в кабинете места, где бы мог чувствовать себя комфортно, то снимал шапку, то вновь надевал на гладкую свою голову. Сел на стол, помахал ногой и слез. Перебрался на свой стул, но и там долго не смог просидеть. Прислонился к стене, отлип от нее и стал ходить кругами по кабинету. На лбу его выступала испарина, и он ежеминутно отирал пот со лба желтым клетчатым платком.

— Вроде, мотив есть. Он — начальник училища. Единственная дочка влюбилась в курсанта — голь перекатную, сельскую. И не просто влюбилась, а выскочила замуж. Тут любой на его месте рассвирепеет.

— Нет, — сказал Алёшенька, — это тупик.

— Почему?

— Ничего не сходится. Зачем в этом деле изотоп? Вот если бы они были связаны через эту радиоактивную штуковину — тогда бы были зацепки. Например, генерал-майор велел ему устранить кого-нибудь, а курсант отказался. И заодно начал шантажировать. Может, он потому и женился, что Гёдзь у него на крючке был, и никак на этот неравный брак не рыпался.

— Точно!

— А это — ни туда, ни сюда. Орудие убийства нашли?

— Нет. Избавился, наверное.

— Как сокурсники Петра характеризуют?

— Прожженный карьерист. При обыске нашли у него дневник, куда он мысли всякие писал. Ужасные записки: он себе целый план выстроил на тридцать лет. Перво-наперво жениться на дочери начальника, потом — родить двоих мальчиков, а когда вырастут — жену бросить и уехать в Америку. И жить в свое удовольствие в Майами.

— Занятно. Жене, надеюсь, не говорили?

— Вдове теперь уже. Нет, конечно. О мертвых либо хорошо…

— De mortuis aut bene, aut nihil. Маша хорошая девушка, добрая.

— А ты чего, по-латински умеешь?

— Нет, я совершенно латинского не знаю. Но, видишь, как сала поем, так у меня экстрасенсорные способности проявляются. Могу на другом языке даже говорить. Слушай, Паша, а в доме что-нибудь фонило?

— Не в курсе. Позвонить Сереге?

— А, давай, позвони. Заодно, спроси на денек дневник, я его почитать хочу, может, там какие зацепки будут?

Паша набрал приятеля из военной прокуратуры, но тот не отвечал.

Зазвонил внутренний телефон.

— Вий вызывает. Обоих.

— Пойдем.

— А ты не думала от него забеременеть?

— Что я, дура, что ли? — воскликнула Артуру Диана, — еще какое чудовище родится! Боже упаси!

Они сидели в его мерседесе, и пили купленные в старбаксе на Дерибасовской кофеи.

— А тебе и заботы не будет, его сразу на опыты заберут.

— Да зачем мне?

— Но я думаю, что никто не родится. Это — как если человека с обезьяной скрестить.

— Ну, спасибо.

— Но если бы что-то получилось — это было бы шедеврально! Роды — самые лучшие, в Швейцарии, под наблюдением специалистов. Представь только: ты — первая в мире мать нового биологического существа. И не человека и не инопланетянина.

— А вдруг он меня изнутри покусает, и я умру? Нет, спасибо.

— Не мышонок, не лягушка, а неведома зверушка. А за миллион долларов согласилась бы?

— За миллион — нет. За два — подумала бы, может быть.

Артур допил своё капучино и вынул из портфеля маленький несессер.

— Вот, тебе пробирки. Смотри, пробки плотно притерты, ничего не выльется. Тут для слюны, для мочи, для спермы, шесть штук, на всякий случай. Сперма интересует больше всего.

В кабинете, кроме Гонюковича, сидел и его заместитель, Загоруйко. Виктор Фёдорович встал из-за стола.

— Садитесь, хулиганы.

Оба сели, Алёшенька хотел взобраться на стол, но понял, что при новом начальстве лучше на столах не сидеть. Что можно было позволить себе при Тарасе Тарасовиче, при Вие не поделаешь. Виктор Фёдорович взял со стола рапорт Мироненко и театральным жестом разорвал его на две части, сложил, порвал еще раз, потом еще, и еще. В какой-то момент Алёшенька подумал даже, что сейчас он подбросит обрывки в воздух, как в художественных фильмах, а потом взмахнет платком, как фокусник, и под платком ничего не окажется, и он повернется кругом себя и снова возьмет рапорт со стола, целый и невредимый. Эта мысль показалась ему настолько занятной, что он тихонько рассмеялся. Это совершенно сбило с толку Вия, который ожидал эффекта совсем другого, например, такой реакции, какую демонстрировал оперуполномоченный Мироненко: тот надулся и покраснел.

— Чего смешного?

— Вы, как фокусник, Виктор Фёдорович, — Алёшенька хотел сказать «как клоун», но потом сообразил, что Гонюкович, пожалуй, еще обидится на такое сравнение.

— В каком смысле?

— Ловко вы все это порвали. Как в цирке.

Вий, собиравшийся только что прочитать им целую лекцию, был сбит с толку и совершенно не знал, как реагировать на слова Алёшеньки.

— Пан подполковник, — начал Паша, — Курицын это специально сделал, у них с Инопланетяниновым неприязненные отношения. Ему нельзя находиться в подвале. Категорически.

Мироненко был уверен, что Вий сейчас разорется, но Гонюкович вел себя сегодня подозрительно миролюбиво.

— Перевод Алексея под руководство Курицына был вызван объективными причинами.

— Если он еще раз принесет сало — я его заколдую, — сказал вдруг Алёшенька.

Внезапно сторону Инопланетянинова занял майор Загоруйко:

— Виктор Фёдорович, может, ну его, от греха-то подальше? Если у нас ЧП случится, так они потом скажут — и месяца, ведь, не проработал.

Гонюкович косо посмотрел на зама: «Дескать, и ты — туда же?» Но опять ничего не сказал. Вообще, и Алёшенька и Паша были уверены, что получат сейчас страшный нагоняй от Вия, что он объявит взыскание, или что-то в этом роде, что будет кричать, топать ногами, читать монотонные свои нотации, но ничего подобного не происходило.

Вий подошел к своим розам на подоконнике, и надолго задумался, хоть он и недолюбливал Алёшеньку, а неприятности в первые дни работы, ему и вправду, кажется, были не нужны.

— Короче, вот тебе — новое дело, — молвил он, развернувшись, — Владимиру Владимировичу пока больше не подчиняешься.

Паша и Алёшенька оба глубоко выдохнули. Загоруйко подмигнул им, так, чтобы начальство не видело. Вий взял со стола тоненькую пока папку с надписью «Дело» и передал её старшему оперуполномоченному: — Второй месяц с мертвой точки сдвинуть не могут. Очень на тебя надеюсь, Алексей.

У Мироненко звякнул телефон: — Разрешите идти?

— Оба свободны.

Выходя с Алёшенькой из кабинета, Паша глянул в телефон: «Привет. Чего хотел? Ответить пока не могу».

— Серёга проявился.

— Напиши ему. А ты вообще заметил, как он странно сегодня себя вел?

— Ага.

— Неспроста это, Паша.

Мироненко застрочил в телефон. Пока шли к себе, он вел переписку с осведомителем из военной прокуратуры. Едва отворили двери в кабинет, Павел встал, как вкопанный, так, что Алёшенька даже врезался в него:

— Ну?

— Опа! Фонило и в доме тоже. Правда, несильно, в комнате. Где молодожены жили. Под шифоньером лежал осколок статуэтки. Скульптура кота.

— Вот так поворот!

Алёшенька сидел в квартире у Гали, и ел самый вкусный в Одессе борщ. Сидели не на кухне, а в комнате, и Галя накрыла стол кружевной скатертью и расставила самые лучшие в доме приборы. В огромной белой супнице, которую хозяйка вынимала, наверное, один раз в сто лет, плавала поварешка. Алёшенька, обыкновенно евший в три раза меньше всяких прочих людей, дважды уже просил добавки.

— Я не знаю, как в меня теперь вареники влезут?

— Кушай, кушай, отъедайся.

Себе Галя налила в рюмочку перцовки, вино, которое принес Алёшенька, с борщом пить было некомильфо. Гостю налили двухпроцентного молока, что равнялось по его алкогольной классификации, примерно, портвейну.

— Ну, что там у тебя с радиацией этой?

— А ничего. Дело забрали.

— Да ты что? — всплеснула она руками.

— Угу, военная прокуратура. Он курсант оказался.

— Вот так дела!

— Да они не раскроют, — махнул рукой Алёшенька.

Он отставил тарелку, вздохнул так, словно опять первым преодолел полосу препятствий на всеукраинской спартакиаде сотрудников внутренних дел, куда его больше не заявляли после очередной победы и разразившегося из-за того скандала:

— Вкусно-то как, Галя!

— На здоровье, Алёшенька. Давай, теперь я тебе вареников положу?

— Погоди, дай, я передохну.

— Пойду-ка я на балкон, покурю.

— Я с тобой, чур.

— Но ты же табачный запах на дух не переносишь?

— С тобой — я его совсем не чувствую, — проговорил Алёшенька и сладко улыбнулся.

— А тебя твоя не хватится?

— Кто? Диана? Нет.

— Как у тебя с ней?

— Да так, ругается все время.

— Из-за работы?

— Знаешь, Галя, да я сам не знаю, чего я в полицию пошел? Я людям люблю помогать, понимаешь? Я бы даже забесплатно работал, если бы у меня деньги были.

— А как же ты до этого жил?

— Как, как? Мыкался. Летающую тарелку свою продавал.

Галя засмеялась.

— Продавал, а потом обратно забирал?

— Нет, я ее на куски разрезал, на сувениры распиливал.

— А ученые наши? Чего же они не купили?

— Да им как-то наплевать было. И денег, наверное, не было.

— Ну, она, Алёшенька, такая девушка у тебя видная, фотомодель. Конечно, она хочет ездить на иномарках, носить дорогие наряды, ходить в самые лучшие в городе рестораны…

— А я не хочу в рестораны, мне там тягостно.

— Все девушки этого хотят.

— И ты тоже?

— Я? Нет, я обычная девушка, не особо даже красивая.

— Нет, Галя, ты очень красивая. Ты даже лучше Дианы.

— Да ты что? — Она рассмеялась.

— Да, я не вру!

Они сидели на балконе, на приступке, на старой куртке, которую Галя им постелила. Было еще тепло, хоть солнце и давно уже село в море. Алёшенька вдруг взял Галину руку, поднес к губам, будто разглядывая голубенькие прожилки на пухлой, молочной ладони её, и внезапно поцеловал.

7

Сергей, училищный товарищ Паши, дал Алёшеньке на пару дней дневник погибшего курсанта.

— Да чего там смотреть? Не сегодня-завтра Гёдзь расколется.

— Не расколется.

— Почем знаешь? А кто?

— А это я и иду выяснять.

— Ну, бывай.

Они пожали друг другу руки, Серёга пошел к себе, а Алёшенька — в парк Тараса Шевченко. Он неторопливо шлялся по узким аллеям его, читая блокнот насквозь, через обложку и пластиковый пакет. О таком своем умении он никому никогда не говорил, потому что из этого легко можно было заключить, что он может и людей видеть тоже насквозь, без одежды. Солнце стояло на 10:43. До встречи было еще минут пятнадцать. Часами Алёшенька потому и не пользовался, что мог определять время по небу, что дневному, что ночному, что по солнцу, что по звездам, что даже по тучам, или совсем уж невероятное — по дождю.

Около самого старого дуба в парке на скамейке сидела девушка в ярко-кровавом платье, в черной шляпке, в черных чулках и в атласных туфельках, и бросала взгляды в черных очках по сторонам, выглядывая из-за журнала, как будто была вражеским шпионом. Увидав вдалеке бредущего Алёшеньку, она встала, снова села, отложила журнал и принялась смотреть в противоположную сторону, как будто была с ним совсем незнакома.

— Привет, Маша.

— Здравствуйте.

— Ты так специально оделась, чтобы тебя никто не узнал?

— Ну да.

— Наоборот, еще больше внимания привлекаешь.

Он пожал ей ладошку и сел рядом.

— Спасибо, что пришла. Я теперь не могу тебя официально допрашивать. Но думаю, ты и сама понимаешь, что нам надо поговорить. Я не верю, что твой папа виноват.

— И я не верю, Алексей Петрович. Он невиноват!

— Я знаю. Можешь называть меня «Алёшенькой».

— Хорошо.

— Я думаю, что я найду убийцу, Маша.

— Найдите, пожалуйста, Алёшенька.

— А ты мне должна в этом помочь.

— Обязательно помогу. Спрашивайте.

— В этом деле у нас совсем не случайно оказался японский кот. А потому: откуда он у вас?

Маша повернулась к старшему оперуполномоченному, и приготовилась самым подробнейшим образом отвечать на все его вопросы.

— Паша, я только на секундочку, мне надо идти на Академика Воробьева. А ты пока «пробей» мне одну персону.

— Записываю.

— А записывать пока и нечего. Знаю только, что зовут её Лизанька. Елизавета, то есть. И работает она преподавателем в институте. А вот — где, черт его знает? Лет, примерно, где-то тридцать пять. Этакая дама с камелиями. Детей нет. Бывшая подруга трупа нашего. И родители у неё педагоги тоже, то есть, уже зацепка: профессия семейная. И фотографии нужны, Маше потом покажем.

— А предмет какой она преподает?

— Неясно пока, вроде, математику. Это из дневника, между прочим, тоже, как будто, вытекает, видишь — Серёга дал почитать. — Алёшенька показал Мироненко сверток, в котором ничего невозможно было разобрать. — Ну, я побег. Следи за карасем.

— Будет сделано.

Алёшенька шел в морг в каком-то странном предвкушении. В душе его тоненько звенели струны всех во вселенной инструментов, и пели разноцветные космические птицы, щекоча белоснежными перышками вытянутые теперь в паутину чувства, которые были настолько обострены, что он видел даже сквозь стены домов, стараясь не задерживать взгляды на моющихся в ваннах голых девушках. Алёшенька смотрел в землю, и видел, будто в первый раз, как в пятиметровой глубине её раскрываются ростками разнообразные семена, чтобы пробить себе путь через асфальт через сотни, ещё, быть может, лет. В такие минуты он любил весь Земной шар, странным, необычным для людской души, чувством. Ему будто даже хотелось петь, хотя он и совершенно не умел этого делать.

«Я скоро увижу её», — думал он в сладком предчувствии. И глупо улыбался редким встречным теперь прохожим. В руке Алёшенька держал коробку с двумя французскими пирожными, купленными по сему случаю.

Дверь одна. Вторая. Он предъявил удостоверение на входе, прошел налево. Направо. Дверь. Странное ощущение все сильнее и сильнее вело его вперед, ровно, как в тот самый день, когда он нашел Галю с кровавым платком у носа. Он медленно прокрался к прозекторской, стараясь не потревожить обитателей её своими совсем негромкими шагами. Еще не видя, что там, он уже знал, свидетелем чего станет. Он остановился, не дойдя до входной, слегка распахнутой теперь двери, и глянул в щелку. Галя сидела на стуле, против нее сидел Виктор Фёдорович Гонюкович. Два стакана чая, нарезанный лимон, конфеты и печенье стояли против них. Вий приложил руку к её щеке, словно поправляя темно русые её волосы, а Галя придержала своей ладошкой, трогая его пальцы уголками губ. И это выражение глаз, которое ни с чем никогда не спутаешь.

Алёшенька дернулся. С той стороны помещения узрели это его движение. Галя вскинулась, и пошла к дверям, а он быстро засеменил прочь.

— Алёшенька! — крикнула она ему в спину.

Он покорно вернулся обратно:

— Я хотел пирожное тебе дать.

— Ну, куда же ты? Иди с нами чай пить.

— Нет, я тороплюсь, Галя, — молвил он, вручил ей коробочку и глупо улыбнулся.

Алёшенька тихо вошел в свой кабинет, и сел на декретный стул.

— Как дела? — Спросил Паша, не отрываясь от своего компьютера, где что-то быстро строчил.

— Хорошо…

Он глянул на Алёшеньку и, оторвавшись буквально на секундочку, вдруг перестал печатать, заметив странный взгляд своего начальника.

— Что случилось?

— Нет, нет, ничего. Ну, что, ты нашел?

— Нашел, Алексей Петрович!

— И я нашел. Кто у тебя?

— Елизавета Карамелькина.

— И у меня Карамелькина. Музыкальная академия.

— Вот, и я не пойму, какая математика у музыкантов?

— Э, Паша, математика — это музыка сфер. Окружностей, кубов, точек, линий, конусов и октаэдров. Одно без другого никак не может.

— И в магазины композиторы тоже ходят, вычитать и умножать всем надо.

— Пойду, добреду до Новосельського. Тут — рядом, десять минут пешком от управления. Меня никто не спрашивал?

— Неа.

— А ты пока все поподробнее узнай насчет этой Лизаньки.

— Точно ничего не случилось? — еще раз переспросил Мироненко.

— Все нормально, — ответил Алёшенька таким голосом, из которого становилось ясным, что все-таки случилось.

Мироненко глянул на его сгорбленную фигуру, вышедшую в двери, и застучал по клавиатуре, как пианист — по клавишам рояля.

Алёшенька сидел в кабинете зав кафедры народных инструментов Национальной Одесской Музыкальной Академии и ждал Елизавету Петровну Карамелькину. Мысли его были преимущественно ни о чем. «Как же так?» — думал он, — «я живу с Дианой, которую не люблю, и она меня, кажется, и не любит тоже. Зато я люблю Галю, а она любит Виктора Фёдоровича. Но Виктор Фёдорович — женат! Как такая чепуха возможна?»

— Здравствуйте, Елизавета Петровна.

В кабинет вошла девушка лет тридцати пяти, укутанная в мрачную библиотекарскую шаль. Тяжелые серьги, малахитовое колье, густой аромат парфюма и обильная косметика делали её похожей на дореволюционную актрису саратовского драматического театра.

— Я — старший оперуполномоченный уголовного розыска, Алексей Инопланетянинов. Расследую обстоятельства убийства вашего друга.

Лизанька дико глянула на Алёшеньку.

— Кого? — Голос у Карамелькиной был низкий, отчего Алёшенька еще более уверился, что точно — в театре.

— Петра Чистякова.

— Я ничего не знаю, — резко сказала Лизанька.

— Да вы присаживайтесь, — сказал более, чем дружелюбно, Алёшенька.

Она присела на краешек стула, выпрямив совершенно идеально свою спину, видимо, в юности Лизанька занималась балетом. Он посмотрел в окно, и внезапно и быстро спросил:

— Кот ваш?

— Нет. Да. Какой кот?

— Японский.

— То есть, да. Мой.

Алёшенька глянул прямо ей в глаза. Елизавета Карамелькина смотрела на Алёшеньку так, как будто перед ней сидел не вполне благопристойный себе инопланетянин в темных очках, меховой шапке и с шарфом на шее, а серийный маньяк-убийца, который сейчас раскладывает на белом кафеле никелированные приборы перед тем, как начнет медленно и со смаком вырезать из неё, ещё живой, внутренние органы.

— Расскажите, пожалуйста, о ваших отношениях с покойным?

— Никаких отношений не было. Мы с ним встречались прежде. Затем он встретил эту девушку, и они решили пожениться. Вот и все. У меня теперь отношения совсем с другим человеком. И я больше не хочу об этом говорить. Для меня это очень болезненно.

Она вынула из рукава платок и приложила его широким, театральным жестом, к глазам.

Заскрежетало в замке входной двери, и во вполне благоустроенную типовую одесскую квартиру вошла немолодая уже женщина, впрочем, нагруженная двумя продуктовыми сумками. Она прошла на кухню.

— Дианочка, я тут купила вырезку. На ужин приготовлю.

— Ма, я не буду, — закричала Диана из комнаты. — Я сегодня иду к нам. Мы с ним снова помирились.

Мать выложила из сумки продукты на стол и в холодильник, и вернулась в прихожую, чтобы снять шубу:

— А ты знаешь, что у твоего баба появилась?

— Чушь! Кому он нужен, этот урод?

— Тебе, например.

— Кто тебе сказал? — Диана сползла с дивана и оторвалась, наконец, от своего инстаграма.

— Информация из проверенного источника.

— И что тогда за баба?

— Лаборантка какая-то.

Диана закусила губу и о чем-то глубоко задумалась.

— Бред!

Алёшенька теперь сидел в управлении и печатал служебную записку.

Вошел розовощекий Паша с двумя кусками торта на одноразовой тарелочке. На третьем этаже праздновали День чьего-то рождения.

— Алексей Петрович. По Карамелькиной, — молвил он, закрывая ногой входную дверь, — Открыто наследственное дело. Она указана в завещании. Шикарная квартира на Маразлиевской, с видом на парк. Семен Прокопьевич Реутов, 1933 года рождения. Дальний родственник. Два месяца назад, как скончался. Похоронен на Таировском.

— Интересненько.

— Она?

— Похоже на то.

— Я вот нам торты принес, — было видно, что Мироненко уже успел выпить шампанского за здоровье именинника. И не один даже бокал.

— Ты сам ешь. Я сладкое не особенно.

Алёшенька глубоко задумался и вдруг вскинулся, как ошпаренный:

— Паша, слушай, а где рыбка?!

Оба воззрились на банку на подоконнике. Она была теперь пустая.

8

Утро началось с того, что Алёшенька не явился на работу, и бедный Паша, который чувствовал свою вину за пропажу вчерашнего карася, и полагавший, будто исчезновение рыбки вполне могло стать причиной отсутствия начальника, оставил все дела, чтобы выяснить, кто именно был виновен в этом коварном злодеянии?

Трижды в кабинет заглядывали по Алёшенькину душу, и Паша в ту же секунду вырубал монитор, чтобы не увидали, что он смотрит. Узнав, что Алёшеньки нет, они закрывали двери, и Мироненко продолжал внимательно изучать запись с камеры наружного наблюдения в коридоре. С огромным трудом получив доступ, поскольку такие вещи были строжайше запрещены в управлении, он сел пересматривать все, что камера записала вчерашним вечером.

Вот, в 16:52 сам Паша вышел из отдела наверх, за тортами и бокалом шампанского. К кабинету подошла Оксана, глянула внутрь, закрыла двери. Провели закованного в наручники человека в военной форме. Посадили на пол в конце коридора. Конвоир ударил сидящего ногой, второй что-то ему сказал, указывая на камеру. Тот поднял арестованного за ворот на ноги, и повел его дальше, за угол.

В 17:11 к дверям подошел Владимир Владимирович Курицын, отворил, заглянул внутрь. Отошел на секунду, но, вдруг будто передумав, вернулся обратно, зашел и пробыл там полминуты. Все стало понятно. Паша вставил флешку и скачал компромат на старшего лейтенанта. Вообще, такой записью он самого себя подставлял, но зато получал улики в отношении того, кто украл рыбу из трехлитровой банки.

В одиннадцать должно было быть совещание у Вия.

— Идешь? — Спросил, заглянув в кабинет Костик?

— Иду, — вздохнул Паша. — Сейчас, погодь. В сортир только сбегаю.

Мироненко вошел в туалет. У рукомойника стоял, согнувшись, Курицын, и вымывал пальцем из глаза соринку. Паша замер, как будто раздумывая.

— Ты зачем карася взял?

Он взял Курицына за шкирку. Зрелище вышло необычное: оперуполномоченный был на три головы ниже старшего лейтенанта.

— Руки убери.

— А то что? — Спросил Паша.

— Я два раза повторять не буду, — ответил Владимир.

Мироненко не внял его совету, после чего старший по званию согнулся влево, и профессионально ткнул Пашу кулаком в печень. Тот мигом выпустил ворот врага своего, ноги его подкосились, и он скорчился на полу от боли. Владимир Владимирович был перворазрядником по боксу.

— Сволочь, — только и сказал Паша.

Курицын переступил через поверженного противника, поправил прическу, и вышел из туалета.

Полчаса Виктор Фёдорович читал менторским тоном нотации сотрудникам, от которых всех тянуло в сон. Наконец, когда уже начали слипаться глаза, Гонюкович ошарашил так, что весь угрозыск моментально проснулся:

— И последнее. Мироненко и Выхухолев, дуете сейчас за Инопланетяниновым в пятое отделение. Он там сегодня ночевал. Поймали его на кладбище, копал труп. Оформлять не стали, хоть он и серьезно набедокурил. Сторожу «скорую» пришлось вызывать: как увидел ночью гуманоида с лопатой в свежей могиле — упал в обморок. Потому дежурный попросил его на ночь запереть. В воспитательных целях, так сказать. И везете его сюда, никуда не сворачивая. А он пусть дорогой сочиняет мне объяснительную. Все свободны, панове.

Паша и Костик вышли скорым шагом из кабинета.

— Дежурный, дежурный… а кто у нас вчера был дежурный?

— Курицын.

— Вот, гад…

— Молодой человек, а могу я видеть… — Диана поморщила нос от этого странного запаха которым пропахло все помещение, даже не помещение, а все это ужасное строение, и посмотрела в бумажку, — Галю?

— По какому вопросу?

— По личному.

Дежурный поглядел на посетительницу, чуть подумал, словно собираясь объяснить ей, что по личным вопросам судмедэксперты с посетителями не общаются, но вспомнил, что половину денег морг делал на халтурах, а девушка выглядела так, как выглядят самые солидные их клиенты: соболья шубка, увеличенные губы, высокая, под самые небеса, грудь, ногти длинной сантиметра три, и такой густой вокруг себя аромат парфюма, что не выветрится из проходной и до вечера, и потому — набрал номер внутреннего телефона.

— Галя, тебя, — паренек положил трубку аппарата и улыбнулся посетительнице, — через минуту подойдет.

Диана глянула на его улыбку так, будто юноша предложил ей прогуляться по Дерибасовской и, не сказав спасибо, пошла к единственному для гостей кривому стулу.

Они неслись в пятое отделение на всех порах, включив мигалку. Как назло, на переезде опустили шлагбаум и после тягостной для всех паузы, потянулись, наконец, долгие бесконечные пустые цистерны. Товарищи, уверенные, что им придется вытаскивать Алёшеньку из заточения, из цепких лап сокамерников его, немало удивились. Он, как ни в чем не бывало, сидел в дежурке на столе, будто приехал в отделение с инспекцией, пил чай с пряниками и травил байки, от которых половина околотка корчилась со смеху.

— Забирайте уже вашего сатирика, мочи нет, — сказал Пал Палыч, вытирая слезы и держась за живот, — аж пузо болит.

— Отдыхаете, товарищ лейтенант, — сказал укоризненно Паша, — а там Вий лютует. Сейчас будет вам нагоняй. Велел объяснительную писать.

Алёшенька со всеми тепло распрощался. Ночевал он, конечно, не в камере, а на диване в дежурной части, точнее, дремал, когда полицейским не требовалась его помощь. За ночь он успел раскрыть две кражи, нашел велосипед и восемь раз обыграл всех в шахматы.

— Вы меня с кем-то путаете.

— Я вас, девушка, ни с кем не путаю.

Галя засмеялась.

— Послушайте, я не знаю, что вы там себе навыдумывали, но у меня есть молодой, точнее, не молодой человек. С которым я живу, и которого я очень люблю. Уверяю вас, Алёшенька ко мне никакого ровно отношения не имеет. Он просто мой коллега. Он расследует дело, по которому я прохожу судмедэкспертом.

— Так он не у вас вчера ночевал? — спросила вдруг Диана.

— Нет, конечно, — искренне отвечала Галя.

— А где?

— Да откуда ж я знаю, милая?

Диана села на стул и закусила губу.

— А его не было дома?

Диана замотала головой из стороны в сторону.

— Странно.

— Стоп, а куда мы едем?

— Как куда, в управление.

— Нет. Тормози.

Костик остановился у обочины: — Алексей Петрович, я не могу, меня Фёдырыч убьет.

— Нам, Костик, надо срочно дуть на Маразлиевскую. Да, это по дороге, рядом. Высадишь нас. А Вию скажешь, что мы убежали. Что у нас труп там.

— Какой ещё труп?

— Убийство.

— Шутите?

— Нет, Костя, не шучу.

— Ладно, сами выкручивайтесь.

Он выкинул их на Маразлиевской, и поехал на Еврейскую, в управление.

Алешенька подошел к двери:

— Стой на шухере. А я пока открою.

Паша глянул направо-налево.

— Никого?

— Никого.

Алёшенька прислонил пальцы к кодовому замку и нажал нужную комбинацию.

— Как это ты так? — подивился Мироненко, когда они ввалились в шикарную парадную, и скоро заперли за собой двери, — экстрасенсорные способности?

— Нет, Паша. Те кнопки, которые чаше используют — они больше стерты. А где у нас пятая квартира?

— На втором этаже.

— Пошли быстрее, пока не засекли.

Заговорщики побежали по лестнице на второй этаж, подошли к дверям. Алёшенька огляделся, камер нигде не было. Он вытащил из кармана канцелярскую скрепку, скрутил её винтом и всунул в дверной замок. Через полминуты хитрых манипуляций дверь отворилась, и полицейские проникли внутрь. Алёшенька заходил по комнатам.

— А скажи-ка, Паша, если бы тебе надо было убить человека радиоактивным изотопом, куда бы ты его засунул? Так, чтобы это надо было сделать быстро? Чтобы самому не облучиться?

Мироненко зачесал голову, раздумывая.

— Я бы, Паша, прикинулся электриком, и засунул бы его в розетку. А потому, поищи-ка мне отвертку какую-нибудь. Или нож, если отвертки нету.

Алёшенька отодвинул легкую кровать от стены и вынул вилку торшера.

— Ага! Тем более, что она у нас теперь всего на одной гайке.

— На одном шурупе.

— Да, спасибо. Смотри внимательно, Паша. Потом ты повторишь это с понятыми.

Алёшенька взял кухонный ножик, который товарищ передал ему, завернув инструмент в полотенце, чтобы не оставлять следов, открутил винт и снял крышку.

— Все никак не привыкну, что у вас отпечатков не бывает.

— Смотри, — показывал Алёшенька, — ставили её впопыхах, перевернули с ног на голову. Опытный мастер так не поставит. А вот и следы.

Он показал товарищу пару кровавых мазков на необработанной цементной поверхности.

— Снимешь потом с понятыми. Ну, и наших старых добрых товарищей из радиоактивной безопасности привезешь сюда.

— Фонит?

— А что думаешь, я на кладбище делал?

— Всё жду-не дождусь…

— По дороге расскажу, и еще надо будет Вию сочинить. Не хочу ему пока ничего говорить.

Он поставил обратно на розетку крышку, прикрутив её ровно так, как она и была — кверху ногами. Затем придвинул на место кровать. Паша вернул обратно на кухню ножик. Оба еще походили по комнатам, оценивая красоту и примерную стоимость апартаментов.

— Окна на улицу. Три комнаты. Да, за такое можно и дедушку на тот свет отправить. Только, вот, при чем тут Пётр?

Они по одному, чтобы не привлекать внимание, вышли на улицу. Паша подождал Алёшеньку за углом.

— После того, как я пришел в зоомагазин и купил нового карася, — стал рассказывать Алёшенька, — мне пришла в голову идея. Я вызвал такси и поехал не домой, а на Таировское кладбище…

— Кстати, перебью. Я вычислил, кто спер рыбу.

— Да я знаю, Паша.

— И мы с ним сегодня поцапались в туалете.

Алёшенька остановился, и внимательно посмотрел на своего товарища.

9

Они сидели в парке на скамейке. Было еще прохладно, она куталось в пальто, купленное три дня назад специально для него, чтобы он оценил, чтобы удивился и проснулся от этой спячки, в которой пребывал последние месяцы. И даже заняла деньги для того у своего поклонника. Но Пётр, казалось, даже не замечал всего этого: ни её обновки, ни макияжа, который она полтора часа накладывала, ни этих бабушкиных серег с натуральными александритами, которые она выпросила у матери. Мимо проходила стайка детей, и потому она замолчала.

— Делай, как считаешь нужным, — сказал он. — Но я не хочу принимать в этом никакого участия.

— Понимаю. Я делаю это для нас…

— Ты делаешь это для себя, — перебил он.

— И тогда у нас, наконец, будет своя квартира, где мы можем проводить все время вместе, — робко молвила Лиза и виновато улыбнулась.

Она совершенно не знала, что ей делать; казалось, Пётр медленно и неуловимо исчезал из её мира, просачивался сквозь пальцы, как набранная в детстве морская вода в ладошки. Ей хотелось плакать, хотелось упасть на колени перед ним, хотелось обнять его плечи так, чтобы растопить его ледяное сердце, хотелось удержать любимого изо всех последних сил, и чем сильнее она льнула к нему, тем явственнее он её сторонился. Эта мука сводила её с ума. Чтобы задеть его, чтобы раздразнить, чтобы, быть может, заставить ревновать, она рассказала ему о Степане. Ему сорок пять, у него свой электрический бизнес, и он безумно в неё влюблен.

— Ну да, — только и сказал Пётр и улыбнулся.

— Но у нас ничего не было, — вскинулась Лизанька. — Ничего вовсе. Он пригласил меня в ресторан, а потом проводил до дома.

— Хорошо, — проговорил Пётр. Казалось, ему было без разницы, было ли у его девушки со Степаном что-либо, или не было.

Она взяла его ладонь в свою и принялась изучать, как будто — карту острова с несметными сокровищами. Вдруг, повинуясь, неведомо откуда взявшемуся чувству, она вся будто переломилась и принялась жадно целовать его пальцы.

— Перестань, — только и сказал он, и выдернул руку, не в силах поверить, что она все это делает: столько в ней было всегда тщеславия.

А она хотела расплакаться от бутылочных осколков, которые застряли в её груди, от колючей проволоки, которую неведомым образом намотало на её сердце, и которая разрывала теперь насквозь.

— Мне кажется, я скоро умру, — только и сказала она.

— Чепуха, — ответил он, будто отмахнувшись. — Ты еще меня переживешь.

— Я старше тебя на десять лет, — проговорила Лизанька, криво улыбнулась, достала из сумочки пачку сигарет и закурила. «Я сделаю это» — подумала она, — ради нашей любви. И тогда он снова будет моим. Потому, что иначе мне не жить. И какая тогда разница?»

Степан отворил двери в квартиру, приглашая Лизаньку внутрь рукой, в которой была зажата бутылка калифорнийского вина, и смутился этого своего неловкого жеста: выходило двусмысленно. Они только что приехали из ресторана, где хорошо посидели за стейками. Лиза несмело ступила в его уютное жилище. Хорошая одесская квартирка, вот, бы им такую — с Петром. Во все сегодняшнее свидание она была далека от реальности, часто отвечая невпопад, много задумывалась, и в каждую минуту мысленно подставляла на место Степана своего милого. Ах, как было бы хорошо все то же самое, но только с любимым! Не Степана рука держит её за пальцы, а Петра. Не Степан зовет её в свое гнездышко, а Пётр.

Он помог ей избавиться от пальто.

— Это то самое?

— Да, — она глупо улыбнулась. Она бы никогда, конечно, не призналась, что купила его на деньги поклонника, чтобы понравиться своему любовнику.

— Мне очень нравится, — сказал Степан.

— Спасибо.

— Проходи, располагайся.

Она пошла в уборную, включила воду и села на краешек ванной, впав будто в какое-то оцепенение. Степан копошился на кухне, откупорил бутылку, взял бокалы и открыл ящик буфета. Сбоку, в нераспечатанной коробке лежали презервативы, который он купил полгода два назад, да так и не открывал их. Все руки не доходили. Он быстро сорвал целлофан, сетуя на то, как страшно неудобно они отворяются, просто кошмар какой-то, надорвал крепкими пальцами упаковку, вытащил один и положил в карман, и вдруг, будто устыдившись, вынул его обратно и бросил в коробку. «Нет, так не пойдет. Она подумает, что я загодя подготовился. Пусть всё будет экспромтом». Степан прошел в комнату. В ванной, не переставая, текла вода.

— Я так не могу, — заплакала Лизанька.

— Что ты, что ты, — будто даже успокаивал её Степан. — Я совсем не такой.

Он многое хотел сказать ей. И что это не главное, что он серьезный человек, и любит Лизу, любит её без ума, всей душой, её красоту, её интеллект, ее низкий, грудной голос, и что он очень хотел бы жениться на ней. И если она таких строгих правил, что пока не хочет секса…

— Дело не в этом, — Лиза вытерла слезы и поправила бретельку лифчика. — Я никому это не рассказывала. И ты, пожалуйста…

— Что ты, что ты!

Степан вскочил с дивана, снял с полки плед и набросил ей на голые плечи, подоткнув края ей под босые ступни.

— У нас профессорская семья. Самый известный человек — это мамин дядя. Семен Прокопьевич. Он был знаменитым графиком, членом Союза Художников. Сейчас глубокий старик. Живет на Маразлиевской.

Лизанька налила себе полбокала, будто собираясь с силами, чтобы все это проговорить.

— Это случилось, когда мне было одиннадцать. Папа и мама уехали в Коктебель, я жила у бабушки. В один день меня привели к нему, и Старик стал рисовать. Он часто меня рисовал. Потом сказал, чтобы я сняла кофту, юбку. Мы были одни. Он пил вино и поправлял мне руки, касаясь будто случайно, груди, трогал бедро, ему нужно было правильно положить ногу. Пальцы у него были все в мелках, и следы пастели оставались у меня на плечах, на коленях. Потом он взял красный карандаш и нарисовал вокруг моих сосков лепестки. Я ничего не понимала. Потом он вдруг навалился, целую меня всю. С тех пор я ничего не могу…

Лизанька замолчала.

— Я никому тогда не сказала. Про изнасилование.

Степан все ждал этого страшного слова, будто надеясь еще, что ничего там так и не случится, слова, которое ударило его по лицу, будто плетью, и искривило все внутри страшной судорогой.

— На какой-то момент я это забыла: все, что там было. Настолько это казалось ужасным, что память просто все выкинула из головы.

Она попыталась улыбнуться, и снова заплакала. Он обнял её, дрожащую. Он так хотел ее защитить тогда, двадцать лет назад.

— Теперь я хочу, чтобы он умер. Потому, что у меня никогда, никогда это не получается, — она виновато улыбнулась, — Это психологическое. Я верю, что если его не станет, это пройдет. Как наваждение, как дурной сон. И я снова могу любить, и быть любимой.

— Я убью его, — вскричал вдруг Степан, дико вращая глазами. — Я убью эту гадину! — Он вскочил и заходил по комнате, сжав кулаки.

Рассказ Лизаньки потряс его. Он снова сел рядом, гладя её по волосам, он хотел закутать её тело в свои объятья, как в одеяло, и никуда не отпускать от себя в ближайшие тридцать лет.

— Самое ужасное во всей это истории то, что я хожу к нему каждую неделю, — печально проговорила Лиза. — Родители посылают меня убираться у старика и помогать ему. За это он должен оставить мне квартиру по завещанию. Будто откупиться за тот грех. И каждый такой день для меня, как пытка.

Они оба молчали минут пять. Она еще выпила вина и налила ему. Степан поцеловал ее пальцы на бокале, и внезапно промолвил:

— Я придумал.

Они ехали в сторону Фонтанки. Лиза не понимала, зачем, но совершенно не волновалась на сей счет, Степан полностью поверил в её рассказ. Они сначала подъехали к гаражу, где он взял лопату и щуп, а затем покатили на Фонтанку. Было уже далеко заполночь, кругом была темень.

— Потом я отвезу тебя домой, или можешь переночевать у меня.

— Я останусь, — ответила Лизанька, и благодарно прижались к его плечу.

— В девяностые я занимался всякими мутными делами, — начал Степан издалека. — И даже успел посидеть в Польше в тюрьме. Веришь?

— Ты?! — Искренне удивилась Лизанька, — ты такой милый и домашний!

— Ну, раньше-то я был другим, — усмехнулся Степан. — Чем я только не занимался: крутил колпаки, собирал дань на рынках, формазонил, беспредельничал. Потом отсидел недолго, и угомонился. Вернулся, открыл свое дело в Одессе, стал помаленьку заниматься электроникой.

— Как-то не верится, — проговорила Лиза.

— Так вот. В те суровые времена как-то пришлось иметь дело с одной штукой, которую хотели продать в Германию, да так и не продали.

— Что за штука?

— Ты когда-нибудь слышала про «красную ртуть»?

— Нет. Что это?

Они остановились на обочине.

— Это здесь. Посиди в машине. Я сейчас.

Степан отворил багажник и вынул оттуда резиновые сапоги, лопату и щуп. Лиза вышла из машины, закурила и стала смотреть, что он делает.

Спутник её подошел в одному из деревьев в роще, встал к нему спиной, внимательно поглядел на чистое теперь небо, и начал отсчитывать шаги в требуемом направлении.

Спустя полчаса все было кончено, он отряхнул инструменты и начал переобуваться.

— Полей-ка мне на руки, — велел он Лизаньке, кивнув на открытый багажник. Она взяла оттуда маленькую канистру с водой.

— Что это?

Рядом с лопатой стоят, весь в грязи, цинковый цилиндрический контейнер высотой примерно полметра.

— Вот и пригодилась, — ответил загадочно Степан, и заговорщицки улыбнулся.

Сегодня был очень важный для неё день, всю ночь она не спала, думая о том, на что решается, и даже не пошла в Академию, позвонила, что заболела. Она явилась на Маразлиевскую пораньше, отворила сама двери, чмокнула Старика в щеку, и разложила на кухне продукты, которые ему принесла.

— Дядя Семён, я вам пива купила.

— Спасибо, милая.

Пиво ему было нельзя, но Лизанька иногда его баловала. Он, как всегда, много болтал, стосковавшийся по простому человеческому общению со своей любимицей, с милой Лизанькой, очаровательной своей родственницей, самым близким ему человеком, которому безгранично и полностью доверял. Он ходил кругом неё, как кот вокруг сметанки, и с жаром пересказывая последние телевизионные новости.

— А как, Лизанька, у тебя дела?

— Спасибо, дядя Семён. У меня все нормально.

Ровно в шесть часов она написала Степану: «Я на месте».

Он тут же ответил: «Я тоже».

Она дождалась, когда старик, выпивший бутылку пива, запрется в туалете и выкрутила пробку в коридоре, как её научили. Везде погас свет.

— Лизанька, это ты?! — закричал Старик из уборной.

— Нет, дядя Семён, это во всей квартире.

Он вышел в растерянности: «Что же делать?» как всякий деятель искусства и человек интеллектуального труда, он был совершенно, совершенно не приспособлен для такого рода дел.

— Да вы не волнуйтесь, — она улыбнулась на его совершенно потерянную фигуру с куском туалетной бумаги в руках, — я уже вызвала электрика, — она вздохнула, и пошла смывать унитаз за стариком.

Через двадцать минут в дверь постучали: звонок тоже не работал. Вошел мастер в спецовке, с чемоданчиком и рюкзаком.

— Здравствуйте.

— Ну, показывайте, что тут у вас.

Семен Прокопьевич, найдя чудесную причину поболтать с новым собеседником, никак не отлипал от Степана, который покопавшись в электрощитке, и так и не найдя как будто неисправности, стал ходить по коридору, двигая вдоль стен отверткой с индикатором.

— Дядя Семен, давайте не будем мешать мастеру, — уговорила Старика Лизанька, уводя на кухню.

Семен прошел в спальню и закричал оттуда:

— Барышня, мне надо кровать отодвинуть!

— Давай, я помогу, — вскинулся с табуретки Старик.

— Нет уж, сидите, пожалуйста, дядя Семён. Я сама.

Степан оттащил кровать, под которой оказалось куча пыли и бумажек, и наклонился над розеткой. Она присела рядом.

— Теперь тебе надо его отвлечь. Тут дело двух, трех, буквально, минут. Но если он войдет — все пропало! — зашептал он.

— Я справлюсь.

Степан расстегнул рюкзак и вытащил оттуда контейнер: — Ну, с Богом!

Она вышла и закрыла двери в спальне. С некоторым будто даже удивлением, она поняла, что не испытывает теперь ровно ничего, что должен был испытывать Раскольников, идя на свое душегубство: Достоевский все совершенно наврал. Легкую грусть, быть может. Но не более того.

10

Она снова была в том самом пальто, деньги на которое ей дал Степан. Теперь они всегда встречались только в парке, секса между ними не было уже месяца три — четыре. Лизанька снова закурила. Пётр отодвинулся, как от прокаженной. Он, как и Алёшенька, на дух не переносил табачного дыма.

— Старик сильно сдал, и умирает. Каждый день носовые и ушные кровотечения. У него подушка в десяти сантиметрах от розетки. Врачи ничего не могут понять. Фактически, уже труп. Я видела завещание. Хотя, и без того — мама с папой единственные наследники. Скоро у нас будет место, где мы можем встречаться.

Лиза всё это доложила любимому, улыбнулась и снова села подле: сигарета была давно потушена.

— А что Степан? Ты сказала ему про меня?

— Ты с ума сошел! Нет, конечно. Он думает, что у меня никого нет.

— Лиза, я должен сказать тебе одну важную вещь.

— Да, — она доверчиво прильнула к нему, не подозревая совершенно, какое страшное сейчас услышит.

Он, будто собираясь с мыслями, молчал с полминуты, наконец, быстро выпалил:

— Я женюсь.

— Что?! — вскричала Лизанька.

— Лиза, так надо. Ты не волнуйся, это брак по расчету, я не люблю её. Если хочешь, мы можем встречаться. Это Маша, дочь начальника училища, Гёдзя.

Лизанька глянула в него с перекошенным лицом:

— Этого не будет! Я не позволю.

Он вдруг улыбнулся:

— А что ты сделаешь?

— Я, я…

— Вот именно, — спокойно и даже с какой-то издевкой проговорил Пётр.

— Я все расскажу Маше, — выпалила вдруг Лизанька, вскочив со скамейки.

— Ты это не сделаешь, — с величайшим презрением посмотрел на неё Пётр.

— Я уничтожу тебя, — кричала она ему, отстранившись, как будто он был весь, с головы до ног, испачкан нечистотами.

— Это я уничтожу тебя, — сказал спокойно Пётр. — Я сдам тебя ментам.

Воцарилась пауза, в которую она вдруг поняла, что ситуация перевернулась ровно на 180 градусов. Не он был у неё в руках, а она была теперь — в его. И пока она молчала, не зная, что ему возразить, он быстро и гадко заговорил о том, что она не просто вступит после в наследство, а непременно продаст эту квартиру, и он, Пётр, получит от неё свою долю. В противном же случае… «Господи, какое это чудовище», — с ужасом вздумала она, быстро глянув на него, и убрав тут же взгляд, будто ожегшись, закрыла лицо руками и побрела прочь. Он захохотал ей в спину.

Пока она тащилась на Маразлиевскую, к Старику, одна мысль стучала ей у виска кованным пудовым молотом: вытащить из розетки изотоп. Как можно скорее, пока Старик еще не помер. Вытащить и забыть все это, как страшный сон, Петра и её собственное ужасное преступление, которое она совершила из любви к этому зверю.

Она поднялась во второй этаж, отворила двери и вошла в квартиру, из которой всегда пахло, как из музея с египетскими мумиями. В коридоре горел свет. Из кухни торчала босая нога Старика. Рядом валялся тапок. По одному только цвету восковой ступни стало понятно, что все кончилось. Лизанька осторожно переступила труп. Завещание всегда лежало справа на полочке, рядом с холодильником. Она быстро отворила дверцу. Счета за электричество, за воду, какие-то расписки, бухгалтерские проводки, карандашные подсчеты, наконец. Она вытащила самую важную теперь в своей жизни бумагу и свернула её в трубочку. Теперь нужно срочно идти в комнату и выкинуть эту ужасную штуку. Она стала рыться в нижних ящиках, ей нужно было открутить шурупы на электрической розетке. Она переступила через труп, как через упавший стул, и прошла в спальню.

Вдруг одна мысль пришла ей в голову.

— Алло.

— Прости меня, милый. Я хочу извиниться, — сказала Лизанька быстро, чтобы он не успел бросить трубку.

— Да.

— Прости мне эту дурацкую вспышку гнева, — она засопела в телефон, ожидая его реакции.

— Хорошо.

— Ты был прав, солнышко. Я сделаю так, как ты хочешь. Я слишком тебя люблю, чтобы все заканчивать. Давай, будем встречаться, если хочешь? Для секса? Как ты говорил?

Он замолчал, будто раздумывая. Он ждал этого звонка. Вообще, от секса с ней он бы сейчас не отказался, Маша в этом плане нравилась ему гораздо меньше. В Лизаньке была какая-то животная, до судорог, порочность; под личиной тургеневской барышни скрывалась звериная, реагирующая на самые низменные и дикие страсти, плоть: в тихом омуте — черти водятся. «Она, верно, не хочет продавать квартиру? Но там еще минимум полгода до вступления в наследства».

— Лиз, это — не телефонный разговор.

— Хорошо, милый. А когда у тебя свадьба?

— В воскресенье.

— Ты меня не позовешь?

— Как ты себе это представляешь?

— Не знаю. Давай, я просто на минутку забегу, передам подарок.

— Мне ничего не надо.

— Это от сердца. Для вас обоих. Не обижай меня.

Он задумался:

— Ну, приходи в четыре, в воскресенье, к «Гусь и противень». Давай — отбой, мне на построение бежать надо.

— Целую, милый.

— Пока. Целую.

— И что было дальше? — спросил Гонюкович.

— Мне надо выпить воды.

Майор Загоруйко стрельнул Паше глазами, тот вскочил и метнулся за дверь. — Весь графин неси! — крикнуло ему в спину начальство.

— Ну, что там? — спросила Оксана, прерываясь от пасьянса, когда Мироненко выбежал из кабинета за водой. — Скоро уже?

— Что ты. Только начали.

Секретарша посмотрела на посетителей приемной: «дескать, видите, товарищи — не вру». Просители снова уткнулись в свои журналы.

Паша схватил весь графин и пяток стаканов.

— Три кофе, ещё Оксаночка, пожалуйста, — велел по громкой связи Виктор Фёдорович.

В кабинете сидели: И.О. начальника уголовного розыска города Одессы, его заместитель Загоруйко, Алёшенька, Галя, Паша Мироненко, Сергей и капитан Стрелянный, его непосредственный начальник — оба из военной прокуратуры. Перед сотрудниками лежали блокноты, куда все всякое записывали. У Виктора Фёдоровича в блокноте, так, чтобы было не видно окружающим, была нарисована во всю страницу Чебурашка с выколотыми глазами. Алёшенька выпил воды, сглотнул и продолжал.

Бракосочетание у Маши и Петра было перед самыми каникулами. Учеба закончилась, нужно было ехать в свадебное путешествие, да Маша вдруг заболела. Пошла носом кровь и разболелась голова. Вызвали врачей, осмотрели, ничего толком не выявили, прописали постельный режим и витамины для укрепления иммунной системы. Жили они пока у её родителей, после Италии будут снимать. Пётр вернулся из турагентства: во второй раз переносили вылет. Вся комната была заставлена подарками, так и не дошли пока руки разобрать. Маша лежала в постели, читала книгу.

— Как здоровье, зая?

— Нормально.

— Перенес на двадцать пятое.

— Я буду здорова, как бык! Ты не сердишься, что я расхворалась?

Он замотал головой, они поцеловались. Пётр сел на её кровать.

— Смотри, смотри, — зашептала Маша, указывая ему на стеллаж. — Я её переставила, так Рица и туда залезла.

На самой верхотуре взгромоздился Лизанькин подарок: фаянсовый Японский кот Манэки-нэко. Согласно поверью, такой кот приносил или удачу, или деньги. В зависимости от руки, которую поднимет. Сначала он стоял на столе, да машина кошка, Рица, вечно играла с ним. Боясь, как бы она не разбила подарок, поставили на шифоньер. Куда там. Проказница и туда забралась, бестия. Теперь кот стоял на самом верху, на последней стеллажной полке.

Хитрая кошка вскарабкалась по гардинам на карниз, и кралась оттуда, высматривая свою добычу. Манэки-нэко страшно ей нравился, словно был измазан валерьянкой. Пётр поморщился, будь его воля, он бы выкинул животное за такие вещи к чёрту: все в квартире ободрала, бестия. Живность он не любил, предпочитая во всем казарменный порядок. Рица застыла в неудобной позе, раскачиваясь на карнизе на одной только лапе, и будто раздумывая: прыгать ей или нет? До своего глиняного собрата она боялась не дотянуться.

Маша едва сдерживалась, чтобы не рассмеяться. Пётр понял, что сейчас случится непоправимое. Кошка, наконец, решилась: скакнула и сбила статуэтку. Оба кошачьих полетели вниз: одна — чтобы прыснуть в соседнюю комнату от неминуемого наказания, другой — чтобы разбиться об паркет вдребезги. Маша захохотала. Пётр дернулся подхватить, да не успел.

— Я так и думал, что это случится, — сказал он недовольно, и побрел за совком и шваброй.

«Вот, тварь», — подумал зло.

Под щеткой среди осколков лежало что-то странное. Пётр сел на пол, разглядывая внимательно. И вдруг отдернул руку, будто обжегшись. Маша читала книгу и ничего не видела. Все внутри его перевернулось. Теперь понятно, отчего жена заболела. «Какая же она гадина!» Это был тот самый изотоп из стариковской квартиры: приклеен изнутри пластырем к свадебному подарку. Как же он сразу не сообразил? Вот, сука! Пётр глянул на часы: семнадцать ноль-ноль, через сорок минут Лиза будет возвращаться из Академии. Он вышел в коридор, схватил куртку, взял шарф, и поднял им с пола радиоактивную ампулу.

— Мне нужно срочно ехать, я потом уберу, — сказал он. — Это очень важно, позвонили из училища. Не скучай тут.

— Не волнуйся, милый, я сама все сделаю.

Быстро пошел к дверям, и поскакал по ступеням.

Степан всю неделю караулил Лизаньку у её дома, сидя в одном и том же месте в засаде. После смерти Старика она сильно изменилась. Взгляд её совершенно выцвел, голос вконец осип, лебединая шея согнулась, а голова повисла, будто придавленная тяжким грехом, который оба они совершили. «Милая, милая моя Лизанька». Он и предположить не мог, как гибель насильника измучит её. Он опасался, как бы она не вздумала пойти сейчас в полицию, но не потому вовсе, что боялся за себя, а только — за неё. И отчего-то еще даже больше привязывался в этих мыслях к Лизаньке. «Какая же она хорошая», — думал Степан, с удивлением понимая, как сильно теперь любит.

Каждый вечер он подъезжал к бакалее, парковался метрах в семидесяти от двери, выключал свет, и следил, как она без пятнадцати шесть идет к дому от автобусной остановки. Перекладывает пакет и сумку из руки в руку, достает ключи, отворяет, и входит в подъезд родительской квартиры. Через минуту в окнах зажигался свет. Степан заводил машину и уезжал. Он довозил бы её прямо от музыкальной Академии, если бы она согласилась. Но всякий раз она хотела побыть одной. «Ничего, — думал он с надеждой, — чрез месяц-другой она забудет. А пока: посторожу её измученную душу».

Она, как всегда, обошла вокруг дома и двинулась к подъезду. Внезапно рядом остановился внедорожник. Двери отворились, оттуда выскочил парень и, подбежав к Лизаньке, вдруг ударил её по лицу наотмашь. Она повалилась, он схватил её за ворот, и поволок в салон автомобиля. Степан вскинулся, не зная, что делать? выбежать наружу и нестись ей на помощь, или заводить автомобиль? В одну секунду он сообразил, что если выдать себя, закричав или броситься следом — он может потерять её в погоне. Он взял себя в руки, и завел двигатель. Похититель скоро поехал со двора. Степан осторожно двинулся следом. Он весь собрался. Звериное, муторное, страшное, из самых девяностых, вело его следом.

— Сука! — заорал он, вытягивая её избитое тело с обочины на траву. — Думала меня угробить?!

В какую-то секунду она подумала: «Вот — вся его гнилая сущность. «Его», а не Машу: ему было плевать на всех кругом себя».

Рядом был заброшенный сарай, какие-то кирпичные развалины, он волок её туда. Стоило ей попытаться оказать сопротивление — он бил её кулаком в лицо. Один глаз уже затёк. В голове и шее звенело, кажется, он повредил ей позвонок. Все пальто было залито кровью из носа: что она скажет Степану? Впрочем, какая глупая мысль. Она хотела плакать, но не могла — все слезы вытекли месяцем ранее. Поскорей бы он уже убил её. Она запуталась, и совсем не хотела больше жить.

— Глотай! — заорал он, разворачивая шарф. — Глотай её!

В руках его была ампула с изотопом. Лиза никак не хотела открывать рот. Он только размахнулся, чтобы сломать ей нос, как вдруг сзади послышалось шевеление. Пётр обернулся, и встретил лицом бейсбольную биту. Раздался такой звук, как будто в лесу в дерево ударил дятел.

«Степан, милый мой Степан», — подумала с благодарностью Лизанька. Он взял её на руки и понес к машине: «Сегодня я буду радовать тебя всю ночь», думала она, ища губами его губы. Милый мой, добрый человек. Он положил её в салон автомобиля, открыл аптечку, и вытащил оттуда салфетки. «Его машину нужно будет потом отогнать».

— Я сейчас, хорошая моя, — Степан вернулся в развалины, поднял над головой оружие и остервенело заколотил по вражеской голове.

Алешенька закончил свой рассказ и слез со стола. Все сидели, ошарашенные его объяснениями.

— Итак? — спросил Гонюкович.

— Военным нужно отпускать Гёдзя. Елизавете Карамелькиной предъявляем обвинение в убийстве Реутова, а Степану Крысову — в убийстве Реутова и Чистякова.

— А покушение на убийство Маши Гёдзь?

Алёшенька скорчил рожицу: «А надо ли?»

По-своему, всем было жаль несчастную Карамелькину.

— Давай, дуй на задержание с ребятами, — сказал Гонюкович Паше. — Берете Крысова. А ты, думаю, сам справишься? Едешь с Костиком к Карамелькиной. Просто доставишь её сюда. Побеседовать. А мы пока с прокуратурой ордера подготовим. Верно, ребята?

— Без вопросов, — подтвердил Стрелянный. — Наши все сделают. Поехали?

Военные и Паша помчались брать Степана Крысова, а Алёшенька с Выхухолевым двинул к Лизаньке.

— Куда едем? — Спросил его Костик.

— Интересный вопрос. И вправду, куда? А давай, дружище, сначала на Маразлиевскую. Это же тут — под боком. Что-то мне подсказывает, что она — там.

— Пошли, что ли? — Алёшенька открыл знакомой комбинацией двери на парадной, и повел Костика на второй этаж. Тот вынул наручники.

— Стой-ка.

Алёшенька, будто что-то предчувствуя, прислонился ухом к дверной щели.

— Откройте, полиция! — он зазвонил в звонок и застучал ногой в двери. — Полиция! Открывайте немедленно двери!

Алёшенька выхватил из кармана старую свою отмычку, скрученную из канцелярской скрепки, и вставил её в замок. Едва он отворил входную дверь и распахнул её, из темного коридора раздался выстрел. Маленький зеленый инопланетный оперуполномоченный согнулся пополам и повалился на пол. Выхухолев выхватил табельное оружие, спрятался за стену, и стал палить оттуда в ответ.

— Ну, как ты тут?

— Нормально. Что с преступниками?

Паша внимательно посмотрел на Алёшеньку. Это было удивительно и немыслимо: Алёшенька полюбил эту пару. Крысов стрелял ему в живот, а он спрашивает: «Как они?»

Он, действительно, был не от мира сего.

— Оба живы. Задержаны. Дают признательные показания.

Пока Алёшенька был в больнице, к нему приехали засвидетельствовать свое почтение: И.О. начальника угрозыска Одессы Гонюкович, начальник пехотного училища Гёдзь, его дочка Маша, которая тайно призналась Алёшеньке в любви, одесское и киевское телевидение и, наконец, Павел Мироненко, который докладывал о самых последних новостях.

— У Вия срезали все розы, представляешь!? Входит он в кабинет — а роз нет. Это было что-то! Все управление встало с ног на голову. Или наоборот. Кинулись искать. Заходят к нам: видят — на твоем столе лежат ножницы и к ним прилеплен лепесток. Ты понимаешь, что это было? Этот, дурак, Курицын, он даже и подумать не мог, что ты в этот день не вернешься обратно! Ну, тут во мне терпение и лопнуло. Я на совещании все и выдал: как он у тебя рыбу украл, и видео показал, как входил. Тварь эта все отрицала, дергалась, дергалась. Закончилось — победой! Курицына вконец уволили!

Алешенька оторвался от подушек, в которых лежал, и попросил Пашу придвинуться, чтобы не было вокруг слышно.

— Ближе. Еще ближе. Спасибо тебе, Паша, — зашептал он в самое ухо, — за всё. Я знаю, что там было в туалете. Только знай — розы, действительно, я срезал.

КОНЕЦ

Content

Поночевный Игорь Алёшенька (детективная повесть)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10