Александр Шемионко

Кто в армии служил, тот в цирке не смеётся

Для детей старше 16 лет.

Автор предупреждает:

не все действующие лица книги являются вымышленными, и обнаруженное сходство — не всегда случайность!..

© Шемионко А. Ф., Шемионко Л. И., 2015

© Оформление. ООО Реноме 2013

* * *

Винегрет из нашей жизни

ВИНЕГРЕТ [от фр. vinaigrette от vinaigre — уксус] — приготовляемое с уксусом или без него холодное кушанье из смеси изрезанных на кусочки овощей, яиц, мяса, рыбы. || перен. Смесь разнородных предметов, мешанина, всякая всячина (разг. шутл.).

Толковый словарь русского языка под ред. Д. Н. Ушакова

Александр Феликсович Белозёров, немолодой, слегка поседевший, но ещё достаточно моложавый мужчина, сидел за столом и отрешённо смотрел на комок сырой синей глины. В руке он держал десертный ножик и как будто решал, съесть ему эту глину сегодня целиком или оставить часть на завтра.

Супруга Белозёрова, Ника, чаще называемая мужем Мура, Мурзик, Муркин, Мурлохвост и т. д. в зависимости от настроения, подошла к нему и, слегка приобняв за плечи, с улыбкой заглянула в глаза:

— Ну, чего мучимся, молчим? Гадость всяку думаем?

— Да что-то не задался день с утра! Уже в четвёртый раз леплю и ломаю! Жуть! — Белозёров раздражённо воткнул в кусок глины ножик, видимо, передумав её сегодня есть. — Глину, что ли, плохо размял и перемешал? Кота хотел слепить, но что ни делаю, всё равно, как в том мультике про Простоквашино: лапы и хвост отваливаются, а у меня от этого поясницу ломит, и голова начинает линять, а новая шелковистая шерсть почему-то так не растёт! Это только ты можешь спокойно свои кофточки по десять раз распускать и перевязывать. Даже когда смотрю на это изуверство, сердце кровью обливается. Я так не могу!

Поднявшись из-за стола, «глиняных дел мастер» поплёлся в ванную мыть заляпанные руки.

— А ты отвлекись и займись чем-нибудь другим! — крикнула вслед Ника. — А вдохновение потом вернётся, я точно знаю! Лучше скажи, что мы будем готовить на праздник?

— А чего тут думать? Праздник как называется? Новый год! В любой уважающей себя советской семье на Новый год всегда готовили много салата оливье, для того чтобы, когда начнёшь засыпать прямо за столом, можно было удобно положить голову в салатник на горку нежного зелёного горошка, обильно сдобренного сверху майонезом. Тогда после пробуждения кожа на лице уснувшего будет такая же нежная и гладкая, как тот зелёный горошек! Ещё сделаем поджарку с картошечкой, бутербродики с красной «пролетарской» рыбкой и с буржуйской красной икрой. Украсим стол бутылкой шампанского и бутылкой водки. Ну, если посчитаешь, что они не будут лишними, то и парой праздничных свечей! А больше ничего и не надо! Гостей не будет, дети не приедут, кого угощать-то? — Саня стоял на пороге ванной, вытирая махровым полотенцем руки. — Я ещё хочу в этот раз приготовить винегрет, но не так, как делают сейчас все, а по старым рецептам. У нас где-то была старинная книжка «О вкусной и здоровой пище». Помнишь, я ещё читал её и смеялся над советами «как обустроить кухню в коммунальной квартире», «что делать, если нет холодильника» и «что такое новинка современной техники — керогаз»! Смерть керосинкам, дорогу в светлое будущее керогазу! Сейчас смешно, а тогда ведь всё это обсуждалось всерьёз!

— Да не было у нас такой книги, угомонись! Эта книга есть только у твоей мамы. Вон, открой книжный шкаф, на второй полке справа стоит толстая книга «Домоводство», она тоже достаточно старая, и там наверняка есть рецепт винегрета! — Никуся возилась возле стиральной машины, закладывая в неё грязное бельё.

Белозёров нашёл книгу и, открыв её на первой странице, торжественно, как будто читал речь перед началом парада в Москве на Красной площади, продекламировал:

— Домоводство. Издание второе. Государственное издательство сельскохозяйственной литературы. Москва. 1959 год. О как! Сельскохозяйственной литературы. — Саня, улыбаясь, перелистывал страницы. — Слушай, а тут ещё есть надпись чернилами: «В день рождения дорогой дочке Дине! От мамы. 18.11.1959 г. Ст. Калоша С. ж. д.».

— Не Калоша, а Коноша, станция Коноша Северной железной дороги! Чухонец с высшим заочным образованием! — поправила Саню жена, не отрываясь от манипуляций с бельём.

— Так это же, выходит, твоя бабушка подарила эту книгу твоей маме — тёще моей любимой? Интересно… Так, где же тут винегрет? «Гигиена жилища и усадьбы», «Уход за ребёнком», «Воспитание детей в семье», «Первая доврачебная помощь», «Гигиена женщины». Вот, наконец-то, «Как готовить вкусную еду», страница номер сто двадцать три. Так, и что же тут они рекомендуют? Ага, вкусную еду надо обязательно готовить только после того, как прогигиенируешь свою женщину или соседку по коммуналке над огнём керогаза и поставишь её к кухонной плите. После этого необходимо принести овощи, предварительно почистив их и нарезав согласно рецепту. Ну а всё остальное она сможет испортить сама!

— Я тебе сейчас прогигиенирую соседку и ещё кое-что!

Сначала Саня только услышал, а потом и почувствовал на своей шее «внимание» супруги, воплощённое в кухонном полотенце, скатанном в комок и запущенном в мужа.

— Ну вот, теперь синяк останется, как буду соседке объяснять? — потёр шею Белозёров.

— Ой, договорисся, Санька, до настоящих синяков! Кидай обратно полотенце, в стирку брошу!

Ника, выставив на стиральной машине программу и запустив её, села на диван и взяла в руки вязание.

— Давай, читай вслух, а я буду вязать и слушать.

Белозёров улёгся рядом на диван и начал громко, с выражением, читать:

— Варёный картофель, яблоки, огурцы, морковь очистить, нарезать ломтиками, кубиками или соломкой, сложить в миску, прибавить квашеную шинкованную капусту. Горчицу, соль, перец, сахар растереть с маслом и развести уксусом. Перед тем как подавать к столу, овощи смешать с приготовленным соусом, уложить в салатник, украсить ломтиками свеклы, посыпать зеленым луком и укропом. Винегрет можно украсить также свежими огурцами и помидорами. Он получается более вкусным, если его заправить соусом майонез, — держа книгу в одной руке, свободной рукой Саня задумчиво делал круговые движения, как будто перемешивая прочитанное в большой миске. — Смотри-ка ты, чего там только нет!

— А знаешь, чего нет? — бросила реплику Ника, не отрываясь от вязания. — Зелёного горошка!

— Может, потому, что тогда ещё не было консервированного? — выдвинул предположение Саня, продолжая помешивать рукой невидимый винегрет. — Зато есть квашеная капуста. Первый раз про такое слышу. Такая же мешанина, как в нашей жизни!

Саня демонстративно насупил брови и, подражая голосу давно усопшего генерального секретаря компартии СССР Леонида Ильича Брежнева, причмокивая и делая паузы, произнёс:

— На грудь можно положить ломтики орденов и медалей, обильно посыпать их государственной денежной премией, а плечи украсить золотыми погонами. А кому не нравится такой рецепт, уложить в салатник, залить уксусом и украсить цветами и траурными лентами…

Никуся расхохоталась:

— Вот балаболка! Нет чтобы этот дар да на пользу людям! Сидел бы и записывал всё забавное, что в голову пришло… Хотя тебе и выдумывать-то много не придётся, ведь в твоей голове уже целый ворох смешных и грустных историй, настоящий винегрет! Только успевай перемешивать. Вон, старые твои рассказы валяются не у дел! — Ника отложила вязание и уже стояла возле шкафа, выдвигая полочку, где лежала старенькая серая Санина тетрадь. — А ведь, наверное, на целую книжку накопилось! — потрясла она тетрадкой перед глазами мужа. — Вот о чём сейчас пишут в книгах? Как это называется? Фэнтези — этакая сплошная выдумка ни о чём?! Или детективы? Такого иной раз понапридумывают — не знаешь, смеяться или плакать над убогостью! Людям жить скучно, вспомнить нечего, а у тебя столько интересного за плечами! Истории из жизни, собранные в винегрет, украшенные погонами и ломтиками орденов и медалей!

Ника открыла платяной шкаф и легко подёргала за рукав Санин форменный китель с погонами подполковника. Дзинь-дзинь-дзинь — зазвенели медали, заполняя комнату звоном маленьких колокольчиков.

— А что! Ты меня почти уговорила! — Белозёров захлопнул книгу. — Вроде и название нарисовалось: «Винегрет из нашей жизни». Как тебе, а?

Дитя всех народов

Гражданская жизнь

СССР, год 1975

Речной песок был тёплый и липкий, а на нём, как большой кот, разбросав в стороны свои лапы, лежал человек, прислонившись одной щекой к земле, отчего видел окружающий мир аккуратно повёрнутым на левый бок. Человек, как настоящий кот, время от времени потягивался и втягивал ноздрями весенний воздух, наслаждаясь запахом горячего песка и молодой зелени. От разноцветного песка, прилипшего к его коже яркими полосками, был он похож на небольшого тигра альбиноса, который только что пообедал и теперь мирно лежал, переваривая пищу и глядя с прищуром на проходящих мимо кабанов и оленей, уже не вызывающих никакого аппетита и желания их догнать. Волны реки издавали монотонный убаюкивающий шум. Хотелось спать. Он смотрел на воду сквозь зелёную бутылку «Жигулёвского» пива, медленно моргая длинными чёрными ресницами. Его карий с прищуром глаз видел, как кабаны и олени с какой-то неконтролируемой периодичностью превращались в маленькие пыхтящие пароходики и разноцветные лодки, потом опять в оленей и кабанов, в пароходики, лодки… кабанов… лодки… Бр-р-р! Пригревшись на ярком весеннем солнце, чтобы не уснуть, он начал тихо мурлыкать модную по тем временам песню. Тра-ля-ля, мур-мур-мур, тра-ля-ля, мур-мур-мур… Вот кот потянулся, привстал на лапах, глотнул прямо из бутылки тёплого пива и опять плавно плюхнулся на песок. Нет. Вставать и куда-то идти, а хуже того, бежать совсем не хотелось. Кот опять втянул мокрым носом запах песка и травы. Но на этот раз к знакомым запахам примешался какой-то ещё. Странный, но до боли знакомый запах. Человек почему-то заволновался и вдруг почувствовал, что бежать всё-таки надо. Надо! Надо! А вот коту бежать не хотелось, ну совсем не хотелось. Он, как опытный психотерапевт, начал успокаивать и убаюкивать человека внутри себя и достиг бы результата, если бы не разглядел через зелёную бутылку пива… САПОГИ. Да, да, обыкновенную пару хромовых чёрных офицерских сапог! Они появились на горизонте небольшой чёрной точкой и теперь неумолимо приближались, поднимая фонтанчики жёлтой песчаной пыли. Большие чёрные сапоги, подбитые снизу железными блестящими подковками.

Они гулко топали по песку, многократно отдаваясь в голове человека грохотом небольшой наковальни. Цок, цок, цок, цок… От этого топота земля вздрагивала и противно трясла голову человека-кота. Иногда сапоги шаркали о речные камни. И тогда из-под железных подковок, прибитых к каблукам, веером разлетались яркие, как праздничный салют, искры. Рассмотреть хозяина этих сапог он почему-то не мог, а видел только отражение своей испуганной морды-лица на их голенищах. Огромные, чёрные, начищенные до зеркального блеска, собранные снизу в гармошку, они неумолимо приближались, неся с собой отвратительный запах то ли гуталина, то ли дёгтя.

— Ну, что? Два года ты мне снилась, а встретилась вчера-а-а! — противно проскрипели сапоги и остановились возле головы человека-кота, отвратительно воняя.

«Где-то я эту песню уже слышал, но только текст был немного другой», — подумал кот, но вслух вежливо произнёс:

— О чём это вы, уважаемые сапоги?

— Сапоги? Кто это сапоги? Рота, ко мне! Бегом марш!!! — дико заорали сапоги, и щека человека, прижатая к земле, сразу ощутила заметную вибрацию от нескольких быстро приближающихся к нему десятков ног, обутых в такие же, дурно пахнущие едким дёгтем, но уже видом попроще, солдатские кирзовые сапоги.

Вновь прибывшие «кирзачи» окружили человека двойным плотным кольцом, а офицерские «хромачи» продолжали орать:

— Это ты, тварь, теперь на два года сапог вонючий, дух бестелесный и бессловесный, карась жареный! Здесь тебе не тут! Мы тебя быстро научим свободу любить! Ты у нас отучишься водку пьянствовать и безобразия нарушать!

Ух! Один сапог вдруг пропал из поля зрения лежащего человека, но уже через секунду вернулся, принеся с собой запах дёгтя и сильный удар в голову. Бах! Настала очередь искрам вылететь уже из глаз лежащего человека…

— Встать! Смир-р-н-а! Равнение на середину! Дистанция на одного линейного! Управление прямо, остальные напра-а-во! Шагом марш! Можно оправиться и покурить! Расстегнуть ремни! В рот вам компот!!!

Сапоги громко щёлкнули каблуками, а кот от этого щелчка, как пружина, вскочил на все четыре лапы, после чего его сильно тряхнуло — и человек очнулся в неудобном промятом кресле, почему-то пристёгнутый к нему брезентовым серым ремнём…

Сознание никак не хотело возвращаться в голову В воздухе почему-то стоял нудный, монотонный гул авиационных двигателей и остро пахло то ли дёгтем, то ли плохим кремом для обуви.

— Уважаемые пассажиры! Наш самолёт, выполняющий рейс по маршруту Киев — Мурманск, совершил посадку в городе-герое Мурманске. Температура воздуха в городе — минус три градуса. Просим вас отстегнуть привязные ремни и не вставать до полной остановки самолёта. К выходу мы вас пригласим. Не забывайте в салоне самолёта свои вещи и ручную кладь. Вещи, сданные в багаж, вы получите в помещении для хранения транзитных грузов, находящемся в конце взлётной полосы. Экипаж прощается с вами и желает вам всего доброго!

Голос стюардессы из репродуктора окончательно вывел из состояния дремоты одного из пассажиров самолёта — Александра Белозёрова, возвращавшегося домой после бесшабашной жизни, проведённой им во время обучения в киевском политехникуме связи.

— Что она там говорила про температуру? — спросил он, стряхнув остатки жуткого сна, у соседки — дородной тётки с «формами», которая уже стояла в проходе и натягивала на себя зелёное пальто с большим рыжим воротником из лисы. Потом она открыла сумку и достала такую же рыжую лохматую зимнюю шапку

— Минус три градуса жары, почти как в Сочи! — заржала тётка. — Судя по вашему виду, молодой человек, вы, наверно, туда и хотели попасть, но сели не в тот самолёт! Да? Ха-ха-ха! Если у вас кроме этой белой рубашки на рыбьем меху больше ничего нет, то я вам очень, очень сочувствую. Ха-ха-ха!

«Минус три градуса?!!» Остатки сна испарились. Белозёров выглянул в иллюминатор. Самолёт медленно катился по взлётной полосе, расчищенной от снега. Вдали виднелись заснеженные сопки с торчащими из снега чёрными ветками низкорослого кустарника да валяющимися в изобилии огромными серыми гранитными валунами. Казалось, что по сопке гуляет «стадо» разноцветных медведей.

«Вот тебе и месяц май! Здравствуй, родина! — Саня тоскливо посмотрел ещё раз в иллюминатор, а потом на зелёное тёткино пальто. — Чтоб у тебя шапку моль съела, а воротник лисий сбежал в лес. Трах-тибидох-тибидох! Добрая ты душа…» — чуть не сказал он вслух, медленно продвигаясь по узкому проходу к выходу из самолёта за зелёным пальто с большими женскими «формами» под тёплой подкладкой.

К самолёту спешили техники — ребята, запакованные в меховые комбинезоны, зимние шапки-ушанки и унты.

«А у меня все тёплые вещи в багаже! Хотя что там тёплого? Свитер да пиджак…» Сознание того, что сейчас ему придётся в одной лёгкой рубашке с коротким рукавом, «утеплённой» только значком об окончании техникума, выпасть на снег из теплого салона самолета, заставило вздрогнуть Санино тело, успевшее загореть под ласковым украинским солнышком. Вчера, во время купания в Днепре, плечи даже слегка обгорели, и весь полёт Белозёрову пришлось сидеть, стараясь как можно меньше прислоняться к спинке кресла.

В то время гражданского аэропорта в Мурманске не было. Самолёты садились на военном аэродроме в Килп-Ярве, совсем не приспособленном принимать пассажиров гражданской авиации. Помещением аэропорта служил большой деревянный неотапливаемый сарай, куда и привозили вещи, сданные перед началом полёта в багаж. Под стук собственных зубов, которыми он старался выбивать мелодию из оперы «Кармен», чтобы не было скучно, Саня получил багаж и зайчиком поскакал ловить такси, так как дожидаться автобуса, а потом ещё больше двух часов трястись в холодном салоне было смерти подобно. Сговорившись с таксистом о цене, которая, естественно, была астрономической, Саня с радостью прыгнул в тёплый, уютный салон машины, с облегчением застонав.

Через несколько минут водитель, не сдержав любопытства, повернулся к Сане:

— Ты откуда такой, чудила?

— Из Киева… — все ещё стуча зубами, ответил Белозёров.

— А что, у нас в Мурманске первый раз? Или ты по жизни «морж»?

— Да нет, я здесь родился, просто за три года учёбы в Киеве дома не был ни разу и совсем забыл, что тут и в мае снег бывает.

Вообще-то родился он не здесь, а в Хабаровском крае, где тогда, аккурат напротив Японии, служил его отец — командир торпедного катера. Но затем отца перебросили служить на Северный флот, и небольшая семья из трёх человек, захватив с собой немудрёный скарб, двинулась в славный город Мурманск.

Мать много раз рассказывала сыну, как его, двухмесячного младенца, несли на руках через замёрзший Амур, как отец раскрывал полы шинели, чтобы хоть как-то прикрыть от леденящего ветра жену, которая кормила грудью ребёнка, сидя на ледяном торосе. Как потом они десять дней тряслись в вагоне поезда дальнего следования, а маленького Саню, симпатичного, спокойного мальчика, полюбили все пассажиры и с удовольствием нянчились с ним, принося матери только для кормления и сна. Мать не возражала против этих «посиделок» с её ребенком, тем более что за десять суток пути пассажиры вагона стали друг другу если не родственниками, то уж хорошими знакомыми, это точно!

Со временем из симпатичного мальчика Саня вырос в симпатичного юношу, хотя сам себя таковым не считал и с удивлением принимал знаки внимания от лиц противоположного пола. В школе он вообще ужасно комплексовал по поводу своей внешности, потому что когда объявляли «белый» танец, его никогда не приглашали девчонки, а он готов был танцевать даже с самой некрасивой конопатой рыжей простушкой. Правда выяснилась через много лет. Девчонки боялись отказа от такого симпатичного мальчика и выбирали партнёров, что называется, попроще.

Смугловатая кожа, мгновенно покрывающаяся загаром на солнышке, чёрные, волнистые, с шоколадным отливом волосы, густые чёрные брови, карие глаза под пушистыми ресницами и длинный прямой нос — благодаря своей яркой внешности Саня сразу становился «своим» у представителей многих южных национальностей. Армяне, грузины, чеченцы, евреи и даже цыгане пытались заговорить с ним на «родном» языке. В общем, он был, как сам себя называл, «дитя всех народов». Вот такой у русской матери и белоруса отца получился экзотический сын!!!

Сейчас «дитя всех народов», пригревшись в тёплом такси, вспоминал солнечный Киев, техникум и друзей, с которыми расстался. Годы учёбы пролетели быстро, беззаботно и весело. Именно в техникуме обнаружились Санины таланты. На лекциях он порой, вместо того чтобы записывать в тетрадь полученные знания, рисовал в ней забавные карикатуры.

Однажды он по просьбе своего одногруппника, забавы ради, нарисовал цветным карандашом на тетрадном листе в клеточку денежную купюру достоинством в десять рублей. Причём до окончания лекции Саня успел нарисовать только одну сторону «денежки». А балбес одногруппник, будучи на каникулах в родном городе, решил посмешить своих друзей и этой купюрой расплатился в пивбаре. «Десятка» была принята в оплату, и даже выдана сдача. Лишь когда кассир положила купюру в кассу, она увидела, что десятка нарисована только с одной стороны. Был жуткий скандал с привлечением милиции, и неизвестно, чем бы закончилась эта история, но, на их счастье, начальником милиции оказался отец одноклассника этого балбеса. По тем временам за подобное деяние можно было схлопотать достаточно большой срок и провести лет этак восемь в живописных лесных уголках нашей бескрайней Родины. Но дело, слава богу, замяли, а нарисованную десятку начальник милиции взял себе на память. Балбеса же он вывел за порог райотдела милиции и, поставив его лицом к улице, сильным пинком в заднее место отправил назад в техникум получать оставшееся образование. После этой истории Белозёров дал себе слово никогда не рисовать денежные знаки, даже смеха ради, как бы его ни уговаривали!

На лекции по предмету с романтическим названием «Распространение радиоволн» Санька по просьбе своего закадычного друга Александра Стёпкина рисовал однажды Венеру Милосскую. Преподаватель долго смотрел на его манипуляции карандашом в тетрадке, а потом спросил:

— Белозёров, а что это ты там делаешь?

— Вашу лекцию записываю! — невозмутимо ответил Саня.

— Как-то странно ты её записываешь, ну-ка, дай-ка мне свой конспект!

«Съесть это невозможно, — подумал Саня, взглянув на конспект, и послушно понёс его преподу. — Теперь точно выгонят, не рисовать же на ходу Венере купальник!»

Преподаватель долго смотрел на рисунок, а потом сказал:

— После лекции все свободны, а вас, Штирлиц, — преподаватель указкой показал на Саню, — я попрошу остаться!

«Отыгрался кот на скрипке, не пожрёшь теперь сметаны! — мысленно сказал Белозёров и тут же себя успокоил: — Ничего, надо ведь кому-то и в армии служить. Так что придётся продолжить военную династию».

Когда все покинули аудиторию и преподаватель остался с Белозёровым один на один, он опять достал Санину тетрадь и вновь, как в первый раз, стал внимательно разглядывать рисунок злополучной Венеры.

— Ты что делаешь в нашем техникуме, Белозёров? — тихо спросил преподаватель «распространения радиоволн».

— Учусь… — боязливо сказал Саня, готовясь к самому худшему.

— Зачем?

— Мама хочет, чтобы я стал связистом, говорит, что сейчас это самое перспективное направление. Всегда можно найти работу.

— Не слушай маму и бросай ты всё это! Лучше быть плохим художником, чем плохим связистом. Я сам творческая личность, в ансамбле на гитаре играл. Знаешь, Белозёров, как я играл! — преподаватель мечтательно закатил глаза. — Тоже послушал маму, и что получилось? Вместо того чтобы писать музыку, учу вас, дураков, всякой хрени! На, забери свою тетрадь и никому больше не показывай, а над моими словами подумай!

Задумавшись о чём-то своём, преподаватель вдруг сорвался с места и быстрыми шагами вышел из аудитории.

Об этом разговоре Белозёров никому ничего не рассказал, отделавшись дежурной фразой: «Повезло, он никому докладывать не будет. Простил».

После их разговора преподаватель «радиоволн», всякий раз входя в аудиторию, всегда задавал один и тот же вопрос: «Белозёров здесь?» — и, получив утвердительный ответ, неизменно говорил: «Ну и дурак!»

Все присутствующие в аудитории ничего не понимали и недоумённо смотрели сначала на преподавателя, потом на Саню.

На техникумовских вечерах Белозёров пел в качестве солиста в ансамбле, созданном студентами техникума. Сане даже предлагали тогда заняться пением профессионально. Ансамбль назывался «Интерина», и песни они тогда исполняли разные. Смешно сказать, но «иностранные» песни из репертуара запрещенных тогда «Битлов» приходилось петь, спрятавшись за занавесом, во избежание всякого рода инцидентов с начальством. Типа, никто никого не видит и поэтому не знает, кто поёт, и как бы непонятно, кого наказывать. Вот как витиевато получилось, но это истинная правда.

Однажды Саня вышел на сцену с собственной песней:

Летний дождь стучит по крышам,

По стеклу слезинки льются,

И о чём ты плачешь, дождик,

Знаем только ты да я.

И живёт на свете чудо —

Эта розовая птица,

Эта розовая птица,

Под названием любовь.

За горами, за долами,

Обручилась ночка с утром.

Сколько дней гуляли свадьбу,

Знаем только я и дождь.

И живёт на свете чудо —

Эта розовая песня,

Эта розовая песня,

Под названием любовь.

Все ручьи стремятся к речке,

А река впадает в море,

И от этого хочу я

Превратиться в летний дождь.

И когда-нибудь ты в море

Окунёшь свои ладони,

И тогда к ним прикоснусь я

Своей хладною рукой.

Летний дождь стучит по крышам,

По стеклу слезинки льются,

И о чём ты плачешь, дождик,

Знаем только ты да я.

И живёт на свете чудо —

Эта розовая птица,

Эта розовая птица,

Под названием любовь.

Песню приняли на «ура», хоть и была она, как определил сам Белозёров, «из дворового репертуара». Но говорят, что некоторые девчонки даже плакали при её исполнении… А ребята переписывали слова и пели на разных посиделках. В общем, песня «ушла в народ».

Потом, много лет спустя, Белозёров узнал, что эту его песню исполняет один знаменитый российский певец, выдавая Санины стихи за стихи другого поэта. Ну да бог с ним, пусть живёт и поёт, как ему позволяет совесть…

Телецентр

«Неужели опять опаздываю?» — Белозёров, как мог, ускорял шаг, но идти вверх по склону сопки Варничной было нелегко, очень уж крутой подъем. Там, на самом верху, располагается Мурманский телецентр, где теперь Саня работал техником АСК, что в переводе на нормальный человеческий язык означает — аппаратно-студийный комплекс.

Белозёров взглянул на руку, где должны были быть часы, и опять подумал: «Ну вот, ещё и часы забыл дома. Неужели опять опаздываю? Ведь точно опаздываю, а ноги уже не бегут. Неужели опаздываю? У-у-у?»

А опаздывал он практически каждый день…

Наконец, махнув удостоверением перед носом сонного охранника у входа на территорию телецентра, Белозёров подбежал к большому зданию, где располагалась центральная студия.

Второй охранник находился внутри здания. Опять взмах корочками удостоверения — и бегом на второй этаж! Ну вот, ещё один пролёт лестницы, потом направо, и Саня почти на месте. И если его никто не заметит, значит, он и не опоздал! Вот и славно, трам-пам-пам!

Белозёров практически взлетел на площадку второго этажа и с ходу наткнулся на толпу народа. Здесь собралась добрая половина телецентра. Начальник зала передатчиков, Степаныч, мужчина небольшого роста и достаточно плотного телосложения, внимательно посмотрел на часы на своей пухлой руке и произнёс:

— Ну вот. Сегодня он опоздал ровно на семь минут! Кто ставил на семь минут? Дамы и господа, прошу расплатиться с победителем!

— Я! Я! Я! Я ставила на семь минут! — запрыгала от радости молодая девчонка, кажется, из редакционного отдела, внешне напоминающая сигарету — такая же маленькая, худенькая, с бледным, как бумага, лицом и волосами цвета сигаретного фильтра. А чего тут удивительного, если в обед она всегда брала только стакан кефира и две пачки сигарет!

Все присутствующие, кто шутливо причитая, кто смеясь, отдают девчонке деньги. Она радуется, как ребенок. И смешно прыгает на своих тоненьких ножках в белых ажурных чулках.

— Александр! Обед у тебя сегодня за мой счёт! — раздался звонкий от возбуждения голос «сигаретки».

— Да, да. А объяснительная записка с тебя на мой счёт! — А это низкий грудной голос Саниной начальницы, потерявшей сегодня на нём целый рубль. Большие деньги!

— Да пора бы уже и привыкнуть, сколько можно писать эти объяснительные… — тихонько ворчит обнаглевший Белозёров, зная, что дальше начальничьего стола эти бумажки никогда не уходят. Хорошо, что начальник — женщина, а женщины к нему всегда хорошо относились. Эх!

И так каждый день! Каждый божий день. Кроме выходных…

Призывной возраст

— Товарищ прапорщик, а чем здесь занимаются вечером в свободное от службы время? — спросил старшину роты в свой первый день в армии молоденький призывник.

— А чем бы вы занимались в свободное время вечером, если бы сейчас оказались на «гражданке», солдат? — спросил прапорщик.

— Когда я вечером оказывался на гражданке, то занимался с ней Камасутрой. А вы, товарищ прапорщик?

— А я обычно сам с утра… — неуверенно ответил, ничего не поняв, прапорщик.

— Ужас! Два года Самасутры!!! — воскликнул призывник.

Воспоминания автора об армии

Коллегами по работе у Белозёрова были преимущественно женщины, и, естественно, каждое утро начиналось одинаково.

— Жанночка, ну как твой ребёнок? Всё нормально? А у меня, представляешь, проблемы с учителями. Не любят моего мальчика, все мозги прокомпостировали из-за его поведения! А он у меня такой умница, считает уже до ста, вот ему и скучно на уроках, вот он и вертится. Они ведь только начали проходить счёт. Ой, да на тебе новая блузочка? Какая прелесть!!! Дашь померить? Саша, проверь аппаратуру, сейчас нам в эфир выходить. Лизонька, а что это у тебя? Новая помада? Дай мне, я на себе посмотрю! Ой! Прелесть! Где брала? Да ты что! Не может быть! Сашуля, эфир! У нас всё нормально?

Катенька! Что это у тебя, новый бюстгальтер? Сашуля, отвернись!

И так каждый день…

Через два месяца работы Саня поймал себя на мысли, что стал прислушиваться к разговорам про детей и замечать, на ком какая блузочка! Да и сам стал одеваться во всё яркое и носить модные тёмные очки. Из белой кепки он сделал головной убор французских моряков, отрезав от неё козырёк, пришив сверху цветной помпон от старой детской шапочки и украсив шапку большим золотым якорем. После этого его даже стали принимать за иностранца, и у Сани появилась возможность заходить туда, куда простых советских людей просто так не пускали…

«Всё! Пора в армию! — сказал себе Белозёров, настраивая аппаратуру к работе после очередных кофточек, детей, бюстгальтеров и помады, — Жалко, что только через год. Призыв-то уже закончился».

— Шурочка! Тебя к телефону! — инженер смены, молодая симпатичная Елена Викторовна Шереметьева, выгнувшись, как большая рыжая кошка, протянула Белозёрову трубку.

«Ну вот, я уже и Шурочка! Один шаг до губной помады и туши для ресниц», — подумал Саня, беря телефонную трубку из рук Шереметьевой:

— Белозёров! Слушаю!

— Александр Феликсович?

— Да! Да! Слушаю!

— Вас беспокоят из военкомата. Майор Чернышов. Вам необходимо завтра явиться в военкомат, расписаться в приписном свидетельстве. Прибыть к девяти ноль-ноль! Как меня поняли?

— Хорошо. Буду в девять, — сказал Белозёров, после чего трубку на другом конце провода повесили и пошли короткие гудки.

Предупредив начальницу, что завтра с утра его не будет, Белозёров прибыл в военкомат к назначенному времени.

В дежурной части военкомата его тут же послали:

— Давай быстро по коридору направо в кабинет номер девять, там всё объяснят.

Перед кабинетом номер девять никого не было, и Саня, постучав в дверь, вошёл. За столом сидел человек в форме армейского подполковника.

— Разрешите, товарищ подполковник! Александр Белозёров, мне вчера звонили, чтобы я подошёл.

— Не Александр Белозёров, а призывник Белозёров! — пробасил подполковник. — Бери документы и дуй прямо по коридору проходить комиссию!

— Какую комиссию, товарищ подполковник?

— А у нас тут одна комиссия — медицинская. Призываем вас, товарищ призывник!

— Как призываем? Ведь призыв уже закончился?

— Это спецнабор! А вы что, служить не хотите, товарищ призывник? Я смотрю — в вашем личном деле и отец у вас офицер, и даже дед — генерал.

— Так точно, товарищ подполковник, генерал! Только я готовился на следующий год, — недоумевал Саня.

— Я же сказал: спецнабор! Дуй на комиссию и послезавтра, как говорят, с вещами! Всё понял?

— Так точно! А вдруг я комиссию не пройду?

— Пройдёшь, сынок, обязательно пройдёшь, у нас редко кто не проходит. Свободен!

Белозёров вышел из кабинета и пошёл по коридору, куда его направил подполковник. По коридору бегали молодые ребята в одних трусах. Отнеся свои документы в указанный кабинет, он тоже стал раздеваться, складывая вещи прямо на стул возле кабинета. Рядом раздевался парень лет двадцати шести, с короткой стрижкой «бокс» и весь синий от татуировок на теле. Он заговорил с Белозёровым:

— Ну, чё? Служить пойдем? Ты тоже Родине понадобился?

— Видимо, понадобился, — ответил Саня, не переставая разглядывать татуировки на теле нового знакомого.

— Я в тюрьме отсидел семь лет, не нужен был никому, а теперь говорят: «Служи, ты нужен Родине»! А моя родина — тюрьма. Чуть-чуть не хватило, чтобы не призвали по возрасту! У меня день рождения через две недели — и всё, призыву не подлежу! А они с участковым меня схомутали, теперь ещё два года за колючей проволокой! Ну, чё? Пойдём сдаваться комиссии. Лапы вверх! Гитлер капут!

Как они проходили комиссию, Белозёров помнил плохо, потому что заходил в кабинеты врачей вместе с Васей, так звали его нового знакомого, а после Васи на Белозёрова уже никто не обращал внимания, только ставили штамп «годен» в его карточку. Врачи сначала разглядывали татуировки на теле Васи, прося его повернуться то левым, то правым боком, потом задавали вопросы типа: «А чем отличается птица от самолёта?», а после получения ответа на вопрос в виде другого вопроса: «А чем отличается член от лимона?», звучало то же, что слышали и другие призывники: «Годен! Пошёл вон! Вон!!!» Врачи мужчины смеялись, а молодые врачи женщины иногда покрывались густым румянцем. Вася глазел на врачих и хитро им подмигивал, прикрывая руками причинное место. В кабинете хирурга, который занимала шикарная блондинка с большим бюстом и длинными ногами, слегка прикрытыми белым халатиком, Васин нижний орган всё-таки не смог совладать с собой и тихо вылез из трусов, поглядеть на этот мир при дневном свете. Блондинка, мельком взглянув на него и даже не покраснев, вероятно, привыкла к подобным сценам при прохождении комиссии здоровыми молодыми ребятами, только тихо сказала:

— Пойдите в туалет и в умывальнике смочите головку холодной водой.

— Слушаюсь! — по-армейски крикнул Вася и вышел из кабинета.

Через пару минут, когда он вернулся назад, Белозёров и врачиха, глядя друг на друга и уже не стесняясь, до хрипоты, в голос хохотали, чем привлекли внимание других врачей, из любопытства ставших заглядывать в их кабинет, где посредине комнаты стоял голый Вася с мокрой… головой! Капельки воды медленно стекали по его лицу, а он крутил головой и непонимающе всем улыбался, прикрывая руками низ живота…

Спустя полтора часа Саня уже держал в руках повестку на призыв в армию через два дня. На вопрос к призывной комиссии: «А в каких войсках я буду служить и где?» — он получил исчерпывающий ответ: «В каких надо и где надо! Свободен! До послезавтра! И не вздумай скрываться от призыва, не то объявят в розыск и будет тебе вместо армии тюрьма!»

«Да, — подумал Саня, — два года, что там, что там — везде колючая проволока. Так уж лучше отбыть, что называется, „почётную обязанность“».

Начало пути

Когда Белозёров сообщил коллегам радостную весть о своём призыве в ряды Вооружённых сил Советского Союза, в аппаратной малой студии, где собралась женская половина коллектива, чтобы поболтать, началась просто жуткая паника.

«Как! Куда? Когда? Да как же так! Да что они себе позволяют? Как это можно работника искусства в армию призывать? Что, окопы рыть больше некому?! Да мы про них передачу сделаем! Ах, ох, ух! Ой, Сашуля, мы уже забыли, где какие кнопки нажимать, ты же всё настраивал сам. Так привыкли, что ты всё делал за нас, теперь просто в расстройстве, кем же тебя заменить! Может, письмо в военкомат написать об отсрочке приговора, или как там это у них называется, от призыва? А на кого мы теперь будем делать ставки за опоздание, мы уже привыкли? Ах, ох, ух!» — галдели женщины, и аппаратная наполнилась до краёв суматохой и причитаниями, как в курятнике, куда пробрался хитрый лис.

Саня, не торопясь, поочерёдно обнял за плечи всех «своих дам», сказав каждой что-то приятное на прощание, про кофточки, тушь и помаду, и пообещал обязательно вернуться назад. Откуда-то сразу материализовались конфеты, печенье, банка кофе и чай. Подняв за каждую «милую тётку» заздравную чашу с кофе, он заверил присутствующих, что вернётся весь в орденах, как конфетка в золотой фольге, после чего взял обходной лист и поплёлся собирать необходимые подписи. Часа через три он был совершенно свободен и, помахав сгрудившимся на площадке второго этажа женщинам, пошёл домой собирать в дорогу вещи. По пути к выходу он встретил девчонку-сигаретку и со словами «на память» сунул ей в руку свои итальянские, очень модные по тем временам, солнечные очки. Выйдя на улицу, он оглянулся на здание телецентра, где в окнах опять увидал своих коллег. Они махали ему руками, показывая жестами, что собирают слёзы в кулачок. Желтоволосая девчонка-сигаретка стояла в Саниных очках, застыв как маленькая статуя, скрестив на груди руки, словно только сейчас осознав, что теперь кефир и две пачки сигарет ей придётся покупать на свои деньги, а не за выигрыш от пари на Санины опоздания на работу!

От всего увиденного горячий ком подкатил к горлу, глаза защипало, и одинокая слезинка пробежала по щеке Белозёрова, за ней вторая, третья…

«Вот оно, женское воспитание! Может, напоследок ещё в истерике побиться? На кого же ты нас покидаешь, кормилец! Кто нас согреет в холодной кровати? А кто же тебя будет греть два долгих года? Да не оставят тебя, Шурочка, в армии женские ласки твоего старшины. А-а-а!!! У-у-у!!! — подражая женским интонациям, тихонечко заскулил Белозёров. — Ничего, в армии из тебя быстро выколотят эти бабские штучки».

Он утёр рукавом куртки лицо. Потом надвинул на уши вязаную шапочку и, сунув озябшие руки в карманы, так как от нахлынувших эмоций все-таки забыл на

работе перчатки, уже не оглядываясь, побрёл под холодным ноябрьским ветром с сопки Варничной вниз, где лежал расцвеченный огням вечерний город.

Родители, с которыми в то время жил Белозёров, были в отъезде и о призыве сына в армию узнали только по приезде домой. Дома была одна бабушка, которая, немного поплакав и повспоминав всех служивых в их роду, приготовила еду для его «отвальной». Саня с немногочисленными знакомыми попил водки, а утром, одевшись в старые, изрядно поношенные вещи, потому что их всё равно заберут по прибытии в воинскую часть, под причитания бабули, недосчитавшейся после банкета двух серебряных вилок и трёх ложек, отправился в военкомат. Там его встретила толпа таких же, как и он, оборванцев, в старых фуфайках, стоптанных ботинках и кирзовых сапогах, которые, видимо, носили в войну ещё их деды.

На вокзале перед посадкой в поезд всех призывников несколько раз обыскали на предмет припрятанного спиртного, и наконец прозвучала команда: «По вагонам!» Саня, чмокнув в нос девчонку, с которой познакомился на танцах всего неделю назад, рыдавшую в голос и кричавшую, что обязательно его дождётся, прыгнул в вагон и, заняв свободное место на полке без каких-либо спальных принадлежностей, сразу заснул. В дороге его будили попутчики, предлагая отметить начало службы вином, каким-то образом всё-таки пронесённым в вагон, но Белозёров отказался и проспал до конечной станции. Проснулся он только тогда, когда прозвучала команда: «На выход из вагона! Бегом марш!»

Потом всех призывников долго везли на так называемый «пересыльный пункт», где они опять зачем-то проходили медицинскую комиссию и где Саня ещё два дня провалялся на необструганных досках, называемых нарами, пока за ним не пришли «покупатели».

«Покупателями» называли офицеров, но чаще всего это были прапорщики, которые забирали призывников по своим воинским частям. Пожилой седой прапор забрал Саню и ещё одного рыжего парнишку, и они сели в поезд, который, к большому удивлению Белозёрова, привёз его назад в родной город Мурманск. Была уже ночь. Прапорщик, молчавший всю дорогу, выйдя из поезда, сказал:

— В общем, так, призывники. Сегодня переночуете на вокзале, а завтра явитесь в часть по прилагаемому адресу. Я вам доверяю. Вот ваши документы, отдадите их на КПП части, там вам всё объяснят. А я пошёл домой, а то и так поздно.

Поглядев вслед уходящему прапору, Саня повернулся к рыжему парнишке:

— Тебя как зовут?

— Виктор.

— Так вот, Виктор! Я в родном городе ещё никогда не ночевал на вокзале и в ближайшее время не собираюсь. Пойдём ко мне, переночуем дома, а утром уж и служить можно.

Минут через двадцать Белозёров уже звонил в дверь своей квартиры и еле разбудил плохо слышавшую бабушку. Сначала бабуля не хотела открывать, а когда поняла, что это Саня, начала ещё и кричать:

— В нашем роду никогда не было дезертиров! Убирайся с глаз моих, лучше иди в милицию сдавайся! А мы тебя из тюрьмы дождёмся, внучок…

Пришлось долго объяснять, что он уже военнослужащий и следует в свою часть, но быть там надо только утром. И только после того как Саня показал любимой бабуле опечатанные «страшной» печатью документы, последняя обрадовалась и впустила их с Виктором в квартиру Постоянно причитая, она накормила ребят, даже налила им по рюмке водки, оставшейся от Саниных проводов, и уложила обоих спать, обещав утром разбудить в положенное время.

Утром бабушка, так и не сомкнувшая глаз всю ночь, разбудила ребят, накормила завтраком, перекрестила обоих «на дорожку» и, сказав: «Ну, с Богом, мои милые! Служите!» — закрыла за ними дверь. На улице Саня обернулся и посмотрел на свои окна. В одном из них виднелся силуэт его любимой бабули, которая по русской традиции долго махала им вслед рукой.

Минут через сорок ребята приехали на конечную остановку троллейбуса и направились к расположенной неподалёку воинской части, в которой им и предстояло провести два года своей молодой жизни. Отдав дежурному офицеру, немало удивившемуся тому факту, что они следуют без сопровождающего, свои запечатанные в большой конверт документы, они были препровождены сначала на склад, где получили военную форму, а потом в баню.

Баней в то время громко называлось помещение котельной, там была труба, из которой текла горячая вода. Саню и Виктора подстригли «под ноль», затем они помылись ржавой водой с маленьким кусочком мыла. После этого ребята кое-как натянули на себя то, что называлось армейским обмундированием, и молоденький сержант, судя по говору сельский парень, долго учил их наворачивать портянки, страшно удивляясь, что они этого не умеют.

Затем их привели в так называемый «карантин», где уже были такие же, как и они, стриженные наголо молодые солдатики. Весь день их учили подшивать на гимнастерку подворотнички из белой материи и пришивать к шинелям погоны и нарукавные шевроны, а также ходить строем и «отбиваться» ко сну.

«Отбиться» ко сну значило быстро раздеться и прыгнуть в кровать. После следовала команда «Подъём!», услышав которую надо было быстро спрыгнуть с кровати, надеть форму и встать в строй. После двадцати отбоев и подъёмов их оставили наконец в покое, и Белозёров, положив голову на подушку, сразу отключился.

Проснулся Саня посреди ночи и, взглянув вокруг, покрылся холодным потом. Кругом на кроватях лежали люди в белых рубашках и кальсонах. Кто-то храпел, а кто-то стонал. Было ужасно душно и хотелось пить.

«В медвытрезвитель попал! Что же я завтра скажу на работе? Вот ужас!» — подумал Саня. Но потом, немного придя в себя, он разглядел в темноте солдатские сапоги, военную форму и армейские ремни, аккуратно лежащие на табуретах возле кроватей, и вспомнил всё…

«В армию попал! Нет! Лучше бы в медвытрезвитель!» — простонал он, упав лицом в хиленькую плоскую белую подушку.

Так и началась его армейская жизнь…

Аты-баты, шли солдаты

Караульная служба

Пост номер один.

Трёхсменный, круглосуточный.

Под охраной и обороной состоит знамя части, хранящееся в коробе, опечатанном печатью номер один.

Огнетушитель один.

Из инструкции по караульно-постовой службе в/ч № XXX

После карантина и прохождения курса молодого бойца Белозёров был направлен в четвёртую роту и жутко расстроился, поскольку слышал ранее от старослужащих страшные рассказы про это полковое подразделение. Рота эта считалась лучшей в полку. Но тот, кто не попадал в её ряды, был наисчастливейшим человеком, поскольку отличные показатели роты достигались такой жуткой муштрой, что в полку ходила поговорка: «Лучше попасть в дерьмо или гестапо, чем в четвёртую роту!»

Считалось, что успехами рота была целиком обязана таланту и характеру её командира — капитана Кудряшова, который за эти успехи был даже награждён каким-то хитрым новомодным армейским орденом. Но это было не так. Жизнь в подразделении формировал старшина роты старший прапорщик Коростылёв — вечно хмурый, коренастый, черноволосый хохол с русской фамилией, который практически дневал и ночевал в своём подразделении. А Кудряшов, как говорится, почивал на лаврах.

Белозёров как-то сразу не понравился Коростылёву, поэтому и слышал от него только замечания и постоянные придирки. Даже когда Саня после учебных стрельб из автомата Калашникова вышел на первое место и попал на доску почёта роты в раздел «Лучшие стрелки», их отношения со старшим прапорщиком не только не улучшились, а ещё больше осложнились! Причина этого выяснилась позднее. Коростылёв, видимо, прочитав вместо Саниного чужое личное дело, был уверен, что Белозёров окончил педагогический институт и после армии будет учительствовать. Сам старший прапорщик имел за плечами только среднюю школу и мог, пользуясь служебным положением, вволю поглумиться над «шибко умным» и дерзким на язык Саней.

Как обычно, поставив Белозёрова по стойке «смирно» перед всей ротой, Коростылёв начинал показательно-воспитательное выступление:

— Посмотрите, товарищи солдаты, на ЭТО! И ЭТО сейчас называется солдатом! Дело в том, что потому что! — Коростылёв театрально показывал рукой на Белозёрова. — И ОНО, отслужив положенный срок, уволится в запас и будет учительствовать, то бишь учить наших с вами детей. Дело в том, что потому что! Нет, это надо же было учиться пять лет в высшем учебном заведении, чтобы после этого плохо почистить автомат — сестру вашу! Дело в том, что потому что! Белозёров, три наряда вне очереди!

— Есть три наряда вне очереди! — по уставу отвечал Саня, а про себя думал: «Да если эти сношения и дальше будут продолжаться, наши с вами дети, товарищ прапорщик, у меня обязательно появятся, хоть я и лицо мужь-его полу! Дело в том, что потому что! Сестру вашу так!..»

Прапорщику очень нравилось командовать людьми и измываться над ними. Причина этого была до примитивности проста — дома над ним измывалась жена, строившая его самого по стойке «смирно», а на службе «душила жаба», оттого что ордена и медали за все успехи подразделения получает не он, а командир роты. И от всего этого разросшийся, как забродившее тесто, комплекс неполноценности толкал Коростылёва на необъяснимые поступки.

«Добивали» прапора ещё и изменения в Уставе службы. Раньше, по правилам, когда старшина роты заходил в помещение, дневальный должен был подать команду «Смирно!». Но потом это правило отменили, оставив такую привилегию только командиру. Сначала Коростылёв пытался требовать от подчиненных выполнения команды «Смирно!» в обход приказа, но был отчитан за это командиром части, после чего впал в депрессию и крутой запой. Когда у запойного прапорщика звонил телефон, он хватал трубку и дико орал в неё: «Полковник Коростылёв у аппарата! Прошу меня не беспокоить! Дело в том, что потому что! Мать вашу так!!!» И в один из таких запоев, на его беду, он вдруг услышал в трубке голос командира полка: «Значит, всё-таки полковник? Мать твою так!»

После этих слов несчастный прапор побледнел и моментально протрезвел, а затем отсидел пять дней на гарнизонной гауптвахте, откуда вернулся злее чёрта. Отчего «воспитание» подчинённых ему солдат усилилось втрое! В те дни все мечтали нести службу хоть в полковом свинарнике, а если уж очень посчастливится, то на кухне, чистя немыслимое количество картошки. Только бы подольше не видеть «родного» прапора! Дело в том, что потому что…

Дни пролетали, как шальные пули. Днём обучение азбуке Морзе в тренажёрном классе и бесконечное выбивание «морзянки» ключом, пока рука наотрез не отказывалась выполнять даже самые примитивные движения. Параллельно шло изучение разных типов радиостанций. А потом — занятия «шагистикой»! То бишь марширование до полной потери сознания на полковом плацу, которое называлось красивыми словами — строевая подготовка. Самое заветное и долгожданное слово в тот период у Белозёрова, да и у всех остальных молодых солдат, называемых «карасями», было слово «отбой». После него твой организм падал на койку, в бессознательном состоянии натягивал на себя тонкое синее шерстяное одеяло и, дав мозгу приказание: «Никаких снов!», проваливался в пустоту до поступления ненавистной команды: «Рота, подъём! Выходи строиться!»

А ещё, в связи с неполным комплектованием кадрами всем приходилось выполнять функции по несению караульно-постовой службы, так как отдельной караульной роты в полку не было. Солдаты это называли просто: «Через день на ремень и в караул!» Вернее, ещё проще: «Как жизнь? Через день на ремень!» — и всё было понятно. То есть получаешь автомат, навешиваешь на ремень с одной стороны штык-нож, с другой стороны — подсумок с патронами и на сутки заступаешь в караул. С непривычки к такому режиму всем «молодым» постоянно хотелось спать, что они и делали при всяком удобном случае и в любом неудобном положении.

Особенно сложно было нести службу на втором посту, где приходилось стоять на караульной вышке, так как если человек засыпал, то у него сразу возникал шанс превратиться в птичку и, пролетев метров шесть, чирикнув разок в полёте, оказаться на земле со сломанными конечностями и вывернутой шеей. А если полёт пройдёт без осложнений, можно было даже остаться в живых. После чего гауптвахта казалась курортом.

Кроме того, вышка хорошо просматривалась из караульного помещения, и начальник караула, сокращенно начкар, всегда видел из своего окна часового, стоящего вверху на площадке. Ненадолго сесть на пол или ступени, чтобы дать кратковременный отдых ногам, не было никакой возможности. Это запрещалось уставом караульной службы, и стоило только присесть, как часовой тут же пропадал из поля зрения начкара, за что непременно строго наказывался.

Саня решил этот вопрос кардинально. Для начала он пришил насмерть к шинели вместо матерчатой вешалки железную цепочку, а затем взял в столярке два самых больших гвоздя, которыми при желании можно было прибить Луну к Земле. Под предлогом ремонта оторвавшейся на караульной вышке доски выпросил у начкара молоток и разрешение на «ремонт казенного имущества».

Получив «добро» от руководства и заступив на пост, Саня на законных основаниях проделал следующее: забил в стенку один гвоздь на уровне плеча, а другой на уровне шеи. Для чего это было надо?

Теперь, заступая на второй пост, на одну импровизированную вешалку он водружал автомат, а на другую — себя за цепочку на шинели. После этого можно было, расслабив и подогнув ноги, просто повиснуть и в таком состоянии даже немного вздремнуть. Достаточно было секунд через двадцать открывать глаза и просматривать прилегающую территорию. А в это время из караульного помещения наблюдалась такая картина: на вышке, не шелохнувшись, стоит бдительный часовой, на плече у которого висит грозное оружие — автомат!

Когда происходила смена караула или на посту появлялся посторонний, предупредительно лаял пёс по кличке Дембель, которого Белозёров постоянно прикармливал. В благодарность за это Дембель всегда ходил с Саней в караул. За время с момента подачи Дембелем тревожного сигнала до момента, когда разводящий приводил новую смену часовых к караульной вышке, проходило примерно полторы минуты. Этого было более чем достаточно, чтобы снять самого себя и автомат с «вешалок» и грозно крикнуть: «Стой! Кто идёт?» На худой конец можно было возмущённо сказать: «За гвоздь зацепился! Отремонтируют эту вышку когда-нибудь или нет?»

Ещё сложнее было нести службу на первом посту, возле знамени части, которое находилось в помещении штаба на втором этаже. Знамя стояло в прозрачном футляре, опечатанном печатью командира полка, в душном закутке, перегороженном цепью. Рядом со знаменем был небольшой квадратный подиум, на котором, как манекен, стоял часовой, а за ним в углу — большой огнетушитель, такой древний, что на нём не было никаких опознавательных знаков. Уходить с «квадрата» часовому было строго запрещено, а когда проходящие мимо знамени отдавали ему честь, необходимо было вытянуться по стойке «смирно». Стоять подолгу без движения и в духоте было совершенно невыносимо. Никаких кондиционеров тогда не было, а про какую-то отдельную вентиляцию даже не шло речи, поскольку «солдат должен переносить все тяготы и лишения армейской жизни!» Читайте устав!

Ночью на втором этаже в штабе никого не было, и когда Белозёров первый раз заступил на этот пост, он попал в довольно щекотливую ситуацию. Решив, что можно немного размять ноги, сойдя с «чёрного квадрата», Саня покинул место часового и, как кот, с удовольствием потянулся, разминая конечности. А через полминуты на него уже орал дежурный по части, рабочее место которого находилось на первом этаже здания. Оказалось, что в «квадрате» установлена примитивная сигнализация, и когда часовой вольно или невольно покидал свое место, у дежурного на пульте звенел звонок и загоралась контрольная лампа.

Но нет задачи, которую не может решить русский технический ум. В следующий раз Саня просто дотянулся до огнетушителя, стоящего в углу, дотащил его одной рукой до места часового и поставил рядом с собой. После этого можно было без последствий покинуть коварный «квадрат» и даже с удовольствием съесть печенюшку, аккуратно припрятанную в потайном кармане солдатской куртки.

Своей идеей с применением огнетушителя Белозёров поделился с близким окружением «карасей», и всё было бы хорошо, если бы один из них, разморённый духотой, как-то не уснул, сидя на цепи возле знамени, где его и застал дежурный по части. Чтобы спросонья часовой кого-нибудь не застрелил, в него пришлось минут десять кидать из-за угла карандаши и старательные резинки. После успешного пробуждения бывший часовой был отправлен на гауптвахту, а несчастный огнетушитель перенесён на расстояние, не позволяющее достать его, не сойдя с квадрата. Сладкая жизнь на первом посту закончилась!

Но сегодня Белозёров заступил на третий пост. Вышки тут не было, и вся территория просматривалась со всех сторон. Правда, были и свои маленькие преимущества. Охранять здесь надо было всего одну уличную дверь, ведущую на так называемый спецполигон, где хранилась секретная аппаратура связи. Также под охрану попадал и небольшой кусочек дороги, расположенный как раз напротив этой двери. Днём по дороге ходили в столовую, и проход был беспрепятственный, а ночью он перекрывался с одной стороны небольшим шлагбаумом, с другой стороны растягивалась железная цепь с табличкой «Проход запрещен». Кроме того, в отличие от других постов, здесь была небольшая деревянная, разрисованная чёрно-белыми полосами будка, в которой можно было укрыться от дождя или снега.

Разговаривать на посту категорически запрещалось, но, чтобы не уснуть, Белозёров тихо беседовал со своим собачьим другом — Дембелем, крутившимся возле его ног.

— Ну что, брат Дембель, небось кушать хочешь? Ничего, сменят нас через час, и я тебе что-нибудь найду в караулке, — сказал Саня собаке, но ответа не последовало, только при слове «кушать» Дембель так замотал хвостом, что стал похож на лохматый вентилятор.

По своему, собачьему, только ему известному уставу караульной службы Дембель никогда не лаял без причины, даже в моменты радости. Голос он подавал только при «опасности», то есть когда в сторону поста направлялся кто-либо, кроме часового. Белозёров широко зевнул и опять заговорил с собакой:

— Дембель, я сейчас от зевоты челюсть вывихну, она выпадет и у тебя будет косточка. Как спать хочется! Голова уже ничего не соображает. Как хочется спать! Когда же смена? Уже ноги не держат, подкашиваются.

Он взглянул на часы. До смены оставалось ещё целых пятьдесят минут. Саня опять широко зевнул и посмотрел на собаку. Дембель с серьёзной мордой, не мигая, смотрел ему прямо в рот.

— Пёс, ты что, и вправду ждёшь косточку? Готов сожрать скелет лучшего друга? А чем я тогда буду есть? Ты за меня будешь жевать «шрапнель»? Вижу, что будешь! Ну ты и обжора, как тебе не стыдно. — Белозёров тихо засмеялся, а пёс опустил голову, как будто всё понял. — Пошли лучше в будку, там хоть прислониться можно, ветра нет и… Бр-р-р!

Саня затряс головой, сбрасывая усталость и сон, развернулся на сто восемьдесят градусов и медленно побрёл от дороги к «полосатому» сооружению.

«Надо будет и в эту будку прибить гвозди, как на вышке, и…» — не успев договорить фразу, Саня провалился в пустоту, как будто везде неожиданно погас свет, и его сознание полетело в бездонный чёрный колодец.

Ощущение реальности возвращалось медленно. Жутко болела голова и правое плечо. Белозёров попытался двинуть руками, но не смог.

— Так! Нападение на пост! — лихорадочно размышлял Белозёров, пытаясь перевернуться на левый бок. — Меня оглушили, повалили на землю и связали руки. Но почему Дембель не залаял? Убили пса, гады! Гады, гады! Но почему не было слышно выстрела? Стреляли с глушителем! Теперь понятно…

Мысли суматошно неслись в голове Белозёрова, которую он безуспешно пытался приподнять. Было тихо, рядом не было никого. Краем глаза он заметил, что в двух метрах от его головы лежит автомат.

— Хорошо! Оружие не взяли, торопились, видимо. — Саня опять пошевелил руками, и на этот раз у него получилось, наверное, ослабла и развязалась верёвка. Белозёров собрался с духом и медленно подтянул руки поближе к голове. Сделав два глубоких вдоха, как перед прыжком в воду, он резко вскочил на ноги и, выполнив длинный кувырок через голову, схватил автомат, одним движением подняв его с земли. После этого Саня отскочил к забору и, прижавшись к нему спиной, передёрнул затвор автомата.

Осмотревшись по сторонам, он никого не увидел и стал медленно приближаться к двери, доверенной ему под охрану. Все было в порядке: дверь не была вскрыта и на ней висела большая печать № 86.

— Ничего не понимаю! — Белозёров внимательно осмотрел всю территорию поста. Всё было в полном порядке. Никаких следов. — Ничего не понимаю, а где верёвка, которой мне руки связывали? И где несчастный Дембель?

Трупа собаки он нигде не нашёл и остановился возле караульной будки в полном недоумении. Постепенно боль в голове стала стихать, и Белозёров боковым зрением увидел в самом тёмном месте поста, в углу между стеной и забором, два светящихся жёлтых глаза. Саня ещё не успел как следует испугаться, как из темноты страшного закутка на него поползло что-то тёмное. Он замер и вскинул автомат, который затрясся мелкой дрожью в его руках.

— Господи, спаси, — тихо проговорил Белозёров и прицелился, наведя ствол автомата в темноту. Выстрелить он не успел, потому что НЕЧТО сначала очень тихо заскулило, а потом из мрака, перебирая четырьмя лапами, на пузе, по-пластунски выполз… Дембель! Он преданно заглядывал Сане в глаза, как будто был в чём-то виноват. Белозёров сразу опустил автомат. Левой рукой он хлопнул себя по лбу, отчего опять чуть не упал, так как в голове что-то зазвенело и закружилось. Он восстановил равновесие, «потанцевав» на непослушных ногах, и сказал, обращаясь к собаке:

— Так я что же, прямо на ходу заснул? Вот так история! А тебя, собака моя дорогая, я придавил, когда падал, и ты подумал, что тебя хотят наказать? Ну, прости, прости меня. Иди ко мне, я тебя поглажу, — и Саня похлопал себя левой рукой по бедру, подзывая собаку. Дембель, тихо повизгивая, принялся радостно скакать вокруг Белозёрова.

Постепенно с неба начало падать что-то противное и мокрое, похожее на снег, и солдатик с собакой решили укрыться в будке. Они уже почти дошли до неё, когда пёс резко развернулся и с громким лаем бросился к шлагбауму на дороге. Саня посмотрел в сторону убегающего Дембеля и увидел, что по дороге к посту идёт старослужащий из их роты, на солдатском языке «дед» — Вася Щукин родом из Вологды.

— Угомони собаку, а то дежурного по части разбудишь! — сказал Вася, не вынимая изо рта папиросы «Беломорканал», и стал поднимать шлагбаум, чтобы пройти дальше.

— Стой, кто идёт?! — крикнул Белозёров голосом молодого петушка и неожиданно громко икнул.

— Ты, чё, карась?! Не видишь, дедушка Вася идёт в столовую к повару на блины. — Щукин затянулся папиросой и пыхнул струёй дыма в сторону поста.

«Проверку, что ли, мне начкар решил устроить?» — подумал Саня и крикнул снова, уже более уверенным голосом, оправившись от первого испуга:

— Стой! Стрелять буду!

— Я тебе щас автомат в задницу засуну. И там стрельну. А потом ещё стрельну! И гильзы жрать заставлю, — перешёл с крика на злобный шёпот Щукин и двинулся на Белозёрова, отбиваясь сапогами от дерзких нападок храброго Дембеля.

Прогремевший как гром среди ясного неба выстрел поверг в состояние шока всех троих присутствующих — Саню, Васю и, особенно, Дембеля. Белозёров и не думал стрелять, просто рука его дёрнулась, и он нажал пальцем на спусковой крючок, совсем забыв, что после нападения на пост, а вернее, засыпания на ходу, он загнал патрон в патронник, да так и оставил автомат в заряженном состоянии, даже не подумав поставить его на предохранитель.

Дембель с испуга мгновенно растворился за забором, ограждающим территорию воинской части, которую он считал своей «родиной» и покидал только два раза в год, уходя по неотложным амурным делам. А «дедушка» Щукин, не ожидавший от молодого солдата этакого поворота, с испугу грохнулся прямо на дорогу лицом в грязь. Через полминуты, когда к посту уже подбежала группа солдат во главе с начальником караула, он со страшными матами попытался подняться с земли, но Белозёров, немного оглохший от выстрела, ещё громче заорал:

— Лежать! А то стрелять буду!!!

После этого он, уже обращаясь к караульным, выкрикнул все команды, как положено по инструкции, и пропустил на территорию поста начальника караула лейтенанта Черных. По всей форме доложил ему, что, мол, совершено проникновение на охраняемую территорию, и нарушитель задержан после производства одного предупредительного выстрела в воздух.

Лейтенант очень близко подошёл к Белозёрову и тихо, чтобы никто не слышал, спросил:

— Рядовой, ты что, охренел?

— Вероятно, да, — так же тихо ответил Саня, на что Черных громко проговорил, обращаясь не к Белозёрову, а к смотревшим на него солдатам:

— Молодец, рядовой Белозёров! Учитесь все, как надо нести караульную службу!

Потом подошёл к матерящемуся в грязи Щукину и скомандовал:

— Рядовой Щукин! Встать! Молчать! Смирно!!! Я тебя уже предупреждал, чтобы ни одна тварь бессловесная не смела после отбоя выползать из казармы на территорию части? Предупреждал? — и, не дождавшись ответа, заорал: — До самого дембеля просидишь у меня на гауптвахте! На «тумбочке» будешь у меня в Новый год стоять вместо телевизора!

Кто служил в армии, тот поймёт, что не поставят Васю на тумбочку и не будут смотреть на него как в телевизор. А означает это, что старослужащий рядовой Щукин, вместо того чтобы со всеми встречать Новый год и пить сок, а может, и не сок, возле ротного телевизора, будет назначен дневальным по роте. Всю ночь он простоит на своём «рабочем месте» возле тумбочки с телефоном и переговорным устройством по части, той самой «тумбочки», о которой так грозно орал сейчас лейтенант Черных.

— Да, Белозёров, я тебе не завидую! — тихо сказал начкар, когда уводили Васю Щукина, показавшему на прощанье Сане кулак размером с хороший астраханский арбуз.

Гладиатор

Развлечений в армии было не очень много.

Первое — это санитарная часть, в которой можно провести несколько счастливых дней, если у тебя поднялась температура или «кирзачи» ввиду неправильно накрученных портянок протёрли тебе ноги до кости. Иногда, правда, общее хорошее впечатление портили уколы, которые ставил больным молоденький медбрат, видимо, просто не обученный, как это правильно делать. И по ощущениям казалось, что в тебя втыкают карандаш. Но ради всего остального можно было пожертвовать своим мягким местом. Зато не надо было ходить в наряд по свинарнику или в караул, еду приносили прямо в палату, режима нет никакого, кроме обязательного дневного сна, беспрекословно и с удовольствием выполняемого всеми больными.

Можно было полночи травить анекдоты и вспоминать девчонок, оставшихся на «гражданке». Рассказывать в мельчайших подробностях все интимные моменты, которых никогда и не было, но очень бы хотелось, чтобы были, чем вызывать нескрываемую зависть и уважение соседей по больничной палате. После пятого пересказа ты сам уже начинал верить, что всё это действительно было. Чистая правда! И уже уверенно повторять и повторять рассказ, не боясь запутаться в нём и переврать мелкие, но очень важные для правдоподобности детали, ну, скажем, про красные трусики в белый горошек…

А ещё старослужащие больные учили молодых больных «отбиваться», прыгая в кровать кувырком через её спинку. Делалось это так. Для начала выбирался кто-то из молодых солдат, и его начинали тренировать «отбиваться» на время. Когда он уже успешно укладывался в норматив, выходил старослужащий и прыгал с разбега в кровать, но не сбоку, а сделав при этом крутой кульбит через её спинку. Молодых «карасей» начинали подначивать повторить «подвиг» старослужащего «деда», и ещё не было случая, чтобы не нашёлся хотя бы один дурак, считающий себя смельчаком-героем. Незаметно для «героя» под кровать ставилось достаточно прочное сооружение, называемое просто армейский табурет. И когда после прыжка бойца на койку раздавался страшный хруст, всегда спорили, что сломалось. Уф! Ну, слава богу, на этот раз только табурет! Вот такие шуточки.

Летом, когда заполярное солнце не заходило за горизонт круглые сутки и ночью было так же светло, как днём, можно было поставить стрелки часов на время наступления обеда, разбудить пару «карасей», обвешать их бачками, чайниками и кастрюлями и отправить в столовую за едой. После чего лечь в койку и мирно ждать выстрелов из автомата, которые непременно раздадутся, когда сонные «караси» добредут до спецполигона, мимо которого проходила дорога в столовую. Ночью там выставлялся пост с вооружённым часовым. Ага, есть! Бах! Бах! Теперь надо укрыться одеялами и сделать вид, что все крепко спят, так как через пять минут в лазарет залетит злой, как чёрт, нет, хуже чёрта, начальник караула. Увидев спящих людей, он скажет им на сон грядущий пламенную речь, самыми культурными словами в которой будут «козлы вонючие», «уроды» и «ваш дом — дисбат»! Но никто не проснётся, потому что все крепко спят…

А ещё можно было вынести спящего «карася» вместе с кроватью в туалет и, поставив его койку сверху на стенки кабинок, громко крикнуть: «Рота! Подъем!» Благо, что гипс и дежурный солдат-фельдшер всегда были под рукой. Трах, бах!!! Ну, сегодня неинтересно, только разбитый нос, локти и колени. Уноси гипс, медбрат, неинтересно. Отбой! Всем отбой!

Когда в санчасти лежал Белозёров, соседнюю с ним койку занимал парнишка армянин, обладающий способностями гипнотизёра. И всеобщим развлечением было, когда он вводил в транс кого-нибудь из больных. Кто-то в состоянии гипнотического сна ехал домой на поезде и разговаривал с незримыми соседями по купе, в деталях рассказывая все секреты своей службы. Кто-то ходил на рыбалку или пил холодное пиво в хорошей компании «под солёную вяленую рыбку». Самым писком было внушить погружённому в гипнотический транс человеку знакомство, а потом групповой секс с несколькими девицами. Обычно это проделывали с кем-то из молодых солдат. Счастливчик стонал, охал и ахал и выполнял всё, о чем его просили «шаловливые девчонки». Когда испытуемого выводили из состояния волшебного сна, он только глупо моргал глазами и краснел при виде толпы идиотов, которые от смеха уже не могли говорить и тупо валялись по всей палате — кто на койке, а кто уже просто на полу! Нормальное стадо свиней! Хрю, хрю, хрю… Если бы Саня не видел всё это собственными глазами, то ничьим рассказам не поверил бы никогда. Но факт остаётся фактом.

Второй «развлекухой» было время, когда в часть привозили «партизан». Партизанами называли лиц, ранее уже отслуживших в армии срочную или действительную службу и уволенных в запас. По мысли нашего главнокомандования, техника в армии находилась в постоянном развитии, а военнообязанные, находящиеся в запасе, могли не поспевать за её совершенствованием и «морально устаревали»! Поэтому через определённое время, известное только сотрудникам военкоматов, этих лиц призывали в ряды вооружённых сил для прохождения переподготовки на новых видах вооружения, чтобы последние, в период наступления часа «Ч», не дай бог война, могли блеснуть своими знаниями и умереть за Родину политически грамотными и технически подготовленными бойцами.

На практике же всё обстояло совсем не так радужно. Вся новая техника или её отдельные модернизированные элементы были под грифом «секретно». И для её изучения и последующей работы требовался допуск «на секретность» определённой формы. Большинство же «партизан» такового не имели, а если когда-то и имели, то сроки действия его уже давно закончились, и требовалось повторное оформление необходимых документов. Процедура эта слишком муторная и длительная. Требовались всевозможные проверки со стороны различных «секретных служб». И поэтому вся переподготовка сводилась обычно к тому, что толпе «партизан» показывали образцы новой техники издали, руководствуясь принципами: «Входить нельзя и трогать тоже!» После этого их вели на кладбище устаревшей техники, которая перегнивала на складе ДХ (длительного хранения). А вот уже там можно было всё потрогать и покрутить. И даже влезть внутрь подвижной радиостанции, установленной на броневике времен Гражданской войны. Посидеть на водительском кресле и посмотреть в обзорное пуленепробиваемое стекло, которое действительно не могла пробить ни одна пуля из-за его большой толщины. Правда, через него не было ничего видно, но это был не самый большой его недостаток. Многие «партизаны» действительно в своей жизни не видали ничего подобного и с неподдельным интересом «листали эти странички истории». Значит, военные сборы проходили не зря! Можно оправиться и покурить…

После этого, чтобы как-то занять «партизан», их направляли на всевозможные хозяйственные работы по ремонту помещений или уборке территории. А вечером, после отбоя, из их казармы, куда офицеры старались заходить как можно реже, слышался звон стаканов и доносилось нестройное пение про «аборт корабля», ну, в смысле «а волны и стонут, и плачут, и бьются о борт корабля…» Потом пение постепенно переходило в ругань, и после набившей оскомину фразы: «Ты, чё! Меня не уважаешь?» или «Ты кого это козлом назвал, свинья?» обязательно слышался звон разбитого стекла. Затем кого-то выбрасывали из окна, или он прыгал сам, потому что за ним непременно гнались. Чтобы замести следы, преследуемый «охотниками» «кабан» метался по территории воинской части и неизбежно попадал на охраняемые посты. Тогда в ночи начинали звучать одиночные автоматные выстрелы.

А солдаты срочники, лёжа в кроватях, тихо комментировали невидимые, но зато хорошо слышимые происходящие события:

— До второго поста добежал! А теперь уже на пятом! А сейчас опять на втором! Ух ты! А теперь между пятым и третьим постами мечется, не может, видимо, определиться, где сподручнее погибать от пули часового!

Кончалась эта развлекуха обычно через полчаса или час в зависимости от физической подготовки «виновника торжества», которого бодрствующая смена дежурного караула наконец догоняла и сбивала с ног. После чего его несли, связанного по рукам и ногам, в казарму и с размаху кидали на койку, предварительно вволю попинав сапогами за всё пережитое. Утром мятого беглеца поили чаем и, вручив «чёрную метку», отправляли по прежнему месту работы, заслав вслед соответствующие бумаги о его несоответствующем поведении.

Остальным же «партизанам» поступала команда:

— Всем, мать вашу, бегом на плац! Очистить плац и дорогу до КПП от снега аж до асфальта!

А снега в тот год было «натоптано» на плацу примерно до полуметра.

И один раз случилось следующее. Поступившую команду на очистку снега «партизаны» выполнили, как говорится, дословно. Вся наледь от штаба до ворот КПП была сбита до асфальта. В результате уровень дороги у ворот КПП стал на эти самые полметра ниже, чем за воротами.

Обычно, когда командир полка покидал территорию части, дежурный по части сразу звонил дежурному по контрольно-пропускному пункту, и последний давал команду открыть ворота. Водитель, который возил командира, был из разряда лихачей и выезжал за ворота КПП всегда на полной скорости, так как к моменту его прибытия ворота всегда уже были открыты. Так было и в тот раз. Ворота открыли, и командирская чёрная «Волга» на полном ходу… врезалась в ледяную полуметровую стенку!

Так как комполка никогда не пристёгивался, он вылетел через лобовое стекло прямо под колеса проезжавшей по дороге мимо территории части машины «скорой помощи», которая едва не довершила начатое «партизанами» дело, чуть не наехав командиру на голову. Но всё, слава богу, обошлось, полковника сразу погрузили в автомобиль и под звуки сирены увезли в неизвестном направлении. В часть он вернулся, когда «партизанские сборы» уже закончились. Наказывать было некого, и тогда на вечную гауптвахту отправился его лихач водитель.

Как говорится, «на своих ошибках учатся», но не тут-то было, потому что, как это ни смешно, такая же ситуация произошла спустя совсем небольшое время. При выезде на учения, когда все действия были расписаны буквально по минутам, перед воротами КПП целый час простояла колонна автотехники, которую по одной машине, на стальном тросе, вытаскивал за ворота части гусеничный трактор. И опять из-за того, что уровень дороги за КПП оказался на полметра выше. А происходило всё это «действо» в присутствии проверяющих лиц из округа. Тогда полетело много голов, топоров не жалели и кровушку пустили всем, начиная от дежурного по КПП и кончая командованием части. Правда, командир полка остался на своём месте, и лишь благодаря тому, что всю ночь по прибытии в район учений высокопоставленные гости периодически выпадали «в осадок» из кунга его штабной машины да устраивали ночные проверки дежурным связисткам. Были в части и такие.

Но сегодня был третий вид армейских развлечений. Это ВНУТРЕННИЙ КОНФЛИКТ. Самый крутой вид развлечений!

Когда в казарму поочередно вернулись, сначала мокрый и перемазанный грязью с ног до головы Вася Щукин, а затем «герой-часовой» Белозёров, учинивший стрельбу на посту, все притаились в ожидании непредсказуемых событий.

Суровой «дедовщины» тогда не было, так как полгода назад за подобное издевательство отправили в дисциплинарный батальон на разные сроки трёх сержантов дембелей, жестоко избивших молодого солдатика. И, как говорится, память была ещё свежа! Одного из этих троих, освобождённого по окончании срока наказания, Белозёров видел, когда только прибыл в полк, и прекрасно его запомнил. Вернулся бывший сержант в звании рядового и, пока готовили документы на его увольнение, затравленно ходил по территории части или тихо сидел где-нибудь в тёмном углу, а при встрече всем отдавал честь, даже молодым солдатам, отчего последние решили, что он серьёзно тронулся рассудком! О том, что с ним было в дисбате, он предпочёл умолчать, а только сказал: «Не дай вам бог пережить такое! Лучше бы я ещё пять лет срочной службы отслужил или дал подписку всю жизнь быть прапорщиком или сидеть в гражданской нормальной тюрьме».

Конечно, у «дедов» в части были небольшие привилегии — например, не «отбиваться» и не подниматься вместе с «молодежью» по командам «Отбой!» и «Подъём!», бродить ночью по казарме, смотреть втихомолку телевизор и не выполнять грязные работы. Если, конечно, это не происходило под надзором офицерского состава. Рукоприкладством никто не занимался без особой на то нужды, ну, если только иногда, да и то в исключительных случаях.

Когда Белозёров увидел в казарме Васю Щукина, то сразу понял, что такой исключительный случай, видимо, уже настал!

До армии Саня немного занимался боксом, пока ему не запретили врачи в связи с ухудшением зрения, так сказать, от систематического получения по голове тупым предметом в виде боксёрской перчатки. Успехи в боксе в основном делали ребята с такой же тупой головой, как и сам тот предмет. Белозёров сначала страшно переживал, но тренер его успокоил и разрешил приходить на тренировки неофициально, чтобы не терять форму. Впоследствии, когда Саня встречался с ребятами, продолжавшими заниматься, он даже порадовался, что его занятия вовремя закончились, потому что первая, более удачливая, половина бывших боксёров попала в «бандиты», а потом и в тюрьмы, а вторая же, менее удачливая, — на больничные койки и с весьма тяжёлыми последствиями.

Во втором взводе служил рядовой Коля Ордин, который тоже раньше занимался боксом. Вечерами, в свободное до наступления отбоя время Ордин с Белозёровым, как говорится, немного друг друга лупцевали, чтобы не забыть боксёрские навыки. Их занятия видела вся рота, в том числе и Вася Щукин.

Минут через десять после того, как прозвучала любимая команда «Рота! Отбой!» и все разом прыгнули в свои койки, кровать Белозёрова резко подпрыгнула, как автомобиль на хорошей кочке. Саня открыл глаза и увидел Васю Щукина.

«Лучше бы смерть с косой! Не так было бы страшно!» — подумал Белозёров.

— Подъем, «карась»! Бегом в коридор! — услышал Саня голос Щукина и «мягким местом» почувствовал ещё один неслабый пинок Васиного сапога.

В коридоре уже стояла группа рядовых солдат «дедов» и несколько человек из числа сержантского состава.

— Ну что, «карась»? Ты, говорят, у нас боксёр? — ехидно спросил Щукин, глядя не на Саню, а на «дедушек».

Белозёров молчал. Тогда Вася продолжил:

— В общем, так, товарищи солдаты, сержанты и старшины, — Щукин с ехидной улыбкой оглядел всех присутствующих, — этот «карась» просит у вас разрешения немного со мной побоксировать. Я, конечно, был против этого мероприятия, но он очень настаивал, и вы меня уговорили на поединок из одного раунда. Надеюсь, мне этого времени хватит. А если он вдруг получит травмы или увечья или, не дай бог, умрет, вы, надеюсь, подтвердите, что это был несчастный случай во время спортивного состязания, инициатором которого был, естественно, не я, а он! Да? Да!

И под общее ликование толпы Щукин поднял, как победитель, правую руку вверх.

«Для довершения общей картины этого триумфа не хватало только, чтобы кто-то возложил ему на голову лавровый венок. Очень полезная вещь, — подумал Белозёров, — проигравшему можно положить на могилку, а победителю в „черепаховый“ суп, сваренный из черепа проигравшего».

Саню и Васю стали готовить в бою. Белозёрову досталась одна старая рваная перчатка, почти пустая внутри, которая просто падала с руки. Саня обмотал руку небольшим вафельным полотенцем.

«Ничего. Перчатка получилась даже твёрже, а значит, и удар будет жёстче», — подумал Белозёров и попросил сменить ему тапочки-шлёпанцы на сапоги.

— Перебьёшься, «карась»! Тебе тапочки уже скоро понадобятся — ха-ха-ха! — белые, — услышал он в ответ дружный хохот.

— Ладно! Так даже лучше! — сказал Саня, сбросил с ног тапочки на пол и остался босиком. — Хорошо хоть пол деревянный, не так холодно, — подумал он и крикнул: — Я готов!

Щукину в это время ещё завязывали новенькие перчатки. Был Вася простой вологодский парень, как говорят, косая сажень в плечах, из тех людей, которые сначала бьют «по сусалам», а уж потом смотрят, наш это был человек или чужой. Роста он был небольшого, коренастый и, как говорится, накачанный. Когда после бани он надевал на себя белое армейское нижнее бельё, состоящее из кальсон и рубашки с длинным рукавом, то становился похож на манекен, которого чудом запихнули в одежду значительно меньшего размера. Выходил из этого положения Щукин просто. Он напрягал мышцы, и в самых тесных местах бельё рвалось. По сравнению с Васей Белозёров был маленьким худым хомячком. Пи-пи-пи…

Драться «гладиаторам» предстояло в длинном, но очень узком коридоре между казармой и оружейной комнатой, где хранились автоматы и боеприпасы. Коридор был выкрашен тёмно-зелёной краской, с редкими жёлтыми лампами дневного света на потолке. Отчего возникало впечатление, что ты идёшь по длинной лесной просеке, где через густые кроны деревьев пробиваются скудные солнечные лучи.

Зрители делали ставки — кто на Васю, а кто, ради прикола, на «карася». Прозвучала команда: «Бокс!», и все разом загалдели.

Белозёров отскочил от Щукина и стал по-боксёрски прыгать, двигаясь спиной к оружейной комнате не нанося никаких ударов. Щукин размахивал руками широко, по-деревенски, как сказали бы спортсмены-боксёры. Но пока Сане везло, и он довольно удачно уходил от его ударов.

«Бой будет до первого удачного Васиного попадания, — подумал Саня, глядя на огромные щукинские кулаки, которые нельзя было скрыть даже перчатками. — Надо что-то делать!»

И тогда Белозёров нанес Щукину неожиданный, но несильный удар левой рукой в правый бок. Отскочив от соперника, он немного поуворачивался от Васиных кулаков, а потом провёл серию ударов по чугунной Васиной голове, для которой, правда, эти удары были как комариные укусы. Но свой результат они дали, противник, слегка озверев, замахал руками ещё чаще и беспорядочнее.

Помотав Васю по длинному коридору, Белозёров услышал его тяжёлое дыхание и понял, что Щукин начал уставать.

«Утром на зарядке надо было бегать, а не курить за углом. Да снежок лопатой бросать, а не стоять, как пингвин с яйцом между лап, засунув руки в карманы. Нет, когда буду „дедом“, ни одной зарядки не пропущу!» — думал Саня, уворачиваясь от очередного Васиного наскока.

Минут через пять Васины удары стали ещё более размашистыми, а дыхание участилось, и один раз он чуть не упал, подавшись влево вслед за собственным кулаком. А не упал он только потому, что ухватился рукой за стену, но при этом его челюсть справа полностью открылась. Упустить такой шанс Белозёров не мог. Собрав все свои силы в один кулак, он нанёс удар правой рукой в челюсть, а затем молниеносно провёл серию ударов по корпусу. После чего отпрыгнул от противника и замер в стойке. На настоящем ринге эти действия принесли бы, скорее всего, лишь какой-то небольшой результат. Ну, в лучшем случае, нокдаун, но сейчас за противником была… стена, которая и сыграла главную роль в этом спектакле. Потому что Вася, качнувшись по инерции, с размаху врезался в стену головой. Бах!

То, что последовало дальше, повергло в ужас всех присутствующих. Щукин, закатив глаза, захрипел и рухнул, как толстое бревно, на пол. Мгновенно наступила звенящая тишина. Пауза длилась долго. За это время Вася должен был бы уже встать, но он не шевелился и продолжал лежать, неестественно заломив руки.

— Да он же его укокошил! Он Васю убил! — раздался чей-то вопль, перешедший постепенно в зловещий шёпот, и все разом испуганно загалдели.

«Вот ты, Шура, и отслужил», — подумал Белозёров, глядя на неподвижного Щукина. И мысленно представил, как его, Белозёрова, отправляют в гарнизонную тюрьму, а потом суд и дисбат. В том, что будет именно так, он даже не сомневался.

Немного опомнившись, напуганные сержанты сразу отправили Саню в казарму, а Васю потащили в умывальник.

Щукин оказался всё-таки живучим человеком, и минут через двадцать Белозёров увидел, как Васю ведут под руки и кладут на свободную нижнюю койку, поскольку забросить его на второй ярус, где он спал, они просто не смогли.

До утра Белозёров не сомкнул глаз. Он, конечно, обрадовался, что всё обошлось со Щукиным, что он остался жив и невредим, только слегка контужен, но был уверен, что сам он до утра не доживёт. В темноте Сане казалось, что к его кровати подходит Вася с окровавленным полотенцем в руках и хочет его этим полотенцем задушить. Лишь под утро сон всё-таки свалил Белозёрова, и он чуть не проспал команду: «Рота! Сорок пять секунд! Подъём!!! Выходи строиться!»

С трудом вскочив и кое-как напялив на себя форму, запихнув ноги в сапоги, из которых торчали портянки, он встал в строй.

Но когда замкомвзвода сержант Ничипоренко, сделав страшные глаза, выдернул Белозёрова из строя за ремень, чтобы сделать замечание и хорошо промыть ему мозги, к сержанту вдруг подошёл Вася Щукин с зубной щёткой в зубах и полотенцем в руке. Он легонько отодвинул его в сторону и, вытащив щётку изо рта, сказал, глядя в упор только на Саню:

— Ну, ты, Шурик, даёшь! Да меня ещё никто вырубить не мог! Молодца! — и, повернувшись к сержанту, добавил: — Кто Белозёрова тронет, ноги вырву! Надеюсь, все поняли?

После чего перекинул полотенце через плечо и, насвистывая какую-то мелодию, направился к армейскому умывальнику.

«Вот тебе и вологодский! Нормальный парень оказался», — подумал Саня и уже с наглой «моськой», сделав шаг назад, вернулся в строй.

Ничипоренко, дёрнув усом, демонстративно плюнул в пол, посмотрел вслед уходящему Щукину, но больше ничего не предпринял и только злобно глянул на Белозёрова.

Слухи, что Белозёров «вырубил» самого Васю Щукина, расползлись мгновенно. Это сделало ему рекламу крутого боксёра, и впоследствии с ним никто даже не пытался связываться. Да и сам Саня ни к кому задираться не собирался, за него это делали другие. Вот засранцы, да? Да!

В лесу родилась елочка, или на войне как на войне

Перед Новым годом весь полк, за исключением штабных работников и лиц, которые несли службу в карауле, на кухне и в полковом свинарнике, убывал на учения. Называлось это съездить «на ёлочку», а проще говоря, выпадала хорошая возможность нарубить в лесу ёлок и доставить их по офицерским домам и солдатским казармам, дабы принести маленькую радость офицерским детям и хоть ненадолго скрасить солдатский быт.

В эту предновогоднюю пору на дорогах в лесные массивы выставлялись посты из сотрудников милиции и природоохраны. Все машины нещадно проверялись, и если в них обнаруживались нарубленные ёлки без соответствующих разрешительных документов, то нарушителям выставлялся огромный штраф.

А военные машины досмотру не подлежали, или просто никто не хотел связываться с военными. И лесные красавицы беспрепятственно попадали из леса в офицерские квартиры и солдатские казармы.

Отъезжали на учения недалеко от города в заранее подготовленное место, где до этого проштрафившиеся солдаты вручную расчищали подъездные пути и дороги, рыли для машин капониры в снегу, моля Господа Бога, чтобы не выпал новый снег. Для отцов-командиров выпадение свежего снега не являлось смягчающим обстоятельством, и невыполнение задания жестоко каралось!

До прибытия в район учений всей техники Саня в числе других военнослужащих исполнял роль дорожного военного регулировщика. Их всех одели в чёрную форму с белыми крагами на рукавах и белые каски с красной полосой и большой красной звездой. В руках у каждого была полосатая палочка, а на шее висел милицейский свисток, правда, зачем он был нужен, им так и не объяснили.

Экипированных регулировщиков перед проездом основной колонны развезли по всему маршруту следования и расставили живыми столбиками на перекрёстках. Один перекрёсток — один регулировщик. Необходимо это было для того, чтобы в нужном месте поворачивать военную технику в нужном направлении, а не разыскивать потом машины по всей области.

Морозы в тот год стояли жуткие, а ждать технику приходилось очень долго, и поэтому возле каждого регулировщика развели небольшой костёр, оставив немного дров для его поддержания.

Белозёров дождался, когда появится колонна техники, вышел на перекрёсток и, перекрыв путь гражданскому транспорту, поворачивал в нужном направлении военные машины. Когда вся колонна прошла он, посчитав свою миссию завершённой, покинул пост на дороге и пошёл греться к костру в ожидании дежурной машины, которая должна была собрать всех регулировщиков с маршрута, чтобы отвезти их к месту учений.

Когда Саня, сидя на старом деревянном ящике спиной к дороге, подбрасывал в костёр очередное полено, сзади что-то протарахтело, прорычало и, гремя какими-то железками, на огромной скорости просвистело вниз по дороге. Белозёров даже не успел разглядеть, что это был за автомобиль. Но уже через десять минут этот же автомобиль летел в обратном направлении. Поравнявшись с Белозёровым, машина резко затормозила.

Саня оглянулся и опознал в ней автомобиль технической службы их полка, или просто «техничку». А когда дверь автомобиля открылась, Саня увидел прапорщика Сазонова и сразу осознал, что, покинув пост на дороге, совершил большую ошибку. Оказалось, что не вся колонна проследовала к месту дислокации, так как несколько машин просто не завелись на морозе и их сейчас тащат на буксире. А ещё от Сазонова Саня узнал, что у него, то бишь Белозёрова, есть мать, и даже не одна, а около десяти! И пока автомобиль отъезжал, Саня выслушал наиполезнейшую информацию по анатомии и физиологии человека и домашних животных. А так как Сазонов был старый авторитетный прапорщик, то Белозёров сразу поверил его словам, усомнившись лишь в одном, когда прапор пообещал: «Ты у меня кипятком ссать будешь!»

— Как-то ненаучно, как это можно — писать кипятком?! — крикнул Саня вслед уезжающему автомобилю. — Какое бескультурье! Фи!

Но за шумом двигателя и лязгом всяких автомобильных железок его уже никто не слышал. Так что писать кипятком, вероятно, придётся, точно придётся, вопреки всем законам физики.

После выслушанной «воспитательной» беседы, произведшей неизгладимое впечатление, Белозёров решил больше не гневить судьбу. Он снова вышел на дорогу, и как раз вовремя. Вверх по дороге черепашьим ходом ползли отставшие от основной колонны машины, их тащили на буксирах, потому что так и не смогли завести.

Машины уже почти прошли поворот, когда им навстречу вылетела «Волга» командира полка. Из неё выскочил водитель Смирнов, который заорал Белозёрову:

— Вызывай ГАИ и «скорую помощь»! Лейтенант Отчик погиб!

— Как погиб?

— Саня, ну как погиб?! — затараторил Смирнов. — Водитель у него молодой солдатик, их занесло в кювет, ему бы газануть и всё! А машина перевернулась и стала заваливаться на правый бок. А там камень огромный и острый, как пирамида. Они набок бухнулись, и лейтенант головой прямо на камень и попал! Говорят, умер сразу, даже не мучился! Вызывай «скорую» и ГАИ! А я поехал.

— Да куда вызывать-то, мать твою?!!! — заорал в свою очередь Саня, но Смирнов его уже не услышал и полетел куда-то по одному ему и Богу известному маршруту.

— И зачем «скорая», если уже умер? — продолжал бубнить Белозёров, переваривая услышанную новость. — Да и как я их вызову? Ни радиостанции, ни телефона поблизости нет. Бардак! Тьфу! Прости Господи.

Костёр прогорел, и Белозёров уже достаточно сильно продрог, когда минут через двадцать за ним приехала машина, где сидели промёрзшие до костей другие бедолаги регулировщики. В машине ему рассказали, что лейтенанта уже отвезли в морг.

Лейтенант был любимцем всех солдат в полку. Небольшого роста, улыбчивый, он был очень похож на первого космонавта СССР Юрия Гагарина. Поговаривали, правда, что у него были проблемы со слишком любвеобильной женой, и он из-за этого очень переживал. Да теперь чего об этом говорить, отмучился… Земля ему пухом!

«Смерть лучших забирает и дёргает по одному», — подумал Белозёров, а вслух сказал:

— Ну почему так несправедливо всё устроено? Вот лейтенант хорошим человеком был, а ему не повезло, не то что прапорщику Шныре! — Саня подул на свои замёрзшие руки, пытаясь отогреть их дыханием.

— А что было с прапорщиком Шнырей? — отозвался один из сидящих рядом «снеговиков». — Александр, расскажи, а?

— Расскажу, если не слышали. Короче, этот, прости господи, Шныря своими издевательствами довёл подчинённых до высшей точки кипения, и они тайно поклялись отомстить ему после демобилизации. Но солдат-первогодок Бровко всех опередил. Он до армии артистом театра был. Сами понимаете, артист — натура впечатлительная и утончённая. В «карантине», как мог, сносил все издевательства и придирки прапорщика и мечтал лишь о том, чтобы после прохождения «курса молодого бойца» не попасть в его роту Но чуда не случилось. И вот однажды, после очередной порции «воспитания», стоя на караульной вышке с боевым автоматом, увидел Бровко своего ненавистного врата-мучителя, проходившего по дороге в автопарк. Недолго думая, солдатик разрядил в прапора весь магазин с патронами и, увидев, что последний упал, покинул свой пост и тихонько ушёл в роту.

В это время как раз была очередная смена караула, услышали стрельбу и обнаружили, что исчез часовой с оружием, ну, естественно подняли тревогу. Весь день искали, но безрезультатно. Нашли солдата только вечером, когда дневальный по роте убирал туалет. Одну из кабинок кто-то упорно не хотел покидать, несмотря на угрозы дневального. Тогда дневальный через соседнюю кабинку решил выяснить, что там за «засранец» заперся и не желает покидать это чудное место. Перелез через стенку, глянь, а там Бровко висит на верёвочке, глаза выкатил и мило так улыбается. Повесился! — Саня вытащил из кармана пачку сигарет и закурил.

«Снеговики» сидели и смотрели на Белозёрова, не подавая никаких реплик, будто и вправду были из снега. Саня усмехнулся, видя это немую сцену, затянулся ещё раз сигаретой и, выпустив сизый дым, продолжил:

— Спокойно мужики, это ещё не конец. Конец был счастливый, как в кино! Жаль только Бровко там уже не снимался. Короче, так. Прапорщика Шнырю отвезли в госпиталь, он оказался очень живучим, гад, и уже через месяц вернулся в часть с огромным страшным шрамом через всё лицо и инвалидной тростью в левой руке. Ни дать ни взять капитан с пиратского корабля, не хватало только попугая на плече! Характер у него стал ещё хуже, а издевательства изощрённее. Мы, молодые солдаты, разбегались, как тараканы по щелям, стоило ему только поставить свою «пиратскую» ногу, как называли ребята его трость, на территорию полка.

— А Бровко? — ожил один из «снеговиков».

— А Бровко увезли домой в «цинке». Как говорится, о покойном или хорошо, или ничего, но тогда его ругали все. За что? Как сказал «дед» Вася Щукин, надо было сделать контрольный выстрел в голову. Подождать немного, перекурить и сделать ещё один выстрел, а уж потом идти и вешаться. И была бы ему вечная память и солдатский почёт. Всё вас, «карасей», учить надо! Никогда ничего нормально сделать не можете…

Закончив рассказ, Саня надвинул шапку на глаза и, откинувшись на ледяной бортик автомобиля, задремал под негромкие разговоры «снеговиков», обсуждавших услышанную страшилку. На морозе спалось очень хорошо, если бы так жутко не трясло на ухабах автомобиль.

Минут через пятьдесят они прибыли на место дислокации. Ребята в темпе вальса начали разворачивать радиостанции. И уже было некогда думать ни о погибшем лейтенанте, ни о прапорщике Сазонове, ни тем более о Бровко и Шныре. Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три… Поднимай, натягивай, закрепляй! Заземляй!

Саня едва успел переодеться в кунге своей машины, сменив чёрную форму регулировщика на тулуп и валенки, когда услышал вопли проверяющих офицеров:

— Не укладываетесь в норматив! Будете наказаны! Почему до сих пор не подано электропитание на радиостанцию?

— Да пошли вы все в жопу, — тихо, очень тихо пробурчал Белозёров, взял кабель и потащил его по непролазным сугробам от радиостанции до дизель-генератора, не обращая никакого внимания на маты, летящие ему вслед. Мать, мать, мать… Сколько же у него сегодня ещё будет матерей?

«Значит, я никогда не буду сиротой. Хоть это хорошо!» — подумал Саня, усмехнулся своей мысли и… провалился по плечи в снежную яму.

— Мать твою! Ну вот, ещё одной мамой стало больше.

«Врагу не сдаётся наш гордый „Варяг“, пощады никто не желает!» — не запел, а заорал Белозёров, прикусив зубами выскальзывающий из замёрзших рук обледеневший резиновый кабель, и двинулся по сугробам, как трактор, прокладывая своим героическим телом в тулупе и валенках глубокую траншею в белом чистом снегу.

Развернув узел связи и отработав поставленные задачи, все перешли, как говорят связисты, на дежурный приём. Свободные от смены легли спать, кто в машине, а кто в общей палатке для отдыха, где всю ночь топили печь. В некоторых машинах тоже были небольшие печки, и там было комфортно, как в Сочи летом. Тепло и уютно. Про улицу, где мороз и жгучий ветер, даже думать не хотелось.

Капитан Кудряшов, проверив своих подчинённых, пришёл в машину и, подбросив в печку пару поленьев, лег спать на нижнее, приготовленное для него место.

На двух верхних полках уже устроились свободные от дежурства прапорщик Иванов и водитель того автомобиля рядовой Стонкус. Ночью дрова прогорели, а все крепко спали, набегавшись за день по морозу Как назло, ветер на улице усилился и поднял густую снежную позёмку Трубу для печки устанавливали на крышу машины, только когда печь топилась. Возможно, по недосмотру её плохо закрепили, и усилившийся ветер со снегом сбил её на землю. Ветер стал задувать в печь, и из неё в машину, где спала вся троица, пошёл угарный газ. Никто из спящих не почувствовал надвигающуюся опасность и не проснулся. Через какое-то время в машину случайно заглянул кто-то из офицеров. Он хотел пригласить капитана Кудряшова в штабную машину, где поминали погибшего лейтенанта Отчика. Но офицер так и не смог разбудить Кудряшова. А когда ему и самому вдруг стало дурно, он, кое-как вывалившись из кунга, поднял тревогу.

В это самое время Белозёров сдал свою смену ефрейтору Боткину, которому предстояло дежурить до утра. Поёжившись, Саня выпрыгнул из тёплого кунга, чтобы перекурить, и тут же увидел группу людей у соседней машины, стоящей от них справа. Были слышны громкие возбуждённые голоса и видна суматошная возня возле двери автомобиля. Саня из праздного любопытства решил пойти туда.

— Заодно и проветрюсь перед сном, — сказал он сам себе и неспешно двинулся к машине.

Когда Белозёров добрёл до соседей, на снегу уже лежали вынесенные из автомобиля тела Иванова и Стонкуса.

— Что случилось? — спросил Саня.

— Мёртвые они! Задохнулись, наверное, — ответил кто-то.

— Как мёртвые? — оторопел Белозёров, тупо глядя на лежащие тела.

Пару секунд он приходил в себя, а потом, осознав происходящее, раздвинул руками стоящих возле тел людей и прыгнул к первому, кто оказался перед ним на снегу. Это был прапорщик Иванов. Как когда-то учили в школе, Саня начал делать ему искусственное дыхание «рот в рот» и непрямой массаж сердца. При этом угарный газ пошёл из лёгких прапорщика в его лёгкие, и Саня, даже не поняв в чём дело, закашлялся и, отвалившись назад, упал лицом в сугроб, откуда его потом и вытащили. Дальше он помнил всё очень плохо. Жутко болела и кружилась голова, страшно мутило.

Словно в тумане, Белозёров видел, как все крутились вокруг лежащих на снегу неподвижных тел и как грузили на носилки Кудряшова и Стонкуса. Иванова там не было. Потом он узнал, что прапорщика удалось спасти, и он был доставлен в госпиталь. Двое других умерли.

Потом Саня с трудом добрёл до своей машины, влез почему-то в холодную кабину водителя вместо теплого кунга и уснул, хотя, скорее, потерял сознание. Когда он каким-то чудом проснулся, то осознал, что не чувствует ни рук ни ног. С трудом надавив локтем на ручку двери, он выпал из машины и пополз к палаткам, где минут через десять его и подобрали солдаты дежурной смены.

«Заморозка» отходила с жуткой болью, хотелось кричать в голос. Наутро нос, руки и ноги распухли и были почти цвета баклажана. Но самое главное, в них была не проходящая, постоянная ноющая боль, выворачивающая наизнанку мозги. Хотелось умереть. Потом, по мере выздоровления, Белозёров, как змея, стал вылезать из своей обмороженной мёртвой кожи.

Вот вроде бы подумаешь, ну мороз, ну и что? Медик полка старший лейтенант Сысолятин сказал Сане, что ему ещё дико повезло. Могли запросто ампутировать все его четыре конечности, не считая всяких мелочей… ну, типа, носа! Но раз всё обошлось, Белозёров веселил народ тем, что с серьёзным лицом просил Сысолятина не порвать на его руках старую обмороженную кожу, потому что он собирается продубить её и сделать себе «дембельские перчатки». Соседи по палате хохотали и были очень довольны. Медик не возражал. Смеются, значит, пошли на поправку!

Несмотря на три смерти, жизнь в полку текла своим чередом. Сильного шума не было. Видимо, свою руку приложил начальник штаба, имевший большие связи в Москве. Ему вскорости предстояло повышение, и такая «отрицательная реклама» совсем была не нужна. Потом, когда Саня познакомился с начштабом поближе, тот ему в двух словах объяснил:

— Александр, при проведении учений предусмотрены смерти личного состава. Ты не знал? Ну да, откуда тебе знать! Один процент смертей при локальных учениях и десять процентов при крупных учениях. Небось видел, как красиво летят десантники и их техника с самолетов? Да? Ага, как мешки с картошкой! Так вот! У кого-то просто не раскроется парашют, кому-то рухнет на голову техника, или же просто замотаются парашютами два лучших друга. А достать нож и отрезать парашют друга, это сможет не каждый! Окончательное решение приходит не сразу, а земля принимает очень быстро. Бум! Се ля ви, как говорят французы…

С лейтенантом Отчиком и капитаном Кудряшовым попрощались в полку и похоронили на местном кладбище в присутствии родственников. А рядового Стонкуса отправили домой в запаянном цинковом гробу, обитом сверху досками. Сопровождающие гроб рассказывали потом, что мать бросилась в могилу и умоляла похоронить её вместе с сыном. Жуть! Было страшно смотреть. Ну а что она желала руководству части, где служил её сын, лучше не повторять.

Уже спустя год после демобилизации Саня случайно узнал, что спасённый им прапорщик Иванов погиб в автомобильной аварии по пути в отпуск. Его буквально размазало по собственной машине, на которую он копил всю свою короткую жизнь. Может, недаром говорят, что от судьбы не уйдешь?

А ёлки для офицерских детей в тот раз всё-таки нарубили и провезли в кунгах машин, опечатанных как… совершенно секретная техника.

С Новым годом!

Траурные ленты

— Белозёров, ты где? Срочно к старшине роты, он тебя вызывает. — Раздался из коридора зычный голос, и дежурный по роте сержант Крец, темноволосый смуглый молдаванин небольшого роста, бодро зашёл в спальное помещение казармы, где Белозёров в это время, свернувшись, как кот, калачиком, лежал на полу возле батареи и мирно дремал.

Услышав крик дежурного, он одним прыжком вскочил на ноги и, моментально скинув с себя дрёму, закричал:

— Я здесь, товарищ сержант!

— А чё это ты там делаешь, спишь, что ли? — Крец хмурит брови и делает серьёзное, как ему кажется лицо, но с его вечно глупой физиономией, к которой прилеплены большие уши и вытаращенные глаза, это ему всегда очень плохо удаётся. Саня, глядя на его потуги, еле сдерживает смех.

— Никак нет, товарищ сержант, я батарею протираю. Такое впечатление, что её вообще никогда не мыли, посмотрите, сколько грязи, — Белозёров поднимает вверх правую руку, в которой зажата грязная тряпка.

— Молодец! — после некоторого раздумья и борьбы одной мысли с другой произносит сержант, подходя к Сане. — Я вроде тебе не поручал, сам себе работу ищешь, молодец!

— Ведь мы живём здесь в казарме, так зачем же пылью дышать? Да и когда постоянно занят работой, быстрее проходит дежурство! — бодро лопочет Белозёров, вытянувшись по стойке «смирно» с грязной тряпкой в одной руке и веником в другой.

Если бы ему сейчас, даже под страхом самой страшной смерти, приказали бросить эти два предмета на пол, он физически не смог бы этого сделать по одной простой причине — тряпка и веник были крепко привязаны верёвками к его рукам! Этот способ Белозёров изобрёл, когда ещё был молодым солдатом и проходил так называемый «карантин». Муштровали их тогда по-чёрному и за любую, даже незначительную, провинность наказывали, ставя в наряд на работу Забежал ли ты на минуту в курилку или просто слегка задумался, глядя в окно казармы, — это означало, что ты филонишь от работы, одним словом, ты — плохой солдат!

Но Саню без хрена не съешь. Где бы он ни находился — в бытовке, курилке, сушилке и т. д., — у него всегда руки были заняты тряпкой и веником. А что это значит? Это значит, что человек не просто так зашел, скажем, в курилку, а по служебной необходимости, то есть подмести там пол, да ещё и пыль протереть. Молодец! Через некоторое время его даже стали ставить в пример как самого исполнительного солдата на зависть остальным «карасям».

Секрет тряпки и веника Белозёров держал в строжайшей тайне, памятуя, как его один раз уже подвели, когда он поделился «маленькими тонкостями» несения караульной службы на первом посту у знамени части…

— Ладно, молодец! — ещё раз похвалил сержант. — А сейчас бегом дуй к старшине роты. Понял?

— Так точно! Бегом дуть к старшине роты! Разрешите выполнять? — молодцевато выкрикнул Белозёров, громко щёлкнув при этом каблуками.

— Выполняй! — покровительственно, чувствуя себя большим начальником, бросил Крец.

По дороге Белозёров отвязал от рук тряпку и веник и уже без них зашёл в кабинет:

— Товарищ старший прапорщик, рядовой Белозёров по вашему приказанию прибыл! Разрешите войти?

— Так уже, кажись, зашёл. Дело в том, что потому что! Тебя, Белозёров, что, не учили в твоём институте, что стучаться надо, когда заходишь везде, куда надо и потом? А? А когда отслужишь, и наших детей этому же бескультурью учить будешь? Да, педагог? Ну? Чё? — вопрошал старший прапорщик Коростылёв, удобно откинувшись в старом чёрном, изрядно ободранном кресле, принадлежавшем ранее командиру полка и плавно переехавшем в кабинет старшины четвёртой роты после его списания. В нём старшина чувствовал себя не ниже, чем полковником!

— Я техникум связи заканчивал, товарищ старший прапорщик.

— Один хрен, учить будешь не тому, что везде, да и не так, как среди людей принято! — продолжал воспитательную работу Коростылёв.

— Зачем стучаться, товарищ старший прапорщик? Вроде мы не в больнице и не в бане, со спущенными штанами тут никого нет. Не принято стучаться в рабочие кабинеты, а если уж сидишь без штанов, то будь добр, закрой дверь на ключ!

— Шибко умные все стали, лучше бы вас в институтах ваших автомат научили разбирать, да правильно чистить, как никогда. Дело в том, что потому что! — пробурчал старшина роты.

— Я техникум заканчивал, товарищ старший прапорщик! — повторил Саня.

— Один хрен! Я тебя не за этим позвал. Чтобы к утру по всей части были развешаны траурные флаги! Открой вон тот шкаф они там стоят. Дело в том, что потому что.

— Так они же не траурные, товарищ старший прапорщик! — сказал Белозёров, открыв шкаф и взглянув на флаги.

— Так вот и надо, чтобы были траурными, тебя, дурака, за этим и позвали. Дело в том, что потому что!

— Надо ленты траурные привязать, что ли? — переспросил Саня.

— Так возьми и привяжи! — раздражённо рявкнул Коростылёв.

— Да где же я их сейчас возьму? Уже вечер, даже в магазинах не купить.

— И что же ты предлагаешь, чтобы я их где-то взял, а, товарищ рядовой? В армии, чтоб ты знал, существует порядок: один отдает приказ, а другой, проявляя сноровку и разумную инициативу, его выполняет. Чтобы к подъёму все флаги были траурными. Понял? Дело в том, что потому что.

— Так точно! — без «интузазизма», не проявляя должной сноровки и разумной инициативы, ответил Саня. — Товарищ старший прапорщик, а кого хороним? — решил уточнить Белозёров.

— Министра обороны мы лишились, солдат, товарища маршала Гречко!

— Андрей Антонович умер? — воскликнул Белозёров.

— Эк ты его! Андрей Антонович! Он что тебе — дядя, что ли?

— Дядя не дядя, а жизнью своей мне обязан. Поэтому, значит, не чужой.

— Ну, ты и наглец, Белозёров, какой такой жизнью? Ты что, его родил, что ли? Или грудью своей его от пули заслонил? Дело в том, что потому что. Ха-ха-ха!

— Да просто умереть он мог раньше срока и не без моей помощи.

— Это как же?

— Да была одна история… — Саня ненадолго задумался и продолжил: — Я тогда ещё совсем маленький был, но хорошо всё помню. Помню, как однажды мой дед, генерал-майор, собирался на день рождения к сослуживцу, парадный мундир надел, орденов и медалей на нём целый иконостас… А бабушка тут же к нему:

— Ты куда, Иосиф?

— Я же тебе говорил, день рождения у сослуживца, прилетает маршал. Нельзя не пойти! — ответил, поправляя мундир и звеня медалями, дед.

— Ой, напьётесь опять. Я вас знаю!

— Ну, Зоя, прекрати! Сколько можно уже?

— Значит, так. Возьмёшь с собой внука, тогда будешь чувствовать ответственность и держать себя в руках.

— Ну, Зоя! Там же будет весь генералитет, а я с ребёнком!

— Ничего, пусть посмотрят да позавидуют, что у тебя смена растёт. И никаких больше вопросов, закончено и решено!

В доме бабушка генералиссимус, и её решения обсуждению не подлежат. Дед ворчит, но команду выполняет, и мы спускаемся на улицу, где его уже ждёт служебная «эмка» — тот же самый «форд», только советского производства.

Личного транспорта у деда нет, потому что он все свои машины после войны сдал на госнужды, заявив: «Жить надо, как все, и нечего детей баловать с детства всякими машинами!»

Лучше не объяснишь, в этой фразе он весь! Я всегда гордился таким предком…

Дорогу в машине помню плохо. Бабушка мне потом говорила, что я вообще не должен был ничего помнить по причине своего малого возраста. Но, видимо, впечатление было такое яркое, что запомнилось всё в мелочах.

Приехали. Большая прихожая с высокими потолками. Потом огромная гостиная, где стоит сервированный стол и вдоль стен стоят и ждут команды красивые мужчины в форме и при орденах. От генеральских лампасов рябит в глазах.

Меня устраивают в рабочем кабинете хозяина дома. Вдоль стен до потолка книжные шкафы с открытыми полками, заставленные книгами. Рядом с дверью огромный сейф. У окна стоит большой стол с зелёным сукном на столешнице и старинное деревянное обитое чёрной кожей кресло.

Мне дают цветные карандаши, бумагу, фонарик и какие-то топографические карты. Таких карандашей и фонариков я потом в своей жизни не видел никогда. Из большого металлического карандаша выдвигались цветные грифели, а фонарик имел кучу каких-то кнопок, и его цвет можно было менять, делая белый, красный, зелёный, синий…

— Ну, всё, боец! Рисуй, воюй. Наступай, а на картах отмечай своё движение красными стрелками, а врага — синими. И не забудь перед реками строить переправы, ха-ха-ха… Понял? Ну и молодец. Пойдём, Иосиф!

Меня оставляют одного, а в гостиной начинается чествование именинника. Звучат тосты и периодически гремят стулья, видимо, люди все разом встают со своих мест, после здравицы в чью-то честь. Через час в кабинет заходят три человека — мой дед, Гречко и хозяин дома. У всех хорошее настроение, форменные кители уже расстегнуты. Меня начинают трепать по загривку, как собачонку, и расспрашивать, как я повоевал на картах.

— Скучно, деда! — канючу я. — Ты обещал, что мне здесь обязательно дадут поиграть пистолетом настоящим. Настоящим!

— Слушай, дай парню пистолет, видишь, военный растёт! — обращается Гречко к хозяину дома.

— Уважь внука! — поддерживает его дед.

— Да нет проблем! — хозяин дома достает ключи и открывает стоящий в углу у двери сейф. Оттуда он извлекает огромный кожаный портфель и начинает шарить в нём рукой. Не найдя того, что искал, он кладёт портфель на стол и начинает выгребать из него содержимое. На свет появляются какие-то бумаги и огромная куча орденов и медалей.

Я стою возле портфеля и, когда терпение моё кончается, быстро сую руку в его нутро и извлекаю на свет божий огромный пистолет. Не говоря ни слова, я беру пистолет двумя руками, навожу его на первого попавшегося, им как раз и оказался Гречко, а потом, выдохнув волшебные слова: «Бах, бах!», со всей силы жму на спусковой крючок.

Что творилось в тот момент с хозяином дома, знает только он. Сильно побледнев, он хватает мою руку, поднимает её вверх и сильным рывком отнимает у меня оружие. Я начинаю жалобно хныкать, и все смотрят на него, молча вопрошая: «Что случилось? Зачем ребёночка обидел?»

— Господи, — почти шепчет он, — у меня же по фронтовой привычке оружие всегда на боевом взводе, патрон в патроннике и предохранитель снят!

Вот тут настала очередь Гречко побледнеть…

Но они всё-таки люди военные, успокоились быстро. Потом, разрядив пистолет и сделав в угол комнаты несколько контрольных щелчков, снова дали его мне на растерзание, утерев предварительно «бойцу» сопли. После нескольких неудачных попыток я всё-таки добился своего, и пистолет, слегка дёрнувшись в руке, сделал громкое «Щёлк!».

— Да, упорный мальчик, дожал всё-таки, а если бы чуть раньше… — произнес Гречко и в задумчивости вышел из комнаты…

— Вот такая история, товарищ старший прапорщик, — закончил свой рассказ Саня, сгребая в кучу флаги из шкафа.

— Ну ты, Белозёров, и дурак! Иметь такие связи и служить в Мухосранске, а не в Москве? Ну ты и дурак! — Старшина так расстроился, выслушав рассказ, что едва не схватился за сердце.

— Да какая разница, где сидеть за колючей проволокой. Да и разве бы он меня вспомнил? Я маленький был, столько лет прошло, — попытался возразить Саня.

— Обязательно бы вспомнил, такое не забывается! А сейчас иди с глаз моих, и чтобы утром к подъёму траурные флаги висели! И кому, как не тебе, их вешать? Сам Бог велел, учитывая ваше близкое знакомство с министром, дело в том, что потому что! Царствие ему небесное.

Старшина приложил правую руку ко лбу, но, посмотрев на Белозёрова, застыл и крикнул:

— Ты ещё здесь? Дело в том, что потому что. Пошёл вон!

Делать нечего, Белозёров потащил флаги в полковую художественную мастерскую, где в то время старшим был Коля по прозвищу Мастихин.

Выслушав Санину проблему, Коля задумался и изрек:

— Если лент нет и взять негде, то можно их сделать. Возьмем простыню, нарежем из неё ленточек и покрасим в чёрный цвет. Правда, тогда нужна швейная машинка, чтобы прострочить края у лент, чтобы они не махрились и в конце концов не развалились совсем, болтаясь на ветру. А коль нет машинки, то нет и ленточек. А отсюда следует, что ты, Саня, берёшь чёрную несмываемую тушь и через трафарет красишь края всех флагов, вот так! Вот так! Другого варианта нам просто не придумать.

Наутро вся территория части была расцвечена траурными флагами. Руководство осталось довольно. Белозёрову за «сноровку и разумную инициативу» была объявлена благодарность от командира полка и три наряда вне очереди от старшины роты, когда тот понял, что флаги теперь будут траурными всегда! Всегда!!!

Потом, правда, он успокоился, решив, что флаги, учитывая преклонный возраст руководителей партии и страны того времени, вероятно, скоро понадобятся опять и, скорее всего, не один раз. Дело в том, что потому что…

Язык до Киева доведёт или до цугундера

Генерал вальяжно обходил строй солдат и по-отечески трепал некоторых из них за щёку, а других по загривку Этой чести удостоился и Белозёров.

— Ну что, воин, жалобы на жизнь, на командиров есть? Может, кормят плохо? — покровительственно спросил генерал и сам засмеялся над своим вопросом, игриво подмигнув сопровождавшим его офицерам. Те оценили шутку генерала и подобострастно, негромко захихикали. Генерал двинулся дальше.

— Разрешите обратиться, товарищ генерал-майор? — крикнул ему вслед Белозёров.

Генерал развернулся и удивлённо посмотрел на Саню, а потом на сопровождающих его офицеров, как бы спрашивая: «Вы же докладывали, что вопросов не будет?» Все переглянулись, и за секунду до того, как комбат майор Маслов по кличке Масёл, данной ему солдатами, показал Белозёрову из-за спины генерала свой огромный кулак, Саня, так и не получив генеральского разрешения, громко спросил:

— А когда у нас будут крупные учения совместно с польскими и немецкими товарищами?

— Я ничего такого не знаю, — удивлённо замялся генерал. — Откуда такая информация?

— Да все так говорят! Мы же связисты, товарищ генерал. А связь решает всё! — невозмутимо ответил Белозёров и как бы показал глазами на всех присутствующих, в том числе и на кулак командира батальона.

— Пройдёмте, товарищ генерал! Шутит он, это такой солдатский юмор. Хотят мир посмотреть, вот и мечтают. Застоялись ребята в стойлах, вот и бьют копытами-то, хотят быстрее применить свои знания в настоящем деле. — Комбат нежно развернул генерала одной рукой и увлёк его по направлению к офицерской столовой, а другой из-за спины опять погрозил Белозёрову.

— Юмор, говоришь? Хорошо. Застоялись в стойлах жеребцы, говоришь? Это точно. Гонять их по кругу, до пены из ушей! Пока копыта не собьют! Ха-ха-ха! — генерал начинает хохотать над своими же словами, ему помогают комбат и другие сопровождающие.

Ночью из офицерской столовой слышался то женский визг, то троекратное «ура». Потом стали петь песни. Закончилось всё, как всегда, «абортом корабля», после чего к офицерской столовой подъехала командирская «Волга», и генерала, пытавшегося показать молодым офицерам, как надо ходить строевым шагом, наконец-то усадили в машину и увезли в местную гостиницу. Остальные же продолжили веселье, и наутро у комбата просто не было сил наказывать Белозёрова.

На этом история и закончилась бы, как вдруг через месяц пришёл приказ о подготовке к масштабным международным учениям. Кто-то из доброжелателей вспомнил разговор Белозёрова с генералом, и Сане пришлось познакомиться с капитаном Тарасовым из «особого отдела», местным чекистом, на «обслуживании» которого находился и их полк связи.

— Белозёров, я тебя в сотый раз спрашиваю, откуда у тебя была информация о проведении учений, о которых даже генерал ничего не знал? Давай, колись, не нервируй меня! А я тебе за это дам покурить и оставлю пачку сигарет. — Капитан нервно закурил и выдохнул Сане в лицо струю густого дыма. От нетерпения руки его мелко дрожали, а на лбу выступили мелкие капельки пота. Капитан, видимо, уже представлял себя майором за успешно проведённую операцию по раскрытию шпионского гнезда! Прощай, Мурманск, здравствуй, Москва! Ну, на край, Питер!

— Кхе-кхе! — закашлялся Белозёров, сощурив глаза. — А я вам, товарищ капитан, уже в сотый раз отвечаю, что все об этом говорили, даже офицеры и прапорщики. От кого первого услышал, не помню. Мы же связисты, ночью, когда работы нет, ребята звонят со всей страны, даже с Дальнего Востока. Вы сами же всё знаете, это не государственная тайна!

Действительно, по ночам через свои военные узлы связи ребята соединялись в единую цепочку и устраивали свои «селекторные совещания». И можно было слышать: «Я> — Саня из Мурманска, привет войскам связи!» — «Я> — Игорь из Владивостока!» — «Привет, Расея, это Витёк из Москвы!» — «Мурманск, Саня, привет! Я тебе прошлый раз так и не успел рассказать анекдот, так слушай!» — «Витя, это Владик с Курска, давай без твоих анекдотов, чуть попозже. Гитара у тебя далеко? Давай лучше песню, что прошлый раз пел. Добро?» — «Добро!» И в динамике звучала жалобная песня про девчонку, которая не дождалась из армии своего парня, и какие потом были разборки с ужасным концом.

Когда песня закончилась, в динамике послышались жалобные всхлипывания и тихий голосок: «Привет, ребята. Это Катя с-с-с Воронежа!» И весь эфир взорвался хохотом и перебивающими друг друга голосами: «Катюля, это я, Серега из Пензы, ты меня ещё не забыла?» — «Не слушайте вы его, милая Катенька, это Владимир из Питера!» — «Катюха, я тебя люблю, это я — Жора из Одессы. Здравствуй, счастье!»

Никто из них никогда не видел друг друга, но в эфире все были лучшими друзьями. Бывали случаи, когда на смене кого-то мог просто валить с ног сон от постоянно копившейся усталости. Тогда ближайший сосед по эфиру принимал за него необходимую информацию и давал подтверждение о приёме. А потом долго будил по телефону «медведя в спячке» и диктовал сделанную за него работу. На следующую смену соня честно отрабатывал долг, принимая информацию, адресованную его спасителю, который в это время мог позволить себе видеть цветные сны.

Естественно, Белозёров не рассказал особисту, что про учения он узнал от того самого гитариста — Витьки из Москвы, который служил на узле связи в Генеральном штабе. Эх, молодость, молодость, игра в солдатики!

«Дружба» Белозёрова с капитаном Тарасовым длилась целую неделю, в течение которой Тарасов уговаривал Саню честно сознаться в шпионаже в пользу какой-нибудь страны и написать чистосердечное признание. За что, со слов капитана, Белозёрову будет оказано снисхождение и чуть ли не вручена медаль за помощь стране. Но Саня упорно не соглашался, понимая, что скоро его, вероятно, начнут просто бить сапогами. Об этом можно было догадаться, лишь раз взглянув в добрые, прозрачные глаза капитана Тарасова, руки у которого тряслись только при упоминании его имени.

Конец «любовным» отношениям Белозёрова с капитаном особого отдела положил начальник штаба полка, которому постоянные отлучки Сани по «государственным» делам изрядно надоели, а работы в штабе было невпроворот. Начштаба вызвал капитана к себе в кабинет. О чём они говорили, останется тайной, но буквально через две минуты особист, весь мокрый и красный как рак, которому всё-таки удалось вылезти из кастрюли, выскочил из кабинета начштаба и, чертыхаясь, побежал вниз по лестнице на улицу. Сев в машину, он яростно погрозил кому-то невидимому пальцем и пробурчал себе под нос:

— Ну, погодите, я на вас на всех найду управу, умники, фанфароны хреновы. Расплодились тут, жируют, я мне одному дерьмо разгребать…

После этого Белозёров его больше никогда не встречал.

Заграница

Тяжело в бою, зато легко в учении! Учись не учись, всё равно убьют, а может, боя-то и не будет совсем.

Солдатская мудрость

Прошло уже полгода, с тех пор как Александра Белозёрова перевели из «гвардейской» четвёртой роты в отдельный фельдъегерско-почтовый взвод, который подчинялся только начальнику штаба и командиру полка, и Саня в соответствии с должностью заместителя командира взвода получил своё первое «унтер-офицерское», как говорили в старые времена, звание — младший сержант.

Время опять полетело с быстротой пули. Работы было действительно много, и Белозёров иногда приходил в казарму только под утро, чтобы помыться и почистить зубы. Иногда дойти до казармы не было сил, и тогда он спал в штабе прямо на столе, в кабинете начальника штаба, уронив голову в его зимнюю шапку.

Выспался Саня вволю только после того, как технику, которая была задействована в проведении учений, разместили на железнодорожных платформах, а всех солдат загрузили в вагоны, и после напутственной речи командира полка, состав тронулся.

Земля дёрнулась, начала потихоньку отползать назад от вагона, постепенно набирая скорость, и замахала пролетающим мимо платформам с военной техникой своими руками-деревьями и телеграфными столбами. Тук-тук, тук-тук, тук-тук, тук-тук…

Под монотонный разговор вагонных колес хорошо подремать, вспоминая родной дом, друзей, девчонок, или помечтать о будущей жизни. Кто ты и что ты, что можешь сотворить или натворить, не дай бог! А пока едем, едем, едем в далёкие края, весёлые солдатики на два года друзья…

Вот и конечный пункт назначения. Опять пошла работа, суета, как в муравейнике.

— К разгрузке приступить! Соблюдать все меры безопасности! — звучат со всех сторон команды.

Муравьи копошатся, каждый занят своим одним ему известным делом. Постепенно техника перекочёвывает с платформ на землю, к ней присоединяются другие подразделения, формируются колонна. И… вперёд! На Польшу!

Длинная железная зеленая пятнистая змея, извиваясь на поворотах и плюясь клубами сизого дыма, поползла в сторону границы. Проверка документов, формальный визуальный досмотр техники и здравствуй, Польша! Привет. Ещэ польска не згинела? Как-то так? Или вроде бы так.

На каждой планируемой или вынужденной остановке из кустов выползают польские «пластуны» с одним и тем же вопросом: «Солдат! Рубли есть? Меняй, меняй. Русский рубль на польский злотый».

Белозёров попытался обменять две купюры. Три и пять рублей. Но попытка оказалась неудачной. «Только червонцы, солдат. Только рубли-десятки, понял?» Чего уж тут непонятного, но таких денег у Сани не было. Впрочем, и злотые ему были не нужны. Так, для коллекции. Где их тратить, если от машины нельзя было никуда отойти и постоянно туда-сюда сновали офицеры: не дай боже, если кто-нибудь отстанет. Территория чужого государства. Правда, нам дружественного, но всё равно чужого. Чужого!

Колонна двинулась дальше. Возле небольших селений к машинам подбегали люди. Пожилые и молодые.

Кто дарил цветы, а кто свёрточки со съестным — яйцами, хлебом, овощами, молоком, пирожками, салом, колбасой. В результате через час все сухие солдатские пайки перекочевали местным мальчишкам. Еды было навалом, делились с теми, кому повезло меньше.

— Товарищ сержант! Такое ощущение, что мы освобождаем Польшу, — сказал Белозёрову рядовой Бела Новак, выходец с западной Украины, знавший достаточно сносно польский и венгерский языки. Он без устали болтал с поляками, успевая при этом переводить разговор и Белозёрову.

— Я на границе живу, у нас кто по-венгерски разговаривает, кто по-польски, кто по-русски, кто по-украински. А в основном на смешанном местном, таком, что даже украинцы нас не понимают!

— Да, Бела! У меня тоже такое ощущение, что мы попали в военную хронику. А говорили, что поляки нас не любят. Вероятно, Польша поделилась на два лагеря: у кого предки воевали в армии Крайовой, сейчас сидят дома, а у кого в армии Людовой — стоят вдоль дороги. Но сейчас кажется, будто ты и действительно освободитель всех народов. Вот такое же ощущение, видимо, было и у моего деда-генерала, когда освобождали очередной город или мелкий населённый пункт во время наступления. — Саня на лету схватил очередной букет цветов и помахал им стоящим на обочине дороги девчонкам.

— Лучше бы пирожок бросили, — пробурчал Новак, — а цветами сыт не будешь.

— Ну ты и проглот, Бела. Ты лучше посмотри, какие «панночки». Еды уже навалом, дня три есть можно, если не испортится. Не завидую я твоей будущей жене. — Белозёров смотрит в окно на проплывающий мимо пейзаж. — Жаль, фотоаппарата нет, на гражданке родным показал бы Польшу.

— В нашей семье все любили покушать. — Новак чем-то уже гремит под столом. — А продукты я уже в ведро с холодной водой пристроил, так что не должны испортиться в таком «холодильнике». А что Польшу фотографировать? Всё как у нас в деревне. Да и фотоаппараты поотбирали перед границей. А жена у меня тоже будет хорошо кушать, вот пусть и готовит.

— Да, крестьянин, с тобой не пропадёшь, — улыбается Белозёров, глядя на ведро-холодильник.

Ближе к обеду опять остановка, но теперь, видимо, уже надолго. Приказано развернуть узел связи. Опять суета, побежали люди-муравьи, и через два часа муравейник жил полноценной жизнью. Вкусно потянуло дымком с полевой кухни, мерно затарахтел дизель, обеспечивающий узел связи электропитанием. Вокруг лес, сосны. Пахнет хвоей и дизельным топливом. Антенны на стальных растяжках, как деревья в паутине, провода, змеи-кабели. Красота. Как грибы после дождя, выросли зелёные палатки, затянутые маскировочной сетью. Быстро протоптались улицы-тропинки с табличками-указателями: «Кухня», «Медпункт» и пр. Настоящий маленький муравейник. Каждый, зная свою задачу, внёс свою толику в общее дело. Саня подумал, сколько времени понадобилось бы, если бы всё это хозяйство разворачивал только один экипаж. Не меньше месяца, наверное!

Уже смеркалось, когда Белозёров выпрыгнул из кунга своей машины, чтобы перекурить перед сном. Он только раскурил сигарету, как вдруг услышал голос:

— Дзьен добрый, пан офицер! — От ствола ближайшей сосны отделился человек.

— Стой! Стрелять буду! — крикнул Саня и сделал вид, что достаёт из несуществующей кобуры несуществующий пистолет, а сам сунул руку в правый карман и вытащил оттуда бензиновую зажигалку с металлической крышкой. Он передернул затвор своего «пистолета», громко щёлкнув крышкой зажигалки.

— Не стреляйте, пан офицер, — тихо сказал человек, продолжая идти к Белозёрову. Потом он остановился и немного приподнял вверх руки. — Вы стрельнете, тогда зажигалка загорится, и нас могут увидеть.

Саня понял свою оплошность и смутился:

— Вы как прошли через охранение? — спросил он мужчину, только сейчас немного разглядев его. По возрасту он годился ему в отцы.

— Я, пан офицер, воевал в армии Людовой разведчиком и долго жил в России.

— Русский язык хорошо знаете!

— Нет. Уже забывать стал. Говорить не с кем, вот и пришёл пригласить вас в гости. Я здесь живу недалеко, минут десять идти. У меня самый крайний дом к лесу. Никто не заметит, я проведу.

В душе у Сани стали бороться два человечка. Один говорил: «Нельзя, накажут жестоко», другой говорил: «Нельзя обижать польского товарища, ветерана войны». Дурной мальчишка переборол в душе Белозёрова здравый смысл, и он сказал:

— Двум смертям не бывать, а одной… Пошли. Только я с товарищем.

— Хоть с двумя! — радостно ответил поляк.

Саня разбудил спящего Белу Новака и договорился с ребятами, чтобы в случае чего они сказали, что Белозёров и Новак ночуют сегодня где-то в общих палатках. А там найти человека ночью большая проблема. После чего Белозёров, ещё не совсем проснувшийся рядовой Новак и поляк нырнули в темень ночи.

В хате у ветерана поляка было жарко. Постепенно за большим столом собралось много народа. Белозёрова с Новаком посадили на почётные места поближе к иконам, висевшим в красном углу дома. Все много пили и ели. Говорили тосты с той и другой стороны. За Польшу, за Союз, за ветеранов, за мир и любовь, за дружескую помощь, чтобы не было войны, за вечное содействие двух дружественных армий…

Недалеко от Сани сидела дочь хозяина — Крыся, местная красавица, с серыми глазами и тёмно-русой косой, красиво уложенной на голове. То ли от жары, то ли от юности её щеки были, как два больших красных яблока. Как говорится, кровь с молоком! Она постоянно бросала взгляды на Белозёрова и улыбалась ему.

От жары и выпитого спиртного у Сани всё начало плыть перед глазами. Карусель иногда останавливалась и появлялась цветная картинка. Пляшут. Поют. Икона. Рушники. Поют. Плачут. Пляшут. Поют… Последнее, что запомнил Белозёров, — это момент прощания с хозяевами. Саня встал и сказал:

— Спасибо, панове, за добрый приём и угощение. Честь имею!

— Чешьть! Чешьть, пан офицер! — доносилось со всех сторон, и цветная карусель закрутилась ещё сильнее…

Проснулся Белозёров оттого, что его сильно тряхнуло. Он открыл глаза и увидел, что деревья за окном машины поехали вправо. Ему стало дурно. Фу!!!

— Проснулись, товарищ младший сержант? Молочка попейте, вам утром Крыся принесла. — Саня увидел большую бритую голову, в которой он опознал Белу Новака, взял у него из рук бутылку с молоком и стал жадно пить.

— Какая крыса? — спросил он, оторвавшись на минуту от холодного живительного напитка.

— Не крыса, а Крыся. Невеста ваша!

— Кто? Кхе-кхе, кхе-кхе! — закашлялся Белозёров, захлебнувшись молоком. — Какая, мать твою, невеста? Ты чего, рядовой? Что произошло, Новак? Докладывай, да побыстрее!

— Так за вас же вчера сосватали Крысю — дочку хозяина, он вас с ней иконой благословил. Крыська вас ждать будет! Все так радовались, бабы плакали, потом плясали русско-польские танцы, пели песни. А потом нас провожали до леса уже по-тихому. — Новак ласково смотрел на Саню своими прозрачными голубыми глазами, и от этого Белозёрову стало ещё хуже.

Новак всегда напоминал Белозёрову живую иллюстрацию к роману Ярослава Гашека «Приключения бравого солдата Швейка». Был он крепышом небольшого роста, носил сапоги сорок шестого размера и огромную шапку на огромной голове. На мир рядовой Новак смотрел большими прозрачными небесно-голубыми глазами. Когда Белозёров устраивал ему выволочки за какие-либо проступки, воспитательная речь заканчивалась всегда одинаково. Так как на Белозёрова преданно смотрели два голубых, прозрачных глаза взглядом доброй собаки, то рано или поздно Саня начинал припадочно хохотать и еле выговаривал: «Новак! Пошёл вон с глаз моих!»

— Крыся? Икона? Русско-польские танцы? Матка Боска ченстоховска! — заговорил вдруг по-польски Саня. — Что же я натворил?

— Да ничего страшного, — сказал дружелюбно Новак, — Вы тут не виноваты. Поляк сам предложил свою дочку в жены, а вы просто согласились. Отслужите, женитесь, Крыся — гарна дивчина! Будет ждать!

— Бела! Пошёл вон!

— Куда же я пойду, товарищ сержант? Мы едем, скоро Германия.

За окном медленно проплывали деревья, поля, небольшие поселения. Всё, как у нас, и люди такие же. Почему не жить мирно, вон сколько земли кругом?

Проехали границу Германии. Тоже без особых проблем, просто более тщательный досмотр. Ходят с собаками, заглядывают в машины и под них. Но всё, что надо провезти, у отцов-командиров закрыто и опечатано страшными печатями. Секретное оборудование. Ферботен! Запрещено! Низзяяя!!! Стой, стрелять буду!

Саня посмотрел из окна автомобиля. Немецкие солдаты и офицеры. Форма — как у немцев из фильмов про войну. Овчарки заливисто лают на проезжающие машины. Даже неприятный холодок по спине пробежал, будто в плен везут. Сейчас разгрузят и в концлагерь. Арбайтен, шнеллер, шнеллер, руссиш швайн!!! Работать, рус Иван! Тьфу! Вот голова дурная и мысли такие же. «Меня-то сразу в печку отправят за мою физиономию. За своего парня я только на Кавказе схожу. А здесь я — „юде“, хоть и русский дворянин по рождению!» — подумал Белозёров и даже закурил с расстройства. Тьфу, ещё раз!

Проезжающие встречные немецкие автомобили, увидев колонну русских военных машин, в панике съезжают на обочину. И подальше. Да! Видимо, хорошо себя проявил здесь ограниченный контингент советских войск в Германии!

Остановились. Развернуть узел связи! Побежали муравьи, даёшь железный муравейник! Охрану в этот раз усилили, даже развернули по периметру колючую проволоку. Здравствуй, заграница!

Стоим в небольшом лесу, рядом какой-то городок. Опять всё как у нас, только аккуратнее и чище. Обидно за нашу победившую в страшной войне страну. Но есть оправдание — у них территория меньше, легче убирать. Не то что у нас! Ну вот, сразу и полегчало на душе! Главное, себя успокоить, и можно ничего не делать! Только дурак не найдет себе оправдание…

Выход в город запрещён. Можно лишь наблюдать в бинокль. Правда, запрет не касается старших офицеров. Комбат майор Маслов — Масёл каждый вечер ходит в местный «гаштет», или как там он у них правильно называется, короче, в местный бар.

Стоим три дня, и каждый вечер бесплатный цирк.

Пыльная дорога от городка к лесу. По ней идёт, качаясь, человек. Пылит потихоньку! Подходит ближе. Это и есть наш комбат, майор Маслов, родом из Одессы. Слышится отдаваемый из последних сил приказ комбата:

— Хлопцы! Матрас! Матрас, живо!

Бросаем по ходу его движения полосатый солдатский матрас. Подошёл, запнулся, упал, уснул.

Утро. Проснулся. Орёт:

— Батальон, становись!

Построились. Говорит:

— Дети! С седыми яйцами! Член в трехлитровою банку не влазит! А вам всё пизд… хаханьки да смехуёчки! А связи как не было, так и нет!

— Никак нет, товарищ майор! Батальон свою задачу выполнил, необходимая связь обеспечена. Получена похвала от руководства учениями.

— Да-а-а? — возглас дикого удивления — Орлы! Молодцы! По результатам учений представить мне список на поощрение. Вольно! Разойдись по рабочим местам! Немченко, принеси мне компоту. Отчего так пить хочется, а?! Бегом!!!

Тяжело в учении — легко в бою. Ура-а-а!!! Задача выполнена. Домой! Наконец-то домой!

Окоп

Всё тайное рано или поздно становится явным.

Народная мудрость

Командир отдельного фельдъегерского взвода, называемого в полку «дикой дивизией», был по жизни очень невезучий человек. То ногу ломал, то руку, и на время отсутствия его обязанности приходилось исполнять заместителю, кем и являлся в то время Саня Белозёров.

Почему их звали «дикой дивизией», объяснялось просто. Нервные были ребята! Достаточно было почитать инструкцию по сопровождению документов типа: «При нападении на машину фельдъегерской связи необходимо применить все меры для отражения нападения. В случае невозможности отражения нападения применить все меры для уничтожения документации и ликвидировать носителя информации…» То есть того, кто её везет, поскольку некоторые особо важные виды информации передавались в устной форме фельдъегерям, на случай её утраты. Ну, вы поняли, как говорят в Одессе! Белозёрову один знакомый «секретчик», который воевал в Афганистане, рассказывал: «Сижу в бронетранспортёре с канистрой бензина в одной руке и секретными документами в другой и жду, когда граната упадёт в люк, нервничаю…»

Помимо фельдъегерей во взводе служили водители автомашин старших офицеров полка и сотрудники строевой части, то есть полкового отдела кадров. Сам фельдъегерский взвод, хоть и назывался «отдельным», был прикомандирован к третьей роте полка для того, чтобы хоть кто-то из офицерского состава был надзирающим над этой «дикой дивизией».

Когда при построении присутствовал командир батальона, каждый раз повторялась одна и та же сцена:

— Батальон! Равняйсь! Смирно! Белозёров, уведи своих раздолбаев на левый фланг и встань за четвёртой ротой. Мне людей надо считать, а не раздолбаев! — слышался грозный рык командира второго батальона майора Маслова.

— Не могу, товарищ майор! По штату я прикомандирован к третьей роте и обязан стоять вместе с ними, — отвечает Белозёров.

— Что? Пререкаться? Выйти из строя, шагом марш! — командует Масёл.

Белозёров, нарочито чеканя шаг, выходит из строя и, лихо развернувшись к Маслову лицом, замирает по стойке «смирно». Комбат подходит к Белозёрову:

— Ну что, сержант, служба надоела? Решил попререкаться с начальником?

— Никак нет, товарищ майор! Только по штату… — Саня не успевает досказать, его прерывает майор.

— Ты поговори ещё у меня! На «губе» сгною! Почему ремень висит на яйцах? Подтянуть!

— Есть подтянуть! — Белозёров, сделав вид, что уменьшил длину ремня, просто цепляет его за нижнюю пуговицу кителя.

— Встать в строй! — командует Маслов.

Белозёров, чеканя шаг, становится в строй, но при развороте кругом подлый ремень опять сползает вниз, отцепившись от пуговицы!

Это всё видит Масел и, побагровев от гнева, орёт:

— Трое суток ареста!

— Есть трое суток ареста, товарищ майор! Только если их объявит начальник штаба подполковник Феоктистов, поскольку я подчиняюсь только ему в соответствии со штатным расписанием!

Масёл багровеет ещё больше и медленно говорит:

— Сержант Белозёров, бегом марш к начальнику штаба. И доложите подполковнику Феоктистову, что я объявил вам трое суток ареста!

— Есть, товарищ майор! — кричит Белозёров и бегом мчится к зданию, где располагается штаб.

Как шелудивый кот, Саня скребётся в дверь к начальнику и, получив разрешение, входит в кабинет.

— Что тебе, Белозёров? — спрашивает шеф.

Шеф — подполковник Феоктистов — ещё достаточно молодой мужчина небольшого роста, немного полноватый. Своё округлившееся брюшко он старательно затягивает широким офицерским ремнём. Если внимательно приглядеться, то в его облике можно найти большое сходство с бывшим императором Франции Наполеоном Бонапартом. Это сходство быстро подметили все военнослужащие и за глаза называли подполковника Бонапартом или просто Наполеоном. Узнав об этом, шеф иногда спрашивал Белозёрова, что, мол, он действительно похож на Наполеона? Подходил к зеркалу и, вскинув голову, закладывал пальцы правой руки между пуговиц мундира. Впоследствии этот жест вошёл в привычку, и шеф ходил так постоянно, не обращая внимания на «хи-хи» за его спиной…

— Товарищ подполковник! Тут такое дело… — Саня топчется с ноги на ногу.

— Короче, Александр! Не топчись, как кот на мягком одеяле. Мне некогда, готовлюсь к московской комиссии. Кстати, ты мне через полчаса будешь нужен, пойдём по караулам. Надо всё привести в порядок, чтобы ни сучка ни задоринки, будут проверять караульную службу. Ну, что у тебя?

Белозёров вкратце рассказал о случившемся и доложил по форме, что комбат объявил ему трое суток ареста.

— Какие трое суток? Комиссия на носу. Пошёл вон! И комбата своего прихвати туда же. Бегом марш! Выполнять! — крикнул начштаба.

Белозёров, пятясь, выскочил из кабинета начальника штаба и сразу наткнулся на Масла, который решил проследить, пойдёт Белозёров докладывать или нет.

— Ну что? Доложил? — спросил Маслов.

— Так точно! Доложил! — сказал Саня, вытянувшись по стойке «смирно».

— Ну и?..

— Да как бы сказать, товарищ майор, помягче… — помялся Белозёров. — В общем, нас с вами послали в «одно место»!

— Что?!! — прорычал Маслов и без стука вломился в кабинет шефа.

Саня сделал вид, что уходит, но когда майор скрылся за дверью кабинета, сразу вернулся и приложил к двери ухо.

— Товарищ подполковник! Ваш Белозёров просто обнаглел! — кричал, распаляясь, майор.

— Слава, ну угомонись. Тебе что, командовать некем?

— Но он же распоясался совсем!

— У тебя что, дел нет, заняться нечем? — повысил голос Феоктистов. — Белозёров сейчас исполняет обязанности командира взвода. Взвод отдельный, приравнивается к батальону и подчиняется только мне и командиру полка. На носу московская комиссия, и что, Белозёров будет на «губе» сидеть, а нам с тобой отдуваться? Вы же два командира батальонов, ну разберитесь между собой полюбовно. Ну чего ты к нему пристал? У меня от вас уже голова болит. Свободен, Слава!

Услышав последние слова шефа, Саня бегом бросился по лестнице вниз и закрылся в офицерском туалете.

Только вечером, когда основная масса сотрудников уже ушла домой, ему рассказали в штабе, что Масёл бегал по территории части с пистолетом в руке и орал: «Убью засранца! Замордую! Дерьмо жрать заставлю!!!»

Просидев полчаса за закрытой дверью туалета, Саня вернулся на второй этаж штаба, постучал в дверь кабинета шефа и, на всякий случай оглядевшись по сторонам, тихонько зашёл, сделав вид, что ничего не случилось.

— Александр! Пошли по караулам. Надо подготовиться к комиссии. Будешь фиксировать все недостатки, а я потом дам команду, чтобы их устранили.

Они с подполковником обошли всю территорию части. По пути начштаба давал необходимые указания:

— Здесь новые доски пусть прибьют к забору. Здесь надо поменять колючую проволоку. Эти бочки убрать к ядрёной бабушке. Тут пусть обновят огнетушители и караульную будку покрасят. Так, а здесь у нас склад артвооружений? Значит, по инструкции должна быть караульная вышка, а под ней окоп полного профиля.

— Так точно! — ответил Саня. — Вышка присутствует, а окопа никогда не было.

Караульная вышка действительно была, и стояла она на огромной гранитной плите самого что ни на есть естественного происхождения.

Шеф обошёл вышку, потоптался по снегу, прикрывающему плиту, и сказал:

— К утру чтобы был окоп полного профиля! Твой взвод займётся. Утром доложишь об исполнении.

Белозёров хотел было возразить шефу, что задание невыполнимо, что здесь не то что вырыть окоп, даже взорвать эту плиту невозможно, но поток его мыслей подполковник прервал одной фразой:

— Доложишь о выполнении — всему личному составу на три дня увольнение в город, в обход устава! Как меня понял? Всем увольнение, всем…

Мысль о трёх днях увольнения помутила рассудок, и Саня бодро ответил:

— Так точно, товарищ подполковник! Сделаем, не жалея ни сил, ни здоровья! Не подведём! Разрешите выполнять!

— Утром жду с докладом. Всем скажи, чтобы при необходимости содействовали в выполнении задачи. Это мой приказ! Выполняй!

Вернувшись в роту, Саня собрал и построил свой «дикий» взвод и, медленно расхаживая перед строем солдат, озвучил поставленную перед ними задачу:

— Итак, товарищи бойцы! Перед караульной вышкой, возле склада артвооружений, необходимо выкопать окоп полного профиля, как положено по уставу. И утром доложить руководству части об исполнении.

— Но там же, товарищ сержант, гранитная плита, её же надо отбойными молотками месяц долбить, и то не факт, что получится.

Белозёров сделал страшное лицо и заорал:

— Что? Молчать!!! Разговорчики в строю! Кто разрешил? — И, видя изумлённые лица солдат, уже нормальным голосом, добавил: — Что? Подумали, что у сержанта крыша поехала? Да, бойцы? Ладно, вольно, можно расслабиться и покурить. Пойдем в курилку, всё обсудим!

Закурив сигарету, Саня распределил бойцов, дав каждому конкретное задание:

— Вы двое — за лопатами и песком. Вы — за вёдрами и ломами и организуйте воду. Ты, Новак, организуй доставку к вышке бетонных плит, которые лежат в автопарке неизвестно для каких целей. Если будут лишние вопросы, скажи, что это приказ начальника штаба, будут упрямиться — отправляй всех ко мне! Как поняли? Приём! Выполнять, быстро!

Солдаты разбежались выполнять приказ и через пятнадцать минут уже стояли у караульной вышки. Снега в этот год выпало много, и ребята без труда вырыли и сформировали в снегу «окоп полного профиля». Потом это сооружение облили водой, а когда она замёрзла, засыпали песком. Процедуру обливания водой и засыпания песком для верности повторили несколько раз. После окончательного «оледенения» дно и стенки окопа немного аккуратно подолбили ломами, чтобы видны были следы «непомерного труда». Сверху уложили бетонные плиты и организовали ячейки для стрельбы, которые обложили досками, чтобы «не рикошетили пули». Через час работа была закончена.

Вернувшись в роту, Белозёров проинструктировал дежурного, чтобы его взвод не поднимали по команде «Подъём», а потом принесли им всем еду из столовой прямо в казарму, объяснив интересующимся, что люди работали всю ночь по приказу начштаба.

Утром в казарму зашёл шеф и, выслушав объяснения дежурного по роте, дал команду «Белозёровских» не будить. Часам к десяти, когда уже надоело лежать в койке, Саня пришёл к начштабу и сонным голосом доложил:

— Товарищ подполковник, ваше приказание выполнено! Окоп полного профиля у караульной вышки сооружён. Люди работали всю ночь, теперь отдыхают! Сделали всё, что могли!

— Знаю, видел. Отличный окоп! Трудно было?

— Да мы люди привычные. Жду ваших дальнейших распоряжений! — бойко отрапортовал Белозёров.

— Я свои обещания держу, — сказал шеф, вручая Сане пачку увольнительных листов. — Заполни сам, моя подпись и печать есть. Если спросят, почему увольнение в будние дни, скажи — приказ начальника штаба! Гуляйте! Молодцы!

«Молодцы» гуляли три дня.

И всё было бы хорошо, если бы не наступила весна! Бывает такое иногда в природе, ну, примерно раз в год. И случилась долгая оттепель, после которой окоп банально, не испросив ни у кого разрешения, растаял! Когда Белозёров в очередной раз пошёл с начальником штаба по караулам, то многие сослуживцы видели, как «Наполеон», заложив правую руку за борт шинели, в позе своего великого двойника, тупо смотрел на бетонные плиты, лежавшие на гранитной сопке, да горки песка, обозначавшие место бывшего «окопа полного профиля». Потом его лицо стало цвета спелой свёклы и, набирая обороты и разгоняя густые облака над территорией части, в небо понеслась «ненормативная лексика», продолжавшаяся минут пятнадцать. А Белозёров, сняв ремень, отправился на местную гауптвахту сидеть трое суток в одиночной камере, которую называли «камера смертников».

Гауптвахта

Знает мясо, чью кошку съели!

От автора

Гарнизонная гауптвахта представляла собой небольшое помещение, разделённое на несколько камер для солдат и сержантов и отдельно для офицеров и прапорщиков. Вся территория гауптвахты была огорожена высоким забором, за которым был плац для проведения строевых занятий в целях воспитания «заключенных» и наставления их на путь истинный.

Это была солдатская тюрьма, но иногда из других гарнизонов привозили и матросов. За отсидку матросов платили краской и спиртом, поэтому начальник гауптвахты майор Сидоренко был самым уважаемым в гарнизоне человеком, у которого всегда можно было добыть необходимое количество краски для нужд части. Про спирт история умалчивает.

Была также одна одиночная камера, в которую сажали особо опасных преступников. К ним и отнесли Белозёрова по приказу начштаба после истории с окопом.

Майор Сидоренко был худой высокий мужик с чёрными усами, как со старинной картины. В мирной жизни это был человек безобидный, но с болячкой — язвой желудка. Язва эта грызла его изнутри, а он вымещал свою боль на подчинённых и сидельцах гауптвахты. Порядки в этой тюрьме были просто драконовские, если не сказать хуже. Гестапо отдыхает!

День начинался примерно так. В шесть утра подъём. После построения «зэков» на тюремном плацу выходил майор Сидоренко, которому отдавали рапорт. Начиналась перекличка. После этого майор задавал какой-нибудь безобидный вопрос. Что он мог спросить, нельзя было угадать никогда, потому что всякий раз вопросы были совершенно разные. Ну, что-то вроде:

— Доблестные связисты есть? — кричал майор.

— Так точно, товарищ майор! Есть! — Всегда кто-то из вновь прибывших попадался на эту удочку, думая, что можно будет получить послабление режима или просто провести день в тепле, ремонтируя какой-нибудь старенький обшарпанный радиоприёмник.

— Выйти из строя! — командовал Сидоренко.

А когда гордый связист выходил, свысока глядя на остальных «зэков», Сидоренко злорадно приказывал:

— На самые грязные работы засранца! В гальюн его, и чтобы очко потом блестело, как кошачьи радости! Зубной щёткой пусть его драит, без всякой химии! Я лично буду проверять, и чтобы ни единого пятнышка!

— За что, товарищ майор? — недоумевал «засранец».

— За то, что позоришь эти уважаемые войска! А за вопрос без моего разрешения дополнительно ещё одни сутки ареста!!!

«Счастливчик» отправлялся чистить местный туалет, а у всех остальных повышалось настроение. Всё-таки им хоть чуть-чуть, но было лучше, чем «засранцу».

Хотя и началась весна, на улице ещё лежал снег, и было очень холодно. Печи, расположенные в помещении гауптвахты, топились строго по расписанию. Расписание висело на каждой печи. Выглядело оно примерно так:

Первая топка: с 6.00 до 8.00.

Вторая топка: с 12.00 до 14.00.

Третья топка: с 18.00 до 20.00.

За эти положенные по расписанию два часа на топку нужно было успеть принести дров, наколоть их, уложить в печь, разжечь, дать погореть и затем… залить водой. Всё в строго отведённое время. Короче, стоило поленьям разгореться, а их уже пора было заливать. Так что ничего, кроме дыма, эти печки не давали.

В камерах были только деревянные лежаки, как на пляже, под названием «арестантские нары», или сокращенно «АНы». В то время самолёты типа АН-24 были очень популярны, поэтому все арестованные, которым приходилось спать на «АНах», назывались лётчиками независимо от рода их войск.

Камера-одиночка, куда попал Саня, представляла собой помещение два на два метра в длину и ширину и три метра в высоту. Под самым потолком было небольшое зарешечённое окно без стекла, и в него жутко дул холодный ветер. На ночь выдавали табурет, на котором можно было прикорнуть до утра. Утром табурет забирали, и, чтобы согреться, приходилось мерить камеру шагами. Раз, два, три, поворот, раз, два, три, поворот!

Саня шагает по камере, а в голову лезут стихи Маяковского, которые он тут же переделывает в соответствии с обстановкой:

— «Под старою телегою солдатики сидят, а вместо гауптвахты здесь будет город-сад!» Нет, лучше так: «На арестантских нарах солдатики лежат, а лучше бы на пляже, среди раздетых баб». Ну… и конечно, пусть будет город-сад! Чушь какая, но вроде стало как-то теплей.

Воды лучше было пить поменьше, так как выводили в туалет из одиночки весьма неохотно — считали, что сидят там одни убийцы! Чтобы выйти в туалет, надо было позвать выводного солдата криком: «Ружьё! Ружьё!», так было принято на «губе».

— Ружьё! Ружьё! Я в туалет хочу! — заорал Белозёров и отошёл к дальней стене, ожидая пока откроется маленькое окошко в двери камеры.

В окошке появилось круглое румяное лицо:

— Ну, чё тебе, убивец?

— Я не убивец, я такой же сержант, как и ты, и я хочу в туалет!

— А больше ты ничего не хочешь?

— Я сейчас помочусь в камере, а ты потом будешь объяснять начальнику «губы», кто здесь у «убивца» будет убирать. Не боишься отправиться в соседнюю камеру? А?

Посадить в камеру «выводного» было действительно достаточно просто. Если последний был дерьмо-человек, жестоко обращался с содержащимися на «губе» и его хотели проучить, то для начала выбирали из числа арестантов «водящего», выбрасывая жребий на пальцах. Затем при общем построении, когда начальник «губы» осматривал и учил уму-разуму нарушивших устав, «водящий» просил у начальника прикурить и доставал из шинели сигарету Курить на «губе» было строжайше запрещено, а сигареты изымались ещё при личном досмотре доставленного на «отсидку». Но, естественно, найти можно было не всё! После этого «водящий» получал дополнительный срок, а «выводного», сняв с него ремень и отобрав оружие, сажали в камеру. Ну а уж там были разборки «по существу вопроса». Поэтому солдаты, которые охраняли арестантов, обычно вели себя достаточно корректно.

— Ну, идём или как? — опять спросил Белозёров. — И нечего на меня так влюбленно глядеть. Я не девочка и не зеркало. Или ты решил, что попал в Эрмитаж? Я чё, похож на картину «Не ждали»?

— Кого не ждали? Эрмитаж? — недоумённо спросило румяное лицо.

— Ну, не тебя, это точно.

— Ладно, выходи, лицом к стене, руки за спину! Держаться правой стороны коридора, бегом марш!

Белозёров побежал к туалету, на ходу расстёгивая штаны. Кабинок в туалете не было, в центре помещения стояли только два унитаза, каждый из которых был обложен со всех сторон кирпичами, чтобы можно было взобраться на него, как на трон. В зад Сане сразу больно уперся штык от карабина сопровождающего его сержанта — «выводного».

— Ты чего делаешь, больно ведь, убери штык! — наигранно завизжал Саня.

— Давай, давай! Быстрее опорожнишься, убивец! — сказал «выводной», продолжая держать под прицелом Санину задницу

— Я тебе уже говорил, никакой я не убивец.

— Знаю я, кого в одиночные камеры сажают! — сказал сержант, продолжая охранять бесценное заднее место Белозёрова. — Одних только убивцев. Шевелись, давай, тут тебе не Ермитаж.

— Ну, убивец так убивец, — бормотал Саня, шагая назад в камеру, поняв, что спорить с «выводным» не имеет никакого смысла.

Холодно, и время тянется, как резиновое. Раз, два, три, поворот. Раз, два, три, поворот. Белозёров ходит по узкой камере-пеналу, чтобы хоть как-то согреться. А ещё жутко хочется есть. После того, что здесь давали сегодня на обед, еда в солдатской столовой кажется приготовленной в перворазрядном ресторане. Белозёров попытался вспомнить, что он ел за обедом, но так и не смог. Помнил только, что всё было ужасно холодное и что всё это надо было обязательно съесть. Иначе в ледяной камере не согреться никогда и можно замёрзнуть насмерть!

Сейчас Саня согласился бы съесть даже ту квашеную капусту, от одних воспоминаний о которой его тошнило после первого наряда на кухню. Тогда его сначала поставили в группу, которая получала на складах продукты…

Пожилой прапорщик подвел Белозёрова к огромной бочке с квашеной капустой. Таких больших бочек Саня в своей жизни ещё не видел. Чтобы попасть в неё, снаружи к бочке были приставлены деревянные мостки, а внутрь опущена длинная металлическая лестница. Размахнувшись, прапорщик бросил внутрь бочки несколько алюминиевых бачков и, взобравшись на мостки, стал, кряхтя, спускаться в её нутро. На мостках стояла пара блестящих резиновых сапог, предназначенных для того, чтобы переодеваться перед спуском внутрь бочки. Но наш прапорщик этими правилами явно пренебрегал и залез на капусту прямо в своих хромовых сапогах, только что топтавших улицу. Наполнив бачки капустой, он поочередно поднял их наверх и передал Белозёрову, который с другими солдатами отнёс их на кухню.

Когда солдатики тащили злосчастные бачки, Саня спросил прапорщика:

— Товарищ прапорщик! Как же эту капусту есть, вы же прямо в сапогах в бочку залезали?

— Ничего, сынки, сожрёте. Всё равно капуста такая переквашенная, что её, чтобы есть, ещё надо целый час промывать под проточной водой. Так что будет она стерильная, что твой бинт, а ещё зальют её постным маслицем, да с лучком прошлогодним. Объедение, да и только. Ну, стошнит один раз, а потом с голодухи пойдёт она как по маслу! Ещё добавки просить будете. Всем понятно? Не слышу?

— Так точно! — буркнули все хором и молча поплелись в сторону кухни.

Дальше было интереснее. День был воскресный, и в этот день варили кофе с молоком. Повар вскрыл металлические банки со сгущенным молоком, обмазанные сверху густой технической смазкой типа солидола, чтобы не ржавели от длительного хранения в сырых помещениях склада. После этого банки вместе с приклеенными к ним этикетками перекочевали в большой электрический котёл, где были залиты водой и доведены до кипения. Потом повар долго мешал их большим деревянным веслом. Когда эта процедура была закончена, пустые, чисто вымытые банки из-под сгущенки и бумажные этикетки от них были выловлены из котла ситом на длинной деревянной ручке. Затем в котел засыпали «ароматный кофе». На пачке, из которой насыпался кофе, Саня прочитал:

— Кофейный овсяный напиток «Кубань».

Причём слово «овсяный» было написано очень мелким шрифтом, вероятно, чтобы не расстраивать читающих этикетку любителей этого экзотического напитка.

Переваривая в голове всё увиденное утром, во время наступившего обеда Белозёров честно пытался запихнуть в себя недоваренные макароны, но они ни в какую не хотели жить в Санином организме. После этого наряда на кухню Белозёров не ел три дня. Только немного хлеба. Потом, конечно, голод, который не тётка, взял своё, и Белозёровский организм со словами: «Спасибо, товарищ Сталин, за наше счастливое детство!» стал принимать в себя всё, даже недоваренные гвозди и мелко нарезанные солдатские ремни. А за поговорку «Пусть эту кашу медведь ест. У него желудок кожаный» можно было и в морду получить. Ишь ты, медведь, самим каши мало!

Есть хотелось всегда, и ребята втихомолку воровали со столов недоеденный хлеб и прятали его по карманам, чтобы съесть после отбоя в кровати или запершись в кабинке туалета. Продолжалось это недолго, кого-то поймали за этим занятием и дали команду зашить наглухо все карманы на одежде.

Помня «уроки прошлого», Белозёров не давал команды своим подчинённым, чтобы они зашивали карманы. Он просто останавливал взвод возле входа в казарму и заставлял добровольно предъявить всё содержимое карманов на досмотр. Съестное разрешалось съесть на месте, только после этого все заходили в помещение казармы. Иначе было нельзя, могли одолеть тараканы, а также мышки, крыски и другие «забавные животные», которые в изобилии водились на местном свинарнике…

— Да! Капустки бы сейчас прошлогодней, с душком и засохшим хлебушком, да с машинным маслицем! — помечтал Белозёров и, сунув руку в карман шинели, извлёк оттуда небольшую хлебную корочку, припрятанную им ещё в обед. Поднеся её к носу, он глубоко втянул ноздрями воздух. От хлебного запаха закружилась голова, и Саня, чтобы не упасть, сел на корточки, прислонившись спиной к холодной каменной стене.

— Нельзя, — сказал он себе, — это Серому, скоро придёт мой маленький наглый брат. Сейчас его время наступает. — Саня посмотрел на часы.

С маленьким братом он познакомился в свой первый день пребывания на гауптвахте. Ближе к ночи в углу камеры возле табурета что-то зашуршало, и в полоску света на самую середину камеры вышел… небольшой серый мышонок. Нисколько не боясь, он с любопытством уставился на «сидельца», как бы вопрошая: «А ты кто такой? И чего здесь делаешь? Это моя территория». Белозёров замер, чтобы его не спугнуть. Так они и просидели минут десять. Потом мышонок, совсем осмелев, начал бегать по камере и подбирать мелкие крошки от хлеба, упавшие во время еды на пол. Побегав ещё минут десять, он подбежал к своей норе, обернулся на прощание и, как бы спрашивая: «Точно больше ничего нет?», блеснул чёрными глазками на хитрой усатой мордочке и скрылся в темноте.

На другой день Саня заначил небольшой кусочек хлеба, и вечером с мышонком они уже были друзья, «проболтав» часа полтора. Сегодня он решил попробовать покормить мышонка с руки и тихо сидел на корточках в ожидании прихода своего маленького друга.

— Да. Я-то выйду отсюда через день, а ты, брат, будешь сидеть в этой тюрьме до самого дембеля. Бедолага. Правда, где родился там и родина. Не всем же на Багамах жить, — бормотал Белозёров, прикрыв глаза и сунув замёрзший нос в воротник шинели.

— Ничего, хвостатый, мы их всех переживём и будем с тобой знаменитые на весь мир. Не веришь? — Саня наклонился и заглянул в тёмную нору. — Мне ребята рассказывали, что в Корзуново — есть такое место, где лётчики базируются, — служил первый в мире космонавт Юрий Алексеевич Гагарин. Спросишь: «Ну и что?» А то. Он тоже был, оказывается, не самый примерный в мире солдат. И тоже неоднократно сидел на местной гауптвахте. Вот так. Там даже в камере, где он сидел, была надпись: «Здесь сидел Гагарин». Надпись, конечно, закрасили, а после того как Гагарин полетел в космос, не поверишь, восстановили. И теперь в эту камеру сажают только по большому блату, ну, чтобы тебе было понятно, по знакомству И только отличников боевой и политической подготовки. Вот так, брат! А поскольку я отличник боевой и политической подготовки, то я обязательно полечу в космос. Ну и, естественно, возьму тебя или кого-то из твоих родственников. Ты только им всё расскажи, что я тебе говорил. А сейчас давай оставим в этой камере надпись: «Здесь был Саня».

Белозёров встал и звёздочкой от пилотки нацарапал на стене: «Здесь был Саня», он хотел ещё приписать фамилию, но, немного подумав, зачеркнул всё написанное ранее.

— Нет, Серый, не будем торопить события. А то ещё и схлопочем дополнительные трое суток ареста. И не быть нам космонавтами. А когда станем космонавтами, вернёмся сюда и напишем на всю стену: «Здесь сидел Белозёров Саня и его друг Серый». И пусть потом историки перероют всю мою биографию, отыскивая моего неизвестного друга по имени Серый!

Белозёров опять сел на корточки и прислонился к стене, поглядывая на нору и держа в руке корочку обалденно пахнущего хлеба. Но мышонок так и не появился.

Вскоре от холодной стены пошли мурашки аж по всему телу. Саня быстро поднялся на ноги и зайчиком запрыгал по камере, пытаясь согреться.

Минут через десять в камеру потянуло дымком. Это водой тушили в коридоре печи, поскольку кончилось время, отведённое на их топку и обогрев помещений. Какой дебил и когда придумал этот ритуал, не знал и не помнил уже никто, но соблюдался он безукоризненно!

В камеру вернули отобранный с утра табурет, на котором Белозёров, прислонившись к стене, мог немного вздремнуть до следующего подъёма. Он почти задремал, подняв воротник и пытаясь согреться собственным дыханием, когда дверь камеры со страшным лязгом распахнулась и солдатик «выводной» прокричал:

— Арестованный, на выход! К начальнику гауптвахты!

Белозёров встал, сунул руку в карман, вытащил хлебную корочку и незаметно бросил её под табурет к мышиной норе. После чего заложил руки за спину и, под команды «выводного»: «Лицом к стене! Налево! Прямо по коридору! Шагом марш! Стоять! Лицом к стене!», постоянно ощущая уткнувшийся ему между лопатками штык карабина, медленно побрёл в помещение, которое называлось кабинетом начальника гауптвахты. Оно почти не отличалось от остальных камер, разве что в нем было немного почище да стояла деревянная мебель, состоящая из стола, трёх стульев, шкафа для бумаг и дивана. На стене висел портрет одного из тогдашних руководителей страны и обязательный портрет Ленина. А ещё здесь была своя отдельная печка, в которой жарко горели берёзовые поленья, отчего становилось очень тепло. А по сравнению с одиночной камерой, даже уютно.

— Товарищ майор, арестованный Белозёров по вашему приказанию доставлен! — бодро отрапортовал выводной и, получив разрешение уйти, вышел из «камеры» начальника, закрыв за собой дверь.

— Ну, друг ситный, расскажи, за что же тебя отправили на гарнизонную гауптвахту? А то в сопроводиловке написано: «За обман руководства». Я уже пять лет здесь начальником и впервые встречаю такую формулировку. Обычно же как пишут: «За отклонение от уставного требования». Что это значит? А это — самовольные отлучки из части, ну и вытекающие отсюда последствия, то бишь бабы и пьянка. А тут: «За обман руководства». Да ещё с направлением именно в одиночную камеру. Ну, я весь внимание!

Чтобы подольше побыть в тёплом помещении, Белозёров не торопясь начал рассказывать про шефа — начальника штаба, про московскую комиссию, про вырытый в снегу окоп, который, естественно, растаял, ну и что из этого получилось. А почему в одиночную камеру, так шеф сказал, что в общей камере — это, мол, не наказание. Там компания таких же раздолбаев, как и ты, и какое-никакое, но общение. Кто анекдот расскажет, кто про свои похождения с девчонками. А подумать про жизнь и своё поведение можно только в одиночке. Пять дней — это, мол, многовато, а три в самый раз для неокрепшей психики.

Рассказывать в лицах, меняя голос и интонации, Саня умел и вволю потешил начальника гауптвахты, который в процессе Саниных россказней от души хохотал и даже, утерев глаза носовым платком, показал Белозёрову на стул, разрешая ему сесть. Саня сел, а майор закрыл дверь на ключ и достал из шкафа банку тушёной говядины и три стакана. Потом, открыв ножом банку тушёнки, он налил в два стакана немного неразведённого спирта, а в третий воды из графина.

— На, выпей немного, а то у тебя в камере дубак, и кушай тушёнку. Но смотри, если хоть одна живая душа узнает про это, ты у меня отсюда год не выйдешь! Тут и похоронят. Ты меня понял? — сказал майор и посмотрел на Белозёрова так, что тот понял: майор не шутит.

— Так точно! — сказал Саня и, выпив немного спирта, запил его водой, налитой в третий стакан. Внутри всё обожгло, и в животе сразу появилось ощущение тепла.

— Ну, вот и хорошо! Да ты ешь, ешь! — сказал начальник «губы» уже смягчившимся голосом, пододвинув к Сане банку тушёнки. Потом он выпил одним залпом свой спирт и даже не запил его водой, взял только на кончик ножа немного мяса из банки. «Силён!» — подумал Саня, округлив глаза, но вслух сказать это не решился, не зная, как отреагирует на это майор. Уж больно не хотелось ему идти сейчас назад в камеру с ледяными стенами и разбитым окошком.

Они посидели вместе ещё полчаса. Белозёров веселил майора анекдотами, которых знал множество. После этого начальник «губы» дал ему время, чтобы выкурить сигарету, полученную в качестве «презента», и, вызвав «ружьё», отправил Саню в камеру. Завтра Белозёрова должны были вернуть в строй, так как срок его заключения заканчивался.

Вернувшись в камеру, Саня устроился на табурете и тихо позвал:

— Серый, Серый. Пи-пи-пи…

Никто не отозвался. Ни шороха. Белозёров наклонился и заглянул под табурет. Хлебной корки там уже не было.

— Значит, всё-таки приходил дружбан. Жаль, не повидались, ну хоть поел немного, и я тоже поел не-мно… — пробормотал Саня и тихо захрапел…

— Товарищ Председатель Президиума Верховного Совета, первый космонавт СССР Белозёров Александр Феликсович к полету готов. — Саня поднял вверх правую руку с мышонком на руке, одетым в маленький оранжевый скафандр. — Второй пилот Серый тоже к полету готов, разрешите выполнять задание Родины. Сделаем всё возможное и невозможное, чтобы советские трудящиеся гордились своей страной. Разрешите выполнять!!!

Полноватый пожилой мужчина, одетый в тёмносерое пальто и серую шляпу, отделился от общей толпы провожающих и, пожав Сане массивную перчатку, чмокнул в прозрачный гермошлем мышонка. Потом, утерев носовым платком влажные глаза, сказал:

— Ну, с Богом, сынки. Даю разрешение на старт. — Он ненадолго замолчал и тихо добавил: — Вы там обсмотритесь. Ну, если что, попросите прощения у НЕГО и за нас. — Стыдливо оглянувшись по сторонам, он перекрестил космонавтов. Потом, напустив на себя серьезное выражение лица, сказал: «Приступить к выполнению задания Родины!»

Саня, держа Серого на вытянутой руке, строевым шагом промаршировал по красной ковровой дорожке, ведущей к ракете. Поднявшись по высоким ступенькам, они зашли в лифт и через пару минут с трудом пропихнулись во входное отверстие.

Устроившись в кресле, Белозёров кожаными ремешками пристегнул Серого к правой ноге и доложил:

— Экипаж к полёту готов! Разрешите взлёт!

В динамиках зашуршало, и пошёл отсчет времени:

— Десять, девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре, три, два, один. Пуск!!!

— Поехали!!! Ёшкин кот! — закричал Белозёров.

— Пи-пи-пи. Пипец!!! — закричал мышонок «нечеловеческим» голосом.

Ракета, чихнув три раза, затряслась, застонала и, тихо ойкнув, стала отделяться от земли. Что-то тяжёлое навалилось на тело Белозёрова, и кресло больно ударило по его мягкому месту. Яркие лампочки перед глазами закружились в цветном хороводе. Космонавт, выкатив глаза, оторвал от правой ноги мышонка в скафандре и жутко закричал: «Прощай, Серый! Не быть нам космонавтами!»

— Подъём, боец! На выход! — Это были последние слова напутствия из центра управления полётами, которые космонавт Белозёров услышал, перед тем как упасть на бетонный пол камеры с табурета, который ловко выбил из-под него выводной солдат — «ружьё»…

Эта ночь пронеслась быстрее остальных. И утром, потирая ушибленные места после неудачного жёсткого приземления, Саня в сопровождении знакомого прапорщика из штаба шагал в родную часть на доклад к шефу, после чего чуть было опять не возвратился обратно на «губу». Космонавта Серого после этого случая в камере «смертников» больше никто и никогда не видел.

Правда, говорили, что на Марсе мышь, то есть жизнь, есть!

Ну, по крайней мере, следы, похожие на мышиные, есть точно…

Неизвестная война

Начало

Расставаясь с гарнизонной гауптвахтой, Белозёров получил свой ремень и личные вещи, отобранные перед водворением его в одиночную камеру Начальник гауптвахты, увидев его, незаметно улыбнулся в усы, а потом строго спросил:

— Ну что, боец, ждать тебя ещё раз на «губу» или сам понял, как надо нести армейскую службу?

— Так точно, товарищ майор! Всё понял. В голове полный порядок, как в казарме перед приездом генерала. Буду нести службу в соответствии с уставом и никогда не буду обманывать армейское начальство. Разве что незначительные отклонения от уставного требования, но очень незначительные, — сказал Саня, тоже незаметно подмигнув майору, сразу выскочил в открытые ворота «губы», не дожидаясь реакции со стороны её начальника, который с опозданием погрозил указательным пальцем и, тихо хмыкнув в усы, медленно побрёл в свою «камеру».

Идти до части было совсем близко, и Белозёров выпросил у сопровождающего его прапора сигарету, которую быстро выкурил до прихода в часть. То ли сигарета была слишком крепкая, то ли это была реакция на

свежий воздух после душной камеры, но в кабинет к начальнику штаба Белозёров вошёл в состоянии человека, махнувшего без закуски бутылку водки. Заплетающимся языком он доложил:

— Товарищ подполковник! Сержант Бе. бе. белозёров прибыл с гарнизонной гауптвахты для дальнейшего прохождения служ. бы. бы. бы!

— Вы откуда его привели, прапорщик? Он же пьяный в стельку! Хотите, чтобы я его, но уже вместе с вами, на «губу» вернул? Что молчим?!

Побледневший прапорщик стал объяснять начальнику, что по пути следования они никуда не заходили и прямо с гауптвахты проследовали в расположение части. И что он только угостил сержанта, по его просьбе, одной сигаретой, оказавшейся, видимо, слишком крепкой. Понемногу и Саня пришёл в себя. Потом его, как две собаки, обнюхали шеф и прапор, так и не учуяв запаха спиртного. Инцидент наконец был исчерпан.

— Ладно, прапорщик, вы свободны, а ты, Белозёров, останься, есть разговор.

— Слушаюсь, товарищ подполковник!

Шеф кивком головы показал Белозёрову на стул и сам сел на своё место. После чего помолчал и закурил сигарету. Потом сказал:

— Не обижаешься на меня за гауптвахту?

— Никак нет! — заорал Саня, вскочив со стула и вытянувшись по стойке «смирно». — Даже Гагарин сидел на губе!

— Да не ори ты так, уши отвалятся, Гагарин. И садись. Плох тот солдат, что не сидел на «губе». Я, когда до военного училища срочную службу проходил, тоже сидел. Как-нибудь расскажу потом. Ты же сам меня благодарить будешь. Будет потом что на «гражданке» девчонкам рассказать да приврать друзьям! Но я тебя не за этим оставил. Принято решение послать группу военнослужащих в одну из дружественных нам стран. Не буду пока называть, в какую страну именно. Если дашь согласие, сам потом узнаешь. Это ненадолго, месяца на три. Мы посылаем людей и наше оборудование для поддержки какой-то крупной операции. Потом оборудование останется, а люди вернутся домой. Я был против твоей кандидатуры, но им срочно нужен человек с первой формой допуска к секретным документам, и не меньше. Всё у нас делается через «жо». Группа должна быть готова уже завтра, при всём желании мы не успеем оформить кого-то другого. Приказать не могу, потому что поедешь на «далёкие юга», а там, если попадёшь в плен и что-то скажешь по-русски, то самое малое, что тебе сделают, это отрежут яйца и засунут в рот. А иначе будут мучить, пока не умрёшь в страшных мучениях. Там с баранами гуманнее обращаются. Чик по горлу и всё. А с человеком нет. Так что, сынок, лучше в таком случае прикинуться местным военнопленным, глухонемым от полученной контузии. Тем более, у тебя такая внешность, что если пару дней не бриться, ты на этих ютах везде сойдёшь за своего. Смеюсь! Ну, так что ты мне ответишь?

— Я согласен, посмотрю мир. Интересно. Тем более, поможем товарищам, — бодро выпалил Белозёров.

— Балда ты малолетняя! Ладно, иди с Богом. Готовься, я дам соответствующие распоряжения. У меня детей нет и, видимо, уже не будет, а ты мне нравишься. Береги себя, сынок. Ну, топай! Удачи тебе.

Через день их наспех сформированную группу перебросили под Москву, где они готовились к «путешествию» ещё месяц, получая необходимые инструкции и навыки, а также штудируя и «полируя» необходимую для работы технику. Потом в один из дней их переодели в какую-то странную, «не нашу», военную форму с многочисленными карманами, загрузили на борт транспортного самолёта и, как говорится, по-тихому доставили куда надо. На месте они развернули свой узел связи и, не принимая присяги, стали солдатами иностранного государства. По ночам было видно, что где-то далеко сверкали, как зарницы, далёкие разрывы снарядов и доносился их приглушенный гул, который не прекращался и днём. Но на их участке было тихо. Шла обычная рутинная работа со своими малозначительными проблемами и небольшими праздниками. Вроде всё как дома. В общем, тепло, светло и мухи не кусают. Если бы ещё девчонок сюда и танцы, то новоявленным «легионерам» совсем было бы отлично. Но девчонок ни поблизости, ни «подальности» не было. Скука скучная-прескучная.

Разве что пойти журнал посмотреть… с девчонками. Какая красота! Физики бы непременно сказали: «Это ж надо, как интересно сложились атомы в некоторых местах».

Первая кровь

Если бы Белозёров вышел в этот момент из машины покурить или просто подышать воздухом, он бы наверняка увидел, что солнечный диск вдруг стал чёрным, а потом из него, как из мешка, посыпались странные большие предметы. Самолёты выпорхнули из солнечного диска почти бесшумно, как будто вывалились из него. Работала дизельная электростанция, обеспечивающая электропитанием весь узел связи, и в первый момент Саня ничего не услышал, а только почувствовал, как вздрогнула земля. Потом раздался страшный грохот, и земля поднялась в воздух, как встаёт на задние лапы, потревоженный медведь. Такая же бурая и страшная.

Сидя внутри кунга автомобиля, Белозёров ничего этого не мог видеть. Он только почувствовал, как его машина, уже не нуждаясь в услугах водителя, резко рванула с места и, сделав несколько переворотов в воздухе, неожиданно остановилась от удара о какое-то препятствие. Двери кунга с треском распахнулись и, сорвав удерживающие их болты, улетели в облако из пыли и чёрного дыма. Одновременно с ними в этот ад какая-то неведомая сила вынесла и Белозёрова, как хозяйка выбрасывает за двери дома нашкодившего котёнка, взяв его рукой за шкирку. Ничего не понимая, Саня интуитивно сжался в комок, вдруг реально осознав, что после свободного падения наступит момент встречи с землёй. Но ожидаемого удара не последовало. Что-то опять гулко грохнуло, и тёплая волна воздуха нежно подняла Белозёрова над землей, оторвав, правда, при этом ему оба каблука на ботинках. После этого Саня, замотав руками, как тряпичная кукла, почти мягко опустился на склон обрыва. Через секунду земля и небо вдруг замелькали перед его глазами и слились в сплошную серую пелену.

Белозёров катился вниз по склону обрыва. Горячий песок забивался в глаза, нос и рот. Было трудно дышать и хотелось громко крикнуть, чтобы очистить легкие. Острые осколки камней, как горячие жала невидимых ос, впивались в кожу. Саня пытался замедлить падение и тормозил руками, хватаясь пальцами за камни и песок. Ничего не получалось, он лишь стёр до костей свои пальцы. В последний момент он вдруг сильно обо что-то ударился и оказался на ногах. Пытаясь осмотреться, он приподнял голову, но земля неожиданно поехала вправо и, потеряв сознание, Саня упал лицом прямо в горячую серую пыль.

Когда вернулось сознание, Белозёров определить не мог, но ему показалось, что он «отсутствовал» всего лишь несколько секунд. С трудом приподнявшись, он сел на песок и опять попробовал осмотреться по сторонам, крепко обхватив голову руками, чтобы придать ей устойчивость. Всё, что предстало перед глазами, было ужасно! И напоминало какую-то диораму про войну, виденную в далёком детстве.

Развороченная техника, упавшие антенны и люди, которые валялись на земле, как разбросанная колода карт. Один солдат висел метрах в двух над землёй. Его правая рука была, как наручником, захлёстнута стальной оттяжкой от сломанной антенны. Кричать он, видимо, уже не мог, но был в сознании и только слабо махал левой рукой, как будто кого-то дружески приветствовал. Кровь с захлёстнутой руки текла струйками и капала на его военную куртку, делая её похожей на камуфляж разведчика. Стальной тонкий трос на руке солдата был почти не виден в лучах солнца. Издалека казалось, что по воздуху шагает человек с высоко поднятым вверх красным флажком в руке.

Белозёров с трудом встал и, шатаясь, пошёл на этот красный флажок. Вдруг прямо перед ним из автомашины вывалился и пополз на него солдат с горящим факелом на спине. «Медведев!» — Саня сразу узнал в этом рослом солдате сержанта третьей роты, телосложением как нельзя лучше оправдывающим свою фамилию. Метров через пять Медведев рухнул на землю и затих, продолжая гореть. На ватных ногах Белозёров бросился к упавшему товарищу и, встав перед ним на колени, стал руками сбивать огонь. Не чувствуя боли, он все колотил ладонями по горящей спине. Потом сорвал с ремня висевшую там флягу с питьевой водой и трясущимися руками стал откручивать металлическую пробку. Когда это удалось, Саня стал лить воду на спину сержанта.

— Ну что же ты всё горишь? Что же ты всё горишь? Что же ты всё… — в бессилии шептал Белозёров, не замечая, что крупные слёзы текут по его щекам, оставляя длинные светлые дорожки на грязном лице.

Маленький чёрный жук, старательно передвигая лапками, упорно пытался перелезть через сухую ветку с небольшими колючками. У него уже почти получилось, когда земля опять вздрогнула, и ветка стряхнула с себя непрошеную ношу. Жук упал на спину и быстро задвигал лапками, стараясь перевернуться. Но напрасно, и через минуту он затих, будто умер.

Взрыва Саня не услышал. Только увидел яркую вспышку света перед глазами и, тихонько ойкнув, уткнулся в спину сержанта, провалившись в темноту. Мелькнула последняя мысль: «Видимо, уже ночь. Отбой. Хорошо…»

Там, за облаками

Голова приятно кружилась. Не чувствуя опоры, Саня почему-то висел в воздухе и смотрел вниз.

Внизу происходило что-то похожее на праздничный парад. Шествие из людей и машин возглавлял знакомый солдат с красным флажком в руке. Он высоко поднял его над головой и гордо шагал впереди колонны. За ним шли люди, среди которых Саня узнал сержанта Медведева. Он шагал между двух искорёженных вертолётов, которые бережно обнимали его своими лопастями. Экипаж обоих вертолётов, задрав головы вверх, махал Белозёрову руками. Один летчик даже помахал Сане своей ногой, которую держал в правой руке. Далее следовали люди, и то ли ехала, то ли летела сломанная техника. Автомобили без колёс парили над землей, облетая солдат и оружие, которое шло как бы само по себе рядом с людьми. Вскоре это странное шествие поравнялось с небольшой возвышенностью, на которой стоял капитан Егоров. В руках он держал свою голову, на плечах была одна огромная зелёная каска, простреленная в трёх местах.

— Парад, стой! Раз, два! — крикнула голова и посмотрела на каску. — Давай продолжай. А то я чего-то устала и голова болит. Вернее, я болю!

Каска откашлялась и хрипло сказала:

— Здравствуйте, солдаты! Поздравляю вас с прибытием на территорию дружественной нам страны.

Нестройными голосами прогремело троекратное «Ура! Ура! Ура!», и машины взревели двигателями, а вертолёты закрутили своими перебитыми лопастями.

Голова подняла глаза вверх и увидела Белозёрова.

— Сержант Белозёров! Немедленно встать в строй!!! — заорала голова и сплюнула кровью.

— Не могу! У меня каблуки на ботинках оторваны! — крикнул ей Саня и для демонстрации помахал своими окровавленными пятками, торчащими из разорванных ботинок.

— Тогда проваливай отсюда или слушай стихи. Я их сегодня сочинила! — крикнула голова Белозёрову и, повернувшись к держащему её капитану Егорову, добавила: — А ты поставь меня повыше. Ну что ты смотришь? Ставь на плечи.

Егоров одной рукой снял каску, а другой аккуратно поставил на её место голову.

— Ну что, удобно? — ласковым голосом спросила сама себя голова и тут же раздражённо ответила: «Да! Да! Да! Неужели не видно? Теперь я — капитан Егоров. Парад! Равняйсь! Для прослушивания стихов, смирно!»

Немного помолчав и набрав в легкие побольше воздуху, Егоров вдруг истерично заорал:

— На нём треугольная шляпа и серый походный сюртук… Тук-тук-тук, тук-тук-тук!

От этого визга голова Белозёрова сразу превратилась в большую железную наковальню, по которой стальной молоток стал отстукивать егоровские стихи: «На нём треугольная шляпа и серый походный сюртук… Тук-тук-тук, тук-тук-тук!»

Всё опять закружилось перед глазами и покрылось розовой пеленой с красными прожилками. Перед ним возник длинный, плохо освещённый коридор, по которому Саня бросился бежать. Добежав до белой двери с надписью «выход», он схватился за ручку и резко дёрнул её на себя. Дверь подалась. Вспышка яркого света ослепила его, а тело пронизала острая боль. Саня вскрикнул и постарался открыть глаза. Сквозь приоткрытые веки и пелену серого тумана он увидел женское лицо в белом обрамлении. «Вот вы какие, ангелы!» — подумал Белозёров и снова закрыл глаза, но боль почему-то не проходила…

— Доктор! Доктор! Товарищ майор! Он, кажется, очнулся! — услышал Белозёров приятный женский голос и опять открыл глаза.

Небольшой худощавый человек, весь в белом, как выяснилось впоследствии, майор медицинской службы, подошёл к Саниной кровати и, сурово глядя ему в глаза, сказал:

— Ну что? Думаешь, в раю уже? — Потом посмотрел на испуганное Санино лицо с трясущимися синими губами и уже веселее добавил: — Не боись! В госпитале ты. Извини, но если больной умирать не хочет, то медицина тут бессильна. Так что, живи и радуйся! Нина, повтори ему ещё дозу. Пусть пока спит.

Женщина в белом

— Белозёров! Бегом марш вместе с Медведевым наверх! Осмотреться и доложить обстановку! Вы ещё здесь?! — орёт капитан Егоров, стоя у своей палатки и показывая правой рукой на вершину горы. Он то орёт, то начинает улыбаться, вдруг становясь спокойным, будто отдыхающий после обильной еды слон.

«Чего это он так вырядился?» — подумал Саня, пробегая мимо Егорова.

Вид у капитана был действительно живописный. Он стоял возле палатки по пояс раздетый, но в ярко начищенных ботинках, на которых играли солнечные зайчики, и с большим красным галстуком на шее.

Сане эта ситуация напомнила старый анекдот, в котором один мужик заходит в комнату своего приятеля и видит того в таком же виде, как и капитан. На вопрос, почему, мол, голый, получает ответ: «Так ведь нет же никого дома». А почему, мол, в галстуке? «А вдруг кто заглянет в гости?»

Белозёров продолжает бежать за Медведевым. Жарко. Бежать трудно. Сердце бешено колотится в груди, будто пытается вырваться на свободу. Струйки пота катятся по лицу, заливая глаза и защитного цвета куртку, которая от пота постепенно превращается в сплошное мокрое пятно. Бегущий впереди Медведев вдруг спотыкается и резко заваливается назад, сталкивая Саню вниз по склону. От толчка тот катится вниз, постепенно набирая скорость. По пути хватается за травинки и мелкий колючий кустарник, раздирая в кровь руки. На миг над ним появляется улыбающееся лицо капитана Егорова. Красный галстук на его шее вдруг увеличивается в размерах, превращаясь в фонтан алой крови. Горячей липкой струёй она заливает глаза. Сквозь красную пелену Саня видит чёрное солнце. Душно. Белозёров рвёт руками ворот своей защитной куртки. Душно. Ничего не получается, мешает кровь, руки скользят по куртке. Ещё рывок, и опять неудача. Он кричит: «Всё, больше не могу! Не могу! Не хочу! Не могу!!!»

— Опять кричишь! Повязки опять рвёшь! Я сколько тебе буду их накладывать? — мелодичный женский голос гулко звучит в чёрной пустоте, эхом отражаясь от невидимых стен.

Саня чувствует, как прохладная лёгкая рука ложится на его горячий лоб, забирая в себя невыносимую боль тела. Он открывает глаза. Чувство реальности постепенно возвращается к нему, и он видит перед собой женщину в белой одежде. Нина.

Это Нина — его ангел-хранитель, его женщина в белом, снимающая боль и приносящая с собой в палату минуты радости. Это её лицо увидел Белозёров, когда очнулся после ранения. Он в тот момент был, как инкубаторский цыплёнок, который вместо матери курицы увидел резиновый цветной мячик и теперь готов бежать за ним куда угодно.

Нина ловко поправляет ему повязки на руках и тихо мурлычет:

— Кричишь, рвёшь повязки. Смотри, опять кровь пошла. Так ты, миленький, никогда не поправишься. — Голос Нины звучит, как серебряный колокольчик. — Скажу доктору, чтобы тебе привязывали во время сна руки, шаловливый ты мальчик. — Она быстрыми движениями продолжает заматывать его руки свалившимися с них бинтами. У Нины густые чёрные волосы, тонкие, будто нарисованные брови, маленький точёный носик и ярко-красные пухлые губы.

— Всё воюешь во сне? — спрашивают пухлые губки, растягиваясь в улыбке. — Хватит воевать, ты уже отвоевался, теперь пусть другие воюют. — Нина продолжает говорить с Белозёровым, как разговаривают с маленькими детьми: «Кушай кашку. Ложечку за маму, ложечку за папу, за бабушку с дедушкой…» Белозёров молча слушает. Он любит слушать ту чушь, которую болтает Нина, лишь бы не замолкала. Она говорит, а он молчит, и так происходит всегда. Сане казалось, что если вдруг он с ней заговорит, то невидимая тонкая эфемерная ниточка сразу порвётся, и их встречи прекратятся навсегда. А он этого очень не хочет. День проходил зря, если Нина хотя бы раз не появлялась в его палате.

— Ну, всё в порядке? Я пошла. — Нина выжидающе смотрит на Саню, поправляя правой рукой чёрную прядь волос, упавшую ей на лицо. — Молчун. — Быстро развернувшись, она исчезает в проёме двери. После чего в гулком коридоре долго слышен стук её каблучков.

Саня лежит, запрокинув голову на подушку, и смотрит на яркий солнечный зайчик на потолке, вокруг которого ползает большая муха, никак не решаясь войти в его светлый круг.

Тук, тук, тук… Стучат по коридору костыли.

«Опять этот чёрт рыжий!» — подумал Саня.

Рыжий чёрт — это ефрейтор Иванцов, один из немногих ходячих счастливчиков в этом богоугодном заведении. Белозёров отвернулся к стене и сделал вид, что крепко спит.

— Вставай, страна огромный, вставай на смертный драка! Бери кинжал большой, большой и режь неверный срак… морда! — слышит Саня бас Иванцова. — Белозёров, проспишь всё царствие небесное и не успеешь на раздачу подарков. Вставай, ваша мама пришла, новостей принесла!

Делать нечего, Саня поворачивается к неугомонному ефрейтору лицом, делая вид, что только что проснулся:

— Ну, чего тебе? — он делано зевает.

— Мне ничего. Просто нашему майору медицинской службы подполковника присвоили. Будет сегодня у наших медичек скоромный день, да и нам не грех разгуляться! Пользуйся случаем, герой-любовник. Я тут уже подшустрил маленько с одной сестричкой, чего и вам желаю. Вот хотя бы Ниночку, ты же к ней давно неровно дышишь, я всё вижу. — Иванцов хамовато смотрит на Саню, потом достаёт из бокового кармана маленькое зеркало и начинает разглядывать свою рыжую физиономию.

— Брось трепаться! — выдавил из себя Белозёров.

— Нет, она, конечно, девушка честная, но за деньги, говорят, всем и всё может… — промурчал Иванцов, продолжая смотреться в зеркало. Потом кивнул на Санину тумбочку возле кровати и продолжил: — Тебе же выдали твои «гробовые». Денег, конечно, маловато, но на Ниночку, думаю, хватит.

У Белозёрова начинает кружиться голова, он не просто злится на ефрейтора, он его в этот момент НЕНАВИДИТ!

— Кончай трепаться и давай вали отсюда к себе в палату, — тихо сказал Саня и откинулся на подушку, продолжая молча разглядывать борьбу мухи с солнечным зайчиком.

— Ну, если, граф, моё общество вам наскучило и стало в тягость, то мы убываем вечерней лошадью в Париж или Урюпинск, я ещё не определился. — «Рыжая бестия» артистично взмахнула руками, уронив при этом на пол свой костыль. Иванцов так долго возится с упавшим костылем, что Саня уже теряет терпение. Наконец он уходит, и в коридоре раздается удаляющееся «тук, тук, тук, тук…»

— Вот козёл! А казался нормальным пацаном… — Санина голова опять начинает болеть, и скверное чувство липкой чёрной жижей заполняет сознание, переходя в тягучую физическую боль во всем теле.

Весь вечер из ординаторской, которая находится рядом с палатой Белозёрова, слышится девичий смех, громкие разговоры и приглушённая дверью музыка. Потом цоканье каблуков, видимо, начинаются танцы. Сегодня Нинина смена, и она пару раз за вечер торопливо обегает все палаты своего отделения. Каждый раз, когда она заходит в палату, где лежит Саня, он делает вид, что спит, а сам смотрит на неё сквозь смеженные веки. Он видит её лицо. Глаза блестят, щёки покрыты румянцем, губы стали ещё краснее, ей сейчас не нужна никакая губная помада. Пробежав по палатам, она спешит назад в ординаторскую.

Около часа ночи из ординаторской выплеснулся веселый гомон и топот десятка пар ног. Он потёк по коридору и, постепенно удаляясь, затих где-то на лестничных пролётах. Наконец-то все разошлись по домам.

Минут через пятнадцать Белозёров слышит в коридоре стук Ниночкиных каблуков. Цок-цок-цок! Этот стук он узнал бы из тысячи звуков. Когда цоканье каблуков приблизилось к его палате, он крикнул:

— Сестра! Нина!

Дверь в палату быстро открылась и на пороге появилась Нина, белый халат на ней расстёгнут, под ним видна тонкая красная блузка, облегающая красивую грудь.

— Наш молчун заговорил! Свершилось чудо! — Нина подошла к его кровати. Потом положила на Санину голову свою прохладную руку, медленно провела ею по волосам. — Что у нас случилось?

От этого прикосновения у Белозёрова начала кружиться голова, и он тихо выдавил из себя:

— Нина, я тебя очень люблю. Не мог сказать этого раньше.

Нина убрала с его головы руку и отошла к окну. Долго смотрела в темень ночи и сказала:

— Ну вот! Ещё один мотылёк налетел на огонёк свечи. И сгорел или ещё не успел? Белозёров, поспи, наутро всё пройдёт. Вы все так говорите, не ты первый, не ты последний. А после выписки даёте номер чужого телефона, и ищи, Маруся, ветра в поле. Воспитывай детей! — Она резко развернулась от окна и пошла к выходу из палаты.

— Ладно, пошутил. Я тебя просто хочу! — сказал Саня и сам удивился своей наглости. Кровь начала бешено колотиться в висках, и он сразу покраснел.

— А вот это уже что-то новенькое. Совсем спятил? — Нина поглядела на него уже с какой-то долей презрения. Они долго выжидающе смотрят друг на друга, и Белозёров, ещё больше удивляясь сам себе, сказал, придав голосу максимум уверенности:

— Так я же не просто так, а за это! — и показал глазами на свою тумбочку.

Презрительное выражение сразу сходит с Нининого лица, сменившись крайней заинтересованностью.

— И что же это у нас там? Интересно взглянуть. — Она, смешно семеня своими красивыми ножками, на цыпочках подходит к тумбочке и двумя тонкими пальчиками с красивым маникюром открывает её. Потом запускает правую руку в глубину тумбочки и долго водит пальцами по шелестящим купюрам. Затем быстрым движением сгребает их и, недолго подержав руку на уровне Саниного лица, как бы давая ему время попрощаться со своими деньгами, Нина быстро прячет их в карман своего белоснежного халатика. Улыбнувшись, она смотрит почти серьёзно Сане в глаза:

— А ты сможешь?

— Если ты поможешь, — сказал Белозёров и, как мальчишка, опустил глаза.

— Ну кто же ещё, кроме нас, вас, болезных, пожалеет да приголубит? — захихикала Нина. Потом сняла халат и начала очень медленно расстегивать золотые пуговицы красной блузки. Она постепенно, как в стриптизе, раздевалась и медленно подходила всё ближе и ближе к кровати Белозёрова. Наконец она обнажила грудь и приблизила её к Саниному лицу. Ему стало трудно дышать, сердце учащённо забилось и Сане показалось, что его стук слышат сейчас в соседней палате.

— Всё! Достаточно! Не надо! — вдруг сказал Саня и отвернулся к окну

— Что? — сначала не поняла Нина, но потом посмотрела на Белозёрова и стала быстро одеваться. Потом подошла к тумбочке и, открыв её, бросила туда деньги.

— Концерт не состоялся! Наш артист ещё серьезно болен и не может выступать, — сказала она и направилась быстрым шагом к выходу из палаты. Но на полпути вдруг остановилась и вернулась к тумбочке, где лежали деньги. Открыв её, она вытащила из общей кучки денег одну купюру и подняла её своими пальчиками над головой.

— За просмотр. И можешь даже что-нибудь соврать своим друзьям. Уплачено! — Нина быстро вышла из палаты, унося в глубину коридора стук своих каблучков и запах женского тела с легким ароматом ванильных духов.

Белозёров молча лежал на кровати. Не хотелось жить. Даже не хотелось думать на тему «А правильно ли я сделал?». Воздушный хрустальный замок, возникший на небосклоне, медленно растворялся в серых буднях.

На другой день Саня записал в свою красную записную книжку небольшой рассказ под названием «Воздушный замок», который, правда, как он считал, не имел никакого отношения к происшедшему прошлой ночью. Потом послал далеко-далеко рыжего ефрейтора, приставшего с расспросами о Нине, но тот нисколько не обиделся и рассказал Белозёрову о своих похождениях с процедурной медицинской сестрой.

— Господи, горбатого могила исправит! — только и сказал Саня.

Потянулись серые будни. Нина старалась заходить в его палату крайне редко, и они перестали говорить. Наглая муха, поселившаяся в его палате и словно растворяющаяся, когда в неё заходил кто-то, кроме Белозёрова, так и не решилась заползти в круг солнечного зайчика, неизвестно откуда появляющегося на потолке комнаты. Она перестала бояться Сани и терпеливо ждала, когда тот поест и пододвинет к ней свою тарелку. Муха отъелась, и её тело играло на солнце всеми цветами радуги. Ещё неделя — и она, вероятно, начала бы разговаривать с Белозёровым, но случилась неожиданная выписка.

Перед уходом из госпиталя Саня зашёл в процедурную. Там была Нина. Она тихо заплакала после того, как Белозёров поцеловал её на прощанье в теплую щеку. Как она махала ему вслед рукой, он не видел, потому что шагал по дороге от госпиталя не оглядываясь. Скоро дембель и гражданская жизнь. А всё предыдущее будет лишь маленьким эпизодом. Маленьким грустным эпизодом в его жизни…

Из красной тетради Белозёрова

ВОЗДУШНЫЙ ЗАМОК

Очень, очень давно на земле наступило такое время, когда людям стало скучно жить. Их будни были серы и однообразны, и если бы не редкие праздники с хмельным элем, совсем нечего было бы вспомнить. Ну, разве что какой-нибудь муж напьётся да побьёт свою жену или зарежет соперника. А так скукотища! Прямо ложись е грязь рядом со свиньёй и хрюкай…

Стали сограждане гадать да рядить, как им быть дальше. И какой-то мечтатель вдруг предложил:

— Давайте поднимемся в небо и будем жить там!

Там чисто и живут только птицы, а нам с ними нечего делить. Вознесёмся?

Были бурные споры, иногда даже переходящие во взаимные оскорбления, ну и не без небольших драк, конечно, но люди так и не пришли к единому мнению, разделившись на две половины.

Одни не хотели покидать насиженные места с теплым домом на берегу маленькой речки и уютным садом, где в тени деревьев можно было укрыться летом от палящего солнца, а зимой слепить снежную бабу или, дойдя до берега реки, прокатиться с крутого склона на санках, да так, чтоб замерло сердце! И даже несмотря на участившиеся в последние годы неурожаи, они предпочли не покидать землю, а копаться в ней и дальше.

Другую же половину человечества неумолимо тянуло в бездонные синие небеса, чтобы быть ближе к холодным, но прекрасным, ярко мерцающим звёздам. И они, в одиночку или объединившись небольшими группами, стали строить воздушные замки, делая кирпичи из своих умных мыслей и цементируя их грёзами, видениями и мечтами. У мечтателей во все времена никогда не было дефицита в этих строительных материалах, работа спорилась, и вскоре на земле появились маленькие и большие воздушные замки — сооружения, издали похожие на прозрачные хрустальные фужеры, наполненные белым вином и переливающиеся на солнце всеми цветами радуги. Красота!

И вот однажды вся эта хрустальная армада поднялась в небо, чтобы уже никогда не возвращаться на грешную землю. При взлёте часть этого «хрусталя» разбилась вдребезги, а некоторые не смогли взлететь: у них просто не хватило фантазии, чтобы заправить ею двигатели своих кораблей. Оставшиеся люди поклялись никогда не летать в небесах и, как все остальные, стали тихо и мирно трудиться на земле, копать её или по праздникам лежать в луже рядом с симпатичной свинкой. Хрю-хрю-хрю…

Так они и жили — одни на земле, а другие в небе.

Неумолимо текло время, будто тоненькая струйка в песочных часах. Маленькими песчинками падали друг на друга дни и спрессовывались в года, а года складывались в столетия. Одно поколение сменяло другое как на земле, так и в небе. Сначала небесные жители забыли своих родных и друзей, оставшихся на земле, а потом и секрет строительства воздушных замков. Всё, что они могли, это только управлять ими, и поэтому воздушных замков осталось не так уж много.

Одним из пилотов воздушного замка «Велле» был Мак Риди, рождённый в двадцатом поколении небесных жителей. Он был отличным пилотом, романтиком и мечтателем, обладая при этом железной волей и сверхъестественной выдержкой. А что ещё надо солдату, чтобы стать генералом? Как уживались в нём все эти качества, не смог бы объяснить никто, даже сам Риди. Но благодаря этому настал тот памятный день, когда к его должности «пилот» решением Совета Неба была добавлена приставка «командор». И Мак, сменив свои серебряные погоны на золотые, получил из рук старейшины Неба светящийся жезл, дающий власть над управлением воздушным замком. Теперь этот хрупкий «хрусталь» держал в своих руках он — Мак Риди.

Прошло более пяти лет после назначения Риди пилотом-командором, и он стал опытным командиром, которого все беспрекословно слушались буквально с полуслова, понимая даже жесты. Доверие к нему было непререкаемым!

Вот и сейчас он стоял на центральном мостике своего воздушного корабля и через прозрачный пол смотрел на землю.

Была уже полночь, и из-за густых туч иногда выплывала полная луна, освещая своим холодным светом окрестности. Где-то далеко внизу проплывали деревья, кусты, озёра и речки. Окна многочисленных домиков отбрасывали на траву тёплый жёлтый свет. Маленьким светлячком казался человек, выходивший по какой-либо нужде на улицу, прихватив с собой закопчённый светильник или горящий факел.

— Как они могут там жить? — размышлял Мак. — Зимой холод, а надо выходить на улицу, ну хотя бы для того, чтобы принести воды для питья и приготовления пищи. А они ещё и резвятся в снегу, бегая по нему на каких-то длинных палках, или съезжают у с гор на странных сооружениях, сверху похожих на небольшой ящик. То ли дело у нас на корабле — всегда тепло и спокойно, а воздушный замок даёт нам всё, о чём можешь мечтать, стоит только подумать К и пять минут не отменять своё решение.

Неожиданно что-то странное на земле привлекло его внимание. Сначала он не сразу понял, что случилось, и только вглядевшись внимательнее, осознал всю опасность происходящего внизу.

Где-то далеко на земле, в тумане, поднимающемся от реки, он разглядел маленький костёр, возле которого металась молодая девушка, подняв к небу руки и умоляя о помощи, а к ней быстрыми прыжками приближался огромный чёрный зверь.

Медлить было нельзя, Мак уже хорошо разглядел белое платье девушки, расцвеченное сполохами от костра, и чёрное тело зверя, стремительно приближающегося к своей жертве.

В душе Риди стали бороться два человека: романтик-мечтатель и командир. Романтик говорил:

— Ты должен спасти прекрасную девушку, может быть, это судьба послала её тебе, и ты избавишь её от серой земной жизни, забрав в мир грёз, и фантазий.

— Нельзя нарушать Устав Неба! Команды садится на землю не было, да и никогда не поступит! — кричал командир.

Мак посмотрел вниз, зверь был уже в двух прыжках от своей добычи.

— Самый полный на снижение! Максимальная скорость!!! — скомандовал Мак, и управляемый его волей замок стал стремительно приближаться к земле.

«Сейчас зверь испугается падающего на него замка, и девушка будет спасена, спасена, спасена…» — мысли Мака лихорадочно крутились в голове, делая командора безвольной куклой…

Когда Риди собрал свою волю в кулак и опять обрёл способность трезво рассуждать и принимать решения, участь воздушного замка была решена!

Никогда не выполняя раньше такого манёвра, Мак не рассчитал скорость падения, и «воздушный замок» рухнул на землю, осветив округу яркой вспышкой, напоминающей северное сияние, и… похоронил под своими обломками прекрасную девушку, страшного зверя и весь экипаж.

«Может быть, она у спела у бежать?» — мелькнула последняя мысль в меркнущем сознании пилота командора.

После падения замка на землю люди ещё долго наблюдали разноцветное свечение в небе от разлетающихся фантазий, благородных мыслей, несбывшихся мечтаний и прекрасных идей. А на другой день на месте падения воздушного замка стали находить кристаллы горного хрусталя, похожего на чистый прозрачный лёд, которым люди стали украшать свои жилища или просто бросали в своих дворах, потому что свиньи его не ели!

Обидно, что смерть Мака Риди и других обитателей замка не принесла совершенно никакой пользы. И даже хорошо, что они уже никогда не узнают горькой правды. Ведь прекрасная незнакомка, мечущаяся в тумане, была лишь бликами света от костра на старой фуфайке, забытой подвыпившими рыбаками на кусте можжевельника. А страшный зверь оказался тенью от корявого дерева, отбрасываемой на землю в свете выплывающей из-за облаков яркой луны!

После этого трагического случая в Уставе небесных жителей появилась запись: «Если ты всегда хочешь летать в облаках, никогда не спускайся на землю. Где земля, там много препятствий и преград, таких, как утраченные иллюзии, несбывшиеся надежды, житейские мелочи и прочие разочарования, о которые разбиваются воздушные замки. И если ты летаешь в небесах, никогда не смотри под ноги! Там может быть грязь…»

Мысли вслух:

— А если ты запачкал ноги, но хочешь считать себя чистым, — смотри в небо!

— И построй же, наконец, свой «воздушный замок»… Что? Иллюзии растерял, а фантазии не хватает? Ну-ну, не плачь, не плачь, бывает. Давай я тебя обниму. Не плачь…

Территория

Комариный рай

— Белозёрова ко мне! Быстро! — скомандовал начальник штаба в телефонную трубку, обращаясь к дежурному офицеру

Саню долго искали и нашли в казарме, где перед включенным телевизором он крепко спал после обеда, развалившись на кровати прямо в форме и сапогах. На вопрос командира роты: «Кто позволил смотреть телевизор в казарме в дневное время?» он тихо ответил, не вставая с кровати: «Это я, товарищ капитан, сержант Белозёров».

— Белозёров, это ты? Когда тебя уже уволят в запас? Я буду ходатайствовать! — закричал капитан. — Тебя срочно к начальнику штаба!

— Да! Товарищ капитан, будьте так любезны, походатайствуйте перед руководством, а то мать уже заждалась меня. — Саня медленно поднялся с кровати, поправляя парадную форму, в которой он должен был уехать домой.

Пройдя через плац и подойдя к зданию, где располагалось руководство полка, он поднялся на второй этаж и постучал в кабинет шефа.

— Разрешите войти, товарищ подполковник! — сказал он и, не дожидаясь ответа, вошёл в кабинет. «Наполеон» сидел за столом и изучал какие-то бумаги.

— Садись, — сказал шеф тихо и посмотрел на Саню. — Рапорт мне твой принесли, что в Узбекистан хочешь поехать, что скажешь?

— Не могу я, товарищ подполковник, на эти лица больше смотреть. Надоело и противно, устал я что-то. Или в Узбекистан, или отправляйте на «точку», немного осталось до дембеля, как-нибудь дотерплю. После ранения голова постоянно болит, а тут ежеминутно: «Равняйсь! Смирно! Что у тебя, Белозёров, на ногах? Офицерские сапоги!» Я же всем не могу объяснять, что эти сапоги вы мне подарили, потому что мои новые мне жмут, а других нет.

— Ладно. Закрой дверь и садись к столу. — Начштаба открыл сейф, откуда извлёк бутылку коньяка и два стакана. Молча разлил коньяк и сказал:

— В общем, с возвращением тебя, сынок. Ну и за тех, кто не вернулся, не чокаясь. Извини, что лично не встретил, но сам понимаешь, служба. Вот сейчас позвал. Ну, как сам и как там?

Они молча выпили и закусили чем бог послал.

— Да страшно, конечно, товарищ подполковник. Правда, мы все, видимо, даже испугаться не успели, всё так быстро произошло. Потом госпиталь, потом домой. Только после всего пережитого не могу я смотреть на эти сытые рожи! Или всё здесь ненормально, или просто у меня все мысли после контузии не в том направлении работают! — Белозёров занюхал коньяк корочкой чёрного хлеба.

— Короче, Саша, поедешь дослуживать на «точку», там рыбалка, охота и все прелести жизни. Ты рисуешь хорошо. Оформишь там учебный полигон и домой. А в Узбекистан я тебя не отпущу. Можешь обижаться, можешь не обижаться, но «Узбекистан» — это Афганистан! Просто нельзя об этом говорить, ты меня понял? А тебя после ранения всё равно «задробят»! Я, конечно, могу дать приказ, но я не дам. Наливай! И слушать ничего не хочу, лучше ты меня послушай.

Начштаба вытащил из-за сейфа аккордеон с перламутровыми клавишами. Он неторопливо просунул руки под кожаные ремни инструмента, немного подумал, как бы собираясь с духом, и заиграл. Пальцы быстро перебирали чёрно-белые клавиши, и кабинет, как стакан коньяком, быстро заполнился мелодичными звуками. Было странно смотреть на этого сурового мужика в военной форме, которого за глаза солдаты называли «Наполеоном», ловко перебирающего пальцами по музыкальному инструменту. Белозёров всегда завидовал людям, как он сам шутил, могущим в нужный момент нажать на нужную клавишу, отчего вдруг получалась, в зависимости от настроения, грустная или весёлая музыка.

Начштаба закончил играть и снял аккордеон. Плеснул себе и Белозёрову в стаканы немного коньяка и, залпом выпив, сказал:

— Я ведь музыкальную школу окончил с отличием. — Он подержал в руках стакан, разглядывая его со всех сторон, как будто видел в первый раз, и, неожиданно сменив тему разговора, предложил: — А может, пойдёшь служить прапорщиком? Тебе даже учиться не надо, ты ведь техникум связи окончил, есть уже специальность. Напишешь рапорт, получишь новую форму и вперёд! Меня скоро в Москву переведут, заберу тебя с собой. Будешь всегда при мне, а захочешь дальше учиться, устрою в военное училище. Будешь офицером. Форма тебе идёт. У меня связи в Москве, я, не успеешь оглянуться, буду генералом! Ну и у тебя поддержка неплохая будет.

— Спасибо, товарищ подполковник. Я подумаю, но пока желания нет, — сказал Саня.

— Тогда всё! На сегодня разговор закончен, собирай вещи и завтра поедешь на «точку». А то эти крысы тыловые тебя здесь сожрут. Не любят они тех, кто «оттуда» вернулся, а сами и живыми хотят остаться, и медальку заработать. Перекрутят на котлеты и сожрут без хрена. Это мы сами проходили, как говорится, плавали, знаем!

На другой день вечером Белозёров уже ехал в поезде, увозящем его ещё дальше на север, к самой границе в посёлок Лоустари. С поезда его никто не встречал, он сам с трудом разыскал роту связи, затерявшуюся среди многочисленных воинских подразделений, расположенных в том районе.

Потом его и дежурную смену караульного взвода посадили в ГТТ — здоровенную зелёную металлическую банку на гусеничном ходу и повезли ещё дальше, куда-то ближе к норвежской границе, мимо бесчисленных голых сопок, поросших мелким кустарником и травой. Разговаривать, сидя внутри этого монстра, было совершенно невозможно, поскольку камни, попадавшие по ходу движения в гусеницы, получив соответствующее ускорение, со страшным грохотом бились о металлическое чрево машины. Двести километров Белозёров проехал в полном молчании, под непрекращающийся аккомпанемент камней, и понял, почему танкисты носят такие замечательные шлемы с переговорными устройствами. В довершение всего машину так трясло на дороге, что можно представить, каково пришлось Белозёрову на маршруте, учитывая то обстоятельство, что его укачивало даже в городском автобусе.

Из дверей зелёного железного «птеродактиля» выпал совершенно зелёный человек с лицом того же цвета, что и его форменная одежда. Выскочив, он метнулся к ближайшим кустам, где и оставил весь свой незатейливый завтрак. Встречающие их люди первое время даже не могли понять, где у вновь прибывшего зад, а где перёд. Ориентироваться приходилось только по пилотке, у которой спереди была небольшая красная звёздочка. Но, как говорится, нет худа без добра. И поговорка «клин клином вышибают» полностью подтвердилась. После этой поездки в железном монстре в организме Белозёрова что-то перевернулось: в дальнейшей жизни он летал, плавал, путешествовал на всех видах транспорта без каких-либо осложнений.

Не доезжая с полкилометра до конечного пункта, машина вдруг резко затормозила и встала. Обождав пару минут, Белозёров выбрался из ГТТ наружу, чтобы немного «хватануть» свежего воздуха и хоть чуть-чуть прийти в норму. Возле машины уже стоял прапорщик, который в хвост и в гриву материл бойца — водителя «боевого птеродактиля»:

— Егоров, милый, ты уже два года здесь ездишь и каждый раз одно и то же. Мать твою так! Ну сколько это будет продолжаться? Ты же хороший водитель, а капризничаешь. Я приказываю! Мать!..

— Я же сказал, можете меня убить, я здесь не поеду! — кричит из открытого люка Егоров. — Мне скоро домой, меня невеста ждёт и мама! Посмотрите, какая погода прекрасная, воздух какой чудный, листья жёлтые, красные, грибы кругом, ягодки… А вы хотите, чтобы я лежал в этом железном гробу, да ещё весь мокрый! Дайте пистолет, я уж лучше сам застрелюсь, тем более что я и плавать-то не умею, всё равно утону, даже если и смогу выбраться из этого «ящика»!

Белозёров посмотрел на дорогу. ГТТ стоял возле небольшого, очень узкого деревянного мостика, перекинутого через достаточно бурный и широкий ручей. Коричневая вода с шумом разбивалась о большие камни, закручиваясь в белые буруны и уносясь вниз по течению, дёргая по ходу своего движения ветки деревьев, опущенные в воду. От этого создавалось впечатление, что деревья живые и пришли к ручью на рыбалку с близлежащих голых сопок, оставив там своих редких собратьев как часовых.

— Вылезай, на хрен! — орёт прапорщик и садится в кабину машины на место водителя. — Все из машины вон!

Пока все солдаты вылезают из машины, он приноравливается к педалям и рычагам управления «птеродактиля». Видно, что он заметно побледнел, на лбу выступили предательские бисеринки пота. Потом, боязливо оглянувшись по сторонам, прапорщик быстро крестится и тихо говорит: «Господи спаси!», после чего медленно трогает машину и рывками приближается к мосту. Все замирают в ожидании и внимательно смотрят на приближающийся к мостику «железный гроб», готовый к захоронению, или, лучше сказать, к утоплению. Машина заезжает на мост, который начинает противно скрипеть, но всё-таки выдерживает её вес и милостиво пропускает на другой берег. Уф!!! Груз с души. Все начинают радостно галдеть, кроме водителя Егорова. Он разочарованно смотрит на ненавистный ему ГТТ, видимо, в мыслях уготовив ему совершенно другой конец и полагая, что этим он сразу решит все свои проблемы.

Но мост пройден, все рассаживаются по своим местам, и уже повеселевший прапорщик с бравым видом смотрит на солдат и даже пытается по-армейски шутить:

— Ну что, бойцы? Бог не выдал! Значит, мы свинью съедим! Гы-гы-гы…

До конца маршрута управляет машиной прапорщик, не пустив водителя на своё место. Он уже уверенно ведет ГТТ, потихоньку объезжая каменные валуны и небольшие ямы. «Птеродактиль», упираясь своими гусеницами-лапами, ползёт всё дальше и дальше вверх по сопке и примерно через час, чихнув последний раз сизым дымом из выхлопной трубы, останавливается и замирает.

— Вылезай, приехали! — слышит Белозёров голос прапорщика.

Саня смотрит мутным взглядом на дверной проём машины, после чего с трудом говорит:

— Вот тебе и «точка», вот и дом родной, здесь служить я буду Родине… ля-ля… — и не найдя достойной рифмы для продолжения, как мешок с картошкой,

вывалился из ненавистного нутра ГТТ. Его подташнивает. Да нет, уже тошнит!

«Точка» представляет собой небольшое одноэтажное деревянное строение. Там есть казарма, кухня, небольшая столовая на несколько посадочных мест, кладовая комната и учебный полигон. Правда, назвать это полигоном мог только человек с манией величия. Был это небольшой учебный класс со столами и скамейками. По стенам были развешаны старые ободранные плакаты с текстом присяги, стенд с портретами высшего армейского руководства, большинство из которых уже давно почили в бозе, и прочая лабуда. Сане предстояло, коротая время до дембеля, привести всё это в божеский вид — что-то переделать совсем, а что-то просто отреставрировать, подмазав кое-где свежей краской, и поменять фотографии канувших в Лету. Дополнительно командир этого хозяйства просил изготовить стенд под названием «Армии империалистических стран» и для этого принес Белозёрову пачку фотографий и журналов с картинками, а на словах сказал:

— Солдаты должны знать своих вероятных противников и как-то отличать их от своих.

На что Саня выдвинул встречное предложение — изготовить аналогичный стенд под названием «Армии социалистических стран», чтобы не стрельнуть, так сказать, в своих союзников, но получил резкий ответ:

— Наших они и так отличат. — И после небольшой паузы: — Должны отличить… Ёшкин кот!

Обитателями «точки» были солдаты из взвода охраны и специалисты связи, дежурившие вахтовым методом. Взвод охраны «оборонял» маленький КПП на въезде на «территорию» и большую толстую металлическую дверь, за которой располагался бункер, уходящий глубоко под землю. Сверху дверь была закрыта маскировочной сетью, и с вертолёта было видно только хорошо утоптанную тропинку, которая вдруг неожиданно кончалась в сопке. Предназначался бункер для организации работы высшего командования в случае возникновения военных действий. Караульный взвод был наверху, а «внутри земли» сидели связисты, поддерживающие свою связную технику в боеготовом состоянии, иначе их присутствие под землей нельзя было бы ничем оправдать, так как всё, кроме небольшого количества аппаратуры, было законсервировано. В помещениях поддерживали относительный порядок, периодически проводя там необходимую уборку. Чаще всего это делалось к приезду каких-нибудь столичных шишек или проверяющих лиц от командования полка.

Исключение составляло помещение с табличкой на двери «Особый отдел». По стенам этой небольшой комнатушки с умывальником в углу, металлическим столом и одним стулом, прикрученным насмерть к полу, постоянно текла грунтовая вода. Никакими принятыми мерами и необходимыми ремонтами ликвидировать эти протечки было невозможно. Вода всё равно текла и так же успешно уходила куда-то под землю. Картина там была весьма безрадостная — плесень, смрадный запах, мокрые стены, ржавый металлический стол и стул. Для полноты описания этого ужаса не хватало только стенаний несчастных узников из-за железной двери. Поэтому помещение закрыли на ключ, который таинственным образом постоянно терялся к приезду проверяющих лиц. Командир получал за это небольшое взыскание, но это были просто «цветочки» в сравнении с тем, что было бы, если бы проверяющие попали внутрь комнаты. Были бы «ягодки». Эту комнату все называли «чистилище солдатских душ»! Жуть, да и только.

Развлечений на «точке», скрашивающих свободное от дежурства время, было предостаточно. Это рыбалка, охота, грибы и ягоды. Правда, для охоты необходимо было раздобыть «лишние» патроны, но и этот вопрос успешно решался с пограничниками в обмен на красную рыбу.

По периметру «точка» была обнесена колючей проволокой. На эту территорию заходила и протекающая рядом река, которая образовала в этом месте большой разлив. Вот там-то в изобилии и водилась разная рыба, в том числе и ценных пород — сёмга, форель, кумжа. Ловить такую рыбу было, конечно, запрещено, это считалось браконьерством, но что можно было сделать с солдатами, у которых самая приличная пища — картошка с комбижиром и рыбными консервами? Сёмгу ловили, солили, жарили и варили. А самый писк был — зажарить на сковороде красную икру! Получалось что-то похожее на перловую кашу со вкусом рыбы, но зато очень питательно. Можно было, конечно, икру и засолить, но это процесс долгий и утомительный, требующий необходимых навыков, тем более что запас икры всегда был в наличии. Проще было вывалить икру на сковородку с топлёным салом и за пять минут приготовить себе еду.

Рыбнадзор попасть на охраняемую территорию не мог. Пару раз их даже обстреляли, когда они пытались на машине прорваться к реке, но наткнулись на большую доску с гвоздями, закопанную в земле на дороге. Также не получилось пройти катером по воде. Только иногда рыбнадзоровцы грозили кулаками с вертолёта, изредка пролетая над «территорией», но обычно быстро ретировались при виде безбашенных придурков, целящихся в вертолёт из автоматов.

На «точке» же виноватым в незаконном лове себя никто не считал. Ну сколько может съесть солдат? Разве можно его сравнивать с браконьерами, которые ловили сёмгу исключительно из-за красной икры, а тушки рыбы просто выбрасывали в реку. Ещё они ставили на порогах реки ловушки из колючей проволоки, в которых рыба запутывалась. Ладно бы, если эти ловушки вовремя проверялись и улов забирался домой. Рыба просто гибла и протухала. Рыбнадзору надо было благодарить ребят с «территории». На памяти Белозёрова, они уже раз пять били морды таким горе-рыбакам, убирали зверские ловушки и брошенные без присмотра сети.

Иногда на «территорию» командиры привозили своих родных или знакомых, ну а чаще всего «нужных» людей или воинское руководство. Река сразу перегораживалась большой сетью. А чтобы скоротать время до момента извлечения пойманной рыбы, на берегу устраивались посиделки с консервами и выпивкой. Для развлечения рыбу ловили на спиннинги и удочки, но без определённых навыков это редко кому удавалось, поэтому больше пили и пели, и до извлечения сети из воды доживали не все, многие уже просто не могли стоять на своих двоих. А сеть доставали обычно солдаты из караульного взвода…

Дело было летом, во время полярного дня, когда ночью было так же светло, как днём, поскольку солнце не заходило за горизонт. По ночам Белозёров любил гулять по «территории». Было светло, спокойно и тихо. Можно было пособирать грибы или порыбачить. Единственную неприятность составляли комары и мошка. Особенно мошка. Эта маленькая тварь пробиралась во все места, особенно любила залезать в сапоги и там грызть ноги. Укусы потом превращались в язвочки, которые очень долго не заживали. Утренний моцион приходилось начинать с того, что ноги туго перематывались медицинским бинтом, затем наматывались портянки. А сверху все мазались жидкостью от комаров, которая хранилась в огромной двухсотлитровой бочке. Что это был за «антикомарин», никто не знал, но от него почему-то растворялась краска на лодочных веслах, если вдруг приходилось грести, намазавшись этой дрянью. Заметив однажды на своих ладонях этот «эффект», Саня прекратил пользоваться опасной жидкостью и довольствовался одеколоном «Тройной». Комары не любили этот запах, так же как и Белозёров, поэтому взаимопонимание между ними было достигнуто.

Нелюбовь к «тройнику» осталась у Белозёрова ещё с того времени, когда, лежа в санчасти, он принимал участие в праздновании дня рождения ефрейтора Каландаришвили. Всё началось с портвейна «Три семёрки», в народе называемого «Три топора». Когда все уже были навеселе, спиртное кончилось, и Гиви предложил «догнаться» одеколоном «Тройной», предварительно разбавив его водой. «Тройной» одеколон служивые люди называли «Шанель солдатская номер пять из города Парижу». После разбавления «шанели» водой получалась противная мутная жидкость, но говорили, что пить можно, и Белозёров сдуру согласился, четко следуя поговорке: «Свинья везде грязи найдёт!» Утром Саня с удивлением узнал, что после принятия этого пойла они с Гиви пели грузинские песни и очень долго беседовали на грузинском языке! То, что «тройник» так резко повышает знание иностранных языков, было приятно узнать. Из неприятных же ощущений от его употребления осталось то, что потом Белозёрова сильно тошнило каждый раз, когда кто-то рядом брызгался им после бритья… Фу!!!

Ходить ночью по «территории» без оружия было небезопасно, и поэтому, немного поныряв в соседнем озере, которое показали ему аборигены, Белозёров нашёл довольно приличный немецкий автомат времён Великой Отечественной войны. Этого добра в округе было в избытке. В тех местах во время войны шли сильные бои, и, видимо, отступая, немцы бросили в озеро много всевозможного вооружения. Там валялись автоматы, карабины, гранаты, снаряды, противотанковые мины и много цинковых ящиков с патронами. На дне озера был густой ил. Все металлические предметы, которые оказались выше границы ила, сгнили, а всё остальное сохранилось практически в идеальном состоянии. А если ещё было хорошо смазано, то из оружия можно было стрелять, как только достанешь его из воды. Из-за боязни получить травму в озеро не залезали. Соорудив примитивную «кошку» из трёх-четырёх крюков на веревке, развлекались тем, что, сидя на берегу озера, бросали её в воду, делая ставки, кто сегодня больше вытащит из воды всякой немецкой дряни.

И однажды, когда командиры зачастили с гостями на «территорию» и служащим там солдатикам это жутко надоело, поступили просто. Перед входом в казарму положили четыре противотанковые мины. Когда гости приехали, с ними случился шок. Был жуткий скандал, но солдатики прикинулись законченными идиотами, пояснив, что такого добра на «территории» полным-полно, что мины найдены рядом с казармой и их принесли, чтобы сдать компетентным лицам для последующего уничтожения. Командир замял это дело, и чтобы не было лишней огласки, поступили просто — мины утопили в ближайшем озере, выставив табличку: «Осторожно! Мины. Купаться запрещено!» А кто-то из местных шутников ещё и приписал внизу на немецком языке: «Vorsichtig die Minen! Zu baden es ist verboten!» Будто немцы могли попасть на эту охраняемую, засекреченную территорию! Но утечка информации всё-таки произошла, и гостей на «территории» значительно поубавилось. Особенно… немцев! Ха-ха!

Перебинтовав ноги и засунув их в сапоги, Саня надел на себя длинную, до пола, шинель. Лицо он обмотал белым вафельным полотенцем, оставив только щёлку для глаз, и, опустив клапана пилотки, нахлобучил её на голову, закрыв от комаров уши. Закончив с необходимыми приготовлениями, Белозёров вытащил из-под матраса немецкий автомат и повесил его на грудь. Не торопясь, он засунул руки в карманы и в таком виде отправился на очередную вечернюю прогулку. Сначала погода была прекрасная, и Белозёров проболтался по лесу часа три. Потом солнце зашло за тучи, небо потемнело. От реки начал расползаться густой туман, заморосил мелкий дождик. Саня решил дойти до воды, а потом вернуться в казарму.

С берега доносились звуки, как будто кто-то разговаривал. Белозёров решил посмотреть, кто это, и подошёл поближе. Оказывается, пока он гулял, прапорщик Сердюк привёз своих знакомых на рыбалку. Видимо, из-за ухудшившейся погоды посиделки решили перенести с берега в помещение казармы, и двое гостей вместе с прапорщиком собирали в сумки закуску и спиртное с импровизированного стола на большом валуне, а один из гостей, одетый в оранжевый комбинезон, метрах в двадцати от них укладывал в рюкзак пойманную рыбу.

К нему-то Саня и вышел. Мужик стоял на коленях спиной к Белозёрову и старательно паковал рыбу в рюкзак, аккуратно заворачивая каждую сёмжину в белую тряпку. Саня не ожидал наткнуться на мужика, так как слышал голоса в другой стороне, поэтому остановился, не зная как поступить дальше. А мужик то ли спиной почувствовал сзади угрозу, то ли услышал звук сломанной ветки, но он вдруг замер, спина его напряглась, а затем он поднялся с колен и начал медленно поворачиваться. Ожидал он, вероятно, увидеть всё, что угодно, только не то, что появилось у него перед глазами. Это могла быть росомаха, медведь или олень, их достаточно водилось в этих местах, ну, в конце концов, это мог быть просто охотник. Но то, что он увидел, заставило его громко икнуть и снова опуститься на колени, так как стоять он уже не мог. В кустах в густом тумане стоял призрак немецкого солдата в длинной шинели с автоматом на груди и совершенно белым лицом, за которое он принял вафельное полотенце, накрученное Белозёровым вокруг головы. Мужик медленно поднял вверх руки и, лихорадочно вспоминая уроки немецкого языка в школе, тихо выдавил из себя: «Нихт шлиссон… О, найн, найн! Вроде не так. А, вспомнил! Нихт шиссен!», что должно было означать: «Не стреляйте!» — «Я, я. Гут… Зер гут!» — после долгой паузы ответил ему призрак и, развернувшись, растворился в тумане.

Побродив ещё около часа, Саня спрятал в близлежащих густых кустах автомат и тихо проскользнул в казарму. Проходя мимо кухни, он услышал звон стаканов и громкий смех. Вкусный запах жареной картошки и рыбы заставил Саню притормозить у двери. Белозёров остановился и в небольшую щель в дверном проёме разглядел сидящих там людей. Это были сегодняшние гости-рыбаки и прапорщик Сердюк. Все громко смеялись, а один из гостей, молодой белобрысый парень в зелёном свитере и оранжевом комбинезоне, растерянно смотрел на смеющихся и обиженным тоном упорно твердил:

— Да чего вы ржёте? Чего ржёте-то? Я же точно видел. Немецкий солдат вышел из тумана, главное, бледный такой, почти прозрачный. Шинель длинная, пилотка немецкая, сапоги, автомат…

— Да это, видимо, кто-то из местных солдат был, из взвода охраны, — сквозь смех выдавил из себя Сердюк.

— Ага, ночью вышел погулять с немецким автоматом на груди. Я чего, наш «калані» от немецкого «шмайсера» не отличу, что ли? Чай, в армии служу!

Мужики за столом продолжали смеяться, а Сердюк со стула сполз под стол и оттуда то ли говорил, то ли хрюкал:

— Точно! Хр, хр… Это немец, верный присяге… хр, хр… так и ходит до сих пор, службу несёт! Хайль Гитлер! Не знает, бедный, что война-то уже кончилась! Видимо, во время войны был очень молодой, из гитлерюгенда, вот и дожил до наших дней и держится ещё бодрецом… хр, хр… ходит, понимаешь, по кустам с автоматом, на русских рыбаков охотится, принимая их за партизан! Да ещё русские таблички на свой немецкий переводит… хр, хр… Коля, ты больше это никому не рассказывай, а то тебя быстро в «дурку» определят и турнут из армии!

— Да ну вас! — парень в оранжевом комбинезоне махнул рукой. — Я же не говорю, что он живой. Наверное, мёртвый, ну, типа, призрак! — он посмотрел на дно своего стакана, будто кого-то там увидел. — Но ведь я же с ним разговаривал!? А он мне ответил ещё так зловеще: «Я, я! Зер гут», типа, хрен с тобой, живи. А что «я, я»? Я потом от этого «я, я» с испуга даже на ноги встать не мог минут пять.

Очередной взрыв хохота потряс кухню. А Коля, не обращая внимания на обидный смех, снова глядя на дно своего стакана, тихо спросил:

— А кто же у вас тогда таблички на немецкий переводит? А?

Ответа почему-то не последовало, а смеяться все вдруг перестали, с неподдельным удивлением уставившись на прапорщика Сердюка.

— А я чего? Я не знаю, — Сердюк сконфуженно оглядел присутствующих и тоже затих, изображая работу мысли на своём лице.

Саня не стал дослушивать, чем закончится разговор, и тихо прокрался в казарму. Он загнул одеяло с боков под матрас и, как в конверт, влез под него, накрывшись с головой. Только так можно было спастись от комаров, которые серыми тучами кружились в помещении казармы, как, впрочем, и в остальных помещениях. Утром на тёплом одеяле комаров было столько, что если приложить к одеялу руку, то можно было получить достаточно приличный её отпечаток.

Пригревшись под одеялом, Белозёров вспомнил ещё один случай, когда он был на учениях в районе Линаха-мари. В том месте, где развернули узел связи, во время войны проходила немецко-норвежская линия обороны. Велись кровопролитные бои. Вся округа была изрыта окопами и утыкана блиндажами и всевозможными землянками. Убитых, видимо, не успевали хоронить, и кругом были разбросаны человеческие кости и остатки амуниции как наших солдат, так и солдат противника. Место это находилось в жуткой глухомани, да ещё необходим был специальный пропуск, чтобы туда попасть, и поэтому всё сохранилось в своей первозданной «красоте».

И вот, находясь на учениях, свободные от дежурства солдатики основательно прошлись лопатками по этим окопам и перешерстили все блиндажи. Находили личные вещи убитых и то, что раньше было боевым оружием, вернее, его проржавевшие останки. В бесчисленном количестве кругом валялись ржавые патроны, осколки снарядов и разнокалиберные гильзы, а также различные железки, бывшие ранее аппаратурой связи или ещё чем-нибудь полезным.

Однажды Саня нашёл в песке между корнями берёзы штык-нож от немецкого или норвежского карабина, который был в приличном состоянии, сохранилась даже деревянная дубовая рукоять. Он показал находку своему армейскому приятелю Кольке Обалдину, и тот загорелся найти что-нибудь более ценное, уговорив Саню продолжить поиск уже в его компании. Правда, занимались они этим недолго.

В ближайшем окопе Колька носком сапога случайно выкопал зелёную гранату, не поняв сразу, что это такое, и посчитав находку малозначительной, лихо пнул её ногой. Белозёров только выкатил от ужаса глаза, не успев даже крикнуть что-нибудь вроде: «Не трогай! Ложись! Беги». Граната пролетела метра четыре и шмякнулась на дно окопа. Секунд через пять и Колька понял, что сотворил, тихонько ойкнул и прислонился спиной к стенке окопа. Ещё секунд десять он и Белозёров молчали и тупо смотрели на гранату. Потом Обалдин невозмутимо сказал:

— Ну чё? Посмотрим? Она, наверное, ржавая и не работает?

— Коля, я знал, что ты дурак, но не до такой же степени! Можешь оставаться, смотреть, рыть, закапывать или откапывать, а я пошёл. Хватит с меня археологии! — сказал Белозёров и попытался вылезти из окопа.

Но с первой попытки это ему не удалось — земля под ногами осыпалась, и Саня сполз на дно окопа. Когда он решил предпринять вторую попытку, этот идиот Обалдин всё-таки решил подойти к гранате. Как только он сделал первый шаг в её направлении, в гранате что-то громко щёлкнуло, и Белозёрову показалось, что она даже слегка шевельнулась. В следующий момент он и Обалдин, словно на крыльях вылетев из окопа, уже бежали по склону сопки наверх к её вершине и, добежав, упали лицом в траву. Взрыва не последовало, и минут через пять они посмотрели вниз. Сверху дно окопа не просматривалось, и Саня, сделав хитрую физиономию, спросил:

— Ну что, Коля, может, пойдёшь посмотришь, что там случилось, почему она не взорвалась? Может, колечко надо посильнее дёрнуть? Иди, дёрни.

— Нет уж, дураков нет! — тяжело выдохнул Колька.

— Надо же. А в окопе я было подумал, что один всё-таки есть! Ладно. Будешь дальше копать или пойдём обедать? Если остаёшься, то без меня, мне приключений на мою бедную задницу сегодня хватит. — И Саня, не дождавшись ответа, пошёл в сторону расположения узла связи.

— Стой, Белозёров, я, это, как его, с тобой! — крикнул Колька и мелкой трусцой засеменил следом, боязливо оглядываясь в сторону злополучного окопа, как будто боялся, что оттуда вылезет что-то ужасное и бросится за ними вдогонку.

После этого случая Белозёров решил больше не играть с судьбой и с «археологией» завязал раз и навсегда, предпочитая рыбалку, благо речка была совсем рядом, а в машине были предусмотрительно приготовлены две небольшие удочки. Выловленную рыбу ребята солили в солдатском котелке, а потом, развесив на проволоке в машине, за радиопередатчиком, сушили её, отчего в кунге всегда стоял обалденный запах солёной рыбы, и от этого жутко хотелось холодного пива и… жрать! Штык-нож от трофейного карабина Саня старательно смазал и спрятал от греха подальше в наружном отсеке автомобиля, где хранился небольшой бензоагрегат для обеспечения резервного электропитания радиостанции.

Остальные же, не наученные горьким опытом, продолжали «раскопки» в надежде отыскать что-нибудь ценное. Уникальной находкой был норвежский презерватив, который даже развернулся, когда вскрыли упаковку, хоть сейчас «в бой». Да, ничто человеческое нам не чуждо, даже на войне. Один солдат нашёл золотые часы. После этой находки раскопки возобновились с удвоенной силой. Не брезговали копать даже прапорщики и некоторые офицеры.

Больше всех повезло прапорщику Смирнову: он отрыл засыпанную землёй и камнями землянку. Расчистив вход, он открыл небольшую входную дверь и пролез внутрь. Внутри было темно, хоть глаз коли. Смирнов достал фонарик, посветил и…

На его жуткий вопль сбежались почти все, кто был на узле связи. Прапорщик орал не умолкая, и его с трудом извлекли из землянки. Заикаясь, он силился что-то рассказать, но это у него не получалось. Когда отдельные смельчаки рискнули расширить вход в землянку и, поработав сапёрными лопатками, вошли внутрь, то волосы на головах встали дыбом даже у видавших виды старых вояк.

За столом землянки сидел немецкий офицер в шинели и в фуражке. В одной костлявой руке он держал телефонную трубку, приложенную к уху, а в другой руке пистолет, направленный на входную дверь. Своими пустыми глазницами он внимательно и злобно смотрел на вошедших в его владения глупых людей.

Кто-то тихо ойкнул, и это послужило сигналом, чтобы все дружно бросились вон! Потом, когда страсти немного улеглись, землянка все-таки была обследована. Рядом со столом нашли ещё одни останки в немецкой солдатской шинели и коротких сапогах, видимо, это был рядовой солдат. Он лежал на ящике с патронами, прижимая к себе костлявыми руками автомат. На столе стояли закрытые металлические банки с консервами и бутылки с пыльными этикетками и какой-то жидкостью, видимо, это было спиртное. Попробовать эту снедь никто не решился, хотя соблазн был велик. Консервы в промасленной бумаге хорошо сохранились. Говорят, тушёнка, пока жива сама банка, вообще не портится. Ну а спиртное от времени только улучшает свой вкус, конечно, если до этого бутылка не вскрывалась! Но желающие все-таки не нашлись. За «героями археологами» в землянку потянулись другие любопытные, и от топота множества ног немецкий офицер за столом рухнул на пол и превратился в то, чем и должен был быть. В прах! А его пистолет как-то незаметно растворился в командирских карманах. Не нашли после этих «экскурсий» и солдатский автомат. Хотя до этого все подержали его в руках. Бедного прапорщика Смирнова кое-как привели в чувство, но заикание у него так и осталось на всю жизнь, как его ни пытались лечить. Беда…

И смех, и грех, и лед холодный

После ночных прогулок Белозёров частенько отсыпался почти до наступления обеда. Делать свою работу он не торопился, хотелось побыть подольше на «территории», благо осень в этом году стояла тёплая. Он ловил рыбу, собирал ягоды и «охотился» на грибы.

Когда ему надоело далеко ходить в поисках грибов, он сделал просто: нашёл поляну с белыми грибами и, чтобы ускорить их рост, носил воду и поливал грибы, словно огурцы на грядке. Потом недалеко он наткнулся на ещё одну полянку с грибами и, так сказать, увеличил свои плантации. Правда, на второй полянке грибы росли значительно медленнее, чем на первой, и это несколько удивляло плантатора-«грибовода». По прошествии некоторого времени, когда Саня уже начал терять терпение, открылась горькая правда. Коричневые круглые шляпки белых грибов вдруг вытянулись вверх и стали похожи на крыши экзотических домиков-теремков. Да! Оказалось, что Саня целую неделю помогал расти поганкам, хорошо замаскировавшимся под белые грибы. Ну что ж, в любой научной работе иногда бывают отрицательные результаты. Будем повторять опыты. Вон ещё полянка…

С рыбалкой тоже был курьёзный случай, чуть не окончившийся трагично. Сетью ловить рыбу Белозёров не любил, только помогал ребятам, если просили помочь наловить побольше рыбы к приезду большого начальства. Саня предпочитал удочку и спиннинг. Рыбы ноль, зато удовольствие и физзарядка на весь день. Иногда, правда, что-то и попадалось сдуру.

Встав с утра пораньше, как-то на зорьке он сидел в лодке и тупо смотрел на поплавок, который как будто замерз в воде. Клёва не было. Сидя на носу лодки, Саня начал сам клевать носом и, пригревшись на утреннем солнышке, потихоньку задремал. Вдруг прямо перед ним из воды выскочила огромная рыбина, обдала его брызгами и ушла в глубину. Саня, спросонья изрядно перепугавшись, чуть не выпал из лодки в воду. Он только успел заметить, что это была здоровенная семга. Очень крупный экземпляр! Такую большую рыбину Белозёров видел только один раз за всё время пребывания на «территории». Однажды, когда выбирали из воды сеть, подобную рыбину втроем еле втащили в лодку. Она, видимо, за ночь совсем выбилась из сил, пытаясь освободиться из сети, и производила впечатление дохлой. Но в тот момент, когда один солдат наклонился к ней, чтобы получше рассмотреть, рыбина резко дернулась и так ударила его хвостом, что тот потерял сознание и чудом не упал в воду. Пришлось отливать его водой, чтобы привести в чувство. В тот момент все даже про рыбу забыли. Очнувшись, солдатик схватил весло и минут десять бил им по бедной рыбе, пока она не затихла. Столько силы в ней было. А солдату этому просто по жизни не везло. Вот и сегодня он опять попал в историю.

Белозёров, после того как чуть не сыграл с лодки в воду, причалил к берегу и, взяв спиннинг, пошёл на другой берег водяной заводи. Там, как он давно приметил, гуляли достаточно крупные щуки. Эту рыбу Белозёров не любил. Но наловить щук просил местный повар Димыч, который обещал приготовить их по какому-то особенному архангельскому рецепту.

Пока Белозёров бросал спиннинг, к нему подошёл невезучий солдат. Это был достаточно крупный парень, высокого роста и атлетического телосложения. К слову сказать, Саня сам видел, как он на спор поднимал вагонную ось с колесами, неведомо как попавшую на «территорию» и валявшуюся за казармой. Ну, поднимал — это сильно сказано, но от земли он её отрывал. А это о чем-то говорит! Парня звали Томми, родом он был из Литвы. Фамилию Томми Саня постоянно забывал в связи с её труднопроизносимостью и называл его финской фамилией Пирволяйнен, к которой последний быстро привык и на Белозёрова не обижался. Да и вообще, к своему стыду, Саня признавал, что у него была жутко плохая память на имена и фамилии, а также цифры, даты и… ну, впрочем, не об этом речь, а о Томми.

Пока Томми с Белозёровым мирно болтали на отвлечённые темы, леска на спиннинге резко натянулась и катушка начала с огромной скоростью раскручиваться. По всему было видно, что на блесну попалась огромная рыба. Это была явно не щука, и Белозёров сразу вспомнил про огромную сёмгу, напугавшую его рано утром. Вытащить такую рыбину на спиннинг было нереально, и Саня только смотрел на катушку, которая, как в ускоренной съёмке в кино, продолжала быстро раскручиваться. В этот момент Томми с криком: «Не бросай!» выхватил у Белозёрова спиннинг и начал быстро наматывать леску на руку, делая большие витки между кистью и локтем, как обычно сматывают веревку. Пока Томми мотал леску на руку, рыба постепенно тащила его к воде. И вот когда он уже стоял у самой кромки воды, рыбина сделала сильный рывок. Леска на руке солдата резко затянулась и он, как тряпичная кукла, оторвавшись от берега, плюхнулся в реку и ушёл под воду Секунды через три его лысая голова появилась на поверхности воды, видны были огромные испуганные глаза и перекошенный рот, который что-то беззвучно пытался произнести. Томми старался освободиться, но леска сильно затянула его руку, и он, подобно воднолыжнику за катером, заскользил за рыбиной по водной глади. Со стороны он тоже напоминал какую-то диковинную оглушённую рыбу. Это зрелище так заворожило Белозёрова, что он стоял с открытым ртом и восторженными глазами, как будто смотрел экзотическое цирковое представление. Сейчас, наверное, через обруч будут прыгать. Алле-ап!

Все бы это было очень забавно и смешно, если бы воднолыжник не начал захлёбываться и тонуть. Только тут до Сани дошло, что Томми просто не сможет сам освободиться от лески. Белозёров быстро сбросил сапоги и куртку и прыгнул в воду. Плыть было легко, так как ледяная вода приятно бодрила. Рыба, устав катать Томми, ослабила леску, и Белозёров, догнав «сладкую парочку», перерезал леску штык-ножом, всегда болтавшимся у него на поясе. Когда солдаты выбрались на сушу и сели на каменистом берегу, Томми, выплёвывая воду и икая, сказал:

— Блесну жа-жалко. Хорошая была бле-блесна!

— Ну, ты даёшь, рачительный крестьянин! — отозвался Саня, клацая зубами. — Только что тонул, а теперь ему блесну жалко! Ты иди, поныряй, может, рыбу догонишь и отберёшь у неё блесну. А лучше поговори с ней, может, сама отдаст, да ещё пригласи её на обед, может, она и согласится? И ей уважение окажем, и сами сыты будем. Ты, Пирволяйнен, случайно не хохол литовский? Давай бегом в казарму, а то сейчас быстро «обляденеем», и будет тебе «бля-блясна»! — заорал Белозёров и быстро припустил к зданию казармы, сушить одежду и греться горячим чаем.

Купание в ледяной воде не прошло для Сани даром, и он начал активно чихать и сопливить, постоянно вытирая свой длинный нос полотенцем, которое ещё утром повесил прямо на шею и больше с ним не расставался, даже после отбоя. Томми же отделался легким испугом, правда, ненадолго, только до вечера. Простуда его не взяла, но в столовой он нашёл другие неприятности. Ну, это уже судьба-злодейка. Вероятно, он их, эти неприятности, искал постоянно. Или они его, а? История об этом умалчивает!

Когда все собрались на ужин, один солдатик-узбек угостил Белозёрова аджикой, присланной ему из дома. Аджика была такая острая, будто сделана из уксуса с порохом! Поэтому брать её можно было только на кончике ножа. Томми, сидящему за соседним столиком, показалось, что Белозёров угощается малиновым вареньем. Аджика в банке издалека действительно была очень похожа на него. Такой же цвет и консистенция.

— Делитесь вареньем! — заорал Пирволяйнен через стол.

— На, бери, только немного, а то на всех не хватит, — сказал узбек и протянул ему банку.

Чтобы себя, любимого, не обделить, Томми взял большую ложку и, от щедрот зачерпнув ею из банки, сразу отправил ложку в рот, надеясь быстро проглотить варенье и сползать в банку ещё разок. Что было дальше, трудно описать словами. Глаза Томми вывалились из орбит, он стал задыхаться, хватая ртом воздух, как та рыба, вытащенная из воды и получившая от него веслом по голове.

«Что-то подобное я уже видел с утра», — подумал Саня, вспоминая пирволяйновскую рожу в реке, и протянул ему свой компот.

Томми выпил из кружки, но всё равно продолжал задыхаться и, как марионетка, только махал своими здоровенными ручищами. Пришлось быстро всем остальным солдатам отдать свои компоты, которые Томми со скоростью ракеты заливал себе внутрь, как будто готовился к неожиданной и длительной засухе.

Когда он немного отошёл от стресса и память всё-таки вернулась на своё место, он наткнулся взглядом на человека с банкой аджики в руке и открытым от удивления ртом. Так что пришло время удариться в бега солдатику-узбеку. Бросив банку, он выскочил из-за стола и растворился за дверью столовой. Вернулся он в казарму только после того, как Томми уснул, а до этого бедолаге пришлось сидеть на складе, на мешках с картошкой, и тихо замерзать, так как отопления там не было. Наутро Томми всё же влепил узбеку звонкую затрещину, когда тот наклонился над умывальником, чтобы почистить зубы. Зубная паста тут же перекочевала со щётки на лицо узбека. После этого к ней присоединился и весь остальной тюбик зубной пасты. А когда узбек стал похож на раскосую снегурочку, ребята, посмеявшись, помирились. Ведь на «территории» — как на подводной лодке, всё равно убежать некуда. После этого других героев поесть аджики больше не нашлось.

Слишком убедительным был пирволяйновский миниспектакль в лицах… или жутких мордах.

Да, летом и осенью коротать свободное время можно было без проблем, хуже зимой, когда все дороги заметало снегом, и иногда неделями не было смены. Зимней рыбалкой увлекались немногие. В основном это были пришлые люди, которых привозили командиры. Все они были отлично экипированы, а над просверленными лунками ещё и выставлялись палатки, в которых горел примус. Для них это была романтика и, так сказать, активный отдых. А у солдат здесь была жизнь. Холод, полярная ночь, темень, ветер. Занятие не из приятных ловить рыбку на морозе, закутавшись в шинельку! Ах, извините, как-нибудь в другой раз.

Туалет был на улице, метрах в двадцати от казармы, и ходить туда в пургу, особенно вечером, было не большим удовольствием, того и гляди заблудишься и замерзнешь, проходив всю ночь рядом с домом, но так в него и не попав. Поэтому от входа в казарму до её ближайшего угла прокапывали дорожку и протягивали вдоль неё для ориентира толстую веревку. Человек, держась за веревку, доходил до «места», а потом тем же способом возвращался назад.

Однажды на «территории» родился и передавался потом от одного призыва к другому интересный способ перевоспитания «трудных» сослуживцев. А дело было так…

Служил здесь как-то солдат Зайцев. С виду забавный — рыжий, курносый и конопатый. А внутри — занудный вредный тип, до невозможности. Пока он был молодой по армейским понятиям, эта занудность как-то не проявлялась. Но как только он стал старослужащим, молодежи совсем житья от него не стало, докопаться мог до комара на кровати: «Чего он там сидит? А, солдат?» И решили его как-то проучить. Случай не заставил себя долго ждать. Однажды, когда на улице было уже совсем темно, а кроме того, выла сильная метель, приспичило Зайцеву сходить в туалет. По «серьезным», так сказать, делам!

Он вышел через центральный вход на улицу и по веревочке успешно добрался до места, где и сел на углу дома, чтобы сделать «большое» дело. Скажем прямо, делать это зимой на улице жутко неудобно. Для этого необходимо было расстегнуть куртку и специальный клапан сзади комбинезона, не говоря уже о штанах и зимних кальсонах.

В это время один из солдат через окно кухни выбрался на улицу и, как мышь, пробравшись вдоль дома с другой стороны до этого же угла, тихонько подсунул под сидящего Зайцева широкую лопату для уборки снега. Принял всё на неё и забросил затем «содержимое» вместе с лопатой далеко в сугроб. Закончив «работу», Зайцев запаковался, застегнул комбез на все пуговицы и вернулся в казарму. Минуты через две после его появления все присутствующие в помещении один за другим, стали тянуть носом воздух и возмущаться: «От кого это так дерьмом несёт? Фу, как воняет!»

Зайцев молча встал и вышел из казармы на улицу. Дойдя до угла дома, он обнаружил, что на снегу ничего нет, и, забежав за угол, разделся и стал осматривать комбинезон, штаны и кальсоны изнутри. Ничего не обнаружив и там, он вернулся в казарму Всё повторилось. Так он выбегал «зайчиком» на улицу раз пять, тупо смотрел сначала на снег, а потом в свой комбинезон. Нигде ничего не было — ни там ни там! Совсем одурев и изрядно продрогнув, Зайцев вернулся в помещение и надолго закрылся в учебном классе. Что он там делал, оставалось только догадываться. Наутро «заяц» заболел и на две недели был отправлен на «большую землю» в роту, есть свежую морковь и пить таблетки.

Только после этого случая, вернувшись на «территорию», Зайцев стал тихим и скрытным и до самого «дембеля» в самую жутчайшую погоду ходил только в туалет, самостоятельно прокапывая туда в снегу дорожку и натягивая веревку. Там он закрывался на крючок и подолгу не выходил. Что его разыграли, Зайцеву так и не рассказали. Какие выводы он для себя сделал, теперь неизвестно, но «молодых» солдат чморить перестал. Раз и навсегда. Значит, можно всё-таки перевоспитать человека. Или просто ему было очень стыдно?

Был ещё случай, когда зимой дежурный на КПП вышел из помещения на улицу и забежал за угол облегчиться. Хорошо, что по привычке взял с собой автомат, к которому сверху был пристегнут штык-нож. Это солдатика и спасло.

Только он расслабился и на выдохе облегчения стал поливать сугроб жёлтой водичкой, как с крыши КПП на него что-то свалилось. Под тяжестью упавшего на него предмета солдат уткнулся носом в снег и минут пять не мог из сугроба выбраться и только беспомощно барахтался, стараясь скинуть с себя это что-то. Потом он всё-таки поднялся на ноги, но, мельком взглянув на «предмет», тут же снова сел на снег, так и оставшись со спущенными штанами. Таким дежурного и нашёл второй солдат-дневальный, обеспокоенный его длительным отсутствием и отправившийся на поиски. Оказалось, что на штык попала здоровенная росомаха, которая прыгнула на человека с крыши КПП. Как и когда забралась туда эта тварь, никто не видел и не слышал, потому что на улице была сильная пурга. Парень отделался испугом, так как, на своё счастье, был в тулупе и шапке с опущенными на уши клапанами. Зверюга немного подергалась на штыке и сдохла, даже не оцарапав голову и спину солдатика. Пострадала только слегка примороженная задница, ну и ещё кое-что небольшое. Правда, после этого случая парень наотрез отказался служить на «территории», и его отправили в роту на «большую землю». Да и все остальные зимой по нужде стали ходить только с оружием и вдвоем. Хотя до этого случая росомахи никогда не подходили близко к жилью. Их можно было увидеть лишь в солнечную погоду по весне, когда начинались у зверья любовные игры, и то только в бинокль. Но, видимо, год был голодный, и решила зверюга немного подкормить себя и детишек местной «солдатинкой». Мясцо-то молодое…

Ну да ладно, это было зимой и не очень-то смешно, а сейчас ещё осень и стоят достаточно тёплые для этой местности деньки.

Когда Белозёров вышел на улицу из темного помещения казармы, то невольно зажмурился от низко висящего осеннего солнышка. По небу плыли небольшие тучки, воздух был прозрачным, пах грибами, ягодами и прелыми листьями. Такая погода в этих местах бывает крайне редко. Хочется дышать, дышать и дышать этим воздухом!

— Благодать-то какая, господи!!! — крикнул он и побрёл вверх по сопке на свои «грибные плантации», надеясь сегодня полакомиться свежими, только с грядки, грибочками.

Рыба уже изрядно надоела, да и красная икра уже не доставляла такого удовольствия, перейдя из разряда деликатеса в обычную еду. Саня договорился с поваром, и тот обещал пожарить картошку с грибами, если последние будут доставлены ему на кухню в ближайшее время.

Белозёров уже почти дошёл до своего импровизированного грибного огорода, когда его внимание привлек шум трактора и отборный мат, доносившийся откуда-то правее тропинки, по которой он взбирался на сопку. Свернув с тропинки, Саня пробрался через густые кусты и вышел на открытое пространство, где и увидел трактор, который, как заправский фигурист, выделывал всевозможные «па» на площадке, покрытой… льдом! Здесь же обнаружился и источник ненормативной лексики, которая доносилась из открытой кабины трактора. Минут через пять трактор остановился, и из его кабины вылез молодой солдатик, лицо которого было обильно перепачкано то ли сажей, то ли смазкой. Увидев Белозёрова, он перестал материться:

— Товарищ сержант! Вы когда-нибудь видели такую хрен… такое чудо?

Он выпрыгнул из кабины трактора и, не удержав равновесия на льду, широко всплеснул руками, и растянулся всем телом на гладкой холодной поверхности, как большая зелёная лягушка. Немного побарахтавшись, он все-таки сумел подняться на четвереньки и, стоя в этой смешной позиции, задрав вверх голову, продолжил:

— Командир дал задание к пятнице расчистить дополнительную площадку для организации стоянки автомобилей. Я стал трактором убирать черничник и вдруг чувствую, что машину начало водить, как на льду. Сначала не знал что и думать, но расчищаю дальше, прямо аномальная зона какая-то. А потом посмотрел вниз, а там и вправду лёд! Что же это такое? Вместо площадки для машин отличная площадка для подлёдного лова получилась.

Белозёров разбежался по земле и, сильно оттолкнувшись, прыгнул на лёд. Сапоги заскользили по гладкой поверхности, и Саня тоже чуть не потерял равновесие. Остановившись, он наклонился, осторожно потрогал рукой холодный прозрачный лёд и сказал:

— Вот, смотри, служивый, и запоминай, потом детям своим будешь рассказывать.

— Что рассказывать? — удивлённо вытаращился на Белозёрова солдатик.

— Ты откуда сам будешь и как тебя звать? — спросил Саня.

— Рядовой Лямин из Тамбова.

— Так вот, рядовой Лямин из Тамбова, смотри внимательно и запоминай, какая она, вечная мерзлота Кольского полуострова.

Лямин уставился на площадку, где под кустами черники, растущей из дёрна и земли с глинистой прослойкой, был настоящий лёд. Получилось что-то вроде термоса, внутри которого лёд не таял. Но как на льду мог образоваться черничник? Этого, вероятно, уже не узнает никто.

— Товарищ сержант, так мне дальше расчищать площадку или нет? — спросил солдат, перестав глазеть на ледовую гладь.

— Ну, ты, Лямин, и балбес! — сказал Белозёров. — Лёд-то рано или поздно растает, и неизвестно, какой глубины тут озеро. Давай лучше, дружок, убирай-ка отсюда свой трактор побыстрее, а то бог знает, что там подо льдом и какой он толщины. Может, есть пустоты. Сейчас солнце пригреет, и тогда останешься ты без своей боевой машины, а то и без головы. А появится командир, доложишь, что к чему. Всё равно придется искать новое место для площадки, а мы с тобой без разрешения начальства это сейчас не решим.

Лямин, жалея о проделанной ненужной работе, уныло побрёл к трактору, а Саня вернулся в казарму. Там в каптёрке он видел валенки, к которым были привязаны коньки с двумя полозьями. Раритетная вещь! На спринтерскую дистанцию, конечно, бегать нельзя, но поиграть в хоккей и потихоньку покататься можно.

Когда он брал валенки, каптёр Володя спросил:

— Чё, Сань, валенки решил деду в деревню отправить, что ли?

— Нет. Пойду, покатаюсь немного на коньках, а то рыбалка уже надоела, — с серьёзным видом ответил Белозёров, прикрепляя к валенкам коньки. Проверив надёжность крепления, он взял валенки и направился к выходу из казармы.

Володя посмотрел на него как на больного, но ради, как говорится, спортивного интереса, решил всё-таки посмотреть, что Саня будет делать с коньками. Он пошёл за Белозёровым и проследовал за ним до самой ледяной площадки.

Когда Саня надел валенки и поехал по льду, восторгу его не было предела. Эх! Поберегись!!!

Новость быстро облетела маленький гарнизон «территории», и уже минут через двадцать на льду не было места. Надо было что-то предпринять. Тогда решили вернуть трактор и на свой страх и риск расширили площадку до величины небольшого хоккейного поля. Метёлками расчистили лёд от остатков земли, а с ближних деревьев спилили толстые ветки, из которых смастерили импровизированные хоккейные клюшки. Из камней и веток сделали ворота. Шайбой стала небольшая жестяная банка с надписью «Завтрак туриста». Разделились на две команды. И началось ледовое «ристалище». Битва рыцарей в зелёных шинелях и чёрных ватниках продолжалась почти до вечера, желающих было много. Кто-то даже предложил подтянуть к площадке прожектора и сделать освещение, чтобы смогли покататься другие военнослужащие, освободившиеся от дежурства вечером. Так бы, наверное, и сделали, но неожиданно пошёл холодный дождь, который остудил спортивный пыл и погнал всех рыцарей в тёплую казарму.

Наутро лёд ещё не растаял, но его уже сантиметров на десять покрывала вода. Ходить по нему можно было только в резиновых сапогах. Кто-то предложил подогнать помпу и выкачать воду, но идея не получила поддержки, и все разошлись по своим делам. Потом долго вспоминали «ледовую битву» и смеялись. Все участники матча остались довольны необычным для этого времени года видом спорта. Все, кроме рядового солдата Федоскина, который, стоя в воротах, не смог поймать «шайбу». Банка с угрожающей надписью «Завтрак туриста» угодила ему прямо в лоб. Слава богу, обошлось без крови, но огромная шишка украшала его голову ещё очень долго. Зато вышло от этого и своеобразное удобство при ношении пилотки. Она прочно фиксировалась на этой искусственно образованной лилово-синей возвышенности на голове. А также местный повар ефрейтор Зинцов при виде Федоскина вздыхал и говорил:

— Пострадавшим в хоккейном матче положены льготы, как ветеранам Ледового побоища, — и клал в его тарелку небольшой кусочек мяса, который, видимо, раньше оставлял для себя.

Из-за этих хоккейных баталий Белозёров так и не дошёл до своей «грибной плантации» и не насобирал ни белых, ни каких других грибов. Так что вечером пришлось опять есть жареную красную икру. Будь она неладна!

«Хотя… Ну и не страшно. И сытно, и будет что рассказать на гражданке. Не думаю, что кто-нибудь, когда-нибудь вот так запросто жарил каждый день красную икру!» — думал Саня, зачерпывая столовой ложкой очередную порцию экзотической еды гурманов-извращенцев.

Когда Белозёров уезжал с «территории», он напоследок прогулялся по её ближайшим окрестностям. Сначала сходил в реке и в самом глубоком её месте, хорошо размахнувшись, «похоронил» свой «шмайсер». От греха подальше. Люди разные бывают. А потом пошёл к новому водному образованию, появившемуся на месте хоккейной площадки. Солдаты назвали новое озеро Ляма в честь его первооткрывателя — рядового Лямина из славного города Тамбова.

Вода в озерце была чистая и прозрачная, а на дне лежал ещё не растаявший лед. Из воды торчали самодельные ворота, а на поверхности плавали палки-клюшки.

— Интересно, какая там глубина и растает ли этот лёд когда-нибудь? И сколько же этому льду лет? Может, несколько тысяч? Может, по нему ещё мамонты бегали? А если попить эту воду, то станешь первобытным человеком, и шерсть у тебя будет гладкая и шелковистая. Теперь понятно, откуда йети, снежные люди, берутся. А ведь говорила ему мама: «Не пей из озерца, йетёночком станешь!» Нет же, никогда мы не слушаемся родителей, — беззаботно рассуждал Белозёров, шагая рядом с небезызвестным водителем Егоровым к зелёному металлическому «птеродактилю», называемому сокращенно ГТТ.

Это железное чудище через десять минут проглотит его, белого и пушистого, в своё нутро, а через три часа, так и не переварив, выплюнет наружу уже на «большой земле», оглохшего от грохота гусениц, изжёванного, помятого, скользкого и зелёного. А потом, обдав напоследок сизым дымом из выхлопной трубы, снова отправится на «территорию», куда уже никогда не вернётся сержант Белозёров.

А «птеродактиль» ГТТ вернётся и будет продолжать свою службу, пока его не спишут в запас и не сдадут на переплавку. Или, что всего вероятней, бросят где-нибудь в сопках, где рано или поздно откажет его железное сердце-мотор. На мертвую машину будут регулярно получать топливо, к всеобщей радости и благоденствию старшего прапорщика Сюхина — начальника местной станции ГСМ (горюче-смазочных материалов). Но после того как информация о маленьком счастье прапорщика всё-таки просочится в «верха» и пойдут ненужные разговоры, быстро составят акт на списание. И вместо героически сгинувшего в сопках «птеродактиля» сдадут во Вторчермет машину металлолома, собрать который взводу солдат не составит большого труда, ибо он в изобилии и в разных видах валяется по всей округе. После чего будет получена необходимая для списания с текущего баланса справка о «смерти» ГТТ. А до этого «зелёное чудовище» будет регулярно перепахивать своими металлическими лапами-гусеницами ягодники да олений корм ягель и распугивать мелкую и крупную дичь, вызывая праведный гнев защитников природы.

Ну, всё! Прощай, «территория»! Не поминай лихом!

Дальний гарнизон

Рыба гниёт с головы

Вернувшись с «точки» на «большую землю» в Лоустари, Белозёров опять оказался не у дел. Будучи только временно прикомандированным к роте связи, он, ненужный никому из руководства, тихо болтался по казарме или писал письма в Ленинской комнате.

Когда роту собрали в учебном классе, Белозёров мирно дремал на самом дальнем столе, называемом, как обычно, «Камчаткой», подперев рукой голову. Перед собой на стол он положил шапку, чтобы в случае неожиданного засыпания не разбить о столешницу лицо. Командир второго взвода лейтенант Рыбочкин по приказу ротного в очередной раз начал воспитывать сержантский состав.

— Дисциплина в роте находится на самом низком уровне! — возвестил Рыбочкин, чуть наклонившись вперёд и опустив правую руку к полу, видимо, показывая уровень дисциплины в роте в настоящий момент. — Вы ведь сами понимаете, что рыба гниет с головы!

Произнеся последнюю фразу, он гордо вскинул вверх подбородок. Вид у него при этом был наиглупейший. Вероятно, он был очень горд, что вспомнил это крылатое выражение, а вероятнее всего, думал, что сам является его автором. От этих слов Белозёров проснулся, вспомнив, что не далее как вчера офицерские сапоги лейтенанта Рыбочкина торчали из солдатского туалета, где последний мирно спал после удачной вечеринки по случаю присвоения старшине роты Кацу звания старшего прапорщика.

— Вы совершенно правы, товарищ лейтенант! — отозвался с «Камчатки» Саня, разлепив глаза и придав лицу максимально серьезное выражение и назидательно подняв вверх указательный палец правой руки. — Рыба действительно тухнет с головы.

В классе прозвучало чьё-то тихое «хи-хи», и все разом, скинув липкую дрёму, посмотрели сначала на Белозёрова, а потом на лейтенанта Рыбочкина. На бледном после вчерашних возлияний лице лейтенанта сначала мелькнула растерянность, но потом его залила яркая красная краска, а на шее вздулись вены.

— Что вы имеете в виду, товарищ сержант? — с грозными нотками в голосе спросил он, подойдя ближе и в упор глядя на Белозёрова.

— Я имел в виду наш сержантский состав. А вы что подумали? Понимаете, мне как человеку новому, свежим, так сказать, незамыленным взглядом видно, что дисциплинка-то действительно не на должном уровне, — Саня повторил жест Рыбочкина, опустив руку до уровня причинного места. — Необходимо её срочно поднять! — добавил он и поднял руку до уровня груди. Потом, как бы немного подумав, он приподнял руку чуть выше головы, тем самым ещё повысив планку дисциплины в роте.

Лейтенант тупо молчал, и тогда Белозёрова понесло:

— Ну а вообще-то, даже когда покупаешь рыбу на рынке, обязательно надо сначала понюхать её голову Вдруг она протухшая? Тогда брать её категорически запрещено, так как будут сильные отравления среди личного состава, которые могут привести и к летальным исходам! Это надо твёрдо усвоить сержантскому составу, донести информацию до своих подчинённых и впоследствии проводить разъяснительную работу среди мирного гражданского населения. Таким образом, крылатая народная фраза, придуманная много веков назад и доведённая до нас сегодня товарищем лейтенантом Рыбочкиным, до сих пор не потеряла своей актуальности. Рыба действительно тухнет с головы, ибо, как сказано в Писании, «Ин вино веритас, но… закусить не забудь!» И ещё один важный момент, прописанный в народном фольклоре финно-угорских народностей…

— Сержант Белозёров! Отставить лекцию! — нервно выкрикнул наконец-то пришедший в себя Рыбочкин и, немного помявшись, уже тише добавил: — Народные мудрости это, конечно, хорошо, но сегодня командир роты объявил парко-хозяйственный день, так что все по рабочим местам! Навести порядок в роте и в автомашинах! Старший сержант Петренко, вы — старший, командуйте! А Белозёров и Самойлов в распоряжение старшины роты! Всем разойтись!

Старший сержант Женя Самойлов был командиром радиостанции, установленной на гусеничном вездеходе. На последних учениях его радиостанцию для надежной связи загнали на самый верх одной из близлежащих сопок. Три члена экипажа во главе с Самойловым разгрузили необходимое имущество связи и, покинув машину, собирали и поднимали на стальные растяжки антенну. Этим они вытащили самый выигрышный в своей жизни лотерейный билет, потому что в это время их автомобиль решил немного покататься по окрестностям и, снявшись с тормозов, тут же «сыграл в ящик» — даже не чирикнув, улетел с вершины сопки в глубокую расщелину В результате этого полёта боевая машина превратилась в груду металлолома. Её каким-то непонятным образом вытащили и приволокли в автопарк. Восстановлению машина не подлежала. Кое-как придали ей приличный вид и раскрасили в яркие камуфляжные цвета. Рядом с машиной поставили антенну, а внутрь установили списанную радиостанцию. Все это сооружение укрыли защитной маскировочной сеткой, и стало оно именоваться «запасной узел связи». Так что техника ждала своего срока до списания, а Женька Самойлов — демобилизации. Двух других членов экипажа тоже пристроили к делу. Старший радиотелеграфист был отдан в постоянное распоряжение старшины роты. Второй радиотелеграфист был отправлен для дальнейшего прохождения службы в местный свинарник, откуда офицеры роты периодически получали свежее мясо в случае прибытия высокого начальства или на праздничные дни, дабы столы их не оскудели.

— Товарищ прапорщик! Старший сержант Самойлов прибыл в ваше распоряжение! Сержант Белозёров прибыл в ваше распоряжение! — отрапортовали Женька и Саня, войдя в кабинет старшины роты Каца.

Как этот ортодоксальный еврей, имеющий родственников в Израиле, попал в эту глухомань, да ещё стал прапорщиком, наверное, не смог бы объяснить даже он сам. Видимо, ясность сознания возвращалась к нему очень редко. Но факт есть факт…

Прапорщик Кац сидел за чистым столом, на котором одиноко стоял стакан газировки или какой-то другой жидкости. На дне стакана блестела маленькая золотая звёздочка. Глаза у Каца были грустные-грустные, видимо, после вчерашних посиделок по случаю присвоения ему очередного звания — старший прапорщик. Новые погоны он пришить ещё не успел и пока оставался просто прапорщиком. Он с трудом оторвал глаза от стакана и уставился на вошедших в кабинет ребят:

— Это опять ви? Божешь мой! Зачем вас ко мне присылают? Идите в курилку и покурите. Когда покурите, покурите ещё раз. Когда курить надоест, плюйте в потолок, у кого больше попаданий. После этого возьмите рядового Сенчука и проконтролируйте, как он побелит стену и потолок после ваших плевков. И только после этого доложите о выполнении и пойдёте на обед. После обеда ви свободны! Всё ясно? Не слышу ответа!

— Так точно! — дружно рявкнули Саня и Женька и с хохотом вывалились из кабинета, предварительно застряв в дверном проеме.

— Я курить не хочу. Пойду дембельский альбом порисую, — сказал Белозёров и пошёл в помещение, где располагались душевые кабинки.

Душевая комната была предусмотрена проектом, но когда строилось здание, всю сантехнику удачно разворовали, поэтому помещение использовалось как временный склад для старых вещей, которые вроде бы и надо выкинуть, да вдруг пригодятся! В третьей кабинке у окна, где было больше света, Саня организовал маленькую художественную мастерскую, где и рисовал свой дембельский альбом, а также выполнял мелкие распоряжения командира и старшины роты. Он делал всевозможные таблички для обозначения помещений и рисовал плакаты для учебного класса. На свою душевую кабинку он сделал табличку с номером «три» и повесил на дверь. И на вопрос к дневальному, то есть к солдату, дежурившему в помещении роты: «Где сержант Белозёров?», можно было услышать ответ: «Он в третьей кабинке!»

В дверь кабинки номер три кто-то громко постучал носком сапога. «Солдаты так не стучат», — подумал Белозёров и убрал в тайник фотографии, приготовленные для дембельского альбома, потом быстро вымазал руки красной краской и открыл дверь. На пороге стоял командир роты капитан Дягиль. «Хорошо, что убрал фотографии», — подумал Саня, а вслух громко сказал:

— Здравия желаю, товарищ капитан!

— Чем занимаешься? — Дягиль подозрительно посмотрел на руки Белозёрова.

— Выполняю распоряжение старшины роты, делаю таблички для бункера на «территории», — Саня показал рукой на заготовки, сделанные днем раньше.

— Таблички — это хорошо, давно пора обновить, а зачем дверь закрыл и так долго не открывал? — сказал капитан и в упор уставился на Белозёрова, будто хотел загипнотизировать.

«Не поддаюсь я гипнозу», — съехидничал про себя Саня, а вслух тихо сказал:

— Так я же с трафаретами работаю, работа тонкая, чуть рукой дёрнешь — и весь труд насмарку. Отрываться нельзя. Товарищ прапорщик просил побыстрее сделать, вроде бы начальство к нам в гости должно приехать.

А краске ещё высохнуть надо, а сохнет она долго. А тут ходят всякие, отвлекают от работы.

— Что значит «всякие»? — вскипел капитан.

— Я имел в виду солдат. Кто в альбоме попросит эмблему связи нарисовать, кто письмо помочь написать любимой девушке, в силу своей неграмотности и непроходимой дремучести. А вы что подумали, товарищ капитан?

— Так я… то и подумал. Кому это, мол, нечем в рабочее время заняться? Я быстро разберусь. Это вот, так что… — Дягиль стушевался, отошёл к окну и закурил. Он частенько заходил к Сане в душевую и вел душещипательные беседы. Белозёров в роте связи — человек временный, подчиненным его не был, видимо, поэтому капитан частенько позволял себе поболтать с Саней на некоторые запрещённые для других темы.

Гарнизон, где они базировались, был небольшой, и все про всех всё знали, здесь же ничего не скрыть. Жена капитана — Лиза Плоткина, красивая рыжая бестия, не захотевшая взять фамилию мужа, беспробудно гуляла и, работая на продуктовом складе, частенько ложилась под солдатиков прямо на мешках с картошкой. Знал об этом и капитан и заливал своё горе водкой. Служил бы он в большом городе, где есть выбор незамужних женщин, скорее всего, уже развёлся бы со своей супругой. А тут в сопках выбор невелик — или своя, или чужая офицерская жена. «С чужой не всегда получается, так что лучше иметь под боком свою», — вероятно, думал капитан Дягиль, опрокидывая очередную стопку водки. В большом городе, может быть, и Лиза бы была другой, а тут самое крутое развлечение — надеть новое платье и дойти до единственного в гарнизоне продуктового магазинчика, а потом обратно домой. Ни театров тебе, ни даже маленького кинотеатра, только душный зал в сарае, громко называемый «Дом офицеров».

Однажды и Белозёров попался на глаза капитанской жене. Она, увидев «свежее» лицо в гарнизоне, тут же под предлогом, что ей нужна мужская помощь, затащила его на свой склад. Сняв с себя рабочую фуфайку, она осталась в весьма соблазнительном халатике и предложила Сане стакан «семьдесят седьмого» портвейна, так сказать, перед началом работы. Что-то горячее зашевелилось в Белозёрове, но вдруг перед его глазами всплыло несчастное лицо капитана Дягиля, и Саня, сославшись, на то, что ему срочно надо в штаб, быстро ретировался. Ухмыльнувшись, Лиза выпила стакан портвейна и, распалившись, ближе к вечеру принимала на своём складе всех желающих. «Может, я зря отказался?» — думал впоследствии Белозёров, но самому набиваться не хотелось, а Лиза, видимо, затаив обиду, больше его на склад не приглашала. На том и закончилась эта романтическая любовь.

Капитан Дягиль молча выкурил, стоя у окошка, сигарету и, тут же закурив вторую, как обычно, начал разговор, постепенно подводя его к наболевшему:

— Никак майора не получу. Надоело здесь до чёртиков! Скука, солдаты меня не уважают, за спиной посмеиваются.

— Так, товарищ капитан, за что же вас уважать? — постепенно наглеет Саня, глядя в окно как бы мимо капитана. — Вы помните, что вчера отчебучили?

— А что я отчебучил? — заволновался Дягиль.

— Ну, после того, как обмыли звёздочки старшего прапорщика со старшиной роты?

— После? Так я домой пошёл и лег спать.

— А потом?

— Что потом? Что потом? Белозёров, ты чего говоришь загадками, опросник тут мне устроил! Потом я спал до утра и утром пришёл на службу! — Дягиль нервно заходил по узкой душевой.

— Так вот, спать вы легли не сразу. Сначала вы в час ночи пришли в гражданской одежде и домашних тапочках на босу ногу в казарму и сыграли: «Рота, подъём!» А когда все построились, устроили спортивные состязания по поднятию тяжестей. Видя ваше состояние, все прикинулись хлюпиками и дураками, а вы решили показать, как надо правильно поднимать гирю.

— И что, я поднимал гири?

— Да, гирю вы действительно подняли, но при этом уснули стоя и вместе с гирей упали на шкаф с противогазами. Вас потом так, вместе с гирей, и отнесли на руках домой. Не смогли гирю вырвать из рук, так как вы сильно при этом ругались и обещали всех тунеядцев и дебилов сгноить на «губе» как не справившихся со сдачей обязательных воинских нормативов!

— Твою мать! А я утром думаю, что за гиря в прихожей? И старшину с утра, оказывается, зря поставил по стойке «смирно». И отругал… Почему, мол, дверь на шкафу с противогазами сломана, распустил, мол, личный состав, нет достойной дисциплины…

«А, так вот откуда ветер дует про достойную дисциплину!» — вспомнил Саня утреннюю лекцию лейтенанта Рыбочкина.

— Вот такие дела… — закончил он рассказ о событиях прошлой ночи и, состроив наивные глаза младенца, посмотрел на капитана.

— Ты это, короче, Александр, человек вроде нормальный. Ты когда вернёшься в полк, не рассказывай про это… ну, ты понял. А то я так и сгнию здесь в сопках в капитанских погонах! — Дягиль, будучи жутким аккуратистом, в сердцах плюнул на свой окурок и бросил его прямо на кафельный пол. — Ну, бля! Если ещё что-нибудь сегодня случится, я застрелюсь, всё равно это не жизнь! — быстрым шагом он вышел из душевой, громко хлопнув дверью.

Сразу после этого Белозёров услышал его голос:

— Дежурного по роте ко мне! Распустились совсем! Собрать всех офицеров и прапорщиков. Почему командир должен следить за порядком в роте? Где старшина? Бегом ко мне! Всех сгною на гауптвахте!!! Из нарядов у меня не вылезете!

Потом Дягиль забежал в учебный класс, со всего размаха раздражённо хлопнув дверью. Дверь с треском закрылась, и что случилось за ней, не видел никто. Зато все услышали грохот и приглушённый стон. Зайти посмотреть, что это было, никто не решился. Минут через десять из-за двери появился бледный Дягиль, держа в руках стенд с фотографиями высшего руководства Вооружённых сил. Он дошёл до душевой и, отдав стенд Белозёрову, тихим голосом сказал:

— Сержант, дай команду повесить стенд на место, — после чего вышел из помещения роты и больше не появился, несмотря на то, что в учебном классе по его приказу собрали всех офицеров и прапорщиков.

Взглянув на стенд с торчащими из него гвоздями, Белозёров сразу понял, что случилось. За вспышку гнева Дягиль был наказан высшим руководством Вооружённых сил ударом в голову посредством тяжёлого стенда с их фотографиями, висевшего над дверью в учебный класс.

Но это были ещё цветочки. Капитан, когда говорил Белозёрову, что если, мол, сегодня ещё что-нибудь случиться, то он застрелится, оказался почти прав. Как говорят в народе, сглазил. Ошибся он только во времени, потому что дальнейшие события развернулись рано утром следующего дня.

Знай он о них, то наверняка бы уже загодя почистил свой пистолет, чтобы, не дай бог, не перекосило патрон, когда он надумает застрелиться…

История про то, как лёжа в кустах медаль заработать

— Рота, подъём! Тревога!!! — Крик дежурного по роте полоснул, как острый нож, по нервам.

Белозёров ещё не успел включить сознание, когда вокруг него затопали десятки ног. Только он спустил ноги на пол, как на него с верхнего яруса кровати грохнулся рядовой Белых. Пока Саня в мозгу формировал грубое армейское ругательство, все уже стояли в строю. Он потихоньку встал позади строя, предвидя будущие действия. «Опять ротный с тоски решил устроить „учения“, не спится ему по ночам. Видимо, с женой поругался и на нас хочет отыграться», — думал Саня, присаживаясь на табурет, чтобы поправить портянки.

— Повзводно, быстро получить оружие и построиться на улице! — прокричал дежурный по роте и бегом побежал открывать оружейную комнату.

Все, как стадо баранов, толкая друг друга, бросились к оружейной комнате. Саня так и остался сидеть на табурете, потому как закреплённое за ним личное оружие было в полку в Мурманске. Когда солдаты уже выбежали из казармы на улицу, он встал и медленно пошёл за ними. Просто хотел посмотреть, что на сей раз придумал капитан Дягиль, чтобы поразвлечься.

— Белозёров! Получи автомат! — услышал он окрик дежурного и очень удивился.

— Что случилось? — спросил он старшего сержанта Петренко, у которого заметно тряслись руки.

— Не знаю, Сань, но приказано выдать боевые патроны!

— Что? Боевые патроны? Ну, у нашего капитана совсем мозги съехали! Не хватает, чтобы мы тут маленькую войну устроили. Или он хочет провести показательный расстрел Лизки Плоткиной и её сожителей? Тогда в округе останутся только оленеводы и их олени. Вернее, одни олени. Да и то только потому, что они тоже, как и он, — дурни рогатые!

— Ладно, Сань! Хватит хохмить. Получи автомат и бегом на улицу! Улетай, а мне ружкомнату ещё надо закрыть и опечатать!

После этих слов Белозёров действительно вылетел на улицу и встал в строй возле командного состава роты.

Капитан Дягиль ходил перед строем и был трезв, как никогда.

— Слушаем боевую задачу! — прокричал он и остановился, переводя дух. — Из мест заключения совершили побег два опасных преступника. Они движутся в направлении норвежской границы и, возможно, появятся в расположении нашего гарнизона. Они вооружены, так как по пути следования убили часового и охотника. У них в руках могут находиться автомат Калашникова, охотничье ружьё и холодное оружие! Вероятно, в наличии имеются шестьдесят патронов от автомата и примерно тридцать ружейных патронов. Приказано ввиду опасности сбежавших живыми их не брать, работать на их уничтожение. Я развязываю вам руки, бойцы, всё беру на себя. Командиры взводов, ко мне!

— А до дембеля было так близко, — тоскливо протянул Женька Самойлов и посмотрел на Белозёрова.

— Будет день, будет и пища, — только и выговорил Саня, пристегнув магазин с патронами к автомату.

Лейтенант Рыбочкин бегом вернулся после инструктажа командира к своему взводу и сказал:

— Самойлов, Белозёров, вы причислены для усиления к моему взводу. Как поняли?

— Есть на усиление к третьему взводу! — крикнул Белозёров.

— Есть на усиление к третьему взводу! — повторил Самойлов.

— Ну что, брат, пошла работа. Вот и мы на что-нибудь сгодимся! — сказал Саня Женьке и, встав позади лейтенанта Рыбочкина, зашагал за ним в сторону ближайших сопок.

Прошло уже, наверное, часа три, когда они подошли к самой высокой точке в расположении их гарнизона. Это была огромная сопка, без растительности, поднимающаяся под углом примерно сорок градусов. Лейтенант дал команду остановиться, и тут же прозвучала автоматная очередь. Пули зацокали по камням и стали рикошетить в разные стороны. Все разом, без команды рухнули на землю.

— А дембель был так близко, — повторил Белозёров слова Женьки и уткнулся лицом в траву. Трава вкусно пахла, и Саня зарылся в неё ещё глубже. «Ну почему так не везёт?» — подумал Белозёров, когда услышал команду лейтенанта:

— Взвод, в атаку, за Родину, за мной вперёд!!! — лейтенант приподнялся и пополз по сопке вверх.

«Хорошо хоть, не за Сталина. Он что, идиот? — думал Саня, глядя на ровную поверхность сопки. — Тут можно даже не целиться, а только положить автомат на землю, под уклон сопки, и нажать на спусковой крючок, остальное сделают пули. А ты только води автоматом в разные стороны. Будет куча трупов. Да! Лейтёха, видимо, решил заработать медаль и уехать из этого Мухосранска как герой! Ребят только жалко. Да и меня тоже мама ждёт».

— Товарищ лейтенант! — заорал Белозёров — Нельзя вверх по сопке, перестреляют всех, как куропаток!

— Молчать, сержант! Выполнять мою команду! Все за мной! Вперёд, орлы!!!

Белозёров думал всего несколько секунд, затем подполз к Рыбочкину и, привстав на колено, прикладом автомата ударил его в лоб. Все, кто это видел, ахнули, но ещё плотней прижались к земле, потому что сразу прозвучал выстрел из охотничьего ружья. Лейтенант без звука ткнулся лицом в траву.

— Радиостанцию ко мне! — закричал Саня. — Беру командование на себя! Лейтенанта, пока он без сознания, связать и перевязать ему голову!

Наступила минутная пауза, которую Белозёров прекратил страшным криком:

— Для непонятливых, повторяю, беру командование на себя! За всё отвечаю я! Радиста ко мне!

К нему подполз молодой солдатик с переносной радиостанцией на спине.

— Свяжись с соседями, с пехотой, передай, что вышли на объект и просим поддержки. Как понял? Приём, военный! Остальным по возможности вести огонь одиночными выстрелами по цели. Беречь патроны. Нам их больше никто не принесёт.

Солдаты начали стрелять, а радист в это время связался с соседями, и минут через двадцать к нему подполз старший лейтенант из пехоты.

— А где офицеры? — спросил он, оглядывая близлежащие кусты.

— Товарищ старший лейтенант! Сержант Белозёров, старший по команде. Офицер ранен и эвакуирован. Бандиты на сопке. Атаковать невозможно. Открытая поверхность, нет даже кустов. Вот если бы миномётом или ещё чем? А у нас только автоматы и всё.

— Можно и миномётом, и ещё чем. — Старлей долго смотрит в бинокль, а потом даёт распоряжение своим подчинённым о необходимых корректировках по цели.

— Огонь! Огонь! Огонь! — троекратно с равными промежутками прозвучала команда на поражение цели. И три мины ушли по направлению к вершине сопки.

На сопке полыхнули три вспышки от разрыва мин, и потом донёсся троекратный грохот. Старлей опять посмотрел в бинокль и медленно поднялся с земли:

— Вставай, сержант! Пойдём, посмотрим. Только аккуратно, без фанатизма, соблюдай осторожность, мало ли что, а?

Преодолевая предательскую мелкую дрожь в коленях, Белозёров вслед за старлеем поднялся на вершину сопки, держа наизготовку автомат.

Наверху лежали два трупа, если это можно было назвать трупами. Больше они были похожи на разделанные свиные туши с мясокомбината. Ноги и руки почти оторваны, у одного в глазу торчит ствол автомата. От охотничьего ружья остался только металлический ствол, намертво застрявший между камней, остальное было перемолото в щепки. Белозёров думал, что его стошнит, но ничего не произошло. Он тупо смотрел на убитых, а затем тихо пробормотал себе под нос:

— Вот он, дисбат, обидно, что перед самым дембелем. Тут и сказочке конец, всем пришёл большой и пушистый зверёк писец.

— Ты о чём, сержант? — спросил старлей.

— Да так, о своем, о женском, — через силу пошутил Белозёров. — Спасибо родной пехоте, разрешите идти, товарищ старший лейтенант? Пойду, доложу руководству о ликвидации бандитов и проверю, как там раненый командир.

Он медленно, на ватных ногах спустился с сопки, приказал развязать Рыбочкина и доложил:

— Товарищ лейтенант, согласно вашему приказу бандиты силами приданной вам группы и соседями из пехоты ликвидированы. Жду ваших дальнейших распоряжений, — и, не слушая маты и ругань Рыбочкина, медленно пошёл вниз по склону сопки к расположению своей части.

Дойдя до расположения роты, он сдал под расписку автомат дежурному по роте и рухнул на кровать, даже не сняв сапоги. Отключился он сразу и уже не мог слышать, как орал вернувшийся с разбитой головой лейтенант Рыбочкин и как его, молча, опустив глаза в пол, слушал командир роты капитан Дягиль. Проснувшись по подъёму, Саня побрился, собрал вещи в небольшой чёрный пластмассовый чемоданчик, сел на табурет и стал ожидать своей участи. Через полчаса в роту пришёл Дягиль и, отозвав Белозёрова в сторону, тихо сказал:

— Белозёров, в дисбат хочешь?

— Нет. Не хочу.

— Тогда вот тебе проездные документы до Мурманска и забудь, что было вчера утром. Ты, как прикомандированный к моей роте, при проведении операции по задержанию опасных преступников задействован не был и крепко спал. Как понял меня, приём?!

— Так точно, товарищ капитан, крепко спал! Разрешите отбыть к месту службы!

— Разрешаю! Выполнять! — громко сказал Дягиль и уже шёпотом добавил: — В виде наказания пойдёшь до станции пешком, думаю, не замёрзнешь. А замёрзнешь, ну и мне легче. Тогда уж похороним тебя как героя, отдавшего свою жизнь при задержании опасных преступников. Бегом марш на станцию!

Через час Саня доплёлся до станции живым! Спасибо тебе, господи! Прощай, славный посёлок Лоустари! Что там впереди?

Эх, казарма, дом родной

Возвращение героя

Примерно через неделю после того, как Белозёров вернулся в мурманский полк, слухи о Саниных подвигах всё равно просочились и дошли до командования, и Наполеон, подписывая наградные документы, сказал Белозёрову:

— Видишь, каких героев вырастили мы в своём полку! Дягиль наконец- то получит майора, а лейтенант Рыбочкин представлен к медали «За отвагу». Учись, сержант! Теперь он боевой офицер, до генерала, небось, дослужится! Ну что, останешься в армии? Будешь с начала, конечно, только прапорщиком, а потом и в генералы, как Рыбочкин? А?

— Пока не решил, товарищ подполковник, — ответил Саня, глядя в пол.

— Ладно, думай. От меня тебе звание старшего сержанта, вроде бы как очередное. Всё, что могу. Или в дисбат, герой, а уж потом подготовим наградные документы на медаль. Доложили мне, как ты в сопках отличился. Нет, контузия тебе на пользу явно не пошла и мозгов не прибавила, — подполковник захихикал. — Ладно, Александр, спасибо за службу! А теперь закрой дверь в кабинет. У меня тут осталось ещё немного коньяку.

И молчок! И ещё. Пообещай, что больше не будешь бить офицеров, пока сам офицером не станешь.

— Есть не бить офицеров до получения офицерского звания, — проговорил шёпотом Саня и поднял гранёный стакан. Спасибо, батя…

Художка, немцы и французские девчонки

Дни тянулись, как резинка из солдатских трусов: захочешь, не вытянешь! Работы для фельдъегерей не было, и большую часть времени Белозёров проводил в художественной мастерской, где рисовал плакаты и наглядную агитацию для нужд части и небольшие картинки маслом, так сказать, для души. Остальное время он торчал в казарме.

Наполеон его сейчас почти не привлекал к работе, потому что за время его нахождения в командировке на тёплое место уже назначили другого человечка — молодого младшего сержантика из Курска. Всё правильно, молодому служить ещё долго, а что взять с сержанта «дедушки», которому через несколько дней ехать домой?

Саня сидел за столом в художке и заканчивал небольшую картинку, вырезанную на толстой фанере. На чёрном фоне были изображены белые руки, которые ухватились за колючую проволоку. Ржавая проволока была настоящая, снятая с местного забора, и поэтому картина смотрелась очень объёмно и эффектно. Сюжет родился в Саниной голове вчера, когда он смотрел телевизор, а там показывали очередной переворот в какой-то банановой республике. На экране пожилой мужчина уцепился руками за «колючку», когда его оттаскивали полицейские, и по пальцам у него текла алая кровь.

Тонкой кисточкой Саня дорисовывал на руках небольшие капельки крови, когда в художку зашёл пропагандист полка майор Аркаша Хомяков. Был это добродушный человек, небольшого роста, с очень короткой стрижкой и вечно красным лицом. По выслуге и возрасту он должен был быть уже как минимум полковником. Но очередное звание тащило за собой перевод в другое подразделение на вышестоящую должность и соответственно переезд к очередному месту службы. У Аркаши же все родные были в Мурманске, и он предпочитал служить в этом городе, регулярно отправляя руководству рапорта о согласии служить на должности «с понижением», но только в этой части. Рапорта, в соответствии с его желанием, всегда визировали положительно. Непонятно было, как он умудрился дослужиться до звания майора. Ну а уж чем занимался человек, состоящий в должности «пропагандиста полка», не знал никто, ни командир, ни даже сам Хомяков! Глядя на других, резво продвигающихся по карьерной лестнице, Аркаша жутко завидовал. Но нельзя влезть на ёлку и не наколоть одно место. Поэтому Хомяков закладывал за воротник, отчего лицо его всегда было красным, как с мороза, даже летом. Вот и сейчас, с нездоровым румянцем на лице, он подошёл к столу и молча стал разглядывать Белозёровский шедевр. Саня встал и поздоровался:

— Здравия желаю, товарищ майор!

Какие процессы в тот момент происходили в голове Хомякова, было неизвестно, но вожжа под мантию ему явно попала, и всегда спокойный, почти тихий майор спросил:

— Что это за хрень?!

— Картина посвящена политзаключенным Анчурии и будет называться «Свобода или смерть»!

— А тебе сейчас покажу и свободу и смерть! Заключенные, мать, Анчурии. Развели тут блатняк, небось и песни зэковские поёте по вечерам? Где гитара? — заорал Хомяков и, схватив картину, выскочил с ней из художки.

В окно было видно, как он добежал до большой лужи, бросил туда картинку, старательно потоптал её сапогами, перемазавшись при этом хуже поросёнка, отчего вернулся обратно в бешенстве. Когда он тряпкой обтирал себе сапоги, на глаза ему, на беду, попалась гипсовая маска — голова женщины с античным профилем, которая висела на стене. Такие маски обычно используют на уроках рисования в художественных школах. Единственным раздражающим фактором были рыжие волосы, надетые на её голову. Волосы эти ребята сделали из «скальпа» старой детской куклы.

— А это что за порнография? — округлил глаза Хомяков, застыв с грязной тряпкой в руке в позе воина, взглянувшего на легендарную Медузу горгону и окаменевшего.

— Какая же это порнография, это учебное пособие — античная женщина, для совершенствования навыков графики, — попытался объяснить Белозёров.

— Что ты мне тут ездишь по ушам, Белозёров! Для совершенствования навыков онанизма эта б… вам нужна! — Майор Аркаша стал водить безумными глазами по помещению художки, пока его взгляд не остановился на старом молотке, мирно лежащим на подвесной полке. Схватив молоток, Хомяков подбежал к стене, где висела гипсовая маска. Он размахнулся и ударил «античную женщину» прямо в лоб. Не ожидавшая нападения гипсовая женщина не успела сгруппироваться и пропустила страшный удар. Тихо застонав, как показалось Белозёрову, она рухнула на деревянный пол, развалившись на две части. Невидимый рефери начал отсчёт: «Один, два, три… десять! Аут!!!» Этот бой без правил Саня и женщина проиграли.

— Нельзя же так с женщинами, — саркастически сказал Саня.

— Поговори у меня ещё! — грозно прошипел Хомяков и, как-то сразу вдруг успокоившись, вышел из помещения художественной мастерской на улицу, гордо неся, словно знамя, в одной руке молоток, а в другой грязную тряпку, которой вытирал сапоги. Дойдя до лужи, он обнаружил свою поклажу и, плюнув в сердцах, бросил молоток и тряпку в воду, где их уже ждала Санина картина «Свобода или смерть».

Когда Хомяков скрылся за зданием казармы, Белозёров вышел на улицу и достал из лужи всех «пострадавших», кроме несчастной тряпки. После этого он приступил к сложной хирургической операции по реанимированию «убитой» гипсовой женщины, сказав себе:

— Ещё не вечер. В рот вам компот, как говорит наш старшина. Дело в том, что потому что! Даёшь матч-реванш!

Соединив две половинки головы и аккуратно подклеив остальные мелкие кусочки, Саня масляными красками по местам склейки нарисовал на маске свежие шрамы. На лоб гипсовой женщине он намотал бинт, слегка окрасив его красной краской в месте удара, а под правым глазом нарисовал капельки голубых слёз, стекающих по щеке. После этого Саня вернул маску на старое место и, вбив чуть пониже гвоздь, повесил на него деревянный автомат ППШ, оставшийся со времён, когда прежний командир пытался ставить в части театральные спектакли на военную тематику. Те времена уже канули в Лету, а реквизит остался.

Этого Белозёрову показалось мало. Он нашёл большой кусок красной ткани, которой обычно застилали столы в президиуме на праздники. Набросив ткань на голову гипсовой женщины, он спустил её до пола и придал ей объем, закрепив на стене небольшими незаметными гвоздиками, канцелярскими кнопками и скрепками. Затем поставил на подвесную полку старый светильник и направил луч света прямо на лицо фигуры. Осмотрев своё творение со стороны, Саня остался доволен. Когда человек заходил в художку, то с порога видел женщину в красном саване, с обезображенным шрамами лицом, направляющую ему в грудь автомат. Жуть, да и только!

Когда Белозёров, ещё раз осмотрев свое творение, поправлял свет от лампы, в художку вошёл Казбич — Казбек Французов, солдат второй роты. Это был крепкий парень, занимавшийся раньше борьбой и делавший в спорте большие успехи. Но живущий в этом же теле талант художника оказался сильней и в честном поединке победил спортсмена. Казбек окончил в Ленинграде художественное училище. Чем он занимался у себя в роте, Белозёров не знал, потому что Казбеку постоянно поручали работу по художественной части, поэтому он ежедневно заходил в мастерскую к Белозёрову за красками, кисточками, растворителями, бумагой и т. д и т. и.

По национальности Казбек был карачаевцем и называл себя не иначе как «дитя гор». Свою фамилию, столь необычную для народов Кавказа, он получил от далёкого предка — французского офицера наполеоновской армии, волею судьбы занесённого на Кавказ. Здесь он женился на местной девушке и остался навсегда. Местные жители называли его «француз», ну а чаще «хранциз» или что-то в этом роде, что по-карачаевски значит «человек без родины». Какой версией руководствовался писарь, выдававший первый паспорт далёкому предку Казбека, никто уже не узнает, но он записал его Французовым!

Казбек любил рассказывать, что часто провоцировал девчонок с курса художественного училища, устраивая конкурс «на самую изящную французскую ножку». Девчонки легко покупались, начиналось дефиле с показом ножек и бурными спорами. Когда же страсти начинали перехлёстывать через край, а споры переходить в потасовку, Казбек всех останавливал:

— Девочки, не ссорьтесь! Я как председатель конкурса сам определю настоящую французскую ножку. — Казбек пристально оглядывал девичьи ноги: — И это… И это… будет… вот эта ножка! — и он медленно поднимал штанину на своей мохнатой лапе…

— Привет, Александр! — «Дитя гор» перешагнул порог мастерской и вдруг резко остановился, уставившись на женщину с автоматом. — Ужас какой! Я сразу и не понял, что это такое. Кто же её, бедную, так изувечил? А?

— Хомяков, — буркнул Белозёров.

— Хомяков? Вроде нормальный с виду человек… Что это с ним случилось? С утра, наверное, пивка не попил! Слушай, а автомат как настоящий, со времён войны. Ведь из таких фашистов убивали? Да? А у меня до службы в армии тоже случай был с немцами.

— Да не заливай! Где ты немцев-то у себя в горах нашёл? С войны, что ли остались? — не отрываясь от работы, спросил Саня, прикручивая колючую проволоку к своей пострадавшей картине.

— Ну, почему с войны, вах! Приехали из Германии. Я до армии, когда ещё в школе учился в старших классах, летом подрабатывал инструктором-экскурсоводом. Водил туристические группы в горы по разным маршрутам. Однажды подходят ко мне два иностранца, как потом выяснилось, это были немцы. Один пожилой, а другой чуть помоложе. Пожилой немец ни бум-бум по-русски, да ещё и хромой, с палочкой, а другой говорит достаточно сносно, видимо, переводчик. И просят они меня проводить их в горы, но не просто в горы, а в конкретное место.

Я им объясняю, что туда, куда они хотят идти, нет установленного маршрута, ходить туда запрещено, и если я их проведу, то меня накажут и близко не подпустят потом к туристам, а мне деньги надо зарабатывать для семьи. А ещё говорю, что и не дойдёт, мол, ваш хромой друг туда с палкой, и показываю глазами на пожилого немца. А переводчик усмехнулся так и говорит, что Ганс — это немца того так звали — пройдёт где угодно и за него можно не волноваться. А после этого достаёт пачку денег и протягивает мне. Бери, твои! Я столько денег сразу в жизни не видел! Ну, жабка-то меня и задушила. Ладно, думаю, всё равно скоро в армию идти, недолго осталось. Короче, решился.

Идём в горы, переводчик уже задыхается потихонечку, а пожилой немец упорно ползёт вверх и хоть бы хны! Удивляюсь, но иду. Дошли до места, куда они хотели попасть. Стоим, молчим. Саша, ты не представляешь, какая там красотища необыкновенная! Вот демобилизуюсь, приеду домой, отдам диплом художественного училища маме — она очень хотела, чтобы я на художника выучился, — а сам уйду в горы овец пасти! — Казбек затих, улетев мыслями в свои мечты, даже слегка задёргал руками, видимо, овцы стали разбегаться, а он пытался собрать отару в круг.

— Эй, пастух, ты не отвлекайся. Не съедят сейчас волки твоих овец. Что дальше-то было? — Сане хорошо работалось под рассказ Казбека, вот сейчас он достал большую банку с лаком, которым собирался покрыть картинку с колючей проволокой.

— Ах да, о чем я? А! — Казбич, взмахнув ещё раз руками, вернулся в реальность из мира своих грёз. — Стоим мы, любуемся панорамой. Такой вид шикарный — прямо бери этюдник и рисуй! Болтаем обо всём и ни о чем. Про горы, природу, какие звери здесь водятся, в общем, мило так беседуем. И тут я замечаю, что немца-то с палкой нет! Меня аж пот холодный прошиб, стал враз весь мокрый, как мышь. Думаю, упал всё-таки, подлец, сам погиб и меня подвёл под суд. Тут уж выговором не отделаешься — человек погиб. Но почему я крика не слышал, может, он за скалу зашёл? Бросился я искать — и точно, недалеко от того места, где мы были, за скалой стоит на коленях мои немец возле какого-то холмика из камней, палочку свою положил на него и плачет. Я ничего не понимаю, думаю, может, споткнулся и ударился больно о камни? А переводчик берет меня под ручку, отводит в сторонку и тихо так говорит:

— Не будем ему мешать, пусть поплачет, там у него нога похоронена!

Казбек, продолжая рассказ, экспрессивно машет руками:

— Представляешь, этот Ганс, оказывается, служил в дивизии СС «Эдельвейс», горно-егерским стрелком был во время войны. И под этим каменным холмиком у него нога похоронена! Теперь-то всё встало на свои места: и альпийская подготовка, и хромота. Он на протезе был. А у меня в роду знаешь сколько близких на войне погибло?! В общем, Сань, смотрю я на этих фрицев, внутри как будто закипело всё, и такая у меня нехорошая мысль вдруг возникла: думаю, возьму их за шиворот и броском через бедро выкину в пропасть. Про «экскурсию» эту всё равно никто не знает, вышли мы рано утром, никто нас не видел. И ведь чуть не взял грех на душу! Но что-то остановило меня, и, чтобы искушению не поддаться, убежал я от них сломя голову. Решил тогда, что Ганс точно в наших горах не заблудится. А заблудятся — их проблемы… — Казбич замолк.

— Ну и чё? — спросил Белозёров и стал глазами водить по полкам, выискивая среди множества бутылок и банок тюбик с красной краской, чтобы немного добавить крови на руку за колючей проволокой.

— Видел их потом на вокзале. Посмотрели на меня, узнали, но ничего не сказали. Простил, видимо, Бог

Гансу его грехи. Выбрались, паразиты… Ладно. Засиделся я у тебя, дай мне растворитель и тряпки, если есть, конечно, и я пойду. Краску разлил в казарме, надо убрать поскорее, пока не засохла, а то командир меня линчует.

— Растворитель вон на полке, — Саня ткнул рукой на стену, — а вот с тряпками у меня большая проблема. Последнюю скатерть использовал, чтобы платье «непокоренной свободе» сделать.

— Вай-вай-вай! Художественная мастерская и нет ветоши. Даже руки обтереть нечем? — ворчит Казбич и, забыв про разлитую в казарме краску, плюхается в старое продавленное кресло с расползающейся обивкой в синий цветочек.

— Вот у меня в мастерской в Ленинграде старой ветоши было навалом, ко мне со всего подъезда приходили соседи и уборщицы. Все знали, что у Казбека ветошь есть всегда. Всегда!

— У тебя дядя, что ли, на ткацкой фабрике работал? Или ты ночью по помойкам собирал, а днем отстирывал для последующей продажи?

— Ну, зачем обижаешь. — Казбич хмурит брови, делая вид, что серьёзно обиделся.

— Ладно, извини, ну извини. Вот тебе растворитель, — Белозёров подходит к навесной полке и среди многочисленных грязных, испачканных краской бутылок находит и достает ещё не распечатанную бутылку хорошего растворителя. — Так где ты брал тряпки?

— Вот так бы давно. — Казбек закидывает ногу на ногу. — А то дядя, дядя. А что дядя? Дядя мне привёз из дома огромную дубовую бочку домашнего вина.

Вино мы, конечно, с дядей и друзьями выпили, а бочка осталась. Хорошая такая бочка. Вроде бы для дома она ненужная, но и выбросить жалко. Где потом такую бочку в Питере найдёшь? Думаю, ну не пропадать же добру. Буду сам делать домашнее вино. В то время в доме под моей мастерской как раз был овощной магазин, и осенью девчонки продавщицы торговали прямо на улице с лотков свежим виноградом. Я с ними договорился, платил по пять рублей, и они мне собирали все остатки от торговли виноградом — отдельные ягоды, мятые гроздья, ну и хорошие туда же прятали. Да здравствует советская торговля! Ура! Отходов всегда набиралось более чем достаточно, чтобы надавить виноградного сока в мою бездонную бочку. Сок, естественно, потихоньку начинал бродить, превращаясь в вино, а я на протяжении всего срока брожения честно, как грозный горный барс, защищал его от несанкционированного употребления, потому что сразу по Питеру разнёсся слух, что если ночью захотелось выпить, то надо ехать домой к Казбеку. Само собой, до старости это вино не доживало, но и молодое игристое вино тоже очень нравилось молодым игристым девчонкам. — Казбич мечтательно закатил глаза и надолго замолк, сложив руки на груди крест-накрест.

— А при чём тут вино и девчонки? — Белозёров недоумённо глядит на застывшую фигуру Казбека. — И какая связь вина с тряпками, ветошью и девчонками???

— Как какая? — Казбек хитро смотрит на Саню и улыбается. — После вина я же девчонок укладывал в койку «спать»! А разве воспитанный человек предложит женщине лечь на грязную простыню, а? А я холостой, неженатый художник, стирать, убирать некогда. Да? Что делать?

— Ты что же, каждый день новую простыню покупал? Или крал по ночам с чердаков чужое мокрое бельё? — Саня встал на цыпочки и, как кот, тихо пошёл по мастерской, изображая вора.

— Вах, откуда у бедного художника деньги? А? И как уважаемый творческий человек может красть стираное старое бельё? У тебя, Саша, совсем нет воображения. Если что и красть, то только самую дорогую картину из Эрмитажа или на худой конец, коня… — Казбич сделал многозначительную паузу и добавил: — или невесту!

— Ну, короче, Скликасовский! Коня или невесту! Развёл тут угадайку! Давай про невесту, что ли, — Саня открыл ножиком банку с лаком и взял в руку кисточку. — Рассказывай быстрее, а то я сейчас буду картинку лаком покрывать. Задохнёшься.

— Ну, про невесту так про невесту. Если короче, то как-то на рынке купил я по дешёвке целый большой рулон белой ткани. Украли, видимо, где-то с фабрики.

— Невестам платья шил? — хихикнул Белозёров.

— Нет. Дома пристроил его, надев на черенок от лопаты, в изголовье кровати, а сверху замаскировал подушками, чтобы не было видно. А начало куска ткани растянул по всей длине кровати. Понял, чукча северный? Теперь, когда приходила моя очередная «невеста», оставалось только потянуть за конец куска рулона, и кровать сразу застилалась свежей простыней! Грязный же кусок отрезал ножом или ножницами или просто отрывал руками. Ну а если надо было очень быстро прыгнуть в койку, то его можно было просто заправить под матрас.

Вот отсюда и ветошь! Понял последовательность? Вино, девушка, ветошь! — Казбек заливисто засмеялся, откинувшись всем своим грузным телом на спинку старого кресла. Кресло не выдержало и — хрясь! — спинка полетела на пол, а за ней и незадачливый рассказчик, смешно дрыгнув, как лягушонок, ногами!

— Это тебе привет от твоих обиженных дам! Помнят они тебя, сейчас икать ещё начнешь, — уже в свою очередь начал потешаться Саня. — Бери форму старую вместо тряпки, смотри, вон за креслом валяется, и вали отсюда, а то мне некогда.

Казбич поднялся, оттащил в сторону развалившееся кресло и нашёл за ним в тёмном углу пару ношеных армейских рубашек и китель, больше напоминающий мешок из-под картошки, а также растоптанные чёрные ботинки сорок пятого размера. Внимательно оглядев ботинки и громко поцокав при этом языком, он взял их и пристроил на пол, прикрыв сверху платьем женщины с автоматом. Забрав тряпки и бутылку растворителя, он ещё раз с порога осмотрел Санину статую «непокорённой солдатской свободы», одетую теперь ещё и в ботинки сорок пятого размера. Опять сказал: «Жуть какая!» и вышел из художки.

После его ухода Белозёров немного повозился с пострадавшей картинкой, которая после купания в луже даже приобрела какую-то пикантность. Руки на картине стали грязные и смотрелись ещё более скорбно. Покрыв картинку лаком, Саня оставил её сушиться на полке. А сам направился в казарму, так как вечером должен был заступить на службу дежурным по роте.

Спят усталые игрушки

Ну, вот и вечер. Уже давно прозвучала команда: «Отбой!», но жизнь в казарме не прекратилась. Старослужащие тихонько смотрели ротный телевизор, занавесив светомаскировкой все окна в казарме, чтобы свет от экрана не был виден из помещения дежурного по полку. Конечно, тот устраивал периодические проверки, но система уже давно была отработана. Для визуального контроля за проходящими по улице на подоконник сажался «смотрящий» из числа молодежи. На переговорное устройство возле тумбочки, где стоял дневальный по роте, вешалась зимняя шапка-ушанка. Делалось это для того, чтобы у дежурного офицера, когда тот включал у себя на пульте переговорное устройство для связи с каждым подразделением, в динамике слышалась только гробовая тишина. Значит, вся казарма спит!

Тишина — это хорошо. Но о тишине приходилось только мечтать. Можно ли добиться абсолютной тишины в помещении, где одновременно находятся сто, а то и больше, человек? Невозможно! Даже и не мечтайте.

Белозёров сидел возле окна и смотрел, как большие снежинки падают на землю, постепенно увеличивая и без того большие сугробы, которые завтра надо будет с утра убрать, ещё до приезда командира. Значит, завтра утренней зарядки не будет, все выйдут на «снежные работы» до самого завтрака, а потом и после него.

Постепенно в казарме наступает относительная тишина, иногда прерываемая возгласами типа:

— Сидоров, ты куда?

— В туалет, товарищ сержант.

— Что, до этого тебе времени было мало?

— Товарищ, капитан, за время моего дежурства никаких происшествий не случилось!

— Ты чё так орешь, сержант! Видишь, люди спят! Третья рота, подъём, учебная тревога! Становись! Рав-няйсь! Смирно! Отбой! Подъём! Отбой!

Всем спать и никаких хождений по казарме! Мать вашу…

— Иванов, ты куда?

— В Ленинскую комнату, мне «дедушка» Щукин приказал до утра написать письмо его девушке.

— Твою мать! Прости, господи… Да иди уже, не стой столбом.

Ну вот, вроде становится тише, тише, тише и… вдруг начинаются разговоры людей во сне! Прослужив два года, Белозёров так и не смог привыкнуть к этим ночным «гласам страдающей души». Всегда начинает кто-то один, словно запуская снежную лавину, а потом к нему неизменно, по необъяснимой причине, начинают подключаться и другие:

— Жаришный лопатка и противень, бистро! Бистро! Капуста хреново промиль, где весло для кофе? Оставь этот банка, «карась»! Отнеси этот булька со сгущёнкой «дедушке» Щукину… — это повар Жорик Тонаян.

— Раз, два, три, четыре… пятнадцать… восемнадцать!.. Раз, два, три… двадцать!.. Ну, где же эти сапоги? Ну, где, где, где? — это каптёр Свиридов.

— А-а-а! А-а-а! А-а-а! Оборзели «караси», ох, оборзели «караси-и-и»! Больно! Больно! Больно! — это «дед» Вася Щукин, видимо, кошмары снятся бедному. Снится, наверное, Васе, что молодые шустрые «караси» изловили и теперь жарят на сковородке старую щуку — его самого. Ну, погодите же!

— Второй взвод, сорок пять секунд, подъём!!! Спичка горит, не вижу движений, не укладываемся в норматив, спичка потухла! Отбой! Сорок пять секунд, подъём! Спичка горит! — Это Вася от увиденного кошмара проснулся, не спится му… чудаку! Всё врет, засранец. Спичка горит всего двадцать секунд.

— Взвод, отбой! Подъём! Кубышин, запевай мою любимую, всем подпевать!

Слышится тихая ругань, и высокий голос начинает петь…

Солист: То пойдет на поля, за ворота,

Взвод: В ШТАНАХ!

Солист: То обратно вернётся опять,

Взвод: БЕЗ ШТАНОВ!

Солист: Словно ищет в потёмках кого-то

Взвод: В ШТАНАХ!

Солист: И не может никак отыскать.

Взвод: БЕЗ ШТАНОВ!

Солист: Может, радость твоя недалёко,

Взвод: В ШТАНАХ!

Солист: Да не знает, её ли ты ждешь…

Взвод: БЕЗ ШТАНОВ!

Солист: Что ж ты бродишь всю ночь одиноко,

Взвод: В ШТАНАХ!

Солист: Что же девушкам спать не даёшь?

Взвод: БЕЗ ШТАНОВ!

Взвод! Отбой! Всем спать… Мать… Не, ещё колыбельную, только тихо: «Катится, катится дембельский вагон… и… и… и». Уснул, гад.

И так почти каждую ночь. Спать в таком помещении может только молодой организм, который до этого бегал, прыгал, таскал помои, чистил картошку, стучал «морзянку», маршировал, копал ямы, потом эти ямы закапывал, а затем отдыхал, отрабатывая строевой шаг на плацу!

— Ножку тянем, тянем, недоучки! Запевай!

— Не плачь, девчонка, пройдут дожди, солдат вернётся, ты только жди!

— Отставить «Девчонку», вы её уже изнасиловали, придурки. Что, других песен нет?

— В сорок третьем на севере дальнем полк наш связистский отвагой рождён…

ОТБОЙ!!!

Только после этого ты проваливаешься в глубокую летаргию и не слышишь ничего! НИЧЕГО!!!

Маленькая победа

На другой день, когда Белозёров сдал дежурство по роте и пришёл в художественную мастерскую, от местного художника Коли по кличке Мастихин он узнал, что в его отсутствие опять приходил майор Хомяков. Увидав с порога Белозёровскую «статую непокорённой свободы», он остановился как вкопанный, сглотнул слюну и минут пять приходил в себя, уставившись на этот «ужас»! После чего, что-то пробурчав, типа: «А ну вас всех на хрен, мне что, больше других надо… Да пошли вы все в жопу…», вышел из мастерской и больше не появлялся.

Ура! Матч-реванш был за гипсовой женщиной и её тренером — заслуженным мастером кисточки и пера, трижды «орденопросцем» (дважды не дали) Александром Белозёровым!

Тем же вечером, отодрав от дверного косяка одну металлическую скобу, на которой висел дверной замок, Саня прикрутил её медной проволокой к другой скобе, после чего навесил на них замок и плашку с пластилином. Опечатав дверь, Белозёров закрыл её на внутреннюю задвижку и опустил светомаскировку на окнах. Теперь снаружи было видно, что помещение художки закрыто, опечатано и внутри никого нет. Всё, дело сделано! Саня достал припрятанную банку с растворимым кофе, и они с Мастихином, нагрев в стеклянной банке воду при помощи кипятильника, сделанного из двух бритвенных лезвий, «подняли свои бокалы» за маленькую победу над серыми буднями и армейским дебилизмом.

В то время в полку были очередные «партизанские» сборы, и когда ночью Белозёров вошёл в казарму, то столкнулся с живописной личностью в старой застиранной гимнастерке времен Первой мировой войны, растоптанных сапогах, из которых торчали портянки, и со стаканом портвейна в руке. Личность пыталась навести резкость на окружающие предметы и, близоруко щурясь, беспомощно озиралась по сторонам.

— Тебе чего, служивый? — спросил Саня, двумя руками придержав шатающегося из стороны в сторону «партизана».

— Где тут у вас туалет, товарищ, как вас, тут, ну этот?.. Да! Мне товарищ лейтенант приказал вылить портвейн в унитаз, — пробормотал «партизан», тихонько всхлипнул и рукавом гимнастерки вытер набежавшую пьяную слезу.

— Так давай я выпью, а скажешь, что вылил! — засмеялся Белозёров.

— Нет, по уставу я должен выполнить распоряжение старшего начальника и доложить ему об исполнении.

— О как! Ну что же с тобой делать? Устав есть устав! — Саня развернул «партизана» лицом к туалету и, придав ему коленом в зад необходимое ускорение, напоследок напутствовал: — Ну, Бог в помощь, гвардеец. Выполняй!

Дембель, ну где же ты?!! Я устал ждать…

Как нарушать безобразия?

Здесь вам не тут. Это армия. Мы тут быстро объясним, как в самоволку ходить. И не позволим вам водку пьянствовать и безобразия нарушать.

Из приветственной речи старшины роты молодым солдатам

Был вечер. Капитан Зинчук стоял посреди плаца и озирался по сторонам, когда Александр Белозёров вышел из помещения штаба полка и побрёл к казарме. Шёл он нарочито медленно, чтобы подольше оставаться на улице, потому что уж очень не хотелось в душную казарму, пропахшую потом сотни человеческих тел. Хотелось подольше побыть на свежем воздухе. Он уже увидел Зинчука и хотел обойти его стороной, когда услышал окрик:

— Сержант, ко мне!

Саня, не ускоряя шага, подошёл к капитану. Представляться, как положено по уставу, он не стал, лишь вытащил руки из карманов и остановился. Они глядели друг на друга и молчали. Капитан Зинчук, командир второй роты, не был непосредственным начальником Белозёрова, но по ряду причин оба жутко не любили друг друга. Всего же в полку было четыре роты.

Первую называли «гвардейской», поскольку военнослужащие этой роты всегда и во всём показывали наилучшие результаты.

Вторая рота была «пьяной», неизвестно, делалось это специально или нет, но в ней служили солдаты с фамилиями: Рюмин, Водопьянов, Бутылкин, Виноградов, Хмель, Пивоваров и другие, по мере увольнения в запас и прибытия нового пополнения. Был, правда, солдат Невинный, но и у него было прозвище — Коньяков. И на вопрос молодежи по поводу прозвища всегда отвечали: «Он не винный, а коньяков!» Служил там также рядовой с финской фамилией Пелганнен, родом из Карелии. Из двух лет своей службы полтора года он отсидел на местной гауптвахте за отклонения от уставных требований, основные из которых назывались — пьянка и самоволка! Не хочу обижать фамилию Пелганнен, но не удивлюсь, если она переводится на русский язык как «пьяница», «выпивоха» или, по крайней мере, «хмель». Ещё раз прошу прощения.

Третья рота была «птичьей». И служили там, естественно, Курочкин, Синицын, Птицын, Орлов и другие пернатые.

Четвёртую же роту называли просто «дисбат» из-за драконовских порядков, установленных там старшиной роты. Все так и говорили, что лучше отслужить в настоящем дисбате, чем в четвёртой роте, по сравнению с которой дисбат — просто курорт.

— Почему мне так не везёт, Белозёров, а? — первым нарушил молчание Зинчук. — Заступаю дежурным по полку и не могу выловить ни одного нарушителя. Другой просто встанет посередине плаца, и нарушители сами к нему идут и идут, только оформляй на «губу» да утром докладывай командиру, какой ты исполнительный да бдительный дежурный офицер. А мне, ну хоть тресни, а не везёт! — Он смотрит на Белозёрова, но Саня молчит. — Ну, хоть раз в жизни сознайся, ведь был ты тогда в «самоходе», знаешь же, что я никому не скажу, — пробурчал Зинчук и глазами буравчиками стал сверлить Санину голову

«О! Конечно, я знаю, какой ты хороший!» — подумал Саня и про себя грубо выругался.

Был такой случай в его практике.

Когда служба совсем достала, Белозёров пришёл к медику полка Сысолятину и сказал:

— Товарищ старший лейтенант, у вас, говорят, проверка намечается, а наглядная документация старая. Да ещё с чёрно-белыми фотографиями. Гимнастерки серые и кровь чёрная? Так вот! Я их сделаю цветными, знаю как надо, только и вы мне помогите! Заболел я, хочу немного поправить здоровье в санчасти.

— Я весь внимание, слушаю тебя. Что случилось?

— Пообедал сегодня, и ка-а-а-к в пот бросило! Был весь мокрый, как мышь.

— Да, — делано хмурится старлей, — это серьёзное заболевание и требует госпитализации. Ложись! — Сысолятин хитро улыбается.

На другой день был выходной, и Белозёров, как и обещал, раскрасил фотографии на медицинских стендах. После чего, удачно протиснувшись в специальную дыру в заборе части, ушёл в «самоход» на встречу с девчонкой, с которой недавно познакомился. Уже возвращаясь назад в расположение части, он увидел капитана Зинчука, который в гражданской одежде гулял рядом с территорией полка, держа за руку свою малолетнюю дочку.

«Вот же невезуха! — подумал Белозёров. — Но не пойдёт же он с ребёнком докладывать дежурному?! Может, и не узнал меня вовсе?»

Но Саня зря надеялся. Пока он огородами в обход добирался до части, Зинчук уже всем доложил о «самоходце», и Белозёрова искали. Удачно прокравшись в санчасть, Саня уже разделся и лёг, когда его поднял фельдшер.

— Белозёров, тебя к дежурному!

Саня оделся и через пять минут по уставу докладывал дежурному по полку о своём прибытии.

В этот день дежурным по полку был старший лейтенант Хмара по прозвищу Ганс, так как долго служил в Германии, и не проходило дня, чтобы он о ней не вспоминал. Был он бывшим командиром фельдъегерского взвода, где в то время служил Саня, и поэтому они хорошо знали друг друга.

— Короче, — без лишних объяснений начал Хмара, — Зинчук всем о твоём «самоходе» настучал. Ты был в санчасти и поэтому тебя так долго искали, а всё остальное время был в расположении полка, о чём мне и доложил, когда я тебя вызвал. А дальше выкручивайся как хочешь. Свободен!

Утром были жуткие разборки. Замполит обещал сгноить Белозёрова на гауптвахте, но Саня твёрдо стоял на своём и говорил, что офицер просто обознался.

— Не может советский офицер обознаться! Ну, не может, он же мне докладывал! — единственный аргумент замполита полка был железным.

Начальник штаба всегда говорил Сане, что ходить в «самоволки» он может хоть каждый день, но только с одним условием: «До первого залёта, а иначе не увидишь увольнительных больше никогда. Выбирай». Но не пойман — не вор!

После доклада о самоволке Белозёрова Наполеон зашёл в санчасть. Посмотрел на «умирающего» Саню, полистал карту мнимого больного, куда врач Сысолятин записал все заболевания, какие мог вспомнить, кроме разве что родильной горячки, и сказал:

— Ладно. Три дня отдыха после удачных родов, и чтобы был на рабочем месте! Лечиться всё равно поздно, и если верить всем этим записям, то жить тебе осталось месяц, ну, максимум два. А успеть надо много! Много, сынок! — И ушел, хитро ухмыльнувшись.

В общем, Саня молчал и дальше как партизан, и разговоры постепенно сошли, так сказать, на нет. А капитану Зинчуку он так и не признался, даже когда уволился в запас. Пусть плохо спит и до смерти мучается, противный…

Пока Белозёров слушал «крик души» Зинчука, на сцене появилось третье действующее лицо в облике рядового Пелганнена, который только сегодня был привезён в полк после очередной отсидки на гауптвахте. Он шёл в расположение своей роты нетвёрдой походкой уже довольного всем в этой жизни человека. В руках он держал две бутылки вина, ещё две торчали у него из карманов шинели.

— Ну вот, и на вашей улице праздник, товарищ капитан! Есть нарушитель, и сам к вам идёт, да ещё и с угощением, — съехидничал Белозёров. — Одно только плохо: это солдат вашей «пьян…», ну, в общем, вашей роты!

— Стоять! — заорал на солдата Зинчук, чем сделал большую ошибку Пелганнен сразу сорвался с места в карьер и бросился бежать в сторону спортзала, а потом и охраняемых постов. Пелганнен всегда делал всё наоборот, поэтому кричать надо было: «Беги!», на что сразу бы последовал ответ: «А хрен вам в рыло! Сами бегите! Это вы кого сейчас послали? А ну иди сюда…»

Со стороны охраняемых постов зазвучали одиночные выстрелы, и пришлось вволю побегать бодрствующей смене караула. Беготня продолжалась около часа, потому что Пелганнен был парень спортивный, и кросс для него был — что воскресная прогулка в парке. Поймали его, только когда он споткнулся и, падая, стал спасать свои бутылки, больно ударившись о камень спиной.

После поимки бегун был связан и отправлен на свою «малую родину» — гарнизонную «губу», а две изъятые у него бутылки портвейна были торжественно разбиты об асфальт полкового плаца в назидание другим старослужащим и к большому неудовольствию «карасей», которым этот плац пришлось потом убирать. Куда Пелганнен дел ещё две бутылки портвейна, долго оставалось тайной, будоражившей умы всех бойцов!

На другое утро все разговоры были только о пиратском кладе «зэка» Пелганнена. Ему вино не понадобится ещё очень долго, да и вряд ли он вспомнит, куда его дел, учитывая невменяемое состояние и марш-бросок по территории части.

Тогда Белозёров начал свое первое в жизни расследование. Знал бы он, что этим ему предстоит заниматься потом всю жизнь! Ну, не вино искать, конечно, а нарушителей закона, называемого «Уголовный кодекс».

Саня с ребятами уже опросил всех вчерашних караульных и тщательно прошёлся по всему «винному» маршруту Пелганнена. Но эти меры положительных результатов не дали. Многие любители кладов уже отчаялись его найти и прекратили свои поиски, но только не Саня.

— Слушай, — сказал Белозёров Кольке Ордину, который вместе с ним участвовал в «экспедиции», — я сам видел, что, перед тем как бежать на территорию постов, Пелганнен метнулся к спортзалу. Пойдем, посмотрим?

Они дошли до помещения спортзала, но тот был закрыт, и попасть внутрь не получилось. Колька предложил взять у дежурного ключ, но Саня включил логику:

— Не надо. Я думаю, если бы он забежал в спортзал, то там бы его и поймали. Выход тут один, а на окнах решётки, а он был здесь недолго, как будто просто пробежал мимо. Подожди, я схожу в туалет, и продолжим поиски.

Белозёров зашёл в туалет возле спортзала. Это было весьма странное сооружение, с дверью, кирпичными стенами и двумя кабинками внутри, в которых стояли унитазы с бачками. Но вот крыши у этого домика почему-то не было. Зимой вода в бачках замерзала, а летом с неба капал дождь, и поэтому сие заведение посещалось крайне редко, только в тёплую, ясную погоду. Сделав дело, Саня, как воспитанный человек, дёрнул верёвочку бачка, и в унитаз потекла вода, издав в конце странный звук «дзинь». Встав на унитаз и заглянув в бачок, на котором не было крышки, Белозёров обнаружил там бутылку пиратского портвейна. Вторая, уже по аналогии, оказалась в соседнем бачке.

Поиски контрабандного товара продолжались в полку ещё примерно с неделю и постепенно сошли на нет. А если бы в этот вечер кто-нибудь приложил ухо к опечатанной двери художественной мастерской, он наверняка бы услышал:

— Тсс! Ну, за виновника торжества, за тебя, Пелганнен! — а потом тихое, разложенное на три голоса пение: «Под крылом самолёта о чём-то поет зеленое море тайги…», ну и конечно, про «аборт корабля», куда же без него!

После увольнения из армии Пелганнен прислал в часть письмо, а в нём свою фотографию с бутылкой вина в руке и двумя обнажёнными девицами, повисшими на его плечах. На обороте фотографии стояла надпись: «Красиво жить не запретишь!» Правда, на свободе он был очень недолго, и следующее письмо, уже без фото, пришло из мест лишения свободы…

Фиолетовая девушка

Белозёров лежал на койке, как всегда, в парадной форме и офицерских сапогах, которые подарил ему шеф, тупо смотрел в потолок и размышлял о превратностях жизни. Вспоминал Луостари, ротного Дягиля, его жену Лизу Плоткину и беспросветную тоску военного гарнизона.

— Впрочем, можно скучать и никуда не ходить и в большом городе, — размышлял Саня. — Но при этом ты знаешь, что можешь выйти на улицу в любой момент — и там будут люди. Хорошие ли, плохие, но они там есть всегда, и все разные. Не то что в гарнизоне — одни и те же лица каждый день, как в подводной лодке. Вот тоже у морячков служба, не дай бог! Нет, не останусь на прапорщика, пусть шеф и не уговаривает. Он сегодня есть, а завтра его уже нет, а ты загремишь в Лоустари и будешь выть на луну до самой пенсии, как прапорщик Кац. Есть, конечно, одинокие волки, им такая жизнь нравится, но это не для меня. Я девчонок люблю и пушистых кошек. Ну, пушистых девчонок, конечно, больше, чем кошек, но и кошек тоже… больше! От них хоть знаешь, чего ожидать, хотя, как знать. Как знать!

Спать не хотелось. С утра он распределил своих подчинённых по рабочим местам, а сам остался не у дел. Шеф не вызывал, а всё, что он поручил сделать раньше, Саня закончил ещё вчера. А самому просить работу было как-то неловко. Его размышления прервал Колька Ордин, залетевший в казарму, как ведьма на метле. Он с порога затараторил:

— Привет, Сань! Скучаем? А в штабе новая девчонка появилась. Взяли на аттестованную должность в строевой отдел. Будет теперь с нами служить. Зовут Анжела. Маленькая, худая и страшная, да ещё и с фиолетовыми волосами. Я её сегодня целый день уговаривал со мной переспать. Вижу, что вроде и сама хочет, а ломается. Ну, ты меня знаешь, к вечеру уговорю. Кстати, насчёт тебя договариваться?

— Балабол! Насчёт себя договорись, а у меня фотография Мэрилин Монро есть, мне вполне хватает, — пошутил Белозёров и потом спросил: — А ты чего приходил-то?

— Так тебя Наполеон искал. Просил передать, чтобы к нему зашёл.

— Ну, ты и «передаст», с этого и надо было начинать! — вскочил с кровати Белозёров, лихорадочно поправляя форму. — А то Мальвина, Мальвина, девочка с голубыми волосами. Романтик Буратино, блин!

— Романтиком был не Буратино, а Пьеро. — Колька сложил руки, как будто в них была гитара, и артистично задвигал пальцами.

— Романтик был Пьеро, а ты Буратино — пень с глазами. Одним словом, дерево! — Саня запрыгал на одной ноге, пытаясь натянуть на другую непослушный сапог.

— Не Мальвина, а Анжела, и не с голубыми волосами, а с фиолетовыми, — мечтательно продолжил Ордин.

— А мне до неё фиолетово! — уже на бегу крикнул Белозёров и трусцой помчался к шефу.

Он подбежал к двери с табличкой «Начальник штаба» и, постучавшись, вошёл.

— Товарищ подполковник, старший сержант Белозёров по вашему приказанию прибыл! — громко отрапортовал он.

— Ты чё так орёшь, Александр? Заходи. На прапорщика не надумал остаться?

— Да пока нет.

— Тогда заступай дежурным по КПП, прапорщик Иванов заболел, я его отправил домой. А вечером тебя сменят. Я дам команду, кого-нибудь найдут на замену. Всё, свободен!

Начштаба нацепил на нос очки и углубился в изучение каких-то бумаг, грудой лежавших у него на столе.

— Есть заступить! Разрешите идти? — опять громко переспросил Белозёров, лихо щёлкнув каблуками. Шеф, поморщившись, как от зубной боли, только махнул рукой.

Выйдя из кабинета, Саня чуть не сшиб с ног Кольку Ордина, мило ворковавшего с девушкой, у которой действительно были фиолетовые волосы. Жуть!

— Вот ты какая, смерть связиста! Не хватает только косы или хотя бы серпа и молота в худеньких руках, для страху, — хохотнул про себя Белозёров, глядя на маленькое существо с тоненькими ножками. — С такой и спать-то страшно, обрыдаешься весь, как в том чернушном анекдоте: «Ручки как спичечки, ножки как две „беломоринки“, груди как два пузырёчка. Всё мне про несчастное детство рассказывала, а я сплю с ней и плачу, плачу, плачу».

— А вот и наш Александр, это я про него тебе рассказывал. Между прочим, Герой Советского Союза! Звезду не носит из скромности, чтобы не раздражать офицеров, — продолжал Ордин «ездить по ушам» девчонке с фиолетовыми волосами. — Ну, так как, Анжелочка, мы договорились? А мы после «этого», ну, «этого», понимаете? — Колька подмигнул Сане, — будем вас всегда опекать и защищать. И ни одна скотина в полку не сделает вам больно и даже не посмотрит в вашу сторону!

— Николай, ну как вы можете делать девушке такие непристойные предложения? — Отвечая Ордину, Анжела хитрой лисой смотрела на Саню.

— Ладно, ребята, — Белозёров отчего-то смутился, — приятно было познакомиться, а мне на КПП заступать. Иванов заболел. — И, не дождавшись конца разговора Ордина с Анжелой, вышел из помещения штаба и потихоньку зашагал в сторону контрольно-пропускного пункта.

Наполеон сдержал обещание, и вечером после ужина Белозёрова сменили на посту. Когда он шёл в казарму, то по дороге заметил, что в помещении спортзала горит неяркий свет. Было уже достаточно поздно, и он решил заглянуть в спортзал, посмотреть, что там творится. Возле входной двери его чуть не сшиб прапорщик Сазонов:

— А, Белозёров! Хочешь девку? Девку хочешь? Иди быстрей, занимай очередь. — Сазонов трясущимися руками стал застёгивать брючный ремень. — Там прапорщицу новенькую, Анжелку, раскрутили на «проставу» по случаю поступления на службу, напоили вусмерть, теперь пользуют. Давай, а я уже отстрелялся! Может, потом загляну ещё разок! А ты давай, давай! Давай!

Саня открыл дверь в спортзал. В правом углу зала были расстелены спортивные маты. Поверх матов виднелась чья-то голая толстая задница со спущенными штанами, а из-под неё торчали тоненькие ножки в женских чёрных уставных туфлях. Задница громко пыхтела, а ножки слабенько поскуливали. Рядом с ними стоял накрытый стол с тремя бутылками водки и банкой консервированных огурцов.

— Отменная закуска, — сказал сам себе Белозёров. — И выпивка для девчонок неплохая! Ещё бы банку огурцов украсить тремя розами и полная икебана. Гостиница «Метрополь», номер люкс с табличкой «Не беспокоить!». Как это будет по-английски?

За столом сидело четыре человека, которые из темноты, не отрывая горящих глаз, жадно смотрели на действо задницы с ножками. Телевизор отдыхает!

— Как на собачьей свадьбе. Тьфу! Похоже, Ордин-то пролетел! Взломали мохнатый сейф без него! Вот тебе и девушка Мальвина с голубыми волосами. Тут и сказочке конец. А у кого большой конец — тот и молодец! — разговаривая с самим собой (а почему бы и не побеседовать с умным человеком?), Саня медленно брёл в казарму обрадовать Кольку.

Наутро Белозёров столкнулся нос к носу с Мальвиной в помещении штаба на втором этаже. Девушка с фиолетовыми волосами стояла возле кабинета командира полка, молча, опустив голову и свои нарисованные глазки. Она первая поздоровалась с Белозёровым:

— Привет, Александр!

— А? Да. Привет, Анжела!

— Слышал, что вчера со мной приключилось?

— Да. И даже часть этого приключения видел. Мне даже предлагали участвовать в заплыве на длинную дистанцию.

— Так что, и ты меня использовал? — девица нахмурила брови и обиженно надула губки.

— Да нет, я попал на самый конец просмотра этого телесериала. Колька Ордин, когда я ему рассказал, так расстроился, что хотел застрелиться, да хорошо дежурный не дал ему автомат, — подначил девицу Саня.

— Боже! Как стыдно! — Мальвина хлопает своими приклеенными ресницами и опять опускает глаза. — Ну почему я вчера не послушалась Колю? Мало того, что почти ничего не помню, так теперь ещё и рожать придется, — захныкала Анжелка.

— А ты вообще чего здесь стоишь, рожать уже пришла, что ли? — хихикнул Саня и взглядом показал на дверь кабинета командира полка.

— Иду к командиру, хочу официально доложить о случившемся инциденте. Пусть заставит кого-нибудь на мне жениться, а иначе рожу ребёнка и принесу из роддома прямо к нему в кабинет. Положу на стол, и пусть делают с ним что хотят. Будет сыном полка!

В это время дверь кабинета открылась, и из неё вышел дежурный офицер полка.

— Ну, бог тебе в помощь, — промурлыкал Белозёров, едва сдерживаясь, чтобы не засмеяться в голос! Хотя чему тут смеяться?

Анжела зашла в кабинет. А Саня остался в коридоре, ожидая развязки ночного приключения с групповым заплывом на длинную дистанцию.

Минут через семь из-за двери послышалось:

— И-и-и! Ёп-п-п! Ох! Иох… Мать… Ёп…х! Пошла отсюда!!! — Голос командира звучал так, будто человеку, дышащему с помощью кислородного баллона, наступили на подающий шланг.

— Нет, будете воспитывать! Я вас всех привлеку! Гады! Развратники! Насильники! Шш… шш! — слышалось ответное шипение скромной девочки Мальвины, волею судьбы превратившейся в злую, ядовитую змею!

Исполнила ли своё обещание Анжелка, Белозёров уже не узнает никогда. Но на другой день появился приказ о её увольнении из армии с формулировкой примерно такого плана: «За аморальное поведение, несовместимое с высоким званием советского военнослужащего…» А всех виновников «заплыва на длинную дистанцию» раскидали по дальним гарнизонам, несмотря на слёзы и причитания их жён. Хорошо хоть не в тюрьму!

— Дембель, где ты? Скоро и Новый год придёт, а тебя всё нет! Где ты? — крикнул Белозёров по пути к казарме, выйдя на середину плаца. Но, несмотря на все его стенания, дембель так и не пришёл.

Только от КПП, прижав уши и быстро, как пропеллером, крутя хвостом, летел к нему навстречу его собачий дружище по кличке Дембель.

— Ну, хоть ты пришёл, собака моя дорогая! — сказал Белозёров прыгающему от счастья созданию на четырёх лапах. — Будем считать, что пришёл малый дембель, а до большого дембеля осталось совсем чуть-чуть. Чуть-чуть… Ура!!!

При упоминании Нового года Сане на память сразу пришёл случай, когда они с Ординым «отличились» в очередной раз. А дело было так.

Новый год решили отметить как полагается, по полной программе. В ближайшем магазине Белозёров купил бутылку водки. После чего он, старательно обмазав её масляной краской из заранее припрятанного в кармане тюбика, открутил пробку и, взяв бутылку в правую руку, открыто понёс в часть прямо через КПП. Когда он уже проходил через плац, по пути ему попался дежурный офицер, который остановил Саню естественным вопросом:

— Белозёров, что несём?

— Да вот, водки прикупил, надо же Новый год отпраздновать. Мы что, не люди? Правда ведь, товарищ капитан?

Офицер, внимательно посмотрев на бутылку, измазанную краской, со смешком произнес:

— Иди уже, шутник. Растворитель для краски, что ли, достал?

— Да нет же, правду говорю, это водка, — Белозёров театрально изображает на лице «маску скорби», — вот так всегда, говоришь чистую правду, а тебе никто не верит! Ну, воля ваша! — И, надев «маску радости», Саня направился прямиком в небольшую художественную мастерскую, пристроенную к зданию санчасти.

В мастерской делали плакаты для учебных классов, макеты для несения караульной службы, таблички и различную прочую лабуду, необходимую в повседневной жизни полка. На подвесных полках стояло множество измазанных краской бутылок из-под растворителя, скипидара, льняного масла, необходимых для производства художественных работ. В их компанию и отправил Белозёров свою бутылку водки, поставив рядом на полку на самом видном месте.

Перед праздником офицеры и прапорщики по приказу командира полка на предмет поиска и изъятия спиртных напитков перешерстили всю часть. Только что полы не вскрывали. К их большому изумлению и разочарованию солдат, улов был достаточно большим, и в сеть попалось десятка два бутылок, найденных во всех укромных, как казалось, уголках! Только в этот раз запрещённое зелье, как обычно, не разбивалось принародно на плацу, а, видимо, перекочевало прямо на праздничные столы командиров. Дай бог им здоровья, чтоб нам так жить, как говорят в Одессе…

В свою тумбочку Саня поставил бутылку с газированной водой, которую неоднократно проверяли, пока не выпустили из неё весь газ, после чего оставили в покое.

Вечером после праздничного ужина, на котором присутствовали даже варёные яйца и маленькая котлетка из неизвестных ингредиентов, всех собрали перед телевизором, возле которого стояла заранее наряженная ёлка с большой звездой на макушке. Разрешено было без команды: «Отбой!» лечь спать, а кто хотел, мог смотреть праздничный концерт. Вместе с солдатами для поддержания порядка и пресечения распития спиртных напитков, которые не были выявлены и изъяты при шмоне, в казарме дежурил лейтенант Симаков, здоровенный детина с кулаками размером с голову ребёнка. С таким не поспоришь, да и желания как-то не возникает.

Когда часы пробили двенадцать, Белозёров сказал:

— Товарищ лейтенант, по русской традиции надо бы отметить праздник! Можно мы с Ординым по сто грамм дернём из тумбочки?

— Я вам сейчас так дёрну, что мало не покажется! — сказал детина и открыл тумбочку. Увидев бутылку с минеральной водой, Симаков быстро открыл её своими пальцами без помощи открывашки и, налив в стакан, попробовал. После чего, улыбнувшись, сказал:

— Ладно, шутники. Отметьте… из тумбочки. Белозёров с Ординым налили себе в стаканы минералки и, выпив, смачно крякнули:

— Ох, хорошо пошла, зараза! Как Христос в лаптях пробежал!

После чего бутылка минералки была незаметно заменена на такую же бутылку, но уже с водкой, предварительно принесённую из художественной мастерской. Через десять минут Ордин сказал Симакову:

— Между первой и второй промежуток небольшой. Правда, товарищ лейтенант? Мы ещё хряпнем из тумбочки?

— Да хряпайте, хряпайте! Чего спрашиваете! — добродушно засмеялся Симаков.

— Так вы же старший, без вашего разрешения нельзя! Мы ведь не раздолбай какие-нибудь, — сказал Ордин и разлил водку по стаканам.

Эту процедуру они повторили несколько раз, каждый раз спрашивая разрешения у лейтенанта. Симаков смеялся и уже покровительственным тоном разрешал. Когда бутылка почти закончилась, он всё-таки заподозрил что-то неладное, прислушавшись к голосам «не раздолбаев». Но было уже поздно. Открыв с большим опозданием тумбочку, и обнаружив там пустую бутылку из-под водки, Симаков только и сказал:

— Вот же блин! И что мне теперь с вами делать? На «губу» отправить? Так вся рота слышала, что пили вы только с моего разрешения, паршивцы! Быстро по койкам, и чтобы утром были как огурцы!

— Ага. Зеленые и в пупырышках! — проронил Колька Ордин и бухнулся в койку…

Дембель, где ты?

В ожидании скорого увольнения в запас Белозёров стал каким-то дерганым и почти перестал есть, отчего жутко похудел. В сапоги он вставлял свои худые ноги безо всяких усилий. За обедом тупо смотрел в тарелку, отчего даже вечно голодные солдаты собирали из бачка с кашей всё имеющееся там мясо и, глядя на Саню, жалостливо говорили:

— Вы бы хоть мяска поели, товарищ старший сержант.

— Ешьте сами, — отвечал Белозёров и уходил из-за стола.

Пошли первые увольнения в запас. Всех провожали торжественно. С выносом и целованием знамени полка. Потом массовые увольнения закончились, и знамя части больше не выносили, люди уходили тихо, как говорится, по-английски. А Наполеон всё держал у себя Санины документы на увольнение в запас, лелея надежду, что все-таки уговорит его остаться служить дальше, на сверхсрочную службу.

Почти перед самым Новым годом шеф всё-таки сдался, махнул в сердцах рукой, отдал Белозёрову документы на увольнение в запас, а на прощание обнял за плечи и сказал:

— Ну, иди с Богом! Потом будешь жалеть. Передумаешь — разыщи меня, помогу!

Возвращение

Мама

За время Саниной службы жизнь на «гражданке» шла своим чередом. Все знакомые девчонки повыходили замуж. А та, что рыдала на вокзале в голос, провожая Саню, уже родила одного малыша и опять ходила с большим пузом. А обещала дождаться! Вот и верь им после этого!

Площадь имени Советской Конституции переименовали, вернувшись к первоначальному её названию — «Пять углов», и поэтому Белозёров проехал свою остановку, трясясь в замороженном троллейбусе, через замёрзшие окна которого не было ничего видно. Но ничего, он вышел на следующей остановке и через двадцать минут уже стоял на пороге своей квартиры. Трясущейся рукой Саня надавил на кнопку дверного звонка. Послышалось давно забытое хриплое дребезжание его простуженного голоса. Дверь открыла мать и, посмотрев на него, тихо спросила:

— Чего тебе, солдатик?

— Ничего, — ответил оторопевший от бурного приёма Саня. — С наступающим вас! Новым этим…

— Спасибо, — сказала мама и быстро закрыла дверь.

Она не ожидала возвращения сына в это время, а сам он ей ничего не сообщил. Хотел сюрприз сделать. Видимо, сюрприз удался!

— Я что, так плохо выгляжу? — спросил себя Саня и второй раз надавил на дверной звонок. Хыр, хырррр!

Дверь опять открылась. У него почему-то перехватило дыхание, и он тихо выдавил из себя:

— Здравствуй, мама. Я вернулся.

Мама заплакала…

Тамбов, 2012 г.

Content

Александр Шемионко
Кто в армии служил, тот в цирке не смеётся

Винегрет из нашей жизни

Дитя всех народов

Гражданская жизнь

Телецентр

Призывной возраст

Начало пути

Аты-баты, шли солдаты

Караульная служба

Гладиатор

В лесу родилась елочка, или на войне как на войне

Траурные ленты

Язык до Киева доведёт или до цугундера

Заграница

Окоп

Гауптвахта

Неизвестная война

Начало

Первая кровь

Там, за облаками

Женщина в белом

Территория

Комариный рай

И смех, и грех, и лед холодный

Дальний гарнизон

Рыба гниёт с головы

История про то, как лёжа в кустах медаль заработать

Эх, казарма, дом родной

Возвращение героя

Художка, немцы и французские девчонки

Спят усталые игрушки

Маленькая победа

Как нарушать безобразия?

Фиолетовая девушка

Возвращение

Мама