Дарья Сойфер

Диагноз: любовь

Посвящается самым настоящим героям наших дней – врачам. Без помощи, критики и чутких консультаций хирурга Евгения Воробьева и анестезиолога Ильи Лифшица не было бы этой книги.

Отдельная благодарность доктору Наталье Табашковой, которая подарила моей жизни смысл и была рядом в самые важные дни.

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Кулыгина Д., 2018

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2018

Глава 1

@niKartashova

25 апреля 06:17

#никавперед #идукмечте

Завтрак – 180 кКал.

Первый шаг к мировому господству

Ника взглянула на градусник: плюс пятнадцать. Не жара, конечно, но если идти быстро, можно и в плаще. Слишком важный день, чтобы кутаться в три слоя. И солнце уже отражается в окнах дома напротив, и почки на деревьях лопнули, будто кто-то распылил аэрозолем зеленую краску. Самое то.

Сегодня. Сегодня она подойдет к нему с бизнес-планом. Ника уже предвкушала заинтересованность в его глазах, улыбку одобрения вместо обычной скуки. Они ведь с Леной все учли? Каждую циферку пересчитали по сто раз, дело верное. Крупнейшая инвестиционная компания, ну что ему стоит выделить немножко на кондитерскую ее мечты? Пять лет образцовой работы. Ни единого прогула, ни одной ошибки в отчетах. Да, пусть он еще не запомнил ее имя, пусть здоровается, не глядя, в те счастливые минуты, когда ей доводится оказаться с ним в одном лифте. Это ничего. Марк Веселовский – обитатель бизнес-олимпа. А она? Просто экономист, одна из многих. До сегодняшнего дня.

Ника подошла к зеркалу и расправила плечи. Убийственно дорогая юбка, блузка на маленьких пуговичках такая белая, как будто ее кипятили и полоскали с синькой, каштановые волосы собраны лентой в пушистый задорный хвост. И идеально уложенная густая челка до самых бровей. Ради этого стоило встать в шесть утра. Ника подцепила пальцем линзу. Не очень удобная штука, но очки – слишком по-учительски. С одной стороны, они бы, конечно, прибавили солидности, с другой – Нике совершенно не хотелось, чтобы Веселовский видел в ней солидность. Вот все, что угодно, только не солидность.

– Готова? – раздался из-за спины голос Лены.

Она только проснулась и теперь сонно щурилась от яркого света. Даже в этой мятой ночнушке умудрялась оставаться грациозной. Выйди она сейчас в таком виде в магазин – все равно мужики бросились бы подобострастно открывать двери, доставать продукты с верхних полок и уступать место в очереди. И Веселовский, скорее всего, моментально одобрил бы бизнес-план, но Ника, мысленно ругая себя за зависть, до последнего старалась держать Лену как можно дальше от своего шефа. Нет, Лена – верная, хорошая и совсем не виновата, что уродилась такой красоткой. Наверное, заслужила в прошлой жизни. Иначе как объяснить, что ей можно закусывать пиццу шоколадом, не вылезая из сорок второго размера?

– Готова, – глубоко вздохнув, ответила Ника.

– А презентацию закачала?

– И в телефон, и на обе флешки. И на рабочую почту себе скинула.

– И в облако?

– И в облако.

– А меню и эскизы?

– Взяла.

– Точно не надо с тобой идти?

– Да нет, что ты, – быстро отреагировала Ника, отметив, как светится в утренних лучах белокурая Ленкина шевелюра. – Я его давно знаю, так будет проще.

– Ну, с Богом. Держись, Баська.

Ника поморщилась. Кличка, прилипшая с детства. Ее так начала звать младшая сестренка, когда только училась говорить, вся семья сочла это умильным, и прозвище вошло в обиход. И все бы ничего, вот только особо остроумный Пашка из соседнего подъезда тут же срифмовал «Баська-Жиробаська». Не без оснований. Класса до девятого, пока у мальчишек не появились другие интересы, Веронику методично дразнили Жиробаськой. Она умоляла домашних называть ее по имени, но те списывали упрямство на подростковый возраст. До сих пор у мамы, сестры и пары самых близких подруг в разговоре иногда проскакивала Баська, и Нику передергивало. Уже вроде и похудела, и школу окончила десять лет назад, но в ушах все звенел Пашкин голос.

– Держусь, – кивнула она.

Сегодня никто не выведет ее из себя. Даже такси заказала по такому случаю, чтобы не раздавили в кашу в троллейбусе. Расправила плащ, пакет с планом в одну руку, сумочку – на плечо, и как раз телефон звякнул сообщением от водителя. Идеально. Вот так и должно быть. Ника еще раз кивнула своему отражению и вышла из квартиры.

Скромная двушка на окраине Москвы. Хотя… Город расползался по карте как чернильное пятно, теперь, пожалуй, все внутренности МКАД можно было считать центром. Одинаковые хрущевки с зелеными балконами, оптовый рынок в двух шагах и многофункциональный центр через дом – мечта пенсионера. Такое в «Инстаграм» выложить стыдно. Может, Ника поэтому до сих пор ограничивалась «Твиттером».

Серый «Опель» услужливо урчал у подъезда. За рулем сидел молоденький узбек в кожаной куртке гонщика, и одеколоном от него разило, как от парфюмерной фабрики.

– Большая Дмитровка? – он окинул клиентку оценивающим взглядом.

– Да.

Его интерес, как ни странно, не вызвал раздражения. Это был сигнал: «Ты все сделала правильно». И Ника, довольная собой, пристегнулась и отвернулась к окну.

Первые три года в инвестиционной компании она с удивлением наблюдала за бесконечной вереницей стартаперов. Странные люди! Вместо того чтобы найти стабильную работу, сидят на заднице и строят планы. Изобретают велосипед. То ли дело она – и маме помогает, и сестре-студентке. И можно не переживать о завтрашнем дне. А эти? Мятая футболка, горящий взгляд, на голове – гнездо. А идеи-то, идеи! Эргономичная чесалка для спины, очиститель для яиц, элегантный столовый ложковилконож, USB-кипятильник… Ника и ее коллеги загибались от смеха, а Вовка из отдела маркетинга даже подшил специальную подборку. Но самой непредсказуемой во всей этой истории была реакция Веселовского. Кого-то он гнал взашей, даже если идея выглядела не совсем бредовой, а бизнес-план был составлен идеально, кого-то – наоборот, принимал с распростертыми объятиями и делал неожиданно щедрые инвестиции. Что ж, хозяин – барин, в конце концов, большим боссом он стал не просто так.

Каково же было изумление Ники, когда на четвертом году работы она вдруг встретила одного из тех шизиков, что не так давно неуклюже мялись в приемной. Только теперь это был уверенный в себе бизнесмен. Одноколесные приставки с рулем для инвалидных кресел, которые сама Ника сочла довольно сомнительными, взорвали рынок, а их изобретатель получил почетную премию за лучшую социально значимую инновацию.

Веселовский не ошибался: его вложения давали всходы, совет директоров молился на него, а стартаперы грезили о нем, как младенец о материнской груди.

Ника тоже смотрела на Марка Веселовского с благоговейным трепетом. Он не замечал ее, а она жаждала хоть как-то попасть в его поле зрения. Стать очередным прибыльным проектом. Ею овладел азарт: она подмечала, что вызывает его одобрение, что заставляет скептически вздернуть бровь. Последнее он делал так часто, что справа на лбу морщинка была глубже, чем слева.

Не то чтобы Нике не хотелось создать свой бизнес. Было страшно, но в сознание все время закрадывалась мысль: «Если эти чудики могут, то почему я – нет?» А больше всего ей мечталось стать равной Веселовскому. Достойной его. Только так. Только умную, самодостаточную женщину, не уступающую ему по деловой хватке, он мог бы полюбить по-настоящему. Почему-то Ника была в этом уверена.

Она видела рядом с ним высоких ухоженных красоток. Все как на подбор: стройные, гибкие, с шелковым полотном длинных прямых волос. Каждую пятницу одна из таких пантер поджидала Марка в приемной. Они спускались в паркинг, садились в его дивный, пахнущий кожей и грехом «Ягуар» и мчались покорять ночную Москву.

Ника не ревновала. И не завидовала. Клубная жизнь ее не прельщала. Она понимала: Марк развлекается. Роскошный мужчина его возраста и не должен быть затворником. Но с таким невероятным умом он вряд ли однажды женился бы на одном из этих андроидов. И вряд ли доверил бы одной из них воспитание детей.

Ребенок Марка Веселовского… Сколько раз она представляла этот разговор, лежа в кровати перед сном! Она подошла бы к нему, прижалась, поцеловала. Вечером, после долгого рабочего дня. «Нас теперь трое», – сказала бы она, а он в ответ улыбнулся бы и нежно поцеловал ее животик. Спину защекотало от предвкушения. Десять лет фанатичного отслеживания калорий и периодических тренировок, и ей было не стыдно показать Марку Веселовскому свое тело. Пусть роста в ней всего сто шестьдесят, зато формы неплохие. И интеллект. И привычки босса она выучила, как таблицу умножения. Какой кофе любит, какую музыку слушает, что его смешит и как он нарочито ласково говорит «будьте любезны», когда кто-то выводит его из себя.

Она завоюет его. Шаг за шагом. Не торопясь. Следуя плану, который возник в голове шахматной стратегией, когда Ленка, ворвавшись однажды домой, выдала: «А не открыть ли нам кондитерскую?»

Лена всегда фонтанировала идеями. Палатку за плечи и в поход? Пожалуйста. Купить горящие билеты и рвануть в Барселону? И даже дважды. Послушать ее, так надо было сразу бежать, брать кредит и арендовать помещение под новый проект. И все только потому, что накануне у Ники вышли шикарные маффины. Она пекла по настроению для гостей. Если уж нельзя есть сладкое, то можно хотя бы испечь, насладиться запахами теста, корицы и расплавленного шоколада.

Идея с кондитерской показалась бы Нике очередным безумием, если бы не десятки удачных начинаний, которые она наблюдала на работе. Почему бы и нет? В уме побежали столбики цифр, да и коллеги на днях жаловались: центр города, а в окрестных кафешках вместо печенья подают кружочки подслащенного пенопласта.

И вот, через год планомерной подготовки, бизнес-план обрел четкие очертания. Все карманные деньги и выходные шли на кондитерские курсы. Мастер-классы, визиты иностранных шефов. Все тонкости, вплоть до зеркальной глазури и ультрамодных муссов. Первое время Ника с Леной собирались готовить сами. Они должны были вникнуть в технологию до самых основ, чтобы контролировать качество и вкус. На переполненном столичном рынке общепита это было бы их главным козырем.

Потом Ленин кавалер согласился помочь с дизайном интерьера и меню, все вышло просто, стильно и очень инстаграмно. По крайней мере, в проекте. В эти кирпичные стены с винтажными полками и часами так и просились хипстеры. Бесплатные книги, настольные игры, вай-фай… Золотая жила, а не кондитерская. К тому же Ника с Леной изучили все популярные десерты: макаруны и капкейки, чизкейки и маффины. И нет, их не положено было называть безе и кексами, только заимствования, только то, что можно проставить в хэштеге и сфотографировать рядом с модной книгой на дощатом столе.

Их кофейня-кондитерская должна была называться «По-чёрному». Ника просчитала все затраты. Инвестиции требовались внушительные, но по ее плану – а она внимательно изучила, как выживают их будущие конкуренты, – проект окупился бы через два года. К тому времени они смогли бы открыть еще пару точек, постепенно превращая кофейню в сеть, не уступая пафосным американцам. Они бы сделали и доставку в офисы, предложили торты и пирожные на заказ, словом, брались бы за все, только бы оправдать доверие Веселовского.

Тем временем узбек тронулся с последнего светофора, и Ника достала кошелек. Пора откупорить свои таланты. Она верила в знаки. Все боялась: вот сейчас что-нибудь пойдет не так. Подвернется каблук или застрянет в решетке. Юбку прищемит дверцей. Или мимо проедет поливалка. Но нет – все как по маслу. И каблуки целы, и ветер не портит прическу, и солнце не слепит, а нежно греет лицо.

Ника позволила себе немного расслабиться. Кивнула охраннику, в лифте выслушала историю бухгалтерши о грыже ее любимого мопса и даже рискнула выпить кофе на рабочем месте: ни капельки на новой блузке. Отсутствие знаков – тоже знак. Все будет хорошо. Она постаралась отвлечься и включила компьютер.

Неделю назад Ника подмаслила секретаршу Веселовского, чтобы та оставила в его расписании окошко около полудня. Он уже как следует проснется, войдет в рабочий темп, но не успеет сильно проголодаться или устать от бестолковых соискателей. Идеальные полчаса.

Из коридора уже донесся его баритон. Боже, его бы в озвучку Джеймса Бонда… Этот голос она бы не спутала ни с одним другим. Еще немного. Два часа пятьдесят три минуты. Ника выпрямилась, потянула шею в разные стороны, как боксер перед боем, и взялась за отчет по проекту.

Цифры путались, печатались не в те колонки, и ей то и дело приходилось возвращаться наверх и перепроверять себя. Мышка не слушалась, пальцы все время попадали мимо клавиш. Нет, так она только навредит. Час безуспешных сражений с самой собой – и Ника отодвинулась от стола, взглянув на коллег. Ритмичное клацанье клавиатур, Оксана, как всегда, в наушниках. Думает, если будет подпевать с закрытым ртом, этого никто не услышит.

Время тянулось, словно жвачка на подошве, – липко и отвратительно. Ника гипнотизировала телефон, и ей уже стало казаться, что он скорее закипит, чем примет сообщение, но, наконец, экран засветился. «Можешь идти, он свободен». Ника украдкой сложила ладони лодочкой, понюхала собственное дыхание, проверила все пуговицы и оглядела со всех сторон колготки на предмет зацепок.

– Никак на свидание собралась? – ехидно поинтересовалась Оксана, вытащив один наушник.

– Надо заглянуть к шефу. – Ника собрала папки.

– Везучая… Он меня сто лет не вызывал. – Оксана откинулась на спинку стула.

– Почему сразу везучая? – встряла Таня. – Может, ее на ковер вызывают?

– Нику-то? – изогнула бровь Оксана. – Да к ней при всем желании не подкопаешься. И даже если на ковер… Ох, уж мне бы на его ковер…

Таня расхохоталась, и Ника нервно хихикнула. Конечно, они не всерьез. Привычный офисный фольклор на тему «Веселовский – альфа-самец». Кроме нее никто не питал иллюзий на его счет, да и она старалась не подавать виду. У Тани свадьба через два месяца, у Оксаны муж есть, и дочка в сентябре в школу идет. Но не было дня, чтобы кто-нибудь из них не пошутил про крепкий зад и прочие очевидные достоинства босса. Нику это коробило. Нет, конечно, она не была каменной и не могла не оценить фигуру, которая просилась на рекламу трусов Кельвина Кляйна. Но ведь он гений! Величайшего ума человек! Как можно видеть в нем только соблазнительный, аппетитный, дразнящий кусок мяса?!

От этих мыслей щеки стало жечь хуже, чем от перцового пластыря. Ну вот! Теперь во время презентации она будет похожа на тетю Римму после третьей стопки. Ника досчитала до десяти и направилась к кабинету Веселовского.

– Войдите, – раздался его магический голос после стука, и она распахнула дверь. – Здравствуйте?.. – Марк оторвался от монитора и перевел на нее вопросительный взгляд.

– Ника, – в который раз напомнила она. – Вероника Карташова. Из финансового.

– А что, Аллы Михайловны нет на месте? – удивился он, имея в виду ее непосредственную начальницу.

– По правде говоря… Я к вам немного по-другому вопросу. По личному…

– Вот как? – Марк иронично улыбнулся, и у самых уголков губ появились маленькие задорные ямочки. – И почему вы думаете, что я могу вам с этим помочь?

– Я неправильно выразилась, – Ника замялась у дверей, чувствуя, как отчаянно и неотвратимо потеют ладони. – Конечно, это касается работы. Только скорее вашей. То есть и моей, конечно, но не то чтобы прямых должностных обязанностей…

– Ника, успокойтесь, – мягко произнес он.

Как будто от этого вкрадчивого, чуть хриплого голоса можно успокоиться! С тем же успехом он мог лизнуть ее ухо и попросить держать себя в руках.

– Садитесь и рассказывайте, что там у вас, – он указал на кресло напротив.

От волнения у нее скрутило живот, но она собралась с силами, стиснула зубы и села.

– Вы в порядке? Побледнели совсем. Да не бойтесь же, я не кусаюсь. Не на рабочем месте, по крайней мере, – и он обнажил ровные белые зубы.

Видимо, пытался разрядить обстановку шуткой, но Ника против воли тут же представила, как именно он кусается, и на спине выступила испарина. Дышать ровно. Кондитерская, меню, приблизительный средний чек, необходимый штат…

– Дело в том, что мы с моим партнером разработали бизнес-план, и я хотела бы узнать ваше мнение, – сказала она неожиданно ровно. – Это кондитерская.

Марк сжал губы – нехороший знак. Но она была к этому готова.

– Ну что ж, давайте посмотрим, – кивнул он. – Я так понимаю, окно между посетителями у меня образовалось не просто так.

– Вот сам план. – Ника пододвинула к нему папку. – Там все расчеты. Мы хотели бы предложить клиентам достойные, качественные десерты на западном уровне. Сети, которые приходят к нам из других стран, обезличены. Производство поставлено на поток, и переплачивая за бренд, клиент получает довольно средний продукт. Практически безвкусный. Мы провели анализ кофеен в радиусе пяти километров. Поток посетителей здесь высок из-за концентрации офисов, но большинство заведений оставляют желать лучшего. В приложении два вы можете видеть результаты опросов…

Веселовский слушал сосредоточенно, брови стянулись к переносице. От игривого настроя не осталось и следа.

– Пока достаточно, – прервал он ее минут через десять, когда она уже вошла в раж. – Вижу, вы тщательно подготовились.

– Не хотела зря терять ваше время, Марк Андреевич. – Ника пожала плечами.

– Я это ценю. Конечно, я не люблю, когда люди пользуются служебным положением… Но постараюсь отнестись беспристрастно. Все сделано неплохо. Мне нравится дизайн, нравится, что у вас будет линия диетических десертов. Идея указывать в меню калорийность тоже хороша, современным девушкам это важно. Не всем ведь так повезло с фигурой, как вам.

Ника еле сдержалась, чтобы не рассмеяться в ответ. Повезло с фигурой? Да это результат адского труда и нечеловеческого самоконтроля. Но от типично мужского взгляда, скользнувшего по ее телу вниз и обратно, пульс нетерпеливо участился.

– Вы как будто хвалите меня, – Ника прищурилась. – Вот только мне кажется, что сейчас будет «но».

– Так и есть. На бумаге все выглядит отлично, и красивые фотографии я оценил. Но я привык иметь перед глазами опытные образцы. Предпочитаю сам делать выводы о качестве продукта.

– Я могу подготовить дегустацию! – оживилась Ника. – В любой момент. Как только скажете.

Веселовский вздохнул и провел рукой по черным, чуть вьющимся у лба волосам. Она почти слышала, как скрипят в его голове шестеренки. На ее счастье, деликатность взяла верх.

– Ладно. В пятницу у нас выездной корпоратив на природе. Стол уже заказан, но вы можете принести десерты. Посмотрим на реакцию публики. Но я не хочу вас заранее обнадеживать, кондитерская вне сферы моих интересов. Будь это кто-то другой, я бы распрощался минут пятнадцать назад. Сколько вы у нас работаете? Год, два?

– Пять лет.

– Тем более. Вы как минимум заслуживаете внимания.

– Я поняла. Но ведь шанс все-таки есть? – Ника умоляюще распахнула глаза, пытаясь справиться с нарастающей болью в животе.

– Шанс есть всегда. Но небольшой. Вам придется меня поразить.

– Ясно, – она поднялась, еле сдерживаясь, чтобы не согнуться пополам.

– Вы в порядке?! – Марк взволнованно выпрямился.

Ника судорожно вцепилась в стеклянную столешницу, скрипнув мокрыми пальцами.

– Да-да, – выдавила она. – Немного перенервничала.

– Лучше присядьте. Я попрошу Любу принести воды, – Марк подскочил к ней, заботливо взял за предплечья. – Ты же вся ледяная…

– Я… Нормально, я сейчас… – Ника глотнула воздух.

Глаза болели, будто кто-то хотел их выдавить, в грудь словно воткнули железный лом, по пищеводу взбиралась тошнота.

– Я сейчас… Секунду… – Ника слабо улыбнулась, любуясь его темной щетиной, но через мгновение все исчезло. И Веселовский, и его хромированный кабинет, и весь окружающий мир. Ника отключилась.

Глава 2

Ей сильно жало в подмышках. Как крапивка, только в подмышках. Неужели новый лифчик такой неудобный? Ника втянула носом воздух – пахло дико приятно. И спине было тепло. Она открыла глаза и вдруг вспомнила, где находится.

Веселовский тащил ее к дивану, и это давил не лифчик, а его руки. Ника тут же поднялась на ноги и одернула блузку.

– Ты потеряла сознание, – сообщил шеф. – Не волнуйся, Люба сейчас позвонит в «Скорую».

Ника повернулась и увидела в дверях кабинета секретаршу с телефоном. Хрупкий момент уединения закончился.

– Нет-нет, я уже пришла в норму, – попыталась возразить Ника, но Веселовский усадил ее на диван.

– Будет лучше, если тебя осмотрит врач, – твердо сказал он. – Ты выглядишь просто ужасно.

Ника ощупала лоб: он был холодный и мокрый, челка прилипла к коже. Странно, потому что чувствовала она себя превосходно.

– У меня были обмороки во время беременности, – услужливо сообщила Люба. – После них сразу становилось легче.

– Может, ты просто беременна? – Веселовский подозрительно взглянул на живот несчастной сотрудницы.

– Нет, что вы! – Ника мотнула головой.

– Точно? – опять влезла секретарша. – Потому что я тут на днях видела передачу, в которой женщины узнавали о ребенке, когда рожали…

– Да нет же! – воскликнула Ника и покосилась на шефа. – Неоткуда взяться ребенку. Я в порядке, просто перенервничала.

– Так мне диктовать адрес или нет? – Люба растерянно повертела телефоном.

– Нет, – быстро отозвалась Ника.

– Ладно, Люба, можешь идти. Когда у меня следующая встреча?

– Через семнадцать минут.

– Хорошо. Вызови Веронике такси и попроси кого-нибудь проводить ее до машины. Карташова, чтобы завтра тебя здесь не было.

– Что? Я же ничего такого не хотела… – пролепетала она. – Я случайно…

– Господи, не в этом смысле! Прекрати смотреть на меня такими глазами! Не собираюсь я тебя увольнять. Неужели меня все здесь считают таким чудовищем?

– Нет, что вы! – слишком быстро откликнулась Люба.

– Я просто хочу, чтобы ты взяла выходной, – пояснил Веселовский. – Отдохни и успокойся.

– Но ведь дегустация в пятницу еще в силе? – напряглась Ника.

– Сделаешь, когда сможешь. Я не буду тебя торопить. Только не думай, что я буду давать тебе поблажки всякий раз, как ты свалишься в обморок!

– Разумеется, – Ника вскочила. – Больше не повторится. Обещаю, вы не пожалеете.

– Да-да, только не спеши. Ты дойдешь до приемной?

– Конечно, шеф. Я вас не подведу, – и Ника, пятясь, вышла из кабинета, едва не отсалютовав ему напоследок.

Живот еще ныл, но что важнее, шанс все же был. Цифры в порядке! Да, сейчас кондитерская кажется ему тухлой идеей, но ведь он еще не попробовал их меню! Насколько она изучила Марка, он шокоголик. Значит, бить надо по больному: брауни, тройной шоколадный торт, ее фирменный черный чизкейк с соусом из белого шоколада… И коллеги. Оксане лучше угодить миниатюрными пончиками в глазури, Таня до дрожи любит безе, Алла Михайловна – киевский торт, значит, надо смастерить что-то с классическим масляным кремом… В голове уже выстраивался список покупок. Если начать печь в четверг после работы, к утру пятницы они с Леной могут уложиться. Надо только заехать в фирменный магазин за красным красителем, шоколадными каплями и силиконовыми формами. И закрытые коробки, определенно нужны закрытые пластиковые коробки. Надо набрать Лене, и тогда…

– Ника, такси на месте. Ты ведь не собираешься снова отрубиться? – вывела ее из размышлений Люба.

– Да так, задумалась, – Ника махнула рукой. – Все отлично.

– Мой тебе совет: выпей гранатовый сок. Вид у тебя, как будто анемия. И в гречке, говорят, железа много. Гематоген лучше не покупай, тебе же не нужны лишние калории.

– Конечно.

Добрая! Только женщины умеют мастерски подкалывать друг друга, маскируя гадости под заботу. Ника понимала, что идеальной спортивной фигуры ей не видать, виноваты мамины «песочные часы». Но если все калькуляторы веса уверенно показывают норму, то и нечего устраивать голодовки. Ника себя в этом убеждала, хотя после Любиной шпильки не удержалась и крутанулась перед зеркалом в лифте. Да нет, все хорошо. Бока не торчат уродливыми кусками, живот в профиль вполне себе плоский. Не стоит нервничать, Люба так со всеми.

Домой Ника долетела с комфортом на такси бизнес-класса, оплаченном фирмой. Живот отпустило, и больше ничего не напоминало о недавнем обмороке. Лена еще не вернулась. Суровые будни хорошего пиарщика: никогда не знаешь, в какой момент закончится твой рабочий день. Зато и отгулами начальство Лену баловало щедро. Ника бы так не смогла. Любительница цифр и записок на холодильнике, она бы сошла с ума, если бы не смогла засыпать и просыпаться в одно и то же время.

Пожалуй, единственным, что роднило Нику с подругой, было общее детство. Они выросли в одном дворе, учились в одном классе и, хотя институты выбрали разные, квартиру решили снимать вместе. И веселее, и экономнее. Конечно, можно было остаться в семейных гнездышках, но Ленин старший брат привел домой жену и завел троих карапузов, Никина мама повторно вышла замуж, а с младшей сестрой и отчимом, пусть и на редкость добродушным человеком, Нике было слишком тесно в двушке.

Как-то мама обмолвилась, что знакомая знакомых из соседнего района отдала Богу душу, а родня ее давно пустила корни в Канаде. Квартиру наследники решили сдавать, Ника с Леной подсуетились и уже через неделю гордо втаскивали в новое обиталище коробки с вещами и фикус. Так началась их самостоятельная жизнь: аккурат после выпуска из института.

Первый год мама Ники исправно наведывалась к девушкам, проверяла холодильник и, вероятно, искала следы беспорядочных половых связей и запрещенных веществ. Раз за разом ничего не находя, расслабилась и отпустила старшенькую на вольный выпас. Однако каждый вечер, ровно в десять, после любимого сериала по второму каналу, звонила и обстоятельно вызнавала события прошедшего дня. Такая уж она была. Переживательная, как говаривал дядя Витя, Никин отчим.

Рассказывать маме про обморок Ника не собиралась. Ни к чему была лишняя паника. Тем более Надежда Сергеевна недавно освоила Интернет, и теперь по каждой болячке консультировалась с поисковиками. Там находились самые разнообразные ответы: от рекомендации нанести на виски тертый чеснок до рассказов о людях, которые обнаружили у себя те же симптомы и через два месяца скончались от запущенной формы рака. Все заканчивалось одинаково: Надежда Сергеевна ложилась в постель с холодным полотенцем на лбу и космическим давлением, а тот, кого угораздило рассказать матери о болезни, шел сдавать литры анализов и собирать доказательства, что присматривать гравировку для могильной плиты пока рано.

Нику немного подташнивало. Она приготовила себе крепкого чая, повесила офисную одежду в шкаф и устроилась на диване с большим перекидным блокнотом. Конечно, как человек современный, Ника давно установила кучу разных приложений: список покупок, семейный бюджет, счетчик калорий, книгу рецептов и тому подобные фетиши ценителей системности, но ей до сих пор больше всего нравилось записывать от руки. Она испытывала наслаждение, выводя ровным почерком слова по пунктам, расчерчивая аккуратные таблички и выделяя строки неоновыми маркерами.

Страсть к канцелярщине сохранилась у нее со школьных времен, когда яркий пенал, автоматический карандаш или ручка с запахом котировались среди одноклассниц как показатели крутизны. Когда времена тотального дефицита прошли, Ника открыла для себя новый мир цветного скотча, наклеек-закладок, чудесных блокнотов всех форм и размеров, папок-органайзеров и веселых ежедневников. Готовясь к экзаменам, она писала крошечные шпаргалки на тонированной бумаге – каждому разделу свой цвет, – ламинировала их и мастерски прятала. И, что самое обидное, в результате ими не пользовалась, потому что успевала все запомнить за время подготовки. Но спроси ее кто, не проще ли было просто выучить, она бы удивленно округлила глаза. В чем тогда прелесть студенчества, если не можешь наделать себе шпаргалок? И не беда, что попытки сжульничать только подтверждали ее статус главного ботана.

Зато после института Нику с руками и ногами оторвали в крупную инвестиционную компанию, и уж там она смогла развернуться на полную. Ее рабочее место сияло разноцветными стикерами, как новогодняя елка. Ее презентации можно было смотреть просто ради эстетического наслаждения, потому что оттенки графиков она подбирала с умом, как и размер шрифта или толщину стрелок.

Да, новатором Ника не была. Но только она смогла облечь идею Лены в такой мясистый план. Добрый союз пиарщика и трудоголика был обречен на успех. Оставалось только ублажить Веселовского. Его гастрономические вкусы, разумеется. По крайней мере, пока.

И Ника достала папку, которую завела на кондитерских курсах. Полная подшивка рецептов с пометками, фотографиями и комментариями педагогов. То, что должно было стать фундаментом кофейни «По-чёрному». И уже приготовилась было выписать ингредиенты к классическому венскому торту «Захер», как телефон разразился песенкой Мериды. Младшая сестра Алинка была хоть и не рыжая, но такая же боевая и неуправляемая, как шотландская диснеевская принцесса.

– Привет, можешь говорить? – первым делом выпалила она в трубку.

Ника довольно улыбнулась. Это не просто вопрос, это результат долгой просветительской работы. Алина не сразу усвоила, что и у других людей могут быть важные дела.

– Конечно, я дома, – ответила Ника и осеклась.

Не надо было, ой, не надо…

– Почему это? – тут же полюбопытствовала Алинка.

– Чувствовала себя неважно, шеф настоял, чтобы я вернулась домой.

– Ясно, – к счастью, объяснение Алину удовлетворило. – Я что звоню: мы вечеринку намечаем с однокурсниками, с меня сладкое. Можешь мне сделать всяких вкусностей?

– Когда?

– В пятницу.

– Алин, никак. У меня завал по работе.

– Ты же сама сказала, что тебя отправили домой!

– Ну не отдыхать же! Во-первых, я действительно неважно себя чувствую, во-вторых, у меня большое задание, которое нужно сдать в пятницу. Не могу, извини.

– Ну Баааасик… – умильно затянула младшенькая.

– Нет, Алин, – твердо ответила Ника.

И не только из-за дурацкой клички. Просто она – не мама, из которой Алине позволено плести любые финтифлюшки. Да и по телефону отказывать проще, потому что не видно этих невинных лазурных глаз. Между прочим, у Ники были точно такие же, а толку? Может, дело в близорукости?

– Ну позязя… – засюсюкала Алина.

Двадцать лет девке, а все туда же!

– Если хочешь, я пришлю тебе видеорецепт. Маффины. Самое простое, что можно себе представить. У мамы ведь есть формочки?

– Ну, не знаю… А где они могут быть?

– Верхний шкаф, справа от вытяжки.

Из телефона раздался грохот.

– Нет, тут сковородки какие-то… Горшочки, железная хрень… – приглушенно бормотала Алина, видимо, прижала трубку плечом.

Ника вздохнула.

– Такой прямоугольный железный противень с ямками в форме кексов, – терпеливо произнесла она.

– А вот, вижу. Но тут же их только… Три, четыре… Двенадцать всего. А нас будет больше.

– Значит, порций испечешь больше. Алин, на видео всё есть. Сейчас скину. Погоди-ка, а ты почему не на парах?

– Да раньше закончили… Забей. Ладно, мне пора, шли свои рецепты, если тебе наплевать на сестренку. – И Алина отключилась.

Мамина радость! Нет, Ника ее любила, но всякий раз после подобного разговора радовалась, что уже пять лет живет отдельно.

Впрочем, отправкой инструкции к маффинам дело не ограничилось. Через полчаса Нике перезвонила мама. И не потому, что Алина была ябедой, просто физически не умела держать язык за зубами.

– Что случилось? – замогильным голосом выдохнула в трубку Надежда Сергеевна. – Тебе плохо? Я приеду.

– Все нормально, мам.

– Ты хочешь, чтобы я спросила у твоего начальства?

– Переволновалась. Показывала Веселовскому бизнес-план, заболел живот, и я…

– Ну же, что произошло?! – напирала Надежда Сергеевна.

– Упала в обморок, – сдалась Ника. – Буквально на секундочку.

– Я знала, что этим все закончится… – мама сделала трагичную паузу. – И кто отец? Твой начальник? Или он отказывается от ответственности? Хотя нет, можешь не отвечать. Мы с Витей поможем тебе во всем. Ты уже встала на учет?

Непредсказуем и стремителен полет материнской фантазии. Ника устало закатила глаза.

– Я. Не. Беременна, – отчеканила она.

– Точно?

– Да.

– Ты ведь знаешь, я не стану сплетничать…

– Мам, я серьезно.

– Слава богу! Разумеется, я хочу внуков, в твоем возрасте у меня уже была ты, но ведь ребенку нужна полноценная семья… Я могу понять, если ты созрела для материнства, и тогда тебе тем более не стоит пренебрегать вниманием достойных молодых людей. Взять хотя бы сына тети Кати: юрист, своя квартира. Да, в Щербинке, но все же…

– Ма-а-ам! – умоляюще протянула Ника. – Я разберусь сама.

– Конечно, конечно. А что с обмороком? Это уже случалось? А головные боли? Ты знаешь, что Верин муж, Аркадий, однажды потерял сознание в метро. Они не обратили внимания, а потом…

– Дай угадаю: он умер.

– Нет, потом у него начала неметь рука. Они сделали рентген, но ничего не нашли. Тогда один невролог отправил его на МРТ, и оказалось, что у Аркадия онкология! Ты представляешь? Сорок шесть лет!

– Так он все-таки умер?

– Да, через два года.

Феноменальная память Надежды Сергеевны бережно хранила абсолютно все трагические истории, услышанные за долгую жизнь. И Ника не сомневалась, что на любой случай у мамы нашелся бы пример летального исхода. Обморок? Рак. Ходил зимой без шапки? Менингит. Смеялся за обедом? Подавился и умер. Бдительность, конечно, хороша, но видеть во всем предвестники беды… Нику это не устраивало.

– Мам, я здорова, слышишь? Ничего особенного.

– Вот и муж Веры так говорил!

– Все, мне пора. Целую, – Ника сбросила звонок.

Надо же, какие глупости! И как назло, живот откликнулся на мамины увещевания и снова заныл. Паранойя, честное слово.

Ника зажмурилась, прогоняя образ несчастного Вериного мужа, и с удвоенным усердием принялась выписывать ингредиенты. Но терпения Надежды Сергеевны хватило ненадолго. Ее улыбающееся изображение высветилось на телефоне минут через десять.

– Да, мамуль, – рассеянно ответила Ника по громкой связи.

– Слушай, что я нашла, – Надежда Сергеевна прочистила горло. – Сейчас, тут где-то… Подожди… Пролисталось вниз… А, вот. Женщина пишет: «У моей подруги живот болел сбоку целый год. А потом она потеряла сознание, ее привезли в больницу, и оказалось, что аппендицит уже лопнул, началось заражение…» Ты слышишь меня?

– Ага.

Новая жемчужина в мамином сборнике медицинского фольклора.

– И что ты думаешь? Помнишь, на Рождество мы делали утку с яблоками? Ты тогда тоже жаловалась на боль в животе. И на Витином дне рождения…

– Живот у меня болел от утки и той селедки под шубой. Он у всех тогда болел.

– А сегодня у тебя где болело? Справа? Слева? Или под ребрами? Может быть и язва, между прочим.

– Все, мам. Мне надо работать.

Дальше все шло неплохо. Нике удалось составить меню для дегустации, просчитать стоимость ингредиентов и даже кое-что заказать с доставкой, чтобы не терять времени на лишнюю беготню.

Около восьми заявилась Лена и с порога кинулась в комнату соседки. Ника дословно изложила все, что сказал Веселовский.

– Дело в шляпе! – Лена восторженно хлопнула себя по коленям. – Если после всех курсов мы не накормим какого-то мужика, то я вообще в этой жизни ничего не смыслю.

– Вот, я тут кое-что набросала… – Ника протянула подруге исписанный блокнот.

Лена зашуршала рельефными от чернильной вязи листами.

– Боже… И это все надо сделать? Ты, по-моему, на писанину потратила больше времени, чем нужно на выпечку.

– Все равно нельзя начать заранее, – Ника дернула плечом. – Все должно быть свежим. Если работать в четыре руки, должно получиться. Я сделала два списка: минимум и максимум. Первое нужно кровь из носу, второе – как пойдет. Но если ты хочешь что-то поменять…

– Не, пусть все будет на твоей совести. Вымоталась как ишак, – Лена потерла переносицу. – Давай отметим, а завтра уже начнем подготовку. До пятницы уйма времени, понедельник же только. Мне как раз на работе подарили вискарь. С колой сойдет.

Десятилетний шотландский виски со сладкой шипучкой – Ника с Леной были неважнецкими ценителями алкогольной культуры. Главное, чтобы вкусно и дало по мозгам. Поэтому ночью Нику настигло заслуженное возмездие: желудок взбунтовался. Мутило, подташнивало, ныло то слабее, то сильнее, словно кто-то ударил кулаком. Она встала в четыре, слонялась по квартире, умывалась холодной водой и глотала пачками уголь. Потом просто свернулась эмбрионом на диване и отключиться смогла, только когда через щель между занавесками пробился и вытянулся по полу длинной полоской солнечный свет. Но и этот хрупкий поверхностный сон длился недолго: бравая полька мамы заиграла на телефоне.

– Ты не спишь? – услышала Ника коронный вопрос.

Нет, я не сплю, да, я не сплю – что ни ответь, исход один.

– Доброе утро, мамуль, – пробормотала она, потеревшись лицом о подушку.

– Как твой живот?

– Крутит немного…

– Рвало?

– Ма-а-ам! Я разберусь.

– Конечно-конечно, – торопливо успокоила дочь Надежда Сергеевна. – Я заскочу через полчасика, сделаю тебе бульон с гренками, заварю ромашку.

Мама не любила спорить: просто соглашалась, а потом делала по-своему. И Ника знала, что сопротивляться бесполезно. У мамы была масса способов обидеться, изобразить жертву или заставить почувствовать себя самым неблагодарным ребенком на свете.

– Буду ждать, – Ника смиренно прикрыла глаза.

– У тебя ведь там убрано? Никаких сюрпризов? – зачем-то уточнила мама.

– Как в казарме, мамуль.

Ника так до конца и не поняла, что именно мама ожидала застать в квартире. Вроде за двадцать семь лет ничего постыдного не было, а Надежда Сергеевна все подозревала ее в какой-то тайной жизни, наполненной грехом и пороком.

Сон уже не шел, пришлось вставать и одеваться. Ника нацепила очки, потому что в выходной день неохота было возиться с линзами. Прибираться не понадобилось: лишь пара стаканов и пустая бутылка из-под колы. Вискаря даже половину не выпили… Вот ведь гады: фирменная коробка, десять лет, а по желудку вон как ударил. Небось очередная подделка. Ника покачала головой и отнесла улику на кухню, где Лена уже пила кофе при полном параде.

– С добрым утром! – неожиданно бодро для типичной совы поздоровалась Лена.

– Привет. А тебе не было плохо после вчерашнего? – Ника включила чайник.

– Нормально, – пожала плечами Лена. – Не так уж много мы и выпили. Это у тебя вечно все не слава богу.

И бросив, как обычно, на столе кружку и блюдце, подруга поспешила на работу. Ника едва успела всучить ей список покупок. Потом умылась и, держась за ноющий живот, приготовила себе тосты, надеясь хотя бы теплым завтраком унять страдальца. Ей удалось благополучно проглотить кусочек без явного сопротивления. Продолжить эксперимент помешал звонок в дверь, и даже не приблизившись к глазку, Ника крутанула замок.

– Привет, – Надежда Сергеевна ворвалась внутрь вместе с букетом подъездных запахов: сигаретный дым, тушеная капуста и кошки с пятого этажа. – А я не одна.

Она отступила, пропуская высокого мужчину.

– Ты ведь помнишь Павлика? Вы же в одной школе учились.

Ника поправила очки и уставилась на незваного гостя. В ее квартире нагло стояло олицетворение всех школьных кошмаров: автор мерзкой клички «Жиробаська».

Глава 3

@niKartashova

26 апреля 10:54

#бодун #нечаяннаярадость

Завтрак – 30 кКал.

Оказывается, чтобы навсегда забыть о школе, недостаточно просто удалить аккаунт на «Одноклассниках».

Опешив, Ника взирала на Пашу Исаева. Сволочь кудрявая. И ни капли не изменился, как будто у мальчишки выросла щетина. Ника перевела мрачный взгляд на мать, игнорируя приветствие.

– И почему ты меня не предупредила? – спросила она, тщательно выбрав формулировку вместо «Какого черта он здесь делает?» или «А идите-ка вы оба…»

– Мы случайно встретились на улице. Он как раз парковался, приехал с суток. Ты же знаешь, он – хирург. – Надежда Сергеевна с гордым видом размотала газовый шарфик.

Ника что-то слышала, но никогда не воспринимала всерьез. Ну какой может выйти врач из заядлого троечника? Который вырежет почку вместо желчного пузыря? Или забудет в кишках перчатку? Впрочем, теперь хотя бы понятно, зачем мама его притащила. Медицинская консультация вместо смотрин жениха – уже плюс. Бедная! Наверное, караулила его у подъезда со вчерашнего вечера.

– Как жизнь? – Паша первым нарушил паузу.

– Нормально, как у всех. А ты, значит, все там же с мамой и живешь? – ехидно протянула Ника, вешая объемный плащ Надежды Сергеевны.

– Живу там же. А мама умерла три года назад, – просто ответил Исаев. – Сбила машина.

Ника прикусила язык. Да, Пашку она на дух не переносила, но такое… Вышло бестактно.

– Извини, – буркнула она и получила сигнальный толчок в спину от матери. – Ну, проходи, раз пришел. Ванная – там. Чай или кофе?

– Кофе и покрепче, – Паша выглядел не то чтобы обиженным, скорее удивленным.

Казалось, он не понимал, чем вызвал такое недовольство. К тому же явно расценивал свой визит как любезное одолжение Надежде Сергеевне и рассчитывал по меньшей мере на благодарность. Наверное, и думать забыл про то, как дразнил Нику в школе. Он был из тех людей, которые обожают всех подкалывать, а потом искренне недоумевают, откуда взялись обиды.

Исаев занял собой пол-кухни. Она и так была тесной, но с ним и вовсе стала похожа на телефонную будку. Ника отметила, что Паша заметно раздался. В школе он был жилистым и долговязым, теперь набрал мяса. Под толстовкой было плохо видно – отъелся или накачался, но плечи выглядели довольно крепкими.

Дневной свет обнажил все, что было незаметно в коридоре: темные круги под глазами, морщины. Исчезли сальные прыщи, с которыми он красовался на выпускном, зато на висках появились первые седые волосы. Сколько ему? Тридцать два? Тридцать три? Такими темпами в пятьдесят он будет седым как лунь. А вот русые вихры все те же, и тот же хитрый прищур. Как будто знает, о чем она думает, и это его сильно забавляет.

– Так значит, ты стал хирургом? – попыталась она завести светскую беседу, пока мама мыла руки.

– Думаешь, я наврал ради красного словца?

Нику словно отбросило на десять лет назад. С ним всегда было невозможно общаться: эта манера отвечать вопросом на вопрос и переворачивать все с ног на голову… Ника отвернулась к плите и помешала закипающий кофе. Варить приходилось по старинке, в турке, никакая кофемашина в кухню просто не поместилась бы. И так все шкафы были доверху забиты формочками, венчиками и прочими кондитерскими приблудами.

– Так что у тебя стряслось? – Паша смотрел, как Ника наливает ему дымящийся напиток. – Тетя Надя намекнула, что тебе нужна помощь. Хотя, как по мне, ты выглядишь не так уж и скверно.

– Мсье знает толк в комплиментах!

– Ника, перестань! Павлик просто согласился помочь, могла бы вести себя повежливее, – Надежда Сергеевна появилась в дверях, поправляя прическу.

Двухметровый Павлик невинно поднял брови и пригубил кофе. Ника постаралась: раз просил крепкий, получи такой, чтобы ложка стояла. Надо отдать Исаеву должное, он даже не подал виду. Только улыбка стала чуть менее непринужденной.

– Я уже говорила тебе, что она мучается от болей в животе, – продолжала Надежда Сергеевна, пока Ника, скрестив руки на груди, изучала реакцию Паши на свое варево. – А вчера на работе потеряла сознание.

– Вот как? – Исаев не сводил с Ники пристального взгляда. – И почему она не вызвала неотложку?

– Потому что это удовольствие для избранных, – Ника задрала подбородок. – Мне не нужны укол для галочки или госпитализация в инфекционку. Ты же сам видишь, я здорова.

– А температура?

– Нормальная.

– Павлик, не слушай! – снова вмешалась Надежда Сергеевна. – Я не удивлюсь, если она не знает, где лежит градусник. Прошу тебя, осмотри ее. Только внимательно, она никогда ничего не говорит. Наверное, это самый ужасный тип пациентов!

– Конечно, – серьезно кивнула Ника. – Я уверена, врачи гораздо больше любят тех, кто требует биопсию каждой новой родинки, даже если это прилипшая крошка.

– Ника, перестань! Хоть раз сделай, что я прошу.

– Как скажешь. Мне уже начинать раздеваться? – девушка взялась за футболку.

– Нет, это невыносимый субъект, – Надежда Сергеевна закатила глаза. – Павлик, мне без тебя не обойтись.

– У меня есть опыт работы с буйными, – ухмыльнулся Исаев. – Пойдем, Карташова, и не пытайся меня напугать. Я и не такое видел. Буквально во вторник привезли нам одного мужика. Представляете, теть Надь, почти двести килограмм!

Вот наглец! Это на что он намекает? Ника свирепо закусила губу. Значит, хуже – только двухсоткилограммовые мужики? Да она только вчера взвешивалась, все в норме! Даже похудела чуть-чуть. И не ела вечером…

– Идем, идем, – Паша поднялся со стула и навис над ней тенью отца Гамлета. – Потом будешь пожирать меня глазами.

Ника резко развернулась и потопала в комнату, судорожно придумывая какой-нибудь язвительный ответ. Как назло, шутки про лишний вес напрочь вывели ее из себя и все остроумие, накопленное годами, куда-то испарилось. Ох, ну и припомнит же она маме, когда Исаев подтвердит, что живот в норме.

– Заходи, – Ника распахнула дверь в свою комнату и пропустила Пашу.

– А у тебя ничего, миленько, – он огляделся. – Так ты у нас, значит, боишься врачей?

– Вот еще! – она хмыкнула.

– Или просто не веришь в российскую медицину?

– А на тебе что, прослушка?

– Давай уже рассказывай, что стряслось.

– Да говорю тебе, ничего! – отчаянно воскликнула Ника и вкратце изложила случившееся. – Ночью немного ныл, но я сама виновата, мы с Ленкой перебрали немного…

– С какой Ленкой?

– Ну, с нашей. Макарычевой.

– Ясно. И часто ты так перебираешь?

– С прошлого года перестала считать, – улыбнулась она, но Паша смотрел на нее серьезно. – Да ладно, шучу! Почти не пью. Так, повод был.

– А это что? – Исаев указал на ее красочные карточки для меню. – Твой иконостас?

Дыши, Карташова. Дыши глубже. Ника сжала кулаки и яростно смотрела на него, как тогда, когда она была в третьем классе, а он – в восьмом, и на виду у всех размахивал ее широкими физкультурными шортами.

– Ты ведь не из тех, кто ест и вызывает рвоту? – продолжал он. – Потому что при таком питании твоя фигура кажется неоправданно худой…

– Пшел вон, – зашипела Ника, чувствуя, как раздуваются ноздри. – Пшел вон отсюда!

– Да ты чего? – удивился Паша. – Нормальные вопросы. Когда мы имеем дело с болями в животе, часто они вызваны проблемами с желудочно-кишечным трактом, а это, в свою очередь, следствие неправильного питания. Булимия и анорексия – то, что надо исключить в первую очередь, зная о твоих проблемах…

– Ну все, Исаев!

– Тише, тише, – он примирительно поднял руки и заговорил елейным тоном: – Все в порядке. Нет – так нет, не кипятись. Здесь только ты и я, никто не узнает. Ты же слышала о врачебной тайне?

– Я тебя по-хорошему прошу… – начала она.

– Понял! Сейчас уйду. Две минуты. Дай руку.

Ника с опаской протянула ему ладонь, словно он мог вложить в нее дохлую лягушку, как в детстве. Но он всего лишь обхватил пальцами запястье и взглянул на часы, считая пульс. Пальцы были сухими, теплыми и уверенными. Конечно, с чего бы ему было нервничать, ведь это не она его доводила до белого каления.

– Ну вот, восемьдесят, – с улыбкой резюмировал Паша. – В рамках нормы, хотя ты немного психанула.

– Только не говори, что эти издевательства – обычный врачебный тест, – буркнула Ника.

– Какие издевательства? – его брови дернулись вверх, и лоб наморщился. – Я ведь сказал только, что ты худая. Теперь и это считается обидным? Ладно, ложись, поднимай футболку.

– Зачем? – нахмурилась Ника.

– Карташова, хорош препираться! Я могу сейчас сказать твоей матери, что подозреваю аппендицит, и поедешь на «Скорой» выяснять отношения с другими врачами.

Сердито сопя, Ника улеглась и задрала футболку, радуясь, что на ней благопристойный плотный лифчик телесного цвета. С ее объемом чашек было не разбежаться в «Секретах Виктории», главное – широкие лямки, чтобы не желающие худеть части тела оставались на высоте.

Ника ждала от Исаева, что он присвистнет, округлит глаза или отпустит какую-нибудь пошлость, но он просто принялся задумчиво прощупывать ее живот.

На долю секунды Нике стало даже обидно, что он не проявил к ней никакого интереса, кроме врачебного. Само собой, она помнила про этику, профессионализм и все дела, но ведь было бы до жути приятно, если бы именно он после долгих лет издевательств вдруг заметил, как она преобразилась. В сказке про гадкого утенка Нике всегда нравился момент, когда в финале бывший неказистый птенец со стаей лебедей летит над скотным двором. И сейчас она ощущала себя тем самым лебедем, а Исаев неплохо подходил на роль всех обитателей скотного двора, вместе взятых. В конце концов, почему Пашины подколки до сих пор так действуют на нее? Ведь это он разъелся, а не она, и это ей впору его дразнить.

От теплых пальцев ее кожа покрылась пупырышками. Подумать только! Паша Исаев – в ее комнате, а она лежит перед ним полуголая… Лет десять назад… Да что там, еще сегодня утром если бы кто-то предположил подобное развитие событий, Ника расхохоталась бы ему в лицо.

– Колени согни. Руки по швам. Расслабься, – в этом серьезном дядечке было не узнать главного школьного хулигана.

Он аккуратно трогал ее живот, постукивал, серьезно щурился.

– Больно? А так? А здесь? – тихо спрашивал он.

Ей было даже приятно. То ли его прикосновения согревали, то ли уголь, наконец, помог, но ноющая боль, донимающая ее со вчерашнего дня, отпустила.

– Когда ты последний раз ела?

– Вчера завтракала и сегодня собиралась, но успела только надкусить тост.

– Это такая диета?

– Да нет… Не до того было, да и не хотелось особо.

– Рвота?

– Нет. Мутило немного.

Ника уже расслабилась и решила, что все вот-вот закончится, как вдруг Паша одним надавливанием будто попал на синяк. Внизу живота, справа, почти у тазовой кости. Не так, чтобы адская боль, – вполне терпимо. Но как-то… Неприятно.

– Больно? – тут же среагировал он.

– Да нет, – Ника мотнула головой.

Может, и правда синяк, ударилась – и забыла. А он сейчас маму накрутит.

Паша сместился, прощупал рядом, а потом снова вернулся. Ника напряглась.

– Вот здесь разве не больно? – настойчиво переспросил он.

– Не-а.

– Ясно.

– Чего тебе ясно? – Ника сдвинула брови и поправила очки.

– Твоя мама была права. Обманывать – нехорошо, между прочим. Тем более врача.

– Да там скорее немного неприятно… Может, яичник?

– Сразу видно отличницу по биологии, – Паша иронично взглянул на нее. – Может, и яичник. Когда должны начаться месячные? Боль усиливается после тренировки или полового акта?

– Исаев, я не собираюсь это обсуждать с тобой! – возмутилась она. – Какая тебе разница, есть у меня… тренировки или нет?!

– Да повзрослей ты уже ради бога! – на щетинистых скулах зашевелились желваки. – Яичники ничем не хуже остальных органов. Ты уверена, что температура не поднималась? Болит больше внизу живота?

– Не поднималась. И сложно сказать, когда внизу, когда по всему…

– В общем, так, – Паша раздраженно поднялся. – Я не увидел явных признаков какой-то определенной болезни. То ли симптомы смазанные, то ли ты чего-то недоговариваешь.

– То ли действительно я здорова, а ты – ни черта не шаришь, – поддела его Ника, поправляя футболку.

– Как знаешь, мисс кандидат медицинских наук. А теперь сядь и выслушай, что я тебе скажу. Я не могу исключить кисту в яичниках или аппендицит. Явных признаков нет, но и исключить нельзя.

– А разве аппендицит не выше? – Ника изогнула бровь: нашелся тут доктор Хаус.

– Я не могу исключить кисту в яичниках или аппендицит, – терпеливо повторил он, хотя на лбу уже проступила венка. – Острой ситуации нет, но ты должна как можно скорее сделать УЗИ. Чем быстрее, тем лучше. И сдай кровь. В любой ближайшей лаборатории.

– На следующей неделе подойдет?

– Как тебе сказать, Карташова? Может, подойдет. А может, за пару дней разовьется острое воспаление или киста лопнет. Начнется перитонит, и хорошо, если неотложка успеет до тебя доехать. Хочешь рискнуть и проверить?

Ника покачала головой. Когда он так говорил, ей становилось не по себе.

– Ты, видимо, считаешь это все шутками, – назидательно продолжал Исаев. – Или думаешь, что болеют одни слабаки. Или тебе кажется, что очередное твое дело нельзя отложить. Так вот: девяносто процентов тех, кто оказывается у меня на столе, думали так же. И почти у всех можно было обойтись меньшей кровью. Поэтому если хочешь, маме пока ничего не говори. Но возьми себя в руки и сделай УЗИ сегодня же. Крайний срок – завтра. Поняла? Можешь пойти и в платный центр, но там тебе напридумывают кучу лишних заболеваний, чтобы развести на деньги. Есть куда записать?

– Да, секунду… – она протянула со стола пачку розовых стикеров.

– Ничего не изменилось, – на мгновение уголок его рта дернулся вверх. – Это мой телефон. А это – Ольги Евгеньевны Зайцевой, моей коллеги. Она – узистка в приемном. Шестой корпус, хирургическое отделение. Спросишь у охранника, скажешь, что от меня. Я предупрежу, она тебя посмотрит. Возможно, придется подождать, если привезут кого-то тяжелого, но она хороший специалист. Поняла?

Ника кивнула, принимая назад бумажку с каракулями.

– Запомни: температура, острая боль, диарея, рвота или повторная потеря сознания – сразу вызываешь «Скорую».

– Ладно, ладно, убедил. Спасибо, – Ника встала, чтобы проводить его на кухню. – Ты голоден?

– Я с суток. Если ты не хочешь, чтобы меня вырубило прямо здесь, дай мне спокойно добраться до дома.

Надежда Сергеевна уже металась по коридору, как лорд, ожидающий появления наследника.

– Ну что? – выдохнула она, когда Паша распахнул дверь.

– Не волнуйтесь, с Басей все будет в порядке, – Исаев положил руку даме на плечо, и та довольно заулыбалась.

Ника стиснула зубы. Вот поганец! Только она прониклась уважением к его работе, как он разрушил все одним упоминанием тупой клички. Ну уж нет, не нужны ей теперь его советы! Лучше сходить к нормальному врачу, чем увидеть его еще хоть раз. И с какой радости он ведет себя как дамский угодник, если сам больше похож на Никиту Кожемяку?

– Ох, Павлик, как ты выручил! Какой молодец! – закудахтала Надежда Сергеевна. – Если что-то будет нужно, обязательно обращайся! Ника торты делает, да и я всегда буду рада видеть тебя у нас к ужину.

– Ладно, девочки, мне пора, – Паша кивнул Нике и, наконец, освободил и без него тесную прихожую.

– Ты заметила, какой он стал видный? – мама вцепилась в локоть Ники и выразительно подмигнула. – Самый настоящий врач!

Для Надежды Сергеевны врачи были высшей кастой. Как всякий уважающий себя ипохондрик, она мечтала, чтобы кто-то из ее домочадцев был доктором. Дочерей пристроить в мед не удалось, оставался один вариант заиметь в семью врача – сделать его зятем. Но с Никой этот фокус не выйдет. Пускай мама лучше упражняется на Алинке, а Ника свою ставку сделала: или Марк Веселовский, или она умрет старой девой.

Глава 4

@niKartashova

29 апреля 04:32

#никавперед #кондитерскиештучки #никапекарь

Ночь больших коржей закончилась. Плюсы: я больше не могу смотреть на шоколад. Минусы: лимит калорий исчерпан три литра глазури назад. А вы пробовали не пробовать во время готовки?

До УЗИ Ника так и не дошла. В больницу к Исаеву она не поехала бы и под дулом пистолета, живот успокоился, а участковая, к которой Ника заглянула в среду за направлением, ничего страшного не нащупала, лишь порекомендовала щадящую диету и записала на ультразвук через пару недель.

– А может, придатки застудила. Попей травяной сбор. И какую-нибудь согревающую мазь тоже хорошо. Не пройдет – иди в женскую консультацию, – равнодушно изрекла участковая, не отрываясь от записей.

Поэтому с чувством выполненного долга Ника погрузилась в подготовку к дегустации.

Выездные корпоративы вошли в моду не так давно, года два тому назад. Компания нанимала специальных аниматоров для взрослых, и те устраивали командные игры на свежем воздухе. Считалось, что это способствует укреплению коллектива. На самом же деле сослуживцы просто терпеливо ждали, когда закончится обязательная программа по бегу в мешках или игре в пейнтбол, чтобы приступить, наконец, к шашлыкам и напиткам.

Нику во всей этой истории привлекало больше созерцание Веселовского без привычного костюма и галстука. В потертых джинсах и толстовке он выглядел обезоруживающе домашним, близким к простым смертным. Крепкие руки, сжимающие мяч, низкий раскатистый смех, растрепанные от ветра волосы… Ника всякий раз любовалась им издалека затуманенным от восхищения взглядом. Так смотрят только девочки-подростки на своих сладкоголосых кумиров. Хорошо, что Ника всегда была осторожна с алкоголем и ни разу не пересекла ту опасную грань, за которой лежат восторженные визги и недвусмысленные намеки. Как бы сильно ей ни нравился Веселовский, она планировала однажды заставить его сделать первый шаг.

В пятницу утром, нагруженная коробками с выпечкой, в нарочито скромных, но безбожно узких голубых джинсах с низкой талией, Ника забралась в корпоративный микроавтобус. Бизнес-маршрутка устремилась против всех пробок по Ярославке. Там, в гостиничном комплексе, начальство арендовало просторную открытую веранду.

Некоторые сотрудники предпочли бы использовать лишний выходной, чтобы пораньше умотать на дачу с рассадой: майские праздники все ж таки, традиция. Да и вообще, перспектива на отдыхе любоваться на те же физиономии, что и остальные двести сорок семь рабочих дней в году, была довольно сомнительной. Но критиковать большое руководство в его порыве щедрости никто бы не посмел. Марк Веселовский – и тот стал заложником ситуации. Он, конечно, ехал на своем «Ягуаре», потому что мог остаться в отеле на ночь. Не то чтобы Ника всерьез рассчитывала на продолжение вечера, но некоторые пирожные вышли настолько удачно, что нижнее белье она подобрала с особой тщательностью.

Разумеется, в спальне ей нечем было удивить Веселовского. С его-то опытом… Пожалуй, стоило бы выбрать тактику максимального воздержания, заставить его полюбить сначала ее ум, характер, трудолюбие и, что уж там, кондитерские таланты. Но Ника не доверяла себе. Как только она увидит, как он с наслаждением надкусывает пирожное с малиновой сердцевиной и пышной шапочкой крема из рикотты, сразу бросится на него голодным питбулем. На Марка, конечно, не на пирожное. Именно эти сцены навязчиво плыли перед ее взором, когда она накануне отмеряла муку. Пришлось несколько раз пересыпать обратно, потому что она отчаянно сбивалась со счета.

Тихое поскрипывание новых пластиковых коробочек вызвало у коллег Ники любопытство.

– О-о-о, – протянул Володя Симаков из отдела маркетинга тем басовитым тоном, которым обычно на семейных застольях радуются новому блюду.

И сразу посыпались вопросы:

– Что-то сладенькое?

– Купила или сама пекла?

– А что за повод?

– Ты замуж собралась?

– Так все-таки беременна? – последнюю реплику выдала, естественно, Люба.

Ника пробралась назад, чтобы пристроить выпечку на свободное сиденье, и, наконец, сама уселась рядом и поправила челку.

– В общем, – прервала она любопытных. – Пекла сама. Повода нет. И я, Люба, не беременна. От слова «совсем». И замуж меня никто не зовет. Просто мне для курсов надо… Веселовский обещал провести дегустацию и написать отзыв.

– Какие курсы? – выгнула бровь Оксана.

– Ну, хобби у меня такое, – Ника глянула в темный экран телефона, как в зеркало. – Только я вас умоляю, не трогайте, пока шеф не попробует. Очень прошу!

– У-у-у, кто это у нас решил действовать через желудок? – вкрадчиво спросила Татьяна, сорокалетняя бухгалтерша.

– Точно-точно, – поддакнула главная сплетница Катенька. – Курсы какие-то… Можешь по ушам не ездить.

– Вот, блин, только я решил, что ты там самая нормальная, – курьер Вася разочарованно хмыкнул, его щеки привычно засветились пунцовыми пятнами. – А ты туда же…

– И все тихой сапой, – прищурилась Оксана, заправив за ухо прядь ядовито-рыжих волос. – Сидит, прикидывается мышкой, а сама подбирается, подбирается…

– Думайте что хотите, – максимально равнодушно произнесла Ника.

– Да ладно, что вы на нее набросились? – вступилась Люба. – Шефа она до чертиков боится, и потом, она же не дура, чтобы питать какие-то иллюзии!

Ника натянуто улыбнулась: сейчас ее раскатают из лучших побуждений как из брандспойта.

– И потом, ну кто пойдет соблазнять шефа в такой толстовке? Все знают, какие у него вкусы, – любезно продолжала секретарша.

– Кстати, да, – согласилась программистка Соня и перекатила жвачку на другую сторону рта. – Чувак может себе позволить питаться в лучших ресторанах и завести личного шеф-повара. Пирожные – последнее, что ему надо от бабы.

На меньшее Ника могла и не рассчитывать. Если женским коллективом управляет во всех отношениях соблазнительный и недосягаемый мужчина, каждую, кто подойдет к нему меньше чем на метр, загрызут. И неважно, что ни одной из них не светит. Зато начало тимбилдинга прошло успешно: сплетня моментально сплотила сослуживцев.

Об остальном позаботились профессиональные коучи. Услышав этот заимствованный термин впервые, Ника поняла: так стали называть массовиков-затейников, чтобы им было не стыдно рассказывать о своей работе. Не тамада, а бизнес-тренер, не пионервожатый, а тимбилдер.

Эти подозрительно бодрые парень и девушка с безумным взглядом тех, кому запрещено не улыбаться, разделили работников на две команды. Где-то в окрестном лесу они спрятали клад, и добраться до него можно было только тернистым путем унизительных испытаний. Пролезть через паутинку, встать на групповые лыжи, продвигаться задом на корточках или бежать в парной связке нога об ногу. И все это в печальном апрельском лесу, в котором если снег уже и растаял, то холодная почва его еще не впитала и теперь многообещающе чавкала под ногами. И ладно бы просто слоняться между замшелыми деревьями, отыскивая тайные знаки, но ведь лезть через паутинку солидным людям вроде Аллы Михайловны или Анатолия Семеновича из финансового было крайне затруднительно.

Ника обреченно слушала боевой инструктаж. Что бы она сегодня ни надела: эти дорогие джинсы, вечернее платье с вырезами, обтягивающее, как форма греко-римского борца, или просто клетчатые пижамные штаны, уже через полчаса она будет представлять из себя жалкое зрелище. Никакие сладости после этого не реабилитируют ее в глазах Веселовского.

Хотя, и в этом она ни секунды не сомневалась, Марк в финале останется безупречным. Никто и никогда не видел его в мятом костюме или с пятном на галстуке. То ли перед офисом его натирали полиролем, то ли в него уже была встроена грязеотталкивающая функция.

Это немного пугало Нику, потому что сама она идеальной не была. Сможет ли она когда-нибудь расслабиться в его присутствии? Пошутить над ним, ущипнуть за пресловутый зад дискобола? Как вести себя с его семьей? Как, в конце концов, ходить в туалет в его квартире?

Она покосилась на шефа. Вызов природе: светлые замшевые кроссовки, футболка-поло, легкая кофта повязана на плечи. Не хватает только клюшки для гольфа. А темная небритость выглядит опрятнее, чем гладкие щеки курьера Васи.

– Мы не будем облегчать вам задачу, – сообщила девушка-тренер. – В пары встанут совсем разные люди. По комплекции, росту, возрасту… Вы должны научиться понимать друг друга, чувствовать. Вот вы, Любовь, подойдите к Анатолию. Владимир… А, нет, простите, Василий – к Алле, Марк… Ну, пусть будет вот эта девушка. Повернитесь, я не вижу вашего имени… Вероника. Отлично. Оксане мы подберем…

Дальше Ника уже не слушала. Повернула голову и робко посмотрела на шефа, он подошел к ней и ободряюще улыбнулся. Она все ждала, что Марк разозлится, пошлет этих затейников туда, куда не проникает дневной свет. А он невозмутимо поставил свою ногу рядом с ее, чтобы парню было проще их связать.

– Но это же… То есть я не… – залепетала Ника.

– Все в порядке. Если не сопротивляться, они быстрее отстанут, – тихо ответил Веселовский.

– И вы… не против? Я имею в виду, вы ведь можете отказаться, – прошептала она, когда чертов тренер затянул узел на ее лодыжке.

– Могу. Но лучший способ заставить участвовать всех – участвовать самому. Тогда им будет неудобно сачковать.

Его крепкие мышцы жгли ее через два слоя ткани. Все навалилось сразу: запах одеколона, близость тел. Даже веревка вдруг стала искушением, и это ей, девушке самых что ни на есть пуританских взглядов. Поэтому Нике приходилось постоянно сжимать руку, впиваясь ногтями в ладонь, чтобы не терять связь с логикой и окружающим миром.

– Марк Андреич, вы собираетесь победить? – поинтересовалась Ника, уже прикидывая, чем ей придется пожертвовать.

– Брось! И давай не будем выкать. Мы в одной связке, вне стен офиса – сойдет.

– Конечно, как скажете.

– То есть можно уже начинать.

– Ну да, точно. Конечно. Как… – она сделала над собой усилие. – Как скажешь.

– Победа нам не нужна, – мягко произнес Марк, и ей показалось, что она ощущает вибрацию его голоса кожей. – Отнесись к этому, как к лесной прогулке. Давай, приготовься, начнем со связанных ног.

Стартовый пистолет выстрелил, и Ника послушно двинулась было вперед, но ширина его шага заставила ее пошатнуться.

– Тише, тише, не торопись, – проговорил Марк, будто успокаивая норовистую лошадку. – Обхвати меня за талию, держись… Моя вина, будем шагать потихоньку.

Словно наблюдая за собой со стороны, Ника робко протянула руку и сделала, как он предложил. Боже! Какое твердое, но вместе с тем гибкое у него тело! Теперь понятно, за что дамы забальзаковского возраста платят стриптизерам. Под ее пальцами все бугрилось, перекатывалось… И хоть Ника всегда считала главным мужским достоинством ум, теперь ей было плевать на бизнес-чутье Марка и прочие его заслуги перед обществом.

Его рука теплым грузом легла на ее плечи, он прижал ее к себе, и она каким-то чудом умудрялась переставлять ноги, не повиснув на нем безжизненной лианой. Если бы кто-нибудь сейчас посмел развязать их, Ника, забыв о гордости и стыде, легла бы на землю и вцепилась в штанину Марка, волочась следом, как приставший к подошве листочек.

– Вот видишь, у нас неплохо выходит, – пробился в ее вязкий от чувственности мозг голос Веселовского.

Марк был бодр, лихорадка его не заразила. И ясно, почему: столько лет укреплял иммунитет со своими тигрицами… Теперь одна среднестатистическая домашняя кошка не вызовет у него даже желания погладить.

– Я приготовила дегустацию, – старательно артикулируя, произнесла она больше для себя, чем для него. – Надеюсь, вышло неплохо.

Ника избегала личных форм, потому что пока не могла обращаться к нему на ты, несмотря на откровенно похабные желания, которые ее сейчас одолевали. Напротив, в этой пропасти между ними было что-то особо волнующее.

– Прекрасно. Если честно, меня впечатлили твои сертификаты с курсов. Значит, решение было более чем взвешенным.

– Да. Я не стала бы беспокоить ва… – она осеклась, но успела исправиться. – Важного человека из-за сиюминутной прихоти.

– Я тебе верю. Ну вот, еще чуть-чуть, и первое испытание пройдено.

Что? Оторваться от него? Нет, пожалуйста! Еще чуть-чуть! Неужели тут совсем негде заблудиться? Пошел бы дождь, они бы прятались, бежали, нашли гостиницу, когда микроавтобус уже отчалил, и он пустил бы ее в свой номер, и там, нетерпеливо сдирая мокрую одежду… Но нет, небо чистое, как в День Победы.

– Предпоследние, зато ни разу не упали, – подытожил Веселовский, нагибаясь, чтобы развязать веревку.

Ника только сейчас обнаружила, что многие уже встают на групповые лыжи, и у Оксаны весь левый бок в земле. Надо же, магия Веселовского распространяется и на его партнеров, у самой Ники даже на кроссовках ни пятнышка. И Марк, разумеется, словно из магазина, удивительно, что из его штанов не торчит этикетка. Она случайно перевела взгляд на него и застыла: пока он корпел над веревкой, часть спины оголилась, из-под пояса показалась черная резинка с логотипом… Карташова, приди в себя! Именно так люди и становятся маньяками.

– Смотри, там еще два места, – Марк выпрямился и расправил футболку. – Ну что, встанем на лыжи?

Две доски со штрипками для нескольких пар ног. И никакой страховки, никаких лыжных палок! Как люди должны на них передвигаться? Хотя… Если они с Марком встанут друг за другом, она будет прижата к…

– Это издевательство какое-то, – бурчал Анатолий Семенович. – Мы что, школьники?

– Два высших образования! – возмущалась Алла Михайловна. – Ради этого? Нет, ребят, даже не пытайтесь.

– Так и быть, можете переходить сразу к ходьбе гусиным шагом, – девушка-тренер указала на следующую зону испытаний, огороженную оранжевыми флажками.

– Давайте просто плюнем на эти лыжи, – взмолилась Люба. – Марк Андреич, ну пожалуйста! Я весь бок отбила! А если мы все поляжем? Грязно же! Как мне в этом потом домой ехать?

– Вот именно! – ноздри Анатолия Семеновича раздувались так широко, что и с нескольких метров был виден каждый волосок. – Я отказываюсь. Если хотите, оформите мне этот день за свой счет.

– Но так нельзя! – садистка в форменной футболке даже спорила с улыбкой.

– Программа тренинга была одобрена руководством, – радостно кивнул ее напарник.

– И что, меня теперь уволят после пятнадцати лет? За какие-то дурацкие игры? – Анатолий Семенович содрал флажок и зверски его скомкал.

– Ну что вы, – вмешался Веселовский. – Это просто развлечения для укрепления климата в коллективе. Никакой принудиловки. Если кто-то устал, может пройти к столу с закусками. Уверен, там и ребусы какие-нибудь найдутся, и мафия.

Сослуживцы с облегчением отошли от лыж.

– Но лично я, – Веселовский заставил всех обернуться. – Собираюсь продолжить занятия. Активность на свежем воздухе еще никому не повредила. Наверняка найдутся те, кто думает так же. Да, Карташова?

Ника мысленно распаковывала коробки с десертами и думала, чем угостить шефа в первую очередь, а он… Она обвела взглядом коллег и сразу поняла, что потом придется поплатиться. Но подвести Веселовского было выше ее сил.

– Конечно, Марк Андреич. Я с удовольствием… – она подбирала слова, чтобы описать эту содомитскую вакханалию, но в голову приходили только обидные эпитеты. – Будет интересно посмотреть, что нам еще приготовили.

Оксана устало ссутулилась, Вася закатил глаза, Таня свирепо поджала губы. Ника понимала: они не хотели выглядеть самыми слабыми в глазах шефа. На тренеров всем было плевать, но мнением Веселовского дорожили. Лыжи оставили позади, хотя это, пожалуй, единственное, на что была сейчас согласна Ника. При условии, что Марк окажется за спиной.

А дальше был гусиный шаг. Худшее изобретение физкультурников. Ника приучила свое тело к спортивным нагрузкам, порой даже получала наслаждение после хорошей тренировки в зале. Уверенность в себе, приятное гудение в мышцах. Но советские школьные ископаемые вроде каната, козла и гусиного шага не вызывали ничего, кроме омерзения и страха.

Пятиться назад на корточках? Это было почти невыполнимо. Ника обреченно опустилась, чувствуя, будто собралась оправиться на глазах у коллег. Ситуацию спасало лишь то, что остальные были в том же положении.

Ткань джинсов опасно натянулась и даже заскрипела, пояс впился в живот. Ника еле двигалась. В любом другом случае отставать было бы спасением: плестись в хвосте и верить, что скоро про тебя забудут. Лучший прием для забегов на длинные дистанции. Но при движении назад Ника была формально впереди, то есть у всех на виду. Ее позорно раскоряченный зад – на виду у всех. У Веселовского.

От нестерпимого стыда Ника зажмурилась. Живот снова заныл, и она сжалась, как могла, боясь, что причина в метеоризме. Господи, пощади! Эта картина будет у него в памяти вечно! Разве сможет он после этого доверить ей деньги компании? Кондитерская «По-чёрному» и не могла начаться с чего-то другого.

Умирая от позора, превозмогая боль, Ника пятилась назад. Пусть хотя бы знает, что она упорная. Шажочек, еще один, еще… Когда тренер отворачивалась, Ника опиралась на руки. Еще немного… Но тут пятка зацепилась за корень, и чтобы не плюхнуться в грязь, Ника отставила ногу. Слишком далеко. Слишком резко. Смачный треск возвестил о худшем, что могло с ней случиться. Нет, это был не метеоризм. Перед законами физики все равны. И предельная растяжимость джинсы с разгромом пала перед габаритами пятой точки. Штаны разошлись по шву.

Ника ахнула, беспомощно дернулась, чтобы прикрыть срамоту, потеряла равновесие и, в последний раз взмахнув руками, опрокинулась навзничь. Все кругом стихло. Она закрыла глаза и, если бы могла, закрыла еще и уши. Ей хотелось отгородиться от всего мира, исчезнуть, отмотать время назад, сделать вид, что сегодня ее здесь не было.

Ника мучительно ждала смеха и издевок. О, случись это в школе… Будь рядом Пашка Исаев… Если правда, что человек может хохотать до смерти, за ним бы уже подъехали коронеры. Позор, господи, какой позор! Попадитесь ей теперь эти чертовы коучи! Выследит каждого! От падения болела почему-то не спина, а живот.

Через закрытые веки она почувствовала, как что-то загораживает свет. Взглянула одним глазком – над ней нависало обеспокоенное лицо Веселовского.

– Ты в порядке? – спросил он.

– Ты все видел… – убито прошептала она. – На меня все смотрят?

– Так, ребята! – шеф поднялся. – Зарядки на сегодня достаточно.

– Но ведь у нас еще бревно и паутинка… – встряла мерзкая затейница.

– Я сказал: достаточно. Идите к столу, мы сами разберемся. Оксана, убери, пожалуйста, телефон.

– Ушли? – тихо осведомилась Ника через несколько мгновений.

– Ага, – Марк сидел рядом на корточках, и в его глазах не было насмешки.

За это Ника будет вечно ему благодарна.

– Спасибо, – она вздохнула. – Можете тоже идти, мне надо встать.

– Я тебе помогу.

– Лучше не надо. Я сама, правда. Не добивайте.

– Кончай выкать! С каждым может случиться.

– Да это не то, что ты думаешь, – окончательно смутилась она. – Мои штаны…

– Я все видел. Разве что дочитать не успел. Видел только «пят». Там было про пятую точку? – теперь уже он не мог не улыбнуться.

Ника в ужасе провела по лицу ладонью.

– Там про пятницу… – нечленораздельно пробормотала она.

– Что-что?

– Там написано «пятница-развратница»!

Веселовский расхохотался.

– Вставай, маленькая развратница. Мы что-нибудь придумаем.

Ника поднялась. Возможно, слишком резко. Возможно, джинсы слишком долго передавливали ее пополам, как сосиску. Но в боку закололо до темноты в глазах.

– Пойдем скорее, а то ты не успеешь все попробовать, – Ника собралась с силами, отряхнулась и прикрыла руками дырку на штанах.

– На, возьми, – Марк протянул ей свою кофту, и она повязала этот тончайший мягкий кашемир поверх пропитанных лесной землей джинсов.

Все-таки он – настоящий принц. Один ее кавалер как-то отказался присесть на парковую скамью, чтобы не испачкать новые белые брюки. А она страдала, разнашивая чудовищные босоножки.

– Зайди ко мне в номер, – предложил Марк.

Понятно, что это был всего лишь жест любезности, но с его баритоном каждое слово приобретало дразнящую двусмысленность.

Проходя мимо веранды, Ника заметила, что Таня уже выкладывает пирожные на стол. Ничего, главное – побыстрее привести себя в порядок, и тогда Марк, наконец, вкусит то, ради чего все затевалось, – ее десерты. Черт, надо было все-таки доползти до УЗИ. Завтра – первым делом в больницу. Только бы сейчас проклятый бок хоть ненадолго стих…

– Что-то ты опять бледная, – Марк внимательно изучал ее лицо, пока они поднимались в лифте в его номер. – Это я на тебя так действую?

– Тебе ли не знать, как ты действуешь на женщин! – отшутилась Ника, выходя.

Но Марк не рассмеялся и повел ее к номеру. Отпер дверь, пропустил Нику внутрь.

– Вероника, – мягко позвал он.

– Можно просто Ника, – она обернулась.

Несколько мгновений Марк смотрел на нее своими теплыми коньячного оттенка глазами. Потом взял за руку, тихонько подтянул к себе. Ника прижалась, забыв о боли в животе, о страхах и даже о дегустации. Он гипнотизировал ее, как гаммельнский крысолов, не оставляя пути к отступлению.

Марк дотронулся до ее лица, наклонился к ней. От него пахло одеколоном, лесом и чем-то неуловимо мужским, и ее ноздри расширились, втягивая воздух.

– Ты не против, если я тебя поцелую? – низким хрипловатым голосом спросил он.

Формально это был вопрос, но прозвучало, как утверждение.

– Да, – беззвучно выдохнула она.

И он прижался к ней губами.

Глава 5

Сколько раз Ника представляла себе этот поцелуй? Не факт, что математики изобрели такое число. Иногда даже зажмуривалась, прижимала к губам собственную ладонь, словно это был Веселовский… А иногда так внимательно следила за его артикуляцией, воображая поцелуи, что забывала слушать, что он говорит…

И вот все случилось. Его пальцы легли на ее затылок, дыхание смешалось, и крошечные сантиметры, разделяющие их тела, эта тонкая воздушная прослойка действовала острее прикосновений, заставляла изнывать от невыносимого, почти болезненного нетерпения.

Он поцеловал ее. Мягко, терпко, дразняще. Мастерски. Чуть куснул нижнюю губу, втянул в рот, легонько обвел кончиком языка ее зубы… Щекотал, сводил с ума. И ей захотелось воскликнуть «Маэстро!», если бы она могла сейчас говорить. Только не думать о том, откуда весь этот опыт.

Марк двигался плавно. Крадущийся хищник, незримо приближающий агонию жертвы. И будто прочитав ее мысли, сделал бросок: прижался, вдавил ее в себя, каждым движением языка намекая на продолжение. И Ника ответила, вложила все скудные познания, лучшее, что она могла вынести из отношений с чересчур быстрым Костей и изобилующим слюной Виталиком. И реакция Марка показала, что все было не зря. Красный диплом, никаких сомнений.

Он запустил руку под ее футболку, прошелся ладонью по животу, опустил вниз, между кожей и тугим поясом. И вместо удовольствия живот взорвался феерической болью. Ника глухо вскрикнула в его губы и с ужасом поняла, что желудок судорожно толкает содержимое вверх. Внутренности сжались, она отшатнулась, бросилась, спотыкаясь, в ванную, едва успела закрыть задвижку, уже ощущая мерзкий кисловатый привкус, и рухнула на колени над унитазом. Ее рвало. Громко, унизительно, нещадно. Конечно, отравления случались и раньше, но теперь будто каждый раз кто-то с размаху бил ее ногами в живот. Горло саднило, на глазах выступили слезы, но она никак не могла остановить порывы. Дышала глубоко, старалась найти положение, в котором боль хоть немного бы отступила.

Только бы не упасть в обморок. Не сейчас… А если он зайдет? Выбьет дверь? Мамочки, как же больно… Ника расстегнула джинсы. Лихорадочно спустила воду, попшикала «Морской свежестью», проверила нижнее белье. Мало ли что могло произойти, пока ее выворачивало, нельзя, чтобы Веселовский это видел.

Встать Ника не могла. Попыталась, но кишки толкнули обратно на пол. Проклятый Исаев, не мог сразу отвести в больницу! И терапевт – дура. Тоже мне, ничего страшного! Щадящая диета! Ника со свистом втянула воздух сквозь зубы. Прижала руку к больному месту – так оказалось легче. Словно внутренности хотели выпасть наружу, и только рука удерживала их на месте.

– Ты в порядке? Я зайду! – крики Марка доносились издалека.

Боже, Марк… Если до этого у нее были надежды на фату, уютный загородный дом и двоих ребятишек с лабрадором, то теперь они рухнули безвозвратно. Буквально смылись. Он поцеловал ее… Он собирался попробовать ее пирожные… Он собирался все попробовать… А она? Проблевалась. Вот что она сделала. Теперь ее поцелуи будут ассоциироваться у него с этими горлораздирающими звуками и зеленоватой потной рожей. Интересно, хоть одна из его пантер позволяла себе такое? Наверняка ни разу. Дуры дурами, а медосмотры, видимо, проходят регулярно. У тех же пластических хирургов как минимум. Как же больно, мамочки…

– Марк… – жалобно простонала она. – Кажется, надо вызвать «Скорую».

– Сейчас! Черт, телефон разряжен… – за дверью что-то грохнуло.

Ника аккуратно, чтобы лишним движением не вызвать новую волну боли, вытащила из заднего кармана смартфон. Удивительно, как он выжил после ее падения. А дальше что? Ноль три теперь, говорят, не работает. Что там было? Сто тринадцать? Сто двенадцать? Сто три? Ноль ноль три? Ника отчаянно стиснула зубы, чувствуя, как по щеке стекает крупная капля. Сатанисты эти инноваторы, самые настоящие сатанисты! Что здесь надо потереть, чтобы вызвать врача?

– Едут! – крикнул Марк и постучал. – Ты в сознании? Можешь говорить? Стоять? Ты теряешь ребенка?

Да они издеваются! Ника всхлипнула. Худеешь из последних сил, живешь, как печальная гусеница, на одной зелени, а он опять про беременность! Что с ней не так? Она похожа на человека, который не знает о презервативах? Или у нее что-то где-то распухло?

– Ника! – волновался Веселовский.

– Сейчас, – прокряхтела она, с трудом перенося вес на колени и подползая к двери.

Как только задвижка поддалась, Ника снова опустилась в позу молящегося. Холодный кафель приятно остужал лоб. Марк ворвался и тронул ее плечо.

– Я… не… беременна… – выжала она. – И это не из-за тебя…

– Еще бы! Мы даже не успели… А, не беременна, – выдохнул он.

– Я имею в виду… Наш поцелуй… – Нике было все сложнее и сложнее облекать мысли в слова.

И думать было почти невозможно, в голове вертелось только «Пусть это прекратится!»

– Попробуем добраться до кровати? – предложил Веселовский. – Может, если ты ляжешь, тебе будет легче?

– Вряд ли… Не могу разогнуться.

– Болит в боку? Аппендицит, наверное.

Вот! Пожалуйста! Умный мужчина. А Исаев мял, мял, а в результате ничего не нашел и отправил на УЗИ. Народ во дворе говорил, что Пашку в десятом классе чуть на второй год не оставили. Мама ходила, плакалась директору. Наверное, в меде он так же учился. Хорошо, что теперь есть ультразвук, все за тебя найдут, крестик на брюхе нарисуют, твое дело нехитрое – знай, режь. А в ножички он всегда лучше всех играл…

– Милая, – Марк провел по ее волосам, заправил за ухо выбившуюся прядь. – Все будет хорошо, я рядом.

Баритон обволакивал, баюкал, действовал, как транквилизатор. Ей стало уютно, захотелось положить голову ему на колени и вот так уснуть. «Милая…» Ну скажи это еще раз, скажи!

– Иди ко мне, – Марк перекинул ее обмякшую руку себе за шею, обхватил и поднял.

Ее! Поднял! Не крякнул, не закряхтел, не покраснел, и вены на шее не вздулись. Просто поднял, как будто уже делал это не раз. Отнес на кровать. В сознании Ники за маревом боли мелькали картинки: белое платье, первая брачная ночь, его идеальных пропорций голова на соседней подушке… Только на соседней, не рядом, она бы умерла, если бы кто-то лег сверху.

Марк бережно положил ее на стеганое покрывало, она перекатилась на бок, уткнулась носом в один из сотни одинаковых ромбиков и, чтобы не думать о животе, врачах и «Скорой», принялась сосредоточенно считать малюсенькие ровные стежки.

– Пойду вниз, встречу врача, – Веселовский пошел к двери.

Ей так хотелось крикнуть: «Останься, не бросай меня!», но Ника понимала, что так будет лучше.

Все происходило одновременно и с ней, и словно с кем-то другим. Мужик в синей спецовке, тетка в такой же. С противной родинкой на лбу, такой здоровенной, как горошина под кожей. Ника понимала, что таращиться невежливо, но от боли соображала совсем туго и никак не могла отвести взгляд. Как назло, именно тетка села ее осматривать. Розовая помада скрутилась длинными пленочками по всей нижней губе, и когда тетка говорила, Ника видела эту границу между накрашенной частью и слизистым нутром.

Врачи что-то спрашивали, пахло от них необъяснимо холодно. Ника что-то отвечала машинально, сама себя не слыша. Перебей ее кто-нибудь на полуслове, она забыла бы сразу все. Только поднимала глаза – коричневая горошина, опускала – пленочка на губе. И больше ничего вокруг.

– Руку.

– Что? – осоловело переспросила Ника.

– Понятно, – тетка цокнула языком, подняла Никину руку и пихнула ей под мышку гладкую ледяную стекляшку.

Холодно, как холодно, укройте меня! Мамочка, хочу под одеяло!

– Откройте рот. Да не так, язык покажите. Тошнит? Стул жидкий? Когда в последний раз опорожняли кишечник?

– А?

– По-большому, говорю, когда ходили? – тетка приблизила к Нике свое лицо, и родинка-горошина стала совсем огромной.

– Не скажу.

Они в своем уме? Пусть Марк думает, что она никогда не ходит в туалет. Марк… Господи, дегустация! Ника резко поднялась на локтях.

– Марк, пожалуйста. Они же все съедят! Ты должен попробовать! Я специально достала бельгийский горький… Мой «Захер»…

– За что? – переспросил мужик в синей спецовке.

– Она бредит, – раздраженно констатировала тетка. – Лихорадка.

И вдруг начала потирать руки. Зачем? Что ее так радует? Кто здесь после этого бредит? Ника постаралась незаметно отползти от тетки по кровати, но та рывком задрала футболку.

– Вот здесь больно? А тут? – пальцы у нее были костлявые и острые, больно было от каждого тычка.

Но перед Веселовским Ника старалась держаться, жалобно морщилась, еле слышно попискивала, но не кричала. Впервые в жизни она захотела, чтобы Пашка Исаев оказался рядом. Ай-яй-яй! Да у мамы на даче тяпка нежнее!

– А вот здесь? – снова поинтересовалась тетка и контрольным выстрелом воткнула пальцы Нике в нижнюю часть живота.

На этом самообладание покинуло девушку. Она взвыла, согнулась пополам и оттолкнула ненавистное пыточное орудие. А орудие невозмутимо вытащило градусник и изрекло:

– Тридцать восемь и семь. Подозрение на аппендицит, не исключено начало перитонита. Валера, запроси место в Пушкино. И давай носилки.

– Что? Куда? – Ника испуганно переводила взгляд с одного врача на другого. – А можно в Москву? В тринадцатой у меня друг…

– Де-вуш-ка, – снисходительно разжевала тетка. – Какая Москва? Какая тринадцатая? Срочно на операцию! Телефончик с собой? Паспорт?

– Паспорт в сумочке, она в микроавтобусе… И полис там. А что, очень срочно?

Тетка стиснула зубы, точь-в-точь как Пашка Исаев. Видимо, у врачей на Нику аллергия. Ишь, нежные какие… Прямо спросить ничего нельзя.

– Я спущусь, попрошу кого-то из девочек принести документы, – вызвался Веселовский.

– Марк! Марк! Ты только мои пирожные… И там капкейки есть, специально для тебя, свежая малина… – Ника чуть не плакала, и не столько от боли, сколько от досады.

Куча усилий – прахом! Нет бы еще хоть часик потерпеть! Полчасика! Все бы отдала, чтобы увидеть его лицо, когда он попробует те итальянские печенья… Две партии загубила, прежде чем получила абсолютный идеал… И пирожное с манговой пропиткой… Господи, даже думать теперь противно. Мутит, и вкус во рту, как будто лизнула кошачий лоток…

– Конечно-конечно, я все попробую, – торопливо отозвался Веселовский и вылетел из номера.

Ничего он не попробует. Ни-че-го. Наверное, после ее излияний не захочет и смотреть на выпечку…

Тем временем Валера разложил на кровати брезентовые носилки. Холодная клеенка, которую в детском саду подкладывали под простыню, чтобы дети не замочили матрас. Мамочка, я хочу под одеяло… Никого знакомого, никого родного… Почему она не послушала Пашку? Почему, дура стоеросовая, не поехала к его узистке? Только эта тетка с горошиной и мужик с такими круглыми покатыми плечами, что, кажется, шеи нет вовсе… Ника переползла на носилки, поежилась, скрестила руки, чтобы согреться. Ее начинало колотить, белые, обескровленные пальцы покрывались еле заметным мраморным рисунком.

– Простите, а нельзя какое-нибудь обезболивающее? – Ника не хотела клянчить, но голос вышел писклявым, глаза жгло от слез.

– Симптоматику смажем, – почти ласково сказал мужик. – В больнице посмотрят и решат, что с вами делать. Да вы не волнуйтесь, тут минут пятнадцать ехать, там быстренько на стол – и все пройдет.

Врачи взялись за носилки, подняли. Жилистые руки женщины оказались на удивление сильными. Нике было неудобно, что ее тащат, как мешок с картошкой, и до ворот еще далеко. Она хоть и худела, но перышком не была.

– Может, я сама? – робко подала она голос.

Но никто не удостоил эту реплику ответом.

Валера был в головах, Ника видела его подбородок с тонкой белесой ниточкой шрама и пушистые волосы, лезущие из-под ворота, как сирень из-за забора. Теплый он, наверное.

Двери лифта разъехались, и медики сумели по диагонали вместиться со своей ношей. Вот нашлись и плюсы, что все случилось здесь: в московский лифт они бы втроем и стоймя не вошли. Пришлось бы трястись по лестнице.

– Надо позвонить, чтобы готовили операционную, – вздохнула тетка.

– Разберутся, – бычья шея Валеры начала краснеть от напряжения, словно ему было тяжелее, чем коллеге.

Они вышли в холл, где уже толпились любопытные.

– Вот, держи, – Оксана суетливо пихнула Нике сумочку. – Ты в порядке?

– Будет через пару часов, – отрезала докторша. – Отойдите, не загораживайте проход.

– Может, я помогу нести? – вмешался курьер Вася.

– Донесем, – Валера багровел все сильнее, но сохранял достоинство.

Ника искала глазами Веселовского. Наверное, уже сидит в машине, собирается ехать следом. Такой надежный и, несмотря на свой статус, совершенно земной, родной, добрый… Где же? Пусть режут, потрошат ее, только бы знать, что он рядом! С ним не страшно…

– Оксана, – хрипло позвала Ника. – А ты не знаешь?..

И осеклась. Нельзя, чтобы они знали. Чтобы все поняли. И так будут мусолить: как это Карташова пробралась в номер шефа? На что это она, интересно, рассчитывала? И неважно, будут ли потом отношения. Если он одобрит инвестицию, все решат, что это услуга за услугу. А Ника была не из услужливых.

– Что? – коллега подняла брови, жалостливо поджала нижнюю губу.

Как будто в последний путь провожает!

– Ты не знаешь, мои пирожные народу понравились?

– Дурочка, – Оксана мотнула головой, и ее длинные сережки, блеснув, закачались. – Конечно, все вкусно! Замечательно! Все уплетают – за уши не оттащишь. Не о том ты думаешь, выздоравливай, все тебе расскажем.

Ника слабо улыбнулась и отвернулась, скрывая слезы. Горячая капля сползла по виску. Все зря. Она пекла зря. Небось народу уже захорошело, и ее шедевры улетают, как банальная закусь. Шашлык, лаваш, сулугуни, классический венский торт… Ника всхлипнула.

– Так больно? – почти сочувственно спросил Валера.

– Угу, – и снова всхлип.

Медики спустили ее по широким парадным ступеням, и Ника прищурилась от яркого дневного света. Небо заволокло облаками, но смотреть было больно. Вот, значит, каким было небо над Аустерлицем… Зато теперь она услышала птиц. Полдня в лесу, и только теперь услышала. И пахло так хорошо, свежо… Положили бы ее тут, укрыли, она поспала бы чутка, и все прошло.

– Ну, Вероника, держись! – раздался самый чудный на свете баритон.

Ника вытянула шею, приподняла голову: Веселовский. Вот же он! А почему в стаканчике коньяк? И где ключи от машины?

– А разве… – она сглотнула, почувствовав гадостный привкус.

Возьми себя в руки, немедленно! Не смей развозить нюни!

– И обязательно отдохни недельку, нам на работе ты нужна совершенно здоровой! – он утешающе кивнул.

– Выздоравливайте, Вероника! – бодрая девица-тренер выглянула из-за его плеча.

Ника вскипела от негодования. Ах, ты… Какого лешего ты жрешь мой капкейк?! Выплюнь! Коза… Я до тебя доберусь… Ника стиснула кулаки.

– Успокойтесь, девушка, успокойтесь, – насмешливо произнес Валера, когда они отошли к машине. – Никто вашего жениха не уведет. Подлатаем в лучшем виде.

– А мне все равно, – она напряглась от новой волны боли.

Водитель вылез, открыл дверцы, ее загрузили. Везите, куда хотите. На все плевать. В детстве она до жути боялась «Скорых». Стоило ей закашлять, мама тут же лезла с горчичниками и корнем солодки. Таким мерзким, словно его даже от земли не чистили, когда собирали. А попробуй сказать, что ты лучше как-нибудь вареньем обойдешься!

– Всё, – выдыхала мама и делала трагическую паузу. – Я вызываю неотложку.

И это звучало как самое последнее, страшное оружие. И Ника всегда старалась обойтись чем угодно, соглашалась на любые зверства народной медицины, только бы не зловещая машина с мигалками. До сих пор бело-красная тушка во дворе вызывала невнятное чувство тревоги и желание бежать, как будто ее могли захватить заодно. Страшнее только ритуальные услуги.

Мама. Звонить ей? Подскочит давление, прихватит сердце. И будут они валяться в соседних отделениях. Алинка? Бестолковая. Положиться на нее нельзя, да и маме тут же донесет в красках. Отчиму? Не то. Ника не могла сосредоточиться и уж тем более разговаривать. Может, лучше потом позвонить?..

Водитель несся со всеми спецэффектами. Сирена истошно завывала, мерцали проблесковые маячки. Машина вихляла из ряда в ряд, резко тормозила на светофорах. У Ники в ее положении не было возможности смотреть вперед, чтобы заранее готовиться к маневрам, поэтому ее зверски трясло. От каждого толчка живот вспыхивал и разгорался болью, она старалась не ныть, только впивалась в ручку и грызла нижнюю губу. Кожа лопалась, но это хотя бы отвлекало от живота.

Они свернули, да так, что будь это зимой, их непременно занесло бы в канаву. «Скорая» подпрыгнула на «лежачем полицейском». Черт, какая-то табуретка на колесах! Из глаз брызнули слезы.

– В какую больницу мы едем? – спросила Ника у докторши.

– В районную Пушкинскую, – тетка взглянула на нее удивленно, будто не ожидала, что девушка еще в состоянии говорить.

– А адрес какой? – машину снова тряхнуло, и Ника с трудом сдержала стон.

– Вам зачем? В навигатор забить, что ли? – пробасил водитель и довольно хохотнул. – Подъезжаем. Готовьтесь.

В лучших традициях городского транспорта «Скорая» тормознула, едва не выпустив больную через лобовое. Ника приготовилась к суете. Докторов она побаивалась, но не телевизионных. Студенческие годы провела с любовью к американскому сериалу. Ковбойская небритость, белейшая улыбка, атлетичные торсы под халатами… И страсти, страсти, страсти.

Произойди с ней все где-нибудь там, по ту сторону экрана, ее бы сейчас везли на каталке, бежали рядом: «Девушка, белая, двадцать семь лет, состояние критическое…» И оглушительный писк мониторов. Ан нет, все вышло прозаично.

– Валера, шевели копытами, – процедила тетка. – Да нет, вот здесь возьми. И где их носит?

– Место дали, обещали взять, – Валера дернул каталку, колесики с легким скрежетом разложились.

– Опять самим… Вконец обнаглели.

И ее снова повезли. Высокие тщедушные сосны с березами, унылая желтая постройка. Ника тянула шею, пытаясь прочитать табличку, но замутненный взгляд выделил только «проф». Профессура? Профессионализм? Профориентация? А в Пушкино одна больница? Ее вообще кто-нибудь здесь найдет?

Втянули по крутой горке к приемному, здание угрожающе наклонилось над ней, и Нике стало по-настоящему жутко. Господи, где она?!

– Принимайте, – с облегчением выдохнула докторша кому-то.

Валера загораживал обзор.

– Что у нас?

– Острый живот, звонили же.

– Давайте ее пока в коридор, – хриплый, прокуренный голос непонятного пола. – Оформлю.

– Что? – подскочила Ника. – В какой коридор?

– Да вы только не нервничайте, – бросил голос. – Сейчас я к вам подойду.

Колеса гулко загремели по плитке, запахло столовой и хлоркой, зеленоватые стены узкого коридора засасывали ее внутрь бетонным удавом. Гудели голоса, стонал какой-то мужик, старушка в халате плескала тряпкой в ведре. Валера с теткой переложили Нику на коричневую больничную каталку.

– Подождите, а как же?.. – Ника хватала ртом воздух, собираясь с мыслями.

Она ничего не понимала и в то же время не могла точно сформулировать вопрос. Надо было сказать что-то, задержать их, успокоиться. Какие-никакие знакомые лица…

– Удачи вам, девушка, – добрый Валера хлопнул ее по коленке, и они с коллегой исчезли.

Ника осталась одна. Приподняться и присесть не получалось, каждое движение отдавало дикой болью. Где-то в глубине здания эхом разносилось лязганье то ли посуды, то ли хирургического инструмента. На потолке тихо дребезжала длинная тусклая лампа с несколькими дохлыми мошками внутри. Смертельно захотелось всплакнуть. Хорошенько, отчаянно, как в детстве, когда кто-то обидел. Такой плач для мамы, чтобы скорее прибежала, обхватила мягкими руками, погладила по затылку. И снова по вискам побежали горячие капли.

Ника шмыгнула, стиснув телефон. Позвонить бы маме, но нельзя. Не в таком состоянии… Отвернулась к стене: здоровенный плакат о пожарной безопасности. Хоть что-то. Она принялась читать. Выражение «запасный выход» показалось ей вдруг страшно забавным. Все же говорят «запасной», тогда зачем так писать?..

– Ну, как вы тут у меня? – прозвучал над ухом все тот же голос из приемной, и Ника, повернув голову, увидела одутловатое лицо с жидкими усиками.

Половая принадлежность все еще не угадывалась.

– Живот болит, – ответила Ника первое, что пришло на ум.

– Ну, что поделать. Поэтому вас и привезли, – изрекло лицо и, видимо, для утешения неестественно осклабилось. – Поехали, сейчас уже и доктор придет.

– А мне в «Скорой» сказали, что надо срочно оперировать…

– Мало ли что они там сказали, – человек в белой форме обошел вокруг Ники, и она не без некоторых сомнений склонилась к женскому варианту. – У них там свое, у нас здесь свое…

И после этого неоспоримого и глубокого философского замечания медсестра толкнула каталку.

– Вы у нас тут не одна такая хорошая, – рассказывала она по дороге. – Привезли сейчас парня молодого. ДТП. Жалко, конечно. Весь в фарш, ногу придется собирать по кусочкам. Только вот закончили кровь оттирать, все нам тут забрызгал. Кто-то бы сказал, что не жилец, а у наших врачей руки золотые. Все с ним сейчас. А вы говорите, срочно оперировать. Подождете немного, – и распахнула белую дверь смотровой.

Нике стало стыдно. Отвлекать своим аппендицитом от спасения жизни… А если окажется, что не аппендицит совсем? А она их всех оторвала?

– Где у нас острый живот? – шаркнув белыми тапочками, к ним вошел врач.

У мамы на даче такая же обувь…

– Вот, Виталий Семеныч, – сестра услужливо подскочила.

– Ну, здравствуйте, как вас величать? – доктор нагнулся и заглянул Нике в глаза, словно тестируя ее на слабоумие.

– Ве… Вероника.

– Очень приятно, – он поправил хирургическую шапочку. – Давайте, показывайте, что тут у вас, – откинул простыню и быстрыми движениями фокусника помял живот. – Ну-ну, все, уже не больно. Так… Ну да. Давайте ее на УЗИ, Нина. И готовьте. Литовцев подойдет сейчас. И прокапайте как обычно. Давайте две…

– Что у меня? – испуганно перебила Ника. – Аппендицит?

– Да вы и сами лучше меня знаете. Давайте, Ниночка, через часик возьмем, – кивнул сестре и вышел.

Подскочила еще какая-то женщина, взяла кровь на анализ, и Нику покатили на УЗИ. В маленькой комнатке было темно, только тусклый голубоватый свет монитора. Усатый мужчина молча плюхнул ей на живот холодный гель, все внутренности сжались в комок, по телу прокатилась дрожь. Потом последовал датчик, и Нику едва не выгнуло в мостик от боли.

– Не шевелитесь, мне же надо посмотреть, – проворчал мужчина, надавливая еще сильнее.

Она постаралась не шевелиться изо всех сил, от напряжения поджав пальцы ног. Еще секунда, и она будет кричать, никакой мочи нет терпеть… Еще секунда… Но он убрал датчик и протянул пару бумажных салфеток. Как будто их хватит на всю эту скользкую жижу!

– И что… там? – прерывисто спросила она, пока ее катили в коридор.

– Аппендицит, похоже на перфоративный. Я все напишу для врача.

И снова коридор.

– Давайте, будем вас раздевать, – медсестра остановила каталку у какой-то двери. – Потихонечку, потихонечку. Так, попочку поднимаем… Эк тебя угораздило!

Ника совсем забыла про дырку на штанах. Она хотела объясниться, но поняла, что унизительнее все равно не будет. Голую, как свежий труп, ее вкатили в ледяную, отделанную глянцевым кафелем комнату. Сестра обтерла ее чем-то мокрым, накрыла простыней, отчего сходство с моргом только усилилось.

Обстановку разбавил анестезиолог Литовцев. Забавный дядечка в круглых очках и яркой тюбетейке появился минут через десять. Сверился с историей болезни, прослушал пульс.

– Аллергия на лекарства есть? Чудесно. Вес? Год рождения? Кушали когда в последний раз? Рвота была? Отличненько. Вот здесь подпишите, – и он протянул какие-то бланки.

– Ставим зонд? – будто бы даже с надеждой спросила сестра, пока Ника пыталась лежа вывести свою красивую подпись.

– Поднимайте так. Верочка же у нас будет умничкой?

– Вероника, – попыталась поправить девушка, но шаги врача уже стихали в коридоре.

– Телефончик давайте, – медсестра протянула руку. – Я вам потом в палату принесу. Не бойтесь, у нас ничего не пропадает. В случае чего, кому звонить?

– В случае… чего? – с трудом повторила Ника.

– Ну, мало ли… Да не волнуйтесь, обычные меры предосторожности.

– Там номер мамы есть. Или Лене…

– А вы что, не предупредили никого? – удивилась сестра. – Ладно, звоните давайте.

Попадая мимо цифр, Ника с третьего раза сумела набрать подругу. Гудки, гудки, автоответчик. Ленка, черт тебя дери! Ответь! Еще раз. И еще… Зараза…

– Ну все, я тут тоже ждать не могу, – мужеподобная женщина забрала смартфон и выкатила пациентку за дверь.

Капельница… Другая… Обрывки чужого разговора про школьную ярмарку… Какая-то ругань, лязг…

– Ну что, Верочка, готовы? – появилось из воздуха лицо анестезиолога, и стены куда-то понеслись.

Глава 6

@drPashaIsaev

01 мая 05:49

#трудовыебудни

Зацените видео с пандой. Ржака.

Паше удалось прилечь, только когда начало светать. Задернул широкие жалюзи, растянулся на последней свободной тахте. По идее стоило бы расцеловать начальству августейшие ручки за новую мебель в ординаторской. Стильную и зачем-то оранжевую. Черт их знает, эти тенденции дизайна. Все вписалось тютелька в тютельку за исключением самого Паши. По длине эти скамьи-диванчики были рассчитаны на людей раза в полтора короче Исаева. Приходилось просовывать ноги под подлокотниками, и пятки сиротливо болтались в воздухе. Ни на бок лечь, ни раскинуться… Спи, как Ленин. А поясница взывала о пощаде после десятка операций. И отчего он не пошел в анестезиологи, как однокурсник Илья? Сидел бы у изголовья пациента, рубился в телефон и поглядывал на мониторы. Маску пришпандорил, газ пустил – и готово дело. Знай себе развлекай время от времени беседой о тщетности всего сущего. Ну, интубировать иногда… Фигня же. Зато спина целая. А ему, Пашке, с таким-то ростом гнуться над столом. Чертова гордыня! Чертовы байки про коньячные закрома хирургов!

Нет, бухло несут. В доме кастрюлю приткнуть негде. Только с чего-то вдруг пошло поветрие дарить вискарь. Элегантно. А несут не пойми какой, сто раз уже передаренный. Что им, поливаться, что ли?

Паша скрестил руки на груди, плед опять кто-то спер. Повертел немного головой, делая вмятину в подушке поудобнее. Вертеть-то все равно больше нечем. И закемарил. Снилась какая-то каменоломня. Хоть бы во сне девки… Нет, валуны, пыль, щебенка…

– Пал Дмитрич! Пал Дмитрич! – через грохот дробильни пробивался нежный голосок.

Разлепил веки: Танюшка. Виноватая такая… Точно не к добру.

– Сколько я спал? – сонно пробормотал Паша, явственно ощутив собственный запах изо рта.

Надо бы почистить… Сил никаких. Тик-так, и хирургическая маска.

– Уже почти восемь, – Таня сочувственно подняла брови. – Может, заглянете к нам в сестринскую, я кофейку налью?

Хорошая сестричка, добрая. Простая как валенок, с черными налаченными волосами и стрелками на глазах. Одна радость – у них форма, а то рассекала бы в своих леопардовых лосинах… Зато добрая. Жалеет, вон, хотя сама небось еще меньше спала.

– Что у нас там? – Он сел, поскреб щетину и бросил за щеку мятную конфетку.

– Звонили, везут политравму. ДТП на Каширке. Говорят, даже в новостях покажут.

– Сраные майские… – Паша устало поморщился. – А чего не в седьмую?

– Черт их знает. Забиты под завязку, поди. Вчера, говорят, свадебный автобус перевернулся…

– Танюш, вы у меня золотце, – Паша старательно улыбнулся, хотя догадывался, что его опухшая небритая рожа с налитыми кровью глазами выглядит устрашающе.

Но сестричка смущенно отвела взгляд. Эх, кокетка…

– Пал Дмитрич, там еще кое-что… Из приемного звонили, сказали Сильверстова привезли.

– Это который?

– А который все на плановое удаление желчного собирался лечь.

– Твою мать… Я ему месяц назад говорил…

– Ну вот, привезли по экстренной. Он буянит, требует срочно на стол.

– Трындец. Пусть ждет следующую смену.

– Так он жаловаться собрался…

– Ну всё, – выброс адреналина живо помог Паше взбодриться. – Хрена с два ему теперь лапароскопию, разделаю как черепаху!

Конечно, не разделает. Распнут потом на утренней конференции. Но ведь этому барану было бы полезно! Слушать надо, что говорят.

Он подскочил, пихнул ноги в тапки и рванул из ординаторской.

– Пал Дмитрич, подождите, – следом семенила Танюша, едва поспевая за его широким шагом.

– Ну, – буркнул он через плечо.

– Вам какая-то женщина звонила. Раз десять. И на пост, и охраннику. Надежда Сергеевна. Плакала, говорила, что срочно.

Карташова, чтоб тебя! Что ты опять натворила? На УЗИ так и не приходила, иначе б ему сказали… Дура, вот же дура жир… Ладно, не жирная. Но до чего упертая…

– Скажи, чтоб дали мой мобильный. Отвечу, как смогу.

Паша спустился в приемник, толкнул дверь, шарахнув по стене. Не каждый бы так выбил ее ногой, как он – рукой. На койке жалобно постанывал Сильверстов.

– Ну, наконец-то, – с облегчением воскликнул пациент. – А то мне эта дамочка заявляет, что меня пока не берут оперировать.

– Пал Дмитрич, разберитесь с ним, – взмолилась Света.

Исаев удивлялся ее терпению. Народ сегодня везли пачками. Аварии, пьяные драки, ножевые… Почетное второе место после Нового года. В ожоговом наверняка тоже аншлаг: шашлыки не хуже фейерверков. Света ни разу не присела, а она здесь после сокращений одна корячится. И тут нате – Сильверстов, нянькайтесь.

– Я вам когда сказал сдаться в стационар? – угрожающе тихо начал Паша.

– Так это… Дела всякие. У тещи ремонт, у сына экзамены. Начальник не отпускал…

– И теперь мне все бросить и класть тебя на стол? – уточнил Паша.

– А разве… Ну, острый же… Положено же! Я со всеми документами, не имеете права отказать…

– Прекрасно, Сильверстов. Поехали. Лезь на каталку.

– А штаны?

– Лезь, говорю. Срочно же? Вперед.

– Пал Дмитрич, может, не надо? – робко вмешалась Света.

Не первый год вместе работали, знала, когда он зверел окончательно. Но у Паши уже шумело в ушах. Он вытолкал Сильверстова в холл, в самую человеческую гущу.

– Доктор, это безобразие! – тут же кинулась к нему какая-то женщина. – Мы здесь уже второй час! Кому заплатить, чтобы моего мужа осмотрели?

– Молодой человек, а одежду можно с собой или надо сдать? А драгоценности потом не пропадут? – дребезжала бабулька.

– Сядьте, сколько раз я говорила! – бросилась наперерез Света. – Никому ваш крестик не нужен!

Оставив Сильверстова в холле, Паша поспешил на улицу. Анестезиолог курил у подъезда.

– Везет тебе, Исаев, уже сирену слышно, – Фейгин метко отправил сигарету в урну. – Меня эти идиоты за полчаса вызвонили.

– Отрубился в ординаторской. А ты чего не в оперблоке?

– Решил проветриться. Всю ночь возились с тем ампутированным. Два раза откачивали. Жена обрывает телефоны на посту и воет в трубку. Требует пустить.

– Я на тебя, Илья, поражаюсь. Ты чего каждый раз к телефону подходишь?

– Да ладно, что она мне. Хочется ей, пусть воет.

Нет уж, пусть лучше спина болит, чем нервотрепка в реанимации. Бедолага Фейгин, вечно на него всех помирашек[1] сваливают…

Травмы подвезли мощные. Сильно похоже на внутреннее кровотечение, хотя и снаружи красота. Как будто мужика из мясобойни вытащили. И этилом разит. Зрелище фееричное. Паша поморщился. Нет, не от натюрморта. Бедренная кость торчит, придется звать травматолога, а сегодня Горелов, тот еще дуболом. Даже для Паши его шутки были черноваты.

Пациент бледный, липкий, загруженный, давление девяносто, тахикардия под сто двадцать… Точно внутреннее кровотечение.

– В реанимацию его? – спросила сестра.

– Нет, сразу на стол. Некогда.

Неотложники переложили парня на каталку, сестры потащили внутрь.

– Ну, Сильверстов, собирайся, – из дверей крикнул Паша и махнул окровавленной перчаткой. – А чувак здесь подождет, ты же острый у нас. Мы его детям так потом и скажем: извините, ребят, первым делом – желчный Сильверстова. С этим шутить нельзя.

– Ну что вы, в самом деле, – забубнил тот, в ужасе глядя на жертву аварии. – Сказали бы, я не человек, что ли…

И зажал рот, борясь с тошнотой.

– Света! – крикнул Паша, направляясь к грузовому лифту. – Утку Сильверстову! Глядишь, и без желудочного зонда…

– Зря вы так, – сестра из реанимации осуждающе покачала головой. – А как же этика…

– Идиотов учить надо.

– Так, Макаренко, – одернул его Фейгин. – Не до тебя сейчас.

Вкатили в блок, сразу анализы, УЗИ. Так и есть, полный живот крови, повреждения печени.

…Операция шла три часа. Разрывы подшили, клиента вытащили. Только выползая в коридор, Паша осознал, что ноги подкашиваются, а поясница онемела. Роба липла к телу.

– Доктор, как Володя? – к нему подскочила кудрявая полная женщина с заплаканными глазами и вцепилась в его запястье.

– Он стабилен, мы сделали все, что могли. Хотя состояние остается тяжелым. Его перевели в реанимацию.

– Но он поправится, да? – столько надежды в этом вопросе, столько веры, что больше всего Паше хотелось похлопать ее по плечу и заверить, что с Володей все будет хорошо.

Но он не мог. Ни в коем случае не обнадеживать, пока не будет железной уверенности. А откуда ей взяться? Критические сутки после операции, да и потом… Мало ли случаев. Паша не знал, что будет с ним самим через полчаса, а тут Володя, которого собирали как воду решетом. Такая специфика работы: обещать хорошего нельзя, предупреждать о плохом – пожалуйста. Попробуй скажи, что Володя через пару недель начнет вставать. А пойдет что-нибудь не так – и начнут валить осложнения на врачей, забыв о том, кто пьяным сел за руль.

– Прогнозы делать рано, – сдержанно сообщил Паша. – Давайте переждем сутки и посмотрим на его состояние. Операция была сложной.

– Да-да, я понимаю, – женщина деловито закивала и полезла в сумочку. – Вот, возьмите, доктор, – и стала пихать свернутую купюру.

Паша устало вздохнул. Реверансы с деньгами – меньшее, чего он сейчас хотел. На что они рассчитывают? Что пациент сразу начнет поправляться? Что без денег хирург пойдет и вернет все, как было? Как ни крути, унизительная ситуация.

– Не надо, – он отстранился.

– Пожалуйста!

– Женщина, отойдите. Я ничего не возьму, – и уворачиваясь от ее цепких рук, поспешил в ординаторскую.

– Пал Дмитрич, вы домой? – догнала его Таня.

– Сейчас, перекушу, историю заполню, обойду вчерашних… И да, домой. А вы?

– Я побегу, надо на дачу собираться. Может, к нам в сестринскую заглянете? Я из дома лобио принесла… Кстати, Сильверстова уже Черемисов забрал в операционную, если вам интересно.

– Спасибо, Танюш, в другой раз попробую. А у Лукьяновой что?

– Плохо все.

– Потеряли?

– Да нет вроде. Там кома… Вообще ничего не ясно. Тамара Сергеевна никакая, Юля говорит, ее лучше не трогать. Курить ушла.

И Паше было жаль Лукьянову. Резкая, злая на язык… Из тех, у кого все мужики – грязные волосатые животные. И потому друзьями они не были. Но куда деваться с подлодки? И пациенты такие всегда тяжко, и хуже всего – начальство. Отчет по летальности и без того вышел прискорбным… Сволочь все-таки этот Сильверстов, не мог лечь в апреле? Планово бы прооперировали, улучшили бы статистику. Но нет, ведь надо было – аккурат первого мая.

Прокуратура дрючит начальство, сыпет расследованиями, начальство дрючит врачей. Седьмой больнице еще меньше повезло, к ним вечно «Скорая» свозит без пяти минут покойников. И каждый изгаляется, как может, дошло до того, что заставляют по первому чиху направлять на плановую операцию. Логика безупречная: чем больше полипов они удалят, тем радужнее цифры. Пойти, что ли, сельским лекарем?

Зато пациенты порадовали. Умнов с прободной оклемался, полуночный мотоциклист стабилен, и даже бабулька с непроходом[2], которую вчера привезли в полубессознательном состоянии, потому что осел-терапевт не распознал диагноз и понавыписывал таблеток, успела с утра причесаться и при полном параде ожидала обхода.

– Павел Дмитриевич, доброе утро, – аккуратно выговорила она, кокетливо поджимая губы.

– Якушева, порадуйте меня, расскажите о своем самочувствии.

– Доктор, вы – волшебник.

– Для прекрасной дамы – буду кем угодно.

Румянец на морщинистых щеках, скромно потупленные глазки… Ему не жалко, а старушка взбодрилась. Проверил швы, для ее возраста – очень даже.

– Не скучайте, красавица моя. И слушайтесь медсестер, – и, весело подмигнув, под ее смущенное «Павел Дмитриевич!» направился к двери.

Вот что с ним не так? Навешать комплиментов семидесятилетней Якушевой – проще простого, а Веронику опять дразнил как мальчишка. Понимал, что не стоит, а с языка сами собой слетали глупые подколки. Обидел только и разозлил. А если она из-за этого в больницу не приезжала? Надо будет узнать, что там.

– Простите, а меня скоро выпишут? – окликнула его женщина с недовольно искривленными тонкими губами.

Паша вздохнул, мысленно соскребая остатки терпения.

– А вы у меня кто?

– Воронкова.

– У меня нет вашей истории, Воронкова. Сейчас будет обход…

– Но ведь я читала, после грыжи должны выписывать на пятые сутки, а у меня как раз пятые.

– У меня нет вашей истории при себе. Дольше положенного вас никто держать не будет. – И Паша вышел так быстро, как только позволяли уставшие ноги.

Бутерброд в холодильнике, питьевой йогурт, и домой. Черт! Истории еще. Рискнуть и попробовать заполнить с компа? Вроде перед праздниками приходил системник, что-то там шуровал, вдруг заработало? Пальцы не гнутся после операции.

Дополз до ординаторской. Уже новая смена подтянулась, все галдят, завтракают. Везет Черемисову, ему жена всегда с собой дает в лоточке. Запах из микроволновки! Котлетки, картошка жареная с луком… Мама тоже раньше такое давала, а он, дурак, нос воротил. Кто б теперь сделал горяченького… Ладно, какие-то пельмени дома вроде еще валяются в морозилке слипшимся комком.

Достал из холодильника свой коронный бутер: белый хлеб по диагонали нарезанный, чтобы ломоть вышел длинным, колбаса молочная, огурчик и майонез. А что? Сытно зато. И йогурт персиковый.

Упал за стол.

– Паш, я тебе не советую, – Тамара Лукьянова кивнула в сторону монитора, звонко помешивая ложечкой дымящийся кофе. – Вчера опять вис.

– Да вот я сам сомневаюсь… – Паша тоскливо втянул носом крепкий аромат, никак опять ей кто-то из пациентов элитный сорт подогнал. – Попробую, рискну. Буду каждую секунду сохраняться.

– Дело твое. Тебе налить, что ли? – она раздраженно вздохнула. – Сил нет на твою несчастную рожу смотреть.

– Дай вам Бог здоровья, Тамара Сергеевна, – улыбнулся Паша. – И жениха богатого.

– Не юродствуй, – буркнула она, но кофейком поделилась.

Паша осоловелым взглядом уставился в экран компьютера. Любой обыватель, ненароком заглянувший в ординаторскую, с уважением цокнул бы языком и одобрительно закивал: «Не обижает, мол, медицину государство, вон, красота какая. Все по последнему слову техники».

В подобном блаженном заблуждении некогда пребывал и Паша. Если быть точным, минут сорок: от распаковки до полной установки красивых черных компов. Или машин для убийства врачей, как он понял уже после первого сеанса. Потому что начинка в них стояла зверская. Программное обеспечение, выпущенное в глубокой Чувашии, и внешне, и внутренне напоминало игру в сапера из девяностых. Потому что все серое и потому, что нажмешь не ту кнопочку – вылетишь безвозвратно.

Паша нервно сглотнул, словно перед ним была не история болезни, а рулетка в казино, где все на красное. Да нет, ну был же системник. Должно получиться. Просто Лукьянова компьютером управляет не лучше, чем машиной, а ее машина с капотом в гармошку вторую неделю в сервисе.

Открыл новое окно, принялся печатать. Каждую, ну просто каждую, зараза, манипуляцию вбей по классификатору. Иначе страховики наедут. И где в этой придурочной коробке коды селезенки? Очередное обновление поставили, чтоб их всех разорвало и треснуло!

– Пал Дмитрич! – в ординаторскую заглянула Лиза. – Вас к телефону.

– А почему на пост?

– Откуда же я знаю!

– Сейчас, – он отодвинулся от стола. – Историю мою не трогать! Мне чуть-чуть осталось. Вот прямо не дышать в радиусе метра!

Вышел в коридор, облокотился на стойку.

– Я вас слушаю.

– Павлик, ну наконец-то! – обрушился на него срывающийся женский голос. – А я все звонила, звонила…

Только один человек упрямо называл его Павликом, хотя более убогой формы для его имени сложно было придумать, – тетя Надя.

– Извините, я только с операции. Вам разве не дали мой мобильный?

– Дали, но ты тоже не снимал, я подумала, вдруг где-то оставил…

Паша вытащил из кармана смартфон и глянул на экран. Семнадцать пропущенных! Ему в неделю столько не звонят.

– Что случилось? – он перешел к делу.

– Вероника… – тетя Надя всхлипнула. – Она никогда никого не слушает…

Паша терпеливо ждал, когда поток эмоций иссякнет. Тот случай, когда сочувствие и утешения не работают.

– У нее был приступ острого аппендицита. Что-то там разлилось, загноилось, я не поняла.

Все-таки Карташова – дура. Отличница, а все туда же. Сразу ведь было понятно, что бестолочь та еще, надо было сажать в машину и тащить на УЗИ. На здравый смысл ее понадеялся. Сам виноват.

– Когда? – уточнил он.

– Позавчера. Они были на своем этом празднике… Как это называют… На работе…

– Корпоратив?

– Ну, что-то такое. И ее увезли, – голос снова прервался.

– Куда увезли? – как можно спокойнее спросил Паша.

– В Пушкино. Она мне даже не позвонила, ты представляешь? Только потом какая-то сестра, когда она была в реанимации…

– Теть Надь, в реанимации еще ничего страшного нет. Что дальше было?

– Они ее прооперировали. Ты не представляешь! Ужасные шрамы, трубки торчат… Бедная моя девочка…

– Как она сейчас? Врачи что говорят?

– От них добьешься! С этими выходными! Никого из начальства нет, творится полный бардак, меня пускают только на посещения, медсестры грубые, врачей вообще не поймаешь…

Если бы Паше давали по рублю каждый раз, когда он это слышал!

– Нормальная рабочая ситуация. Сейчас Ника где?

– В палате. Но я хочу тебе сказать, условия просто ужасные! Душ грязный, на этаже…

– Ей все равно пока нельзя в душ, – мягко перебил Паша.

– Да, но туалет тоже! Все мои передачи они велели забрать, морят ее голодом, Павлик, это безобразие какое-то! Я тебя умоляю!

– Чем я могу помочь в этой ситуации?

– Скажи им! Позвони! Они тебя послушают. Или приезжай, посмотри ее. Ведь можно же ее как-то перевести к вам в больницу?

– Теоретически можно. Но какой смысл? Ее уже прооперировали, несколько дней – и заберете домой. А кормить ее сейчас активно действительно не стоит, она восстанавливается.

– Позвони, прошу тебя.

– Хорошо. Сделаю, что смогу, – и он отсоединился.

Нельзя было ее подкалывать, нельзя! Где твоя этика, Исаев? Разве можно надеяться на сознательность пациентов? С чего было Карташовой стать исключением? Бедолага, ее там, кажется, искромсали почем зря. А привез бы сразу, вошел эндоскопически – уже бы скакала козликом. Если бы череп и без того не раскалывался, непременно шарахнул бы себя по лбу. Только историю сохранит – и сразу наберет Пушкино.

С досадой плюхнулся на стул, пошевелил мышкой, но монитор оставался темным.

– Кто трогал? – взвыл Паша.

– А я предупреждала! – Лукьянова злорадно отхлебнула из кружки.

Он шевелил мышкой, щелкал клавиатурой, стучал по монитору – ничего. Включил заново… И обреченно откинулся на спинку, глотая ругательства, способные вызвать сатану. А вслух только произнес:

– У кого-нибудь есть ручка?

Глава 7

@niKartashova

30 апреля 10:49

#невестафранкенштейна #зож #вестисполей

Кто может похвастаться новым отверстием в организме, тот я. Теперь я могу сопеть в три дырочки. Через трубку в животе пока не научилась, но я в процессе.

01 мая 16:16

#миртрудмай

Нет, я трезва. Упала в объятия родной медицины. Аппендицит, друзья. Всего лишь он. И запущенный случай идиотизма.

Ника бы с удовольствием посмеялась и над собственной глупостью, и над потугами пошутить, если бы ей не было так больно. Смеяться, кашлять, чихать, вертеться с боку на бок… А уж о том, как теперь летом загорать, старалась вообще не думать, чтобы не разреветься. Она видела на пляже в Тунисе арабских женщин в купальниках, больше похожих на водолазный костюм с платком сверху. Придется заказать и себе парочку. И надо было худеть и мучиться с прессом, чтобы в итоге получить распоротое брюхо? Сама виновата. Виновата сама.

Отходила Ника медленно. Есть почти не могла, тело сковывала неприятная слабость, а к вечеру первомая начало еще и познабливать. Нет, в целом она держалась и не раскисала. И к окружающей обстановке относилась спокойно. В конце концов, кто не ездил в детстве в плацкартном вагоне советского образца? Кто не мотался на корточках, вцепившись в ручку окна и задержав дыхание от брезгливости и смрада? Сколько ни шлифуй детскую закалку европейскими отелями и американскими кофейнями, все равно внутри каждого модника сидит ребенок, который хотя бы однажды подтирался шершавым лопухом. Поэтому к больничным условиям Ника постаралась отнестись философски. Во-первых, она недостаточно окрепла, чтобы оценить все отделение, во-вторых, мама и так неистово докапывалась до персонала, и Нике хотелось сделать вид, что она впервые видит эту женщину.

Понять маму было можно. Ей позвонила после операции медсестра, пока зашитая пациентка спала под крепким обезболиванием. Что наговорили Надежде Сергеевне, выяснить так и не удалось, однако уже на следующее утро она дежурила у больницы с мужем и Алинкой. Возмущалась всем: от количества человек в палате до недостаточного внимания со стороны врачей. Требовала сделать ей копию истории болезни и вызвать московских специалистов. Жаждала аудиенции главврача, которого в праздники, разумеется, на месте не было. За пятнадцать минут нашпиговала тумбочку Ники так, как будто та собиралась здесь навеки поселиться. Распихала шоколадки и сторублевые купюры всем от сестер до бабульки, которая развозит по палатам обед, строго-настрого наказав не спускать с Ники заботливого взгляда.

Соседки по палате в открытую развлекались, наблюдая за суетой Надежды Сергеевны. Рядом с Никой лежала крупная дама, мать пятерых детей, которая попала в больницу с грыжей и одними тапочками, и за три дня муж, внезапно нагруженный семейными заботами, ни разу к ней не наведался. Но дама блаженствовала. Она спала, довольно всхрапывая, почти круглосуточно, просила раньше времени ее не выпускать и с аппетитом уплетала унылую недосоленную пищу.

– Как же вкусно, когда готовишь не сама и знаешь, что не надо мыть посуду! – изрекала она, промакивая тарелку хлебом. – А главное – никто не вырывает изо рта и не кидается едой.

У противоположной стены положили женщину из Средней Азии с прободной язвой. Она все время звонила кому-то и долго ругалась на непонятном придыхательном языке. Пила чай со странным запахом и ела, отвернувшись от всех.

Еще была молоденькая девушка, которая не вынимала из ушей наушники, стонала во сне и все время закатывала глаза. К ней, как и к Нике, приезжала мама, кормила чадо йогуртами и бульонами, в ответ получая только недовольную физиономию разной степени кислоты. Девушке повезло больше: ее аппендицит заметили сразу, поэтому во время обходов Ника с завистью смотрела на ее аккуратный животик с крошечными дырочками после эндоскопической операции.

Единственным развлечением были коллеги. Они слали веселые сообщения, забавные видео и пытались подбодрить человека, который скрасил день тимбилдинга сладостями и приключением. Двадцать девятое апреля вошло в историю как день, когда Карташову увезли на «Скорой» и все испытания отменились. Даже Веселовский прислал на электронную почту красивую фотографию пионов и подпись: «Выздоравливай скорее, отдыхай, сколько потребуется. Увидимся в офисе».

Ника убеждала себя, что это просто дань вежливости и ничего не значит, но то и дело пересматривала слова «увидимся в офисе». Неужели он все-таки ждет встречи? Преждевременно было бы ждать чего-то другого, но вдруг интуиция ее не подвела? И он правда захотел опять ее увидеть?

После обеда заглянула Лена. Она не разозлилась от того, что дегустация с треском провалилась. Зато привезла Нике приличного белья, шампуня и крем для рук.

– Ну, скоро они тебя отправят домой? – поинтересовалась она, усаживаясь на краешек кровати.

– Не знаю, но вряд ли завтра, – обреченно скривилась Ника. – Я хотела спросить, но когда Ивашкина, моя соседка, спрашивала, ее дежурный врач чуть не пришиб на месте. Орал и плевался на тему ранних прогнозов, ответственности за жизнь и прочей фигни.

– У, это они любят, – со знанием дела закивала Ленка. – Рассусоливают, сыпят терминами, а хочешь от них конкретики, сразу про ответственность.

– Ну вот. Я и решила, что если их не бесить, то про меня быстрее забудут и выпишут.

– А шов-то какой? Очень страшный?

– Там все равно повязка. Я тебе дома покажу. Но принц меня теперь в жены ни за какие коврижки не возьмет.

– Да ну, ты преувеличиваешь! У кучи звезд есть шрамы, и никому это не мешает.

– И у каких это звезд? – прищурилась Ника.

– Ну… Я так сразу не скажу… У Сталлоне нос сломан, и потом в «Отчаянных домохозяйках» была одна… Со швом…

– Ладно, я поняла. Макарычева, ты настоящий друг.

– Ну чего ты! Шлифовку сделаешь, и никто ничего не заметит.

– Я уже гуглила. Минимум год!

– Ну, знаешь, надо было Исаева слушать.

Это Нике крыть было нечем. Она по глупости сболтнула Лене про визит Пашки, благо та отлично помнила, каким негодником он был в школьные годы. Хорошо еще, что Лена ничего не рассказала Надежде Сергеевне, а то Армагеддон настиг бы человечество чуть раньше задуманного. Радовало одно: хотя бы сам Исаев не станет свидетелем этого позора и не будет изводить ее своим триумфом. Доктор, тоже мне. Был бы настоящий профи, так бы и сказал: аппендицит. Неужто бы она не рванула в больницу? А то, мол, непонятно, аппендицит, яичник, подагра, а то и вовсе ничего страшного… Диагност хренов.

– Ты чего надулась? – с усмешкой спросила Лена. – Опять про Исаева задумалась?

– А? – заморгала Ника.

– Да у тебя всегда в школе была такая физиономия, когда ты план мести на него готовила. И всегда зря.

– Ничего подобного… Я, может, про дегустацию. Давай лучше обсудим, когда будем заново все печь. Народу понравилось, и мне кажется, от этого меню не стоит отходить…

– Хей, Басик! Тебя позавчера только вскрыли! Угомонись ты со своей дегустацией. Мы сколько этот план готовили? Два года? Вот и еще месяцок подождем, но чтоб уж наверняка.

– Я просто никак не отойду. Нет, ты представляешь, полчасика бы еще…

– Карташова, уймись. Слышать ничего не хочу. Если тебе так сильно колется, могу я ему все отнести.

– Нет! – встрепенулась Ника. – Не надо.

– Тааак, – Лена скрестила руки на груди и подозрительно уставилась на подругу. – Это что такое сейчас было?

– В смысле?..

– Не морочь мне голову! Ты что, не хочешь меня к нему подпускать?!

– Да я же…

– Вот оно все и выяснилось! – Лена цокнула, покачав головой. – Лучшей подруге – и не доверять. Что за зверь этот твой Веселовский?

– Он не мой. И не зверь, – виновато отозвалась Ника.

– Понятно. Прынц, стало быть.

– Ну…

– Эх, Бася-Бася… Неужели ты так плохо обо мне думаешь?

– Да нет, но ведь формально у меня на него никаких прав, а ты… Ты вон какая красавица! Он тебя один раз увидит – и мне можно будет забыть о нем раз и навсегда.

– Глупая! – вздохнула Ленка. – Я никогда не встану у тебя на пути, будь он сто раз миллиардер. Давай договоримся: если кому-то из нас понравится парень, надо просто об этом сказать. И сразу табу. Ладно?

– Ну, из меня так и так угрозы никакой.

– Хорош придуряться! Договорились?

– Договорились.

Ника собиралась мыть голову, как только Лена уйдет, но силы кончились, и она скрепя сердце отложила водные процедуры до утра. Провертевшись ночью от боли, тошноты и какой-то щекочущей мерзости, которую она при всем желании не смогла бы описать словами, незадачливая жертва хирурга бросилась к раковине, едва закончился завтрак. Ну, как бросилась… Поковыляла. Грязная голова мучила ее второй день. Да, шрам ныл после операции, слегка познабливало, на утренней побудке она намерила тридцать семь и пять, но она не особо беспокоилась на этот счет: ей же все равно вливали антибиотик. А вот грязная голова просто убивала. Ладно бы длинные волосы, затянула бы в хвост, и как будто так и должно выглядеть. Но челка… После всех мытарств, температуры и пота, после больничного белья, от которого всю палату покрывал тонкий слой мелкой ветошной пыли и в волосах сваливались какие-то белые катышки, сильно напоминающие перхоть, Ника нуждалась в помывке.

Она знала, что вот-вот появится мама, и та ни в жизни не позволит «студиться» и лежать потом с мокрой головой, поэтому торопилась успеть заранее. Завела руку с катетером за спину, наклонилась под кран и как могла одной правой намылила волосы и шею. Любимый фруктовый запах, мягкая пена… Как мало надо, чтобы почувствовать себя человеком! Сразу стало свежее, кожа задышала. Ника прополоскалась, выключила воду и вспомнила, что забыла полотенце. Да, оно было маленькое и вафельное, но хоть какое-то! И только она собралась попросить о помощи многодетную соседку, как услышала за спиной душераздирающий вопль.

– Ты что творишь?! Совсем из ума выжила!

Ника как была с наклоненной головой и занавесью мокрых волос на лице, так и развернулась, звонко капая на линолеум. В щель между прядями она разглядела мамину юбку и мужские джинсы.

– Ну ты даешь, Карташова, – знакомым голосом произнес их обладатель. – Уже тренируешься приходить ко мне в кошмарах, как девочка из «Звонка»?

– Исаев… – обреченно выдохнула Ника.

– Да что же ты стоишь? Надует же! Сквозняк какой! Мыслимое ли дело! – и Надежда Сергеевна бросилась за полотенцем.

– Мам, я сама…

– Сама ты уже вон до чего додумалась. Давай сюда. Вот так… И немедленно в кровать.

– Тебе помочь? – протянул руку Паша.

– Не надо, – буркнула Ника, выпрямилась, чтобы продемонстрировать крепость духа, и, закусив от боли губу и не дыша, ровным шагом двинулась к койке.

С трудом усевшись, Ника едва не застонала от облегчения, но взяла себя в руки, нацепила очки и смерила Исаева скептическим взглядом.

– А ты чего пришел? – сердито спросила она. – Позлорадствовать?

– Никусь, ну как тебе не стыдно! – вмешалась Надежда Сергеевна. – Человек приехал, чтобы тебе помочь, поговорить с твоим лечащим врачом…

– Я не собираюсь злорадствовать, Вероника, – Исаев сунул руки в карманы. – Мог бы, но не буду. А приехал я, чтобы успокоить твою маму. Не пробовала в кои-то веки подумать о ком-то, кроме себя? Знаешь, какое у нее было давление?

– Павлик, не нужно… – начала было мама.

– Сто восемьдесят на сто, – неумолимо продолжал он. – Так что давай ты убьешь меня этим страшным взглядом в другой раз.

– Не собираюсь я… – Ника набрала воздуха для новой тирады.

– Так вот, – перебил Исаев. – Я звонил в ординаторскую несколько раз, меня отбрили. Надежда Сергеевна, вы не попросите историю болезни? Может, хоть вам дадут? Мне не стоит и пытаться, сами понимаете: хирургическая ревность, москвичи…

– Конечно-конечно, Павлик, бегу, – спохватилась женщина и через мгновение исчезла в коридоре.

– Какая еще хирургическая ревность? – Ника подозрительно прищурилась.

– Так, Карташова, слушай меня, – Исаев нагнулся почти к ее лицу, и она заметила в его глазу красный лопнувший сосудик.

Наверное, почти не спал…

– Ты опять с суток?

– Нет, удалось ночью вздремнуть. Иначе нельзя было бы сегодня… Не перебивай, – он говорил тихо, чтобы не привлекать внимания других больных и посетителей. – Я вчера вечером смог дозвониться до хирурга и выяснил, что у тебя был гангренозный аппендицит, абсцесс, тифлит и полный комплект, – сообщил он.

– Так разве они все, что надо, уже не вырезали?

– Не так все просто. Я не хотел пугать тетю Надю, но дела не очень хороши. Что они тебе колют?

– Не помню… Что-то такое длинное… Цифри… Цитри…

– Цефтриаксон?

– Точно! Откуда ты?..

– Не самый лучший вариант. Видимо, не действует. Сейчас я тебя посмотрю, – и он вскочил, подошел к раковине и по-хирургически тщательно вымыл руки.

Паша был слишком серьезен, чтобы Ника спорила. Суровых медиков ей и так хватало за глаза. Поэтому она задрала подол ночнушки, обнажив живот. Он аккуратно отодвинул повязку, надавил на края раны, приблизился ко шву, придирчиво его изучая. От трубки, наполненной чем-то темным, шел нехороший запах.

– Извини, – прошептала Ника.

Паша вздохнул и сел на стул для посетителей.

– Все это развилось, потому что мы проворонили острый аппендицит. И получили скопление гноя, понимаешь? У тебя, насколько я понимаю, после той нашей встречи живот отпустило?

– Ну, да, но…

– Вот он и созрел к выходным. И прорвался в брюшную полость.

– Подожди. Мужик на УЗИ сказал, что перфоративный аппендицит. А ты сейчас сказал что-то другое…

– Значит, не разглядели. Бывает такое: идешь на перитонит, а там абсцессище, гной в полости… Не нравится мне это… – пробормотал он.

– Что именно? Некрасиво сделали?

Паша посмотрел на нее как на умалишенную.

– Да, Ника, именно это меня сейчас беспокоит.

– Не можешь ответить нормально?

– Ну, вот что, – он терпеливо втянул носом воздух. – Не собираюсь я препираться. Слушай меня внимательно. Это похоже на осложнения. Возможно, подгнивает купол, но…

– Какой купол?

– Карташова, дай договорить! В который культю убирают.

– Какую культю?! – ужаснулась она, но тут же прикусила язык. – Молчу!

Пусть только уйдет, она все погуглит. Только бы не забыть слова.

– Сейчас ты напишешь отказ и едем на «Скорой» в Москву. Да, ты имеешь на это право, – ответил Паша на ее вопросительный взгляд. – Я придержал для тебя место, сегодня тебя привезут и сразу на стол.

– Опять?! – взвизгнула Ника.

– Тихо ты. Опять. Все почистим, сменим антибиотик. Я буду твоим лечащим, и маме мы ничего не скажем, ясно?

– Ты серьезно?

– Наплету чего-нибудь про палату и условия. Скажу, что лучше подержать тебя подольше, до полного выздоровления. Ей сейчас не нужен криз, понятно?

– Да.

– Ты точно усвоила? У меня нет возможности водить тебя за ручку.

– Да, Паш. Спасибо тебе.

– Тут, конечно, третий этаж, но я пойду лучше прикрою окно…

– Ха-ха. Мне ясно, Исаев, я ступила. Больше не буду.

– Ну как вы тут? – Надежда Сергеевна нарисовалась как раз вовремя, и Ника спешно накрылась одеялом. – Они отказались выдавать мне историю на руки, представляешь? Пыталась прочитать, но эти ваши каракули… Зато я все сняла на телефон. Мне девочки на юбилей подарили. Сейчас, как тут открывается… В общем, на. Сам разберешься.

Паша углубился в снимки, а Ника приподнялась на кровати.

– Мамуль, – ласково начала она. – Павлик предложил мне перевестись к нему в тринадцатую. Я думаю, стоит послушаться. И к тебе ближе.

– Да ты что! Павлик, вот спасибо! – мама радостно всплеснула руками. – Я и сама думала, но постеснялась спросить…

Чтобы мама – и постеснялась? Удивительное дело. Ника покачала головой. Кто бы мог подумать, что к Исаеву буду относиться с таким пиететом. Заслужил ведь. Спаситель, хоть и на белой «газели» вместо богатырского скакуна. Или, к примеру, черного «Ягуара».

И пока Ника писала отказ, Исаев о чем-то говорил с ее хирургом в коридоре и вызванивал транспортировку. С его помощью все заняло не больше часа. Ника едва успела попрощаться с соседками по палате, как Паша собственноручно сдал ее в дребезжащую карету неотложки и сам забрался следом.

– Слушай, я не хотела спрашивать там, – тихо сказала Ника, когда машина вырулила на трассу. – Но осложнение пошло из-за того, что они напортачили?

Паша задумчиво смотрел в окно, и на его лице мелькали пятна солнечного света.

– Не думаю. Все вместе. И медикаменты, и аппаратура… От их мастерства здесь не все зависит, к сожалению.

– А можешь рассказать про операцию?

– Предстоящую?

– Нет, которая была. Ты ведь читал историю. Я спрашивала, но они все время на бегу, и мне никто толком не объяснил. Бросили пару слов, из которой я разобрала только аппендицит.

– А что тебе это даст? – Паша вздохнул и повернулся к ней.

– Просто. Интересно ведь. Меня режут, а не кого-то.

– Ну, смотри. Они вошли в брюшную полость.

– Так, – Ника с готовностью смотрела на него, как на учителя в школе, словно готовая в любой момент записать.

– Целились на перитонит, а нашли абсцесс. Нарыв. Он уже лопнул, все вытекло. Гноя около ста миллилитров было, как они пишут. И когда все убрали, оказалось, что сам аппендикс, ну, червеобразный отросток, уже успел сгнить и самоампутировался.

– Отвалился, что ли? – поморщилась Ника.

– Вроде того. Но то место, откуда он рос, уже было поражено. Воспалилось. Они попытались закрыть дефект швами, и за это им, между прочим, респект. Потом поставили тампоны с левомеколем и в малый таз, и на место абсцесса, но что-то пошло не так. Видимо, начался некроз…

– Все, я больше не могу. Прости, – Нику передернуло. – Я думала, это интереснее.

Гной, черви, некроз – и все у нее внутри. Господи, как она вообще держалась на ногах? Зомби, а не человек. Ходячий бизнес-план. Выходит, она тихо гнила изнутри, а думала только о дегустации? Теперь понятно, почему Исаев смотрит на нее так снисходительно.

– Ну, а ты чем по жизни занимаешься? – с улыбкой спросил он, явно пытаясь ее отвлечь.

– Работаю в инвестиционной конторе. Хочу открыть свое дело. Ты же видел у меня в комнате меню? Вот как раз подумываю о кофейне-кондитерской.

– И что будете подавать?

– Десерты, выпечку, что же еще? Из лучшего у нас капкейки с малиновой… – она сдержала волну тошноты. – Нет. Не могу про еду.

– Жаль. Я бы послушал, если поесть все равно не получается.

– Рассказывай лучше ты что-нибудь. У тебя голос успокаивает.

– Правда? Вот уж не думал. А что?

– Что хочешь. Есть ли жизнь на Марсе, нет ли жизни на Марсе… Или на худой конец, как ты умудрился попасть в мед и дошел до самых вершин хирургии.

– Ну, не такие уж это вершины… Хотя да, ответственными хирургами в тридцать два кого попало не делают…

Ника уютно прикрыла глаза, словно кто-то читал ей сказку на ночь. От его спокойного теплого голоса боль отступала вместе с волнением.

– Эй, не отключаться мне здесь! – вдруг опомнился он. – Держи меня за руку.

– Да, сэр, – блаженно пробормотала Ника, не открывая глаз. – Только никуда не уходи.

Глава 8

@drPashaIsaev

02 мая 12:29

#миртрудмай #спасибочтоживой

Пора обзавестись дачей, ящетаю. Буду феодалом.

Главное, чтобы там телефон не ловил и хотя бы пару дней не видеть Шарик[3].

– Пал Дмитрич, опять вы? – приветствовала его в оперблоке сестра Ольга, с которой он только вчера распрощался на выходные.

– Опять я. Кто у нас дежурит?

– Поспелов. Он во второй сейчас.

– Отлично. Если разминемся, предупреди насчет меня.

– А что случилось-то? – Ольга достала из коробки новую пару перчаток.

– Там девушка у меня с осложнением после гангренозного аппендицита. Надо бы взять. История свежая, но ты все равно возьми анализы, подготовь. Операционная есть?

– Первую сейчас отмоем, и, по идее, можно взять.

– Что значит «по идее»?

– В приемнике мужчина с аппендицитом, но Поспелов говорит, что срочных можно вперед, – Ольга переминалась с ноги на ногу, и было заметно, что ей не терпится закончить разговор.

– А из анестезиологов кто? Севанян?

– Да. Но его должен подменить Фейгин.

– Зачем? Разве он не?..

– Пал Дмитрич, не втягивайте меня в их преферанс дежурствами. Там белья вагон, отходы и полы домывать.

– А санитарка?

– Зинаида Федоровна-то? У нее спину продуло вчера на грядках, я ж не зверь. Можно я пойду? А то до утра не управлюсь.

– Конечно, конечно. Извините.

Паша решил все же дождаться Поспелова, чтобы не самовольничать в его смену. Договорился с ассистентами, отправил Севаняна к Веронике. Он убеждал себя, что она не настолько близкая знакомая, чтобы отказаться, но отчего-то нервничал. Да и поздно было метаться. Во-первых, никто, кроме него, не стал бы заговаривать зубы Надежде Сергеевне, во-вторых, Ника вдруг так восхищенно посмотрела на него там, в неотложке… Не хотелось терять лицо.

Нет, недостатка в женских восторгах у него не было. У некоторых дамочек молодой врач был чем-то вроде фетиша. Здесь, конечно, не Америка, чтобы девушки в очередь выстраивались за престижным статусом докторской жены и весомым окладом, но кое-какой романтический флер вокруг белого халата сохранялся. Больше, правда, у старушек. С ними просто чаще приходилось иметь дело. Но и молодым девушкам опыт ручного осмотра порой казался чем-то игривым и пикантным. В первые годы работы, по глупости не послушавшись коллег и не удалив страницу с реальным именем из социальных сетей, Паша время от времени получал послания от недавних пациенток. А уж медсестрам и вовсе чуть ли не по должностной инструкции полагалось бросать на врачей томные взгляды и грезить о подвенечном платье. Времени у них на это, конечно, оставалось мало, но не было случая, чтобы Паша зашел в сестринскую и остался без чашечки кофе, домашнего пирожка или радушной улыбки. Разумеется, здравым смыслом он обделен не был и потому мух с котлетами никогда не смешивал.

А Бася Карташова его всегда бесила. Сам не понимал почему. Выходила гулять во двор вся из себя, в белых гольфиках. Кто вообще гуляет в белых гольфиках? Играла с другими мелкими в какую-то дурь, все время у них были альбомы с секретиками, наклейки и прочая девчачья чушь. Два хвоста, круглые щеки под челкой и деловито поджатые губы. И на него смотрела как пионер на тунеядца. И пусть он эти времена не застал, но именно такой ему представлялась советская зануда. Только красного галстука не хватало.

С какой стороны ни глянь, ему следовало наплевать на ее мнение. Мелкая – раз, девчонка – два. Не сказать, чтобы она была очень толстой, но его так разозлило это сюсюканье «Басенька», что он не удержался. Да, пожалуй, погорячился. И в какие-то моменты ему даже становилось жаль ее. Но только Паша думал о том, чтобы как-то сгладить свою вину, как Ника бросала на него свой фирменный презрительный взгляд, он чувствовал себя последним нищебродом и от злости выкидывал очередной фортель.

Она была не виновата, что ей так повезло с отчимом и мамой. Его и младшую сестру Катю мама воспитывала одна, как и все в девяностые, впахивала на трех работах, и вся родительская любовь выливалась в раздраженные «Ешь!», «Иди спать!», «Выключи телевизор» или «Опять двойка?! А ну, поди сюда, скотина такая!» И он шел, только не к маме, а в гаражи, где они с пацанами жгли покрышки, строили убежище и хоронили дохлого голубя. И как назло, всякий раз, когда Паша нес найденную почившую зверушку на импровизированное кладбище, ему попадалась Карташова. И смотрела на него с таким омерзением, как будто он животину сам убил и собирался съесть.

А потом Паша с диким трудом окончил школу и чудом поступил в мед. Мама с недоверием относилась к сыну, который вдруг стал проводить ночи напролет за учебниками и даже бросил курить. Но боялась сглазить и не трогала. Заикнулась пару раз, что не стоит пытаться, а лучше попробовать, как сын тети Вали, на машиниста, но Паша уже сел на своего конька. И поступил. С каким-то даже остервенением. Выкусите, мол. Не ожидали?

После второго курса пошел волонтером в больницу, и несмотря на три очка по анатомии, опытным коллегам понравился. Видимо, за цинизм, острый язык и крепкий желудок. Ни разу не проблевался. Ни после попоек, ни после морга. Сам профессор Захарьин отметил, что у Паши твердая рука.

Как-то Исаев приехал на встречу выпускников. Не ради Карташовой, конечно. Но все же рассчитывал увидеть, как вытянется ее лицо, когда она узнает про медицинский. У других ребят вытянулось. А она даже не пришла. Ну и плевать. Не больно и надо было.

А потом все навалилось: ординатура, работа, мама попала в аварию, оставив на него младшую сестру, которая только в одиннадцатом классе тогда училась. Пришлось ишачить на репетиторов, брать операции одну за другой до ряби в глазах и ломоты в пояснице. Стыдно вспомнить, даже случаи с ложным подозрением на аппендицит клал на стол, зато в эндоскопии поднаторел. И Катька поступила. А спустя пару лет выскочила замуж, съехала, Пашу назначили ответственным хирургом. Жизнь наладилась.

И когда на днях ему подвернулась тетя Надя, Паша раскатал губу. Вот он, если не долгожданный, то заслуженный шанс блеснуть профессионализмом перед Карташовой. Надежда Сергеевна так благоговейно кудахтала вокруг него, и он почти поверил, что дочка тоже рухнет ему в ноги от восторга. Прости, мол, Исаев, я-то думала, ты, дебил, уже скололся в притоне, а ты вон какой… И он даже подумывал, не захватить ли ему для пущего врачебного шика трость. Раз уж брился только по понедельникам.

А Вероника встретила с привычным недовольством. Похудела, оформилась, а взгляд из-под челки все тот же. Еще бы гольфики – и назад, в детство. Аккуратистка несчастная. Вся комната в каких-то ящичках, полочках, коробочках разноцветных. Кладовая безумного шляпника. На футболке – заяц, на трусах – котик. Сколько ей лет вообще? Конечно, за фигуру она знатно взялась, и Паше стоило некоторых усилий сосредоточиться на пальпации. Но если она собирается когда-нибудь выйти замуж, пора бы уже и одеваться по-взрослому. Какой-нибудь кружевной красный лифчик с бантиком, который так и хочется развязать… А потом она раскрыла рот. И наваждение исчезло. Махом. Как не бывало. Начала спорить, цепляться… Тетя Надя была права, Ника – худший вариант пациента. И не потому, что не признается. А потому, что никого не слушает и считает себя умнее всех. Сильверстов в юбке. Было бы справедливо, если бы и его желчный остался в Пушкино. Но повезло только Карташовой. И Паша серьезно подумывал сплавить ее Поспелову или Черемисову… Отличные врачи, опытные. Черемисов, правда, бабник, и уж он бы оценил полный четвертый размер… И потом Ника так посмотрела на Пашу в «Скорой», что его тряхнуло не только от колдобины, но и от гордости. Взгляд, который он представлял себе еще студентом. Восторг и одобрение. Понятно, что ее штырило от интоксикации, и чувствуй она себя чуть лучше, немедленно поставила бы его на место, но тогда на один момент, когда Ника взяла его за руку – сама! – и прошептала: «Только никуда не уходи», ему невыносимо захотелось сделать что-то геройское. Конечно, хрен он теперь передаст ее другому врачу. Жаль, что оперировать придется под общим наркозом. А будь она в сознании, уж он бы показал, каким должен быть настоящий хирург. Невозмутимым, ироничным и гениальным.

В этих размышлениях Пашу и застал Женя Поспелов.

– Ну, кого ты там мне привез?

– Это я себе.

– Ну, слава богу! А то Светка купила новые тапки, неудобные, как зараза. Ногу сводит. Выкину ко всем чертям. Хоть посидеть немного, покурить… Выдохнуть.

– Так у тебя смена только началась! – удивился Паша.

– Ага! Только я с дачи на электричке перся, потому что на участке трясина и машина встряла по уши. «Заезжай вот сюда, поближе, я же вижу, тут можно заехать», – передразнил Поспелов жену.

Паша расхохотался. Женю коллеги за спиной называли Портосом за монументальную фигуру и залихватскую маленькую бородку с усиками. И голос у него был зычным и раскатистым. Когда Паша только начинал работать в тринадцатой, то заочно Поспелова побаивался. Еще бы, его «Света, скальпель!» эхом разносилось по коридорам хирургии, заставляя пациентов вздрагивать и вспоминать маму. И когда теперь Женя изображал ту самую миниатюрную медсестру Свету, которую сделал своей единственной, со всеми ее ужимками и интонациями, невозможно было удержаться от смеха.

– Ладно, отдыхай, дачник. На шашлыки-то позовешь?

– А то! – развел руками Поспелов. – Ты мою баранину не пробовал. Сейчас, прогреется, посуше станет, и завалимся все ко мне.

– Учти, я запомнил, – усмехнулся Паша и пошел готовиться к операции.

В ассистенты взял Кузнецова и Ерлину из дежурной бригады, Карен Севанян с анестезисткой уже торчал в операционной. На столе под бирюзовой простыней лежала Карташова. Из-за экрана Паша не видел ее лица, но знал, что она там, и почему-то у него екнуло от нехорошего предчувствия. Он не относился к суеверным и не боялся встретить в коридоре Зинаиду Федоровну с пустыми биксами. Но этот легкий мандраж, как перед экзаменом или когда мама догадалась, кто играл с Катькиной новой куклой в ампутацию, уже проник ему под кожу, пробежался холодком по позвоночнику и скользкой гирей упал в желудок. Паша отвернулся, усердно натирая мылом руки. Не маленький, в самом деле. Справится.

Однако эксцессы поперли с самого начала. Не успел Исаев зайти в операционную, как Севанян огорошил:

– Вызовите Фейгина.

– Что там у вас? – Паша заглянул за экран.

– Не могу интубировать. Не знаю… Пусть подойдет, надо сменить руку. Я бы, конечно, еще разок…

– Не надо, – резко отреагировал Паша. – Ждем.

Фейгин появился через пару минут, и от одного его вида Исаеву полегчало. Как могучий Гендальф, Илья ринулся за перегородку.

– Что здесь, Карен? – бросил он.

– Перитонит, повторное вхождение.

– Что ввел?

– Атропин, фентанил, гипнотик, релаксант…

Паша почти не слушал их, а только смотрел на Нику и на монитор. Снова на Нику, снова на монитор. Давление сто восемьдесят. Он хоть и доверял Илье, а перед глазами все стоял тот случай из самого начала его практики. Когда во время интубации по ошибке вошли в пищевод, и только старший хирург заметил, как почернела кровь в ране… Одна из первых смертей на столе.

– Добавь сто пятьдесят пропофола, – скомандовал анестезистке Фейгин и взял ларингоскоп. – Лампу сделай нормально!

– Илья Владимирович, что я сделаю? – забубнила сестра. – Расходку не привозят. Все плохо горят.

– Вот же дерьмо собачье! – и Фейгин добавил пару крепких выражений. – Карен, дави Селлика! Держи уже! Ты какого расслабился?! Ира, давай, – не глядя, протянул сестре руку за трубкой и лихо, одним движением, интубировал.

Паша и сам затаил дыхание, гипнотизируя монитор. От волнения одно ухо заложило.

– Сдуй, – донесся голос Фейгина. – Сатурация девяносто девять. Все, нормокапния. Можете начинать.

– Илюш, ты не посидишь тут? – поинтересовался Паша. – За компанию, а?

– Без проблем, – Фейгин рухнул на стул, и над экраном показалась лишь макушка его колпака.

Паша с уважением вздохнул: волшебник. Шли вместе с самого института, но при этом Илья был внутренне старше, мудрее и печальнее. И даже когда они вдвоем курили на улице у приемки, Исаев все думал о бытовухе, мелочах. Что домой взять пожрать, рискнуть ли с кредитом на машину, позвонить Ксюше из кардиологии или обойдется. А Фейгин больше молчал, пуская ровные струйки дыма, смотрел куда-то вдаль, словно приоткрывая мирскую оболочку, и время от времени изрекал нечто отвлеченное или познавательное вроде: «А ты знал, что на дне Марианской впадины нашли новую форму жизни?» И Паше обычно нечего было на это ответить. А в операционной Фейгину не было равных.

– Что нового, Илья Владимирович? – обратилась к нему Ерлина, пока Паша снимал старые швы.

– Вот, Настенька, присматриваю себе дельтаплан… – задумчиво сообщил Фейгин.

– А ты куда его ставить собрался? – удивился Паша.

– А летать где? Если только на полигон куда-то тащиться… – встрял Кузнецов, второй ассистент.

– И в машину поди не влезет, – качнула головой Ерлина.

– Не о том думаете, – Фейгин тяжело, даже с надрывом, вздохнул. – Это же чувство свободы. Ветер. А виды? Когда летишь над Кара-Дагом и перед тобой весь хребет, и море, и извилистый берег…

– Нет, я все-таки не понимаю, – перебил Паша. – Он складывается или разбирается?

– Я вот нашел в Интернете модель, вроде компактная, – Фейгин поднял над экраном смартфон с изображением дельтаплана. – Как тебе?

– А еще говорят, что врачам плохо платят, – проворчала анестезистка.

Илья что-то ей ответил, но Паша не расслышал. Он смотрел во вскрытую, очищенную от старых тампонов полость, и с ужасом наблюдал картину несостоятельности старых швов и тифлита на всю кишку. Нет, он подозревал. Да что уж там, знал, что увидит. И тем не менее теперь, когда столкнулся со всем этим напрямую, его взяла оторопь. Правила и рекомендации были ему отлично известны. По-хорошему, он должен был вывести стому через отдельный разрез. И Нике пришлось бы ходить несколько месяцев с калоприемником. Нике. Она этого не переживет. В любом другом случае он бы не заморачивался: либо кишку наружу, либо пойти на свищ. А сейчас беспомощно стоял и смотрел внутрь, как зеленый практикант.

– Паш, ты чего? – вывел его из размышлений Кузнецов. – Работаем?

– Подожди, я думаю.

– А чего тут думать? Выводить стому, и все.

– Оль, вызвоните мне Поспелова, пожалуйста, – обратился Паша к сестре.

– Как скажете, – засуетилась та и поспешила к телефону. – Евгений Игоревич, зайдите в первую…

Поспелов, видимо, успел уже задремать, поэтому вошел, недовольно переваливаясь и на ходу цепляя маску.

– Глянь, а? – попросил Паша.

– У, да купол сгнил весь… – Поспелов склонился над раной. – Я бы вывел… Ну, или на свищ… А что тебя смущает? Нет, ты подумай, тифлитище до самой восходящей… Кто у нас тут?

– Девушка, двадцать семь лет.

– Красивая, что ли?

– Ну, не страшная, – Паша сосредоточенно изучал пораженную область. – Знакомая. Жалко ее. Может, все-таки попробовать частично иссечь и ушить?..

– Я б не стал. Риск такой. Сам знаешь, что будет, если не состоится. – Поспелов обошел стол и заглянул в полость с другой стороны. – Хотя… Тут с краю неплохой участок… В принципе, если вот здесь уцепиться… Можно клинышком, и ткани должно хватить на два ряда… Ох, и прилетит потом за это!

– А то я не знаю! Так что, как думаешь, будет держаться? Не навредим? – Паша с надеждой посмотрел Поспелову в глаза.

– Шансы есть… – тот наклонил голову и прищурился. – Попробовать можно. Ну что, будем делить ответственность? Помыться к тебе?

– Давай. Спасибо, Жень, – кивнул Паша, и пока Поспелов мыл руки, чтобы присоединиться, еще раз взглянул на безмятежное лицо Ники.

Да, он определенно рискнет. Пойдет ва-банк. Даже если она никогда об этом не узнает.

Паша был рад присутствию Поспелова. Нет, больше никаких знакомых на столе. Этических дилемм, мучительного выбора, волнений… На фиг всё. Нервы дороже. Но в этот раз он все же остался собой доволен.

Под мирную дискуссию Поспелова с Фейгиным о даче и рассаде, он сумел абстрагироваться и сосредоточиться на слепой кишке. Словно перед ним была не Карташова, да и вообще не живой человек, а просто бирюзовая простыня с дыркой и пораженная кишка. Вызов его мастерству. А он любил такие штуки. Клиновидное иссечение, ушивание в два ряда и неистовая вера в то, что швы будут состоятельны.

Об этом никто бы не снял кино, как про доктора Хауса, потому что шил он молча. Никакой элегантности и заумной болтовни. Только взмокший под колпаком затылок, жужжание в ногах и редкие реплики вроде «Садоводы хреновы!» в ответ на спор о том, когда лучше прищипывать высокорослые томаты.

– Ну, что скажешь, Насть? – спросил он Ерлину, наложив последний шов и любуясь своей работой, как художник.

Она изогнула светлую бровь, уважительно кивнула:

– Божественно.

– Так, не сглазьте мне здесь! – вмешался Поспелов. – Пусть он сначала неделю продержится, я тебя тогда сам расцелую.

Паша вздохнул, и страх снова накатил на него. Завтра на утренней конференции его распнут и вываляют в дерьме за неоправданный риск. Опять заведующий, чтоб у него машина посреди МКАДа заглохла, опять мерзкий Юдин из соседнего отделения… Нет, срочно домой. Хоть немного расслабиться перед публичной поркой.

Закончив, он вышел в коридор, стянул маску и с удовольствием глотнул свежего воздуха. Слишком громкие слова для больницы, но после полутора часов в операционной, в которой окна не открывались в принципе, да еще и в компании нескольких взрослых людей, хлористый дух коридора напомнил Паше об альпийских лугах.

Исаев умылся прохладной водой, спустился, чтобы взять в автоматах кофейку и сэндвич, и ноги сами понесли его к выходу, но он задержался, ругая себя за сентиментальность. Доел и снова поднялся наверх, в реанимацию.

В приятном глазу полумраке пасмурного дня у стеклянной стены лежала Карташова. Сестры только-только переложили ее, застелили новое белье, и она была такая безмятежная, чистая… Будто у нее там, под одеялом, все те же белые гольфики. И Паша улыбнулся.

Вошел в бокс, сел на стул, и тот скрипнул под тяжестью. Веки девушки дрогнули, она открыла глаза, моргнула, фокусируя взгляд. Брови обеспокоенно сдвинулись, она кашлянула и потянулась к горлу. Севанян, чтоб его! Небось всю гортань ей расцарапал!

– Ну, как ты? – спросил Паша.

– Уже все? – чуть хрипло произнесла Ника, удивленно взглянув на него.

– Да.

– И как?

– Тебе придется пробыть здесь какое-то время. Недельку, наверное.

– В больнице?

– В реанимации.

Ника вздрогнула, попыталась поднять голову.

– Что-то случилось? Маме не говорили?!

– Нет. Просто мы должны быть уверены, что внутренние швы выдержат. Не вздумай бегать, вставать и напрягаться. Твоя задача – беречь себя. А с мамой я разберусь.

– Нет, ей не так просто навешать лапши, – Ника откинулась на подушку и прикрыла глаза. – Надо что-то очень убедительное…

– Скажу, что платные палаты заняты, а здесь ты будешь под присмотром. Скажу, что положил сюда, чтобы сестры не давали тебе скакать и плескаться в раковине. По-моему, отличный довод.

– Злой ты Исаев, недобрый, – она слабо улыбнулась и снова поморщилась. – Горло саднит… Не знаешь, что можно сделать?

– Я принесу тебе потом обезболивающие леденцы. Спрошу, может на посту есть… Ты отдыхай. Я позвоню маме.

– Спасибо, Паш, – она серьезно посмотрела ему в глаза. – Слушай, я не знаю, как у вас тут принято благодарить… Просто не думай, что я какая-нибудь халявщица.

– Молчи, Карташова, не порть момент. Сейчас рано о чем-то говорить.

– Хорошо.

Он хотел сказать что-то еще, но у соседней койки запищали мониторы, тут же ворвалась сестра, следом Гумберидзе, дежурный реаниматолог. Ника потянулась узнать, что происходит. А ей не стоило это видеть: очередная жертва ДТП, повреждения сердца, показатели плохие.

Паша обменялся взглядом с Гумберидзе, тот кивнул и бросил сестре:

– Поставь ей реланиум.

– Что происходит? – обеспокоенно зашептала Ника, наблюдая, как ей в катетер что-то вводят.

– Тебе сейчас лучше поспать, – Паша погладил ее по руке.

– Как скажешь, милый, – по ее лицу расползлась пьяная блаженная улыбка.

Он понимал, что дело в препарате, но отчего-то не убрал руку. Поддержка ей не помешает. На несколько мгновений Ника стихла, и он уже было решил, что ее срубило, но она вдруг снова открыла глаза и едва слышно произнесла:

– Я должна кое-что тебе сказать. Но это секрет.

– Что?! – из-за реанимационной возни за спиной он с трудом мог разобрать слова.

– На ушко.

Он смиренно пригнулся, приблизив ухо к ее губам, как Ипполит Матвеевич к умирающей теще. Но Ника поведала нечто похлеще тайны спрятанных бриллиантов.

– Ты… такой… красавчик, – медленно выдохнула она.

– Че… Чего?! – Паша попытался отстраниться, но она на удивление крепко вцепилась в его предплечье.

– Я… думала о тебе, – чуть заторможенно от лекарства говорила она. – Все эти годы… Представляла… как… ты сделаешь это со мной… и нас будет трое…

Ее дыхание щекотало ему ухо, но отодвинуться было выше его сил.

– Т… трое? – ошарашенно переспросил он.

– Да… А потом мы с Ленкой… Хочу, чтобы ты дал нам… О, как я хочу… Пж… пжа… пожа… лста… Скажи да…

– Эээ…

– Да… Марк… – и она отключилась.

А Паша еще некоторое время сидел, уставившись в одну точку, и думал, что за черти водятся в омуте ее личной жизни. Отличница, ничего не скажешь! И кто такой, мать его, этот Марк?!

Глава 9

@niKartashova

03 мая 09:12

#каникулы #розовыесны

Майские приключения продолжаются, отметила, как надо.

Учитесь. Я знаю, как продлить праздник.

Ника спала так сладко, что не сразу поняла, где находится. Единственное, что нарушало ее безмятежность, – скребущее ощущение в горле. Сквозь жалюзи в палату падало утреннее солнце, койка у окна была пуста. За стеклянной стеной был виден сестринский пост, а за ним – еще один бокс. Кажется, двухместный.

От запястья тянулась капельница, и Ника какое-то время смотрела, как медленно набираются и падают одна за другой капли. Перевела взгляд на тумбу – свежая упаковка леденцов. Кажется, Паша вчера что-то говорил…

Она силилась вспомнить момент, когда уснула, но в сознании всплывали лишь отдельные картинки. Ее вывозили, потом был коридор… Потом лицо Исаева… Черноволосый мужчина… Медсестра с приятными духами… Кого-то они откачивали… Ника снова взглянула на пустую койку и ахнула… Неужели тот пациент умер? Какой ужас! А почему она этого не помнит?

Нет, было что-то еще… Она что-то говорила, говорила, умоляла… Марк! Точно, здесь был Марк! О, господи, что она ему наплела?! Свободной от катетера рукой Ника в отчаянии провела по лицу. Невероятно! Он пришел именно тогда, когда она меньше всего была к этому готова! И про ребенка ему говорила, и про инвестиции… Вот же дура! Унижалась тут, как последняя… Не дай бог, еще и в любви призналась. Кто-то ведь должен помнить?!

– Про… простите, пожалуйста! – хрипло позвала Ника, мучая горло.

Во рту все пересохло, язык шершаво щекотал небо. Леденцы! Исаев – спаситель. Она отправила в рот конфету и сразу почувствовала себя легче. Попробовала присесть чуть повыше, но свежие швы моментально воспротивились. Боль вернулась, тело заныло. Точно, он же просил не шевелиться.

– Так, лежим, лежим! – бросилась к ней сестра. – Все хорошо, доктор скоро придет. Вот здесь кнопочки, хотите сделать повыше – нажимайте. Надо приподняться – вот ручка, но без разрешения врача не советую.

– А если в туалет?..

– У вас катетер.

И как она могла этого не заметить? Зато теперь, как только сестра его упомянула, сразу стало мешаться… Ох, скорее бы уже все зажило!

– Простите, а у меня вчера были посетители? – Ника подняла руку, чтобы ей поставили градусник.

– Какие посетители! Реанимация. Кроме врачей – никого, – сестра придирчиво взглянула на капельницу: жидкости оставалось совсем на дне. – Через пять минуточек уже снимем.

– А телефон?

– В тумбе, наверное, я только пришла, – женщина дернула ящик. – Ну вот, видите! А вы боялись.

– Да я просто… – начала оправдываться Ника, но сестра уже растворилась в застеколье.

Первым делом надо было позвонить маме. Гудки шли долго, ответила Алинка.

– Привет, ты чего? – весело пропела она.

– Где мама? – Ника чуть леденцом не подавилась от испуга, особенно после Пашиных слов про высокое давление.

– Не паникуй, она в магазин побежала, а телефон забыла. Собралась тебе бульон варить.

– Как она? Не сильно волновалась?

– Да, как обычно, – Алина раздраженно цокнула. – Охала, ахала, потом твой Паша позвонил, вроде успокоилась. Не парься, она вечно накручивается по всякой ерунде.

Конечно! Что может быть ерундовее повторной операции? Особенно, если она касается старшей дочери? Ника вздохнула, но смолчала.

– Ты в институт собираешься? – спросила Ника.

– Не начинай. Я уже не маленькая.

– Так сессия на носу…

– Тебе бы только нудеть! А то ты сама на все лекции…

– Подожди! – перебила ее Ника. – Мне пора. Перезвоню.

И она срочно убрала телефон, потому что в дверях появился целый выводок врачей. Паша шел сзади, но из-за роста она увидела его первым и весело помахала. А он только едва заметно улыбнулся и мотнул головой.

– Ну, кто у нас тут? – приземистый мужчина с крючковатым носом и маленькими, близко посаженными глазками перебирал в руках истории.

– Карташова, – отозвался Паша, прежде чем Ника успела раскрыть рот.

Врачи выстроились перед ее койкой, как зеваки вокруг уличного фокусника.

– Так-так… – коротышка читал записи, кивая. – Ну, ясно. Исаев, мы это еще обсудим.

Он передал бумаги коллеге и двинулся к Нике, пока остальные, глядя в записи, перешептывались и нехорошо косились на Пашу. Один в один стайка популярных пятиклассниц, обсуждающих чей-то неудачный наряд. Исаев, сцепив челюсти, гипнотизировал затылок коротышки.

Ника, не зная, чем ему помочь, с готовностью откинула одеяло, подняла подол.

– Я чувствую себя гораздо лучше! – отрапортовала она. – И уже почти не болит.

Врач осмотрел шов, легонько потыкал ей в живот и снова накрыл, ни разу не взглянув в глаза. Тогда она вспомнила про градусник, достала и с облегчением отметила, что температура ниже, чем вчера.

– Смотрите, тридцать семь и три, – довольно протянула термометр. – Уже лучше.

– Отлично, – пробормотал коротышка, брезгливо взглянув на стекляшку, словно она не из подмышки его достала. – Положите. Кто у нас следующий?

И он повел за собой безмолвную компанию, предоставив Нике любоваться вереницей бирюзовых спин.

– Паш! – шепнула она слишком поздно: его высокий силуэт уже маячил за двумя стеклянными стенами, ссутуленный и мрачный.

Ника снова осталась в одиночестве. Что на него все так ополчились? Почему у него вид, словно он ждет выволочки? Неужели с ней что-то не так? Или он забыл у нее в кишках перчатку? Или его собираются отругать за то, что он притащил ее сюда из Пушкино? Точно! Наверняка лишние проблемы им ни к чему, а случай у нее явно неприятный. Нет, она обязана что-то для него сделать. Хоть как-то отблагодарить… И она взялась за телефон.

– Лен, можешь говорить? – выпалила она, едва услышав знакомый голос.

– Нимаму, – промычало в ответ.

– Чего?!

– Не мо-гу! – Лена звучала сонно и сердито.

– Ладно, я потом перезвоню.

– Погодь, ты ж в больнице…

– Ага.

– Ща… – Лена испустила вздох вселенского изнеможения. – Операция нормально прошла?

– Да.

– И что, серьезно, Исаев оперировал? Наш Исаев? И прямо скальпелем, а не складным ножичком?

– Прекрати, – осадила ее Ника. – Он… спас меня, вроде как. Ответственный хирург. И не такая уж задница, как раньше.

– Тпру! – фыркнула в трубку Лена. – Стоп. Ты сейчас вступилась за Пашку? Ты?

– Люди меняются, – Ника раздраженно поджала губы. – Не хочу об этом. Если я тебе переведу деньги на карточку, ты сможешь снять и привезти? Сегодня, завтра? Как будет удобно.

– Могу… А почему не через маму?

– Не хочу, чтобы она знала.

– Ты Пашу собралась благодарить конвертом, что ли?

– А в чем проблема? Нормальная практика.

– Только не говори, что он сам намекнул! – ужаснулась Лена.

– Нет! Что ты! Нет, конечно. Просто… Ну, я не знаю. Мне хочется что-то для него сделать.

– Испеки что-нибудь.

– Действительно, – Ника закатила глаза. – И как я раньше не подумала? Тащи портативную духовку, комбайн, кило муки…

– Не валяй дурака, Карташова. Выпишут – испечешь.

– Так дела не делаются. Всякие там коньяки – слишком пошло. К тому же он может решить, что я намекаю на его алкоголизм. Ты не помнишь, у него отец не спился?

– А разве это не у Игоря Самойленко? – протянула Лена. – У Исаева, кажется, просто ушел… Или его не было… Ладно, не наше дело. Привезу деньги сегодня к обеду.

– Только это… Я в реанимации, тебя, скорее всего, не пустят. Можешь сама ему отдать?

– Ну, это уже как-то странно…

– Ленусик, я тебя очень прошу. Купи открыточку, сделай как-нибудь невзначай, чтобы не обидеть его. Ты это умеешь. Ой, он идет… Ты набери меня, как приедешь. Все-все, пока.

Ника сбросила звонок, широко улыбаясь Исаеву.

– Ну, как ты здесь? – он выглядел как побитая собака.

– Тебе из-за меня досталось? Что-то не так? Слушай, я не хотела доставлять тебе неудобств…

– Да нет, Бась. Ты тут ни при чем.

Ника скрипнула зубами, но промолчала.

– Начальство, работа, – он потер переносицу. – Все, как обычно.

– Слушай, – она заговорщически поманила его, и от этого жеста он почему-то вздрогнул. – Тут такое дело… Ну, пригнись, я не хочу тебя подставить…

– Карташова, говори так.

– Ладно, – Ника по-шпионски огляделась по сторонам. – Я знаю, что посетителей здесь быть не должно, но… Ты ведь вчера ко мне кого-то пустил?

– Ааа, – понимающе протянул он. – Ясно. Ты про Марка?

– Так он все-таки был здесь? А ты случайно не слышал… Ну, не говорила ли я что-то… я плохо помню, но…

Паша насмешливо фыркнул, скрестил руки на груди и изогнул бровь.

– Пожалуйста! – взмолилась она. – Не томи! Я говорила что-то ужасное?!

– Это с какой стороны посмотреть…

– Паша! Я тебя прошу! Что я ему сказала?

– Ну, – он принялся загибать пальцы. – Ты на него вешалась, предлагала себя, Лену, трехколесный велосипед…

– Трех… чего?!

– Ага. Я думал, Надежда Сергеевна воспитывала тебя строже. В какой-то момент я ей даже поверил и решил, что ты – девочка-припевочка.

– Стой-стой… Ничего не понимаю. Какой велосипед? Какая Лена? Ты о чем?

– Только не надо изображать школьницу в белом фартуке. Ты вчера ясно сказала: давай, мол, втроем…

И тут Нику осенило. Она хлопнула себя по лбу и расхохоталась.

– Я не об этом говорила. Он – мой шеф, и мне нужны его инвестиции…

– Верный способ их получить. Была бы у меня твоя фигура, я бы давно заведовал хирургией.

– Фу, Исаев! Я о другом! Я просто хотела… – Ника осеклась и уставилась на него яростным взглядом. – Хотя… Знаешь, что? Я не обязана перед тобой отчитываться. То, что я ему говорила, только наше с ним дело. Ясно?

– Куда уж яснее, – Паша продолжал откровенно веселиться.

– Больше ты сюда посетителей не пустишь?

– Не-а.

– Тогда спустись, пожалуйста, в обед вниз, Лена кое-что тебе передаст.

– Я тебе что, пункт передач?

– Это личное, Исаев! Последняя просьба. И больше ты меня не увидишь.

– Твоими бы словами, – Паша тяжко вздохнул и помотал головой. – Только теперь тебе здесь неделю пастись. Как минимум.

Мальчишеская искорка в его глазах погасла, он снова постарел, осунулся. Неужели она настолько его достала? И ему противно ее здесь видеть? Может, все-таки рассказать про Веселовского, чтобы Паша не считал ее последней подстилкой?.. А, ну его. Пусть думает, что хочет. Каким бы расчудесным доктором он ни стал, у них никогда не будет ничего общего. Велика ли разница: жирной он ее считает, глупой или аморальной? Нечего так переживать о его мнении. Пройдет неделя, ну, две, и они разойдутся. Все, призрак дурного прошлого исчезнет из ее жизни. И пора бы уже этому обрадоваться. А ей почему-то стало тошно…

Исаев ушел, и Ника осталась одна. Выпросила у медсестры новую порцию обезболивания, скачала в телефон хорошую книжку и погрузилась в чужие приключения, впервые за долгое время ни разу не вспомнив про свою кондитерскую.

Созвонилась с мамой, выслушала порцию дифирамбов Паше. Восторги Надежды Сергеевны громыхали фейерверками, и Нике лишь оставалось гадать, что будет завтра: Исаева причислят к лику святых или просто поставят во дворе его бронзовую статую в полный рост.

Около двух привезли женщину с операции под наркозом. Судя по всему, в тяжелом состоянии. Ника с тревогой смотрела на нее, на серьезные лица врачей и мониторы. Попыталась в какой-то момент выяснить у медсестры, что происходит, но та только шикнула и отмахнулась. И в этой скорбной тишине забавной песенкой запиликал телефон, на экране мигало улыбающееся лицо Ленки.

– Уберите звук! – рявкнул на Нику реаниматолог.

И Ника, сгорая от стыда, сбросила звонок и попыталась все решить сообщениями. Лена была уже внизу в приемной с вознаграждением для Исаева. Битые полчаса Макарычева терроризировала подругу посланиями вроде «Ну, и где его носит?», пока Паша, наконец, не спустился. Нике было мучительно неудобно и перед подругой, которую она вызвала просто так, без определенного времени, и перед Исаевым, который на работе тоже не в потолок поплевывал.

И вот, состыковка произошла, но и на этом все не кончилось. От Лены пришло гневное «Разбирайтесь сами» и несколько нелицеприятных пожеланий вслед, а через несколько минут в реанимацию влетел разъяренный Паша.

Он наклонился к Нике с таким свирепым видом, что она съежилась. Его ноздри раздувались, на лбу вздулись вены, сжатые губы побелели. И Ника поняла: если она сегодня от чего и скончается, то точно не от осложнений.

– Ты вообще соображаешь, что делаешь?! – зашипел он ей в ухо.

– Да что не так-то? – Ника вздрогнула и дернулась в сторону: было щекотно.

– Зачем ты подослала Макариху?

– Кого? А, Ленку… – и Ника вспомнила, что не ей одной в школе досталось прозвище от Паши. – Это ведь нормальная практика.

– Ты что, думаешь, я тебя для этого к себе перевел?! Отобрал кусок хлеба у областных коллег?

– Нет, но…

– Или ты считаешь, что я не способен ничего сделать по-человечески?!

– Да нет же… Паш, послушай…

– Поверить не могу!

– Да ладно! – Ника справилась с первым испугом и перешла в наступление. – То есть ты будешь изображать бессребреника? Слушай, я понимаю, ты не за взятки работаешь. Но только не надо говорить, что ты никогда в жизни не брал от пациентов благодарность.

Паша промолчал.

– Вот именно! – с торжествующим видом прошептала она, чтобы не привлекать лишнего внимания. – И чем я хуже? Или ты берешь только чистые деньги? А свои я, значит, не тем способом заработала?

– Я не это имел в виду… – теперь Паша выглядел растерянным.

– Я видела, что из-за меня тебе досталось от начальства. А я не хотела, чтобы так вышло! Слушай, вся эта ситуация – моя вина. Я должна была сразу тебя послушаться, и все было бы нормально. А теперь у тебя проблемы, и я хочу хоть что-то сделать…

– Значит, так, – Исаев пристально посмотрел ей в глаза. – Я не имею ничего против благодарности. Но, во-первых, сейчас еще слишком рано судить об успехе операции, во-вторых, мы не чужие люди. Ну, то есть чужие, конечно, я имею в виду… Друзья, приятели… Не знаю, как это принято называть. Я взялся помочь, потому что так решил. И с моими проблемами ты не имеешь ничего общего. Мое решение – мои последствия. Ясно? Хочешь поблагодарить, открой рот и сделай это.

Она смотрела на него, переваривая смысл сказанного, и неожиданно для самой себя фыркнула.

– Ты чего? – он нахмурился.

– Ты себя со стороны слышишь?

– Что?.. Я…

– И кто из нас теперь пошляк? – игриво поинтересовалась она.

Исаев взглянул на нее с недоумением, явно пытаясь до последнего сохранить суровый вид, но тоже не выдержал и рассмеялся.

– Эх, Карташова… – выдохнул он. – И за какие грехи ты мне досталась?

– Я бы перечислила, да пальцев не хватит.

– Ты о чем?

– Ну… – Ника набрала побольше воздуха. – Начнем с мелочей. Дохлая лягушка в песочнице, собачьи какашки в нашем с Леной шалаше за гаражами, мои физкультурные шорты на флагштоке, стул, измазанный мелом, зачтем за одно прегрешение, хотя ты проделывал этот фокус раз десять. Столовая пойдет отдельным списком: огрызок в супе, плевок в компоте, козявки в…

– Я понял, понял, – от смеха у него на глазах выступили слезы, он задыхался. – Я должен за это извиниться. Хотя ты уже заставила меня за это расплатиться.

– Когда это?

– А как же мой рекорд вызовов к директору? И даже привод в детскую комнату милиции благодаря твоим стараниям? Думаешь, мама меня за это гладила по голове?

Упоминание покойницы одним махом сделало разговор серьезным. Улыбки растаяли, в воздухе повисли вина и неловкость.

– Прости… Я это затеяла, – Ника первой нарушила молчание.

– Да нет, ничего, – невесело ответил он. – Я правда так сильно испортил тебе жизнь в школе?

На долю секунды ей захотелось высказать все, что накопилось. Но обида, живущая в ней уже лет двадцать, вдруг куда-то испарилась. Спроси он это неделю назад, и уж мало бы ему не показалось. Она кричала бы ему в лицо, каким мерзким поганцем он был когда-то, сколько раз она ревела в подушку, как ненавидела свое отражение в зеркале и снова, и снова заедала душевные муки мамиными пирожками. Как не хотела идти в школу, потому что там был он со своими обзывательствами, как однажды мама купила ей на дискотеку красивое блестящее платье с пышной юбкой, и Ника мечтала пригласить на танец Дениса Родионова, о котором грезила с пятого класса, а Паша подговорил его в очередной раз выставить ее на посмешище… И она непременно наглоталась бы маминым снотворным, если бы не Ленка…

Но вот Паша стоял перед ней собственной персоной, олицетворение ее худших кошмаров, человек, которого она когда-то боялась больше Фредди Крюгера, и смотрел на нее своими огромными светлыми глазами, виновато подняв брови. Несчастный великан в хирургическом костюме. Печальный мясник, который нянчился с ней как с ребенком, пока они ехали в «Скорой». Который лечил, оперировал, невзирая на реакцию начальства, а потом сидел тут рядом и заботливо держал за руку. Как она могла сказать своему спасителю, что всю сознательную жизнь ненавидела его?

– Было и было, – примирительно вздохнула Ника. – Забудем.

– Вот и отлично, – на его лице отразилось облегчение. – Другое дело.

Исаев собрался было уходить, но Ника схватила его за рукав.

– Слушай, Паш… Хочу тебе сказать: я очень благодарна. За операцию и вообще.

– Окей.

– Такая благодарность пойдет?

Паша помолчал, хитро прищурил один глаз и внимательно на нее посмотрел.

– Не-а, – выдал он, наконец, и улыбнулся.

– В каком смысле?

– Не пойдет, – довольно сообщил он.

– Так, а что еще? Коньяк? Виски? Конфеты? – перебирала Ника. – Вернуть Макариху?.. Тьфу, черт бы тебя подрал с твоими кличками! Лену вернуть? Имей в виду, если под словами про рот ты подразумевал…

Паша прижал палец к ее губам, заставив замолчать, и пригнулся к самому ее лицу. В его глазах загорелся хулиганский огонек.

– Тихо, женщина, – интимно прошептал он. – Не нарывайся.

Ника попыталась что-то промычать, брови удивленно поползли на лоб.

– Ты просто испечешь мне свой самый лучший торт, – закончил он и весело подмигнул.

Глава 10

@drPashaIsaev

09 мая 14:51

#деньпобеды #обратныйотсчет

Народ, где можно купаться в середине мая? Требуется солнце, море, в идеале – пальмы. Багамы не предлагать, ибо грешно смеяться над отечественным здравоохранением.

Парад смотрели все. Пациенты в палатах, младший персонал в сестринских, жалкие халявщики в ординаторских. Все, кроме Паши. Он уже час наблюдал на мониторе кишку Лапушкина без надежды в скором времени переключиться на танки и самолеты. Лапароскопия, будущее хирургии.

С дежурствами он в этом году собрал джекпот. Все праздники провел здесь, на седьмом этаже, в оперблоке. С улицы уже доносился гул, приближался, охватывал низкочастотной вибрацией тело. Летят, красавцы, на Красную площадь. Паша бросил короткий взгляд в окно, но успел заметить лишь краешек истребительского крыла. Вздохнул. Некогда отвлекаться.

– Лучше бы расходники привезли, – бурчал за экраном Фейгин.

Не поспоришь ведь. И расходники, и препараты, и компьютеры божеские. И премию. С другой стороны, парад – какое-никакое, но зрелище. Паше, например, не обрыбилось. Илья вон сидит себе, ворчит, а сам на самолеты смотрит. С кем бы только поспорить на большие деньги, что и вечером вместо салюта придется шить очередного пациента. Спасибо, фейерверки казенные. Нашим только дай пострелять. А потом в хирургии кисти и в ожоговом не протолкнуться.

С Лапушкиным закончили, когда в небе уже таял триколор. Паша передохнул, съел купленные в кулинарии рулетики из ветчины. По привычке двинулся в реанимацию к Нике, но запоздало вспомнил, что она уже в палате. Вчера перевели.

Жаль, конечно. Нет, за нее он был рад. И за себя тоже, потому что дренажи стали сухими на вторые сутки, УЗИ лишней жидкости не выявило, да и руками прощупывать – одно удовольствие. Короче, швы состоялись. Стервец-заведующий отлез со своим инфернальным взглядом. Ему и говорить ничего не надо было, зырк – и уже кажется, он сейчас достанет из-за спины раскаленный трезубец. Впрочем, этот и разговорами не погнушался, разнес наутро после операции Пашу с Поспеловым так, что захотелось лечь на пол и всплакнуть в позе эмбриона. Ничего, не впервой. Время прошло, Ника зарастала как собака. В хорошем смысле.

Но в реанимации были и свои плюсы. Мало народу, тишина, и если абстрагироваться от стеклянных стен, превращающих бокс в реалити-шоу для дежурных сестер, то они неплохо проводили время.

Ника там целыми днями скучала, поэтому каждому Пашиному визиту радовалась. Он, разумеется, понимал, что дело не в нем, а в нехватке общения, но все равно приятно было смотреть, как меняется ее лицо. Оживают глаза, в уголках рта появляются трогательные ямочки улыбки, голос звенит…

Ника о чем-то стрекотала, рассказывала про кондитерскую, про работу, про Ленку-Макариху. Половину он пропускал мимо ушей, потому что любовался мимикой, свойственными только ей движениями, манерой прикусывать нижнюю губу, отчего на ней оставались маленькие тонкие следы.

А еще Ника очень забавно злилась. Исаев ругал себя, но не мог остановиться. Называл «Бася», зная, как ее это бесит, отпускал глупые колкости, наблюдая, как сердито сдвигаются брови, темнеют глаза, трепещут крылья ее вздернутого носика. Она дулась, поджимала губы, и ему снова хотелось ее подколоть, а потом стиснуть в объятиях и до одури вдыхать запах мягкой и прохладной кожи.

Разумеется, он этого не делал. Во-первых, швы. Во-вторых, сплетницы за стеклом. В-третьих, после долгих часов в душном оперблоке от него наверняка разило, как от куска хорошего французского сыра. Ну и, наконец, этот эфемерный Марк. Ее босс, как стало ясно из рассказов. Непонятно, почему Паша сразу не развеял ее глюки про то, что шеф прилетел к ней в реанимацию сразу после операции, но она спрашивать перестала, и все забылось само собой.

Не то чтобы Исаев ревновал. С чего бы? Для ревности нужна любовь, а ею и не пахло. Он давно ни с кем не встречался, общался в основном с Фейгиным и Поспеловым, заскорузлыми женатиками, и, видимо, в какой-то момент потребность в романтике назрела и вскрылась, как абсцесс. А тут Ника со своими формами под тонкой тканью больничной сорочки… Образ, прилипчивее золотистого стафилококка. И что он за врач после этого? Мужчина – это да, с этим, как выяснилось, без проблем. Но врач?..

В идеале сдать бы ее Поспелову со всеми потрохами. Во избежание этического конфликта. А еще лучше, если бы он додумался до этого до операции. Но захотелось же поиграть хирургическим мускулом, подтвердить и преумножить восторги тети Нади. И разок увидеть уважение в глазах Карташовой… А теперь поздно подкидывать ее другому. Иначе тетя Надя испугается, Ника со своим воображением обидится, да и осталось всего дней пять. А там неделька – и отпуск.

Зимой, когда распределяли летний отдых, Паша дулся, что ему выпало ни то ни се. Половина мая, половина июня. Если судить по прошлому году, вполне может быть холод собачий, даже с мужиками на рыбалку не в кайф поехать. Хорошо бы с Фейгиным в поход или на Селигер куда-нибудь, но тому дали июль, они с женой и детьми штурмуют юга. К Поспелову на дачу? Он и звал вроде, и наливка у него домашняя что надо. Только ведь опять запьют на неделю, Светка выгонит их жить в баню, там спать жестко и пахнет плесенью. И холод опять же. Отпуска как не бывало, а с ним и половины печени.

В общем, до того тошно было думать про отдых, что Паша забыл про него, пока в бухгалтерии не напомнили про отпускные. Пустячок, а приятно, словно достал из шкафа старые штаны, а там в заднем кармане соточка. И теперь ему стало даже радостно, что можно будет забыть обо всем. О Карташовой с ее сладостями и прочими плюшками, о начальстве, о нервотрепке… Рванет в теплую страну, себя прожарит, а если повезет, то и какую-нибудь легкомысленную курортницу… Это ж не Ника, с которой надо, чтобы все серьезно. Небось грезит о белом платье, фате и лимузине с цветами на капоте. А ему такие сложности ни к чему сейчас. Возни много. Не двадцать лет, чтобы сначала бросаться, брызжа гормонами во все стороны, а потом думать. В конце концов, не заслужил он, что ли, для себя пожить? Кредит за машину выплатил, сестру младшую, Катьку, и в институт, и замуж… И даже осенью им деньгами помог, когда племянником порадовали. И роды организовал по знакомству в лучшем виде… Эх, молодые оба, студенты, а все туда же… Ладно, не он муж – не его проблемы. У него-то как раз с головой все в порядке. Захотел на море – поехал на море.

С этими мыслями Паша и подрулил к палате Карташовой. И замер в дверях: она стояла рядом с Якушевой, той самой старушкой с непроходом, и навинчивала ей бигуди. По всей тумбе громоздились тюбики и склянки, несло мылом и сиренью, в воздухе разливался женский смех.

– Ох, Павел Дмитриевич, – притворно засмущалась Якушева. – У нас тут дамская минутка.

– Да, не смотри, – Ника задорно ему подмигнула.

Паша пытался что-то произнести, но не мог. Ее перевели в палату вчера, а тут уже ничего не узнать. И откуда у Якушевой этот игривый халат с розочками?

– Красиво, правда? – Ника проследила за его взглядом. – Я Лену попросила. Он новый совсем, а мне в груди не сходится. И я подумала, почему бы его Лидии Семеновне не предложить? Глянь, как хорошо.

Паша окинул взглядом койку старушки. Два дня намекал санитарке, чтобы она сменила белье, а Ника пришла – идеальная белая простынь разглажена как в казарме, пододеяльник без комков. Совпадение? Или она вынесла санитарке мозг, как выносила ему? Нет, Якушеву было, конечно, жаль, родня ее навещала редко, никто не совал персоналу каждый день в карман «спасибо». Но ведь он врач, в конце концов, и не может своими руками…

– А мы сейчас чай будем, – кокетливо сообщила пожилая дама. – Хотите с нами?

– Какой чай? Я же говорил насчет сладостей…

– Вот как тебе не стыдно сомневаться! – воскликнула Ника и указала на стол: там рядами стояли баночки с детским фруктовым пюре и йогурты. – Лена принесла. Должны же мы хоть как-то отметить День Победы.

Паша не знал, как реагировать.

– Ты почему скачешь? – нахмурился он. – Это что, косметика?

Действительно, Ника явно опять добралась до раковины: ее волосы распушились и отблескивали на свету золотистыми искорками. Лицо посвежело, на глазах появились тонкие стрелки. Очки покоятся на тумбочке. Никак опять линзы? И влезла в спортивный костюм… Чего это она так нагибается? Молнию можно было и повыше застегнуть…

– Мы ждем гостя, – заговорщически сообщила Якушева.

Даже Пронина на койке у окна хихикнула.

– Это кого? – как можно равнодушнее поинтересовался Паша.

– Его самого, – Ника выразительно округлила глаза.

Исаеву не надо было объяснять: он сразу понял, что речь идет про объект галлюцинаций. И Карташова до сих пор считает, что шеф и правда героически ее навещал. Что ж, с одной стороны, было бы дико забавно посмотреть после этого на их разговор, с другой, теперь все не ограничится надутыми губками. Ника его убьет.

– Ладно, дамы, в таком случае не буду вам мешать, – и Паша резко развернулся к выходу, но в дверях столкнулся с незнакомцем.

Даже в бахилах и халате для посетителей это был Аполлон с журнальной обложки. С рекламы одеколона или пены для бритья. И Паша в одно мгновение понял две вещи: это именно тот человек, о котором бабы грезят в реанимации, и после такого у него, простого хирурга, с Никой нет ни малейшего шанса.

Достаточно было взглянуть на Якушеву: даже она моментально забыла о существовании своего любимого доктора и теперь втрое усерднее строила глазки этому Марку. И брутальная Пронина, водитель троллейбуса, потянула полную руку с обручальным кольцом, чтобы поправить волосы. О Нике и говорить не стоило. На ее лице отражалась готовность сделать все, что угодно. Вывернуться наизнанку, выпрыгнуть в окно, станцевать, а потом подать этому мужику Пашину голову на блюде… Все, что угодно.

– М… Марк Андреич… Марк… Ты пришел, – заикалась Ника. – Познакомься, это Паша Исаев, хирург. Он меня просто спас, ты не представляешь, какой талантливый! Паш, это Марк Веселовский.

Никин принц протянул руку Исаеву. Черт, да у него даже маникюр лучше, чем у некоторых женщин. И пожал идеально: не слишком сильно, но и не слабенько или брезгливо.

– Мы очень вам благодарны, – произнес Марк голосом заправского кобелины.

Пашу чуть не разорвало от негодования. Кто это мы, твою мать?! Николай второй? Или мы с Никой? И какого хрена вы с Никой, если ты неделю про нее не вспоминал?! Но внешне Исаев оставался спокойным и даже смог выдавить из себя некое подобие улыбки.

– Такая уж работа – спасать жизни, – изрек он чересчур низко, почти басом.

Что за ересь?! Что он несет? И что у него с голосом? Ну и дурень!

– Всегда восхищался вашей профессией, – вежливо ответил Марк и отвернулся к Нике, давая понять, что с Пашей разговор окончен. – Вероника, ты прекрасно выглядишь. Я так переживал, когда тебя увезли… А потом Алла Михайловна рассказала про все эти осложнения. Рад, что все кончилось хорошо. Держи, это тебе.

И он извлек из-за спины букет. Явно стоимостью в половину Пашиной зарплаты. Нет, не большой, но до жути дизайнерский. Какая-то ветка, неизвестные цветы… И все тетки в палате поразевали рты.

– Может, поговорим в коридоре? – предложила Ника.

Они вышли, и Паше оставалось только беспомощно наблюдать, как Марк, придерживая Карташову за локоть, уводит ее в укромный тупик.

– Была бы я лет на сорок моложе… – вздохнула Якушева.

– А я килограмм на двадцать легче, – добавила Пронина.

– Так, а вам УЗИ уже сделали? – Паша обрушил все раздражение на водительницу.

– Нет еще…

– Надо было подойти на пост и напомнить! Бардак, ничего не могут… Берите полотенце, сейчас за вами придут.

Исаев вылетел из палаты, рванул к сестрам. На его удачу одна из них как раз болтала по телефону и явно не о работе. Паша с облегчением уцепился за этот повод, отчитал несчастную женщину, отправил ее за Прониной.

– И там у Карташовой цветы, скажите, чтобы убрала, – бросил он ей вслед.

– Пал Дмитрич, вы же сами на той неделе разрешили Мельниковой…

– Мало ли что было на той неделе! Ясно же сказал: убрать! Не положено! А если аллергия у других пациентов? Вы что, учить меня собрались?

Исаев добавил бы еще что-то, но сестра предусмотрительно растворилась в одной из палат. Пришлось возвращаться в ординаторскую. Но едва он насыпал растворимого кофе и включил чайник, собираясь засесть за истории – только от руки, боже упаси от здешних высоких технологий, – как в дверь настойчиво постучали, и Паша услышал голос Надежды Сергеевны.

– Здравствуй, Павлик! – заглянула она, а следом и большеглазая хрупкая Алинка.

Ее Исаев по детству почти не помнил, слишком большой разрыв в возрасте. Она лепила куличики, когда он уже покуривал за гаражами. Да и Катька с ней почти не играла, у девочек два года разницы – уже повод для снисходительности и презрения. Алина Карташова была мелкотой и для него, и для его сестры, поэтому знал он ее только визуально. Но почему-то вела она себя так, будто они были старыми приятелями.

– Привет, Исаев, – залихватски поздоровалась она, накручивая на палец прядь темных, как у Ники, волос, и с любопытством огляделась. – Здорово у вас тут. А я думала, в больницах только кафель, койки и железные скамейки.

– Представляешь, она у нас ни разу не лежала в стационаре, – пояснила тетя Надя.

– Надеюсь, и не придется, – натянуто улыбнулся он.

– Павлик, я вот тут тебе пирожков немного испекла. Ника рассказывала, что ты питаешься, как попало, – Надежда Сергеевна поставила на стол большой пластиковый контейнер. – Я разделила салфетками. Блестящие с капустой, а матовые с мясом. Еще теплые. Как раз вот с чайком покушай. А кофе не увлекайся, тут в передаче рассказывали, что в этой растворимой химии нашли канцероген, и было даже исследование про смертность… У мужа, кстати, был друг один, сослуживец. Так вот, у него было сердце плохое. Уж и так оперировали, и сяк, вроде спасли, а он все равно кофе крепкого выпил – и все!

– Что все? – удивился Паша.

– Помер, – равнодушно пояснила Алина и закатила глаза. – У мамы половина историй так заканчивается.

– А что я сделаю, если жизнь такая? – развела руками Надежда Сергеевна. – Это ж правда.

– Не сомневаюсь, – серьезно кивнул Паша. – У меня друг в морге работает, у него вообще все истории так заканчиваются.

Алинка фыркнула от смеха, хлопнув его по руке, а тетя Надя неодобрительно покачала головой.

– Как не стыдно, – сказала она. – Это же горе! Не понимаю, как можно на такую тему шутить! Павлик, а ты Нику не видел? В палате ее нет, соседки говорят, ее мужчина увел, я думала, ты…

– Какой же я мужчина, я врач, – пошутил Паша, хотя самому было не смешно.

– Не говори так! – тут же спохватилась Надежда Сергеевна. – Очень даже видный мужчина. Да, Алин? Скажи, Павлик у нас красавчик? Алина, кстати, ни с кем сейчас не встречается.

Тетя Надя ткнула младшую дочь в спину и многозначительно подмигнула. Алину явно привели не просто навестить сестру. А пирожки, стало быть, не угощение, а тяжелая артиллерия. Паша внимательно взглянул в лицо девушки в поисках хищности или хотя бы интереса – ни того, ни другого. Ему повезло, адекватных людей здесь было двое. Потому что ему ни капли не улыбалось нянчиться с мелкой Карташовой. Может, кто-то и падок на студенток, но только не он. Взбалмошность, полная башка всякой дури, непонятные увлечения, и все это под соусом беспросветной инфантильности… Нет, ему по горло хватало собственной сестры.

– Очень видный, – Алина покосилась на его брюшко, и он автоматически втянул живот и расправил плечи.

Нет, у него был не восьмой месяц беременности, как у Черемисова, но ведь и не плоское прекрасное нечто, которое угадывалась под рубашкой Марка… как его… Веселухина… Смехотворского… В общем, этого альфа-самца.

Собственная внешность Пашу не заботила никогда. Он мог подойти к зеркалу, надуть живот или подцепить складку, обозвать самого себя жирдяем. Но тут же размышлял, что при его росте это выглядит не так уж и плохо, бицепсы сносные, дельта ничего. И шел на кухню за парочкой бутербродов. Фейгин иногда затягивал его в качалку, но последний раз это было так давно, что казалось неправдой. А теперь вдруг и есть расхотелось, и руки зачесались взять штангу. Что он, в конце концов, хуже Марка? И плевать на фантазии Карташовой. Черт, а если она этому Марку все пересказала? А если он решит воспользоваться?..

– Так что, Павлик, Ника не говорила, куда пошла? – вывела Пашу из раздумий тетя Надя.

– К ней пришел начальник. Пойдемте, я отведу, – и он, влекомый каким-то мазохистским порывом, проводил дам к месту потенциального преступления.

Как и ожидалось, Ника со своим шефом ютилась в дальнем конце коридора, в том месте, где почти не сновал персонал. Даже мигающую лампу на потолке не заменили, потому что она никому не бросалась в глаза: только лавочка, стенгазета о здоровом образе жизни и дверь в бельевую. На лавочке сидела Карташова со своим до тошноты прекрасным принцем и увлеченно болтала. Паша видел, как она жестикулирует, как взволнованно приподняты ее плечи и как одобрительно Марк улыбается в ответ.

– Никуля, а мы уж тебя потеряли! – воскликнула Надежда Сергеевна, и Карташова обернулась.

В плохом освещении сложно было понять наверняка, но Паше показалось, что ее щеки разрумянились, а глаза лихорадочно блестят.

– Мама?! – удивилась она. – Ты вроде собиралась завтра…

– Решили сделать тебе сюрприз, у Алинки выходной. Ты что, не рада? – обиделась тетя Надя.

– Да нет… Не ожидала просто. Познакомься, это Марк Веселовский, мой начальник. Марк, это моя мама, Надежда Сергеевна, и младшая сестра Алина.

– Драаасьте, – оживилась Алина и протянула руку.

Еще одна! Не хватало, чтобы и тетя Надя начала прихорашиваться!

– Очень приятно, – улыбнулся Веселовский.

И сколько, интересно, он заплатил стоматологам? Варианта два: или он оставил их вообще без работы, либо озолотил с ног до головы. Паша ощупал языком собственные зубы и пустое место, оставшееся после верхней шестерки. Когда он в последний раз садился в кресло? Года полтора назад? Точно, и пломба снизу давно съелась с куском шашлыка. Надо бы заглянуть…

– Ника, мне, пожалуй, уже пора. Тем более у тебя такой аншлаг, – Марк положил руку ей на плечо.

Какого хрена он делает?! О чем они тут говорили?

– Я рада, что ты приехал, – Ника просто светилась изнутри. – Тогда о деталях поскайпимся?

– Конечно. Ну, а опытные образцы – как сможешь. Думаю, тебе стоит как следует прийти в себя, взять еще недельку отпуска. Но в целом – очень неплохо. Я впечатлен, хотя ты меня знаешь, я люблю по-венчурному, – он подмигнул, вызвав восторженный смех Карташовой.

По-какому? Паша скрипнул зубами и сам поежился от этого звука. По-вычурному?! Ника, кто ты такая?

– Я тоже побегу, Басик, – вмешалась Алинка.

Исаев не без удовольствия отметил, как перекосилось на долю секунды лицо старшенькой.

– Но мы же только приехали! – охнула Надежда Сергеевна.

– Мамуль, мне еще надо в центр, мы с девочками договаривались, – отмахнулась Алина.

– В центр? А куда именно? – вежливо осведомился Марк и, пожалуй, дольше, чем нужно, задержался взглядом на младшей Карташовой.

– На Пушкинскую.

– Я как раз сейчас в ту сторону еду. Вас подвезти?

– Почему бы и нет? – Алина повела плечом и с чересчур довольной миной последовала за ним, не обратив внимания на реакцию сестры.

На Нику было жалко смотреть. Она словно проглотила ложку скипидара и пыталась сделать вид, что ей понравилось. Такой вопиюще натянутой любезности Исаев еще не видел.

– Ладно, пойду я, мне еще тучу историй заполнять… – он расшаркался и двинулся в ординаторскую, но Ника окликнула его.

– Слушай… – она потянула его за рукав и понизила голос. – Тут такое дело… Чисто гипотетически… Есть шанс мне пораньше выписаться? Постельный режим, само собой.

Вот, значит, каково Марку, когда от него ждут инвестиций. Заискивающий взгляд, умильная рожица, дрожащий голос… Приятно, чего уж греха таить. Желающих попасть пораньше домой на Пашином веку было пруд пруди. Каждый второй пациент рвался из больницы как пленный партизан из лап врага. И обычно Исаева это страшно раздражало, потому что идиотизм он не мог терпеть в любом проявлении. Но когда перед ним с просьбой оказалась Ника, ему вдруг стало приятно ощутить собственную власть. Поэтому он выдержал драматическую паузу, сполна насладившись моментом, широко и по-доброму улыбнулся, похлопал ее по плечу – не одному же Марку, в самом деле, можно ее трогать, – и сказал:

– Даже не надейся, – и вразвалочку, едва не пританцовывая, направился к своим пирожкам.

Глава 11

@niKartashova

11 мая 14:18

#хочудомой #палатаномершесть

Еще несколько дней – и все. Может, начать крушить больницу, чтобы они меня сами выгнали?!

12 мая 20:24

#столзаявок #никапекарь

Руки чешутся что-то испечь, а есть нельзя. Вот приду домой, займусь. Так что, если кому сладенького, заявки принимаются.

Ника изнемогала от скуки. Ее соседку, Лидию Семеновну, выписали, а с этой бойкой старушкой было хоть какое-то веселье. Та рассказывала о молодости, о своих кавалерах и романтических приключениях, пока Ника не осознала, какой же скучной жизнью живет она сама. Дом, работа, бизнес-план. Конечно, плоды свои оно приносило. Приезжал Марк, предлагал дать деньги под шестьдесят процентов бизнеса. Мужская тяга к контролю, куда без нее. Но ведь какой шанс! Ему даже дегустировать не понадобилось, всего лишь взглянуть на реакцию коллег, а она, как выяснилось, была фееричной. В одной только реанимации Ника получила не меньше дюжины вопросов о рецептах. Курьер Вася снова звал на свидание, Володя из маркетинга слал сообщения с намеками вроде «Как выпишут, приезжай ко мне, я должен обязательно тебя отблагодарить по полной программе». И она ни секунды не воспринимала это на свой счет, потому что за все пять лет он не пытался с ней заигрывать.

С одной стороны, Ника с Леной мечтали о своем собственном бизнесе. С другой, выживать самим в Москве, когда вокруг сгущаются конкурентные тучи, было страшно. Без инвестиций Марка они были бы никем, но он выставил жесткие условия. Ника знала его давно и понимала, что если он закусил удила, то хоть яблоком мани, хоть морковкой, этот жеребец их не выпустит. За обаятельной улыбкой скрывался жесткий опытный человек, и Нике меньше всего хотелось вывести его из себя. Один раз оступиться – он заберет свое предложение, а она пойдет раздавать листовки у метро. В тендерах Веселовский не участвовал. Умел выстроить переговоры так, что боролись за него, а не наоборот.

Ника не успела еще посоветоваться с Леной, но за предложение ухватилась. Пыталась выражаться туманно, тянула время, переводила разговор на меню. Она не могла сформулировать, что именно ее смущало, но что-то определенно не давало покоя.

Сначала был просто восторг. Он пришел, и мощь его обаяния кувалдой обрушилась на ее здравый смысл. Цветы, запахи, щетина, гипнотический голос… И пьянящее осознание того, что он, не кто-нибудь, а сам Марк Веселовский выбрал ее проект. Лично приехал в больницу, чтобы обсудить детали. Предложил очень хорошую сумму, возмещение расходов на рекламу, аренду, оборудование и транспортировку. И ее мечты стали на глазах обретать четкие очертания. Вот-вот, еще немного, и она сможет прикоснуться к вывеске, распахнуть дверь, звякнув колокольчиком, и выпить первый латте с шоколадным сиропом из сияющей швейцарской кофемашины.

Да, его контроль. Но ведь с его опытом у бизнеса есть все шансы взлететь! И доходы будут, и масштаб… Вот только отчитываться всегда? Ждать одобрения по каждому решению? Быть готовой к тому, что он одним движением завернет ее идеи? Бизнес – не творчество, законы рынка суровы. И ей стоило сразу усвоить, на что она подписывается. Нельзя было надеяться, что он даст деньги просто так, под честное слово и проценты, которые возникнут потом, когда пойдет первый плюс. Нет, лучше сначала посоветоваться с Леной.

Ника была бы рада любой поддержке, любому мнению. Ей хотелось выговориться. Но на подругу, как назло, накатила рабочая суета, мама и вовсе была бесполезным собеседником, потому что считала бизнес прямой дорогой к разорению и долговой яме.

– Ты что, с ума сошла?! – вскрикнула она, стоило Нике заикнуться о своих планах. – Тебя же убьют! Весь рынок держат мафиози. У них там крыша, все схвачено. Сунешься – и мы тебя больше никогда не увидим. Я ведь рассказывала, как у Ларисы с работы муж с братом решили открыть шиномонтаж?..

В общем, с мамой советоваться не стоило. Оставался только один человек под боком – Пашка. Однако как только она заговаривала о работе, он смурнел, переходил на односложные ответы и искал любой повод, чтобы смыться. Неужели кондитерская была для него такой скучной?

– Если хочешь знать мое мнение, – сказал он как-то вечером, когда на дежурстве у него выдалось окошко и они сумерничали и пили чай в ординаторской. – Плюнь на Веселовского и веди дело сама. Ты справишься, он тебе вообще не нужен.

Больше из него слова было не вытянуть, он отмалчивался и отказывался хоть как-то аргументировать. Ника недоумевала. В какие-то моменты он вдруг раскрывался, травил байки из студенческих времен. Чернушные, но забавные до слез. Смотрел на нее с какой-то трогательной нежностью, даже с восторгом. А временами ни с того ни с сего мрачнел, срывался с места, оправдываясь пациентом, о котором еще секунду назад не было слышно, и пропадал.

Накануне выписки он дежурил. Последний вечер, когда они могли посидеть вдвоем. Воздух за высокими окнами ординаторской сгущался, мягко окрашивался фиолетовым, через щель слышался гул машин. Никакой зелени – только крыши разной высоты, нити проводов, витрины и яркие плевки рекламы.

Врачей не было, день выдался тихим на экстренных больных, а с плановых операций Паша освободился довольно рано. Его коллеги расползлись по тихим, уединенным комнаткам и расслаблялись, и Ника смогла устроиться на одном из оранжевых диванчиков, уютно вытянув ноги и согревая пальцы кружкой чая. Паша сидел за столом, возился с документами и что-то неразборчиво черкал.

– Тебе вообще все это нравится? – спросила она, задумчиво изучая его профиль.

Видела не очень четко: дала глазам отдохнуть от очков и линз, но и этого ей было достаточно.

– Нормально, – ответил Паша, не отрываясь от писанины. – А почему ты спрашиваешь?

– Не знаю. Ты дико устаешь, все время ворчишь то на больных, то на начальство, то на всю систему. Но ведь что-то тебе должно нравиться? Иначе зачем ты в медицине?

– Странный вопрос, – он потер шею и откинулся на спинку стула. – Наверное, я просто не смог бы заниматься чем-то другим. У моей работы хотя бы есть смысл. Пафосно прозвучит, но я знаю, зачем еду сюда каждое утро. А возился бы в офисе с цифрами и счетами?.. И кому это надо?

– Намекаешь на меня?

– Абсолютно, – качнул головой Паша. – Просто лично я бы так свихнулся. Мне нравится работать с людьми. Больше, правда, изнутри, чем снаружи. Но все-таки.

– Я даже завидую тебе, – вздохнула Ника. – Иногда мне кажется, что я зацикливаюсь на мелочах. Ты прав. Цифры, маржа, доход… Здесь все теряет смысл. В итоге ведь важна только человеческая жизнь, так?

– Расскажи это министерству, – Исаев усмехнулся. – Это со стороны кажется, что мы эдакие супермены. Фигня все. И тараканы свои, и ошибки, и шкурные интересы. Всего полно. Дело в другом. Либо ты можешь вскрыть человека, либо нет. И это не призвание, это диагноз.

– Ну, не прибедняйся. Ты ведь мог передать меня другому врачу или оставить там, в Пушкино. Но не оставил.

– Может, я просто давно мечтал узнать твой внутренний мир?

– Очень смешно.

– Нет, правда. Я порой сам не понимаю, почему я здесь. Что-то меня тянет. Помнишь, как ты боялась лягушек?

– До сих пор боюсь. – Ника представила приплюснутое скользкое тельце, и ее передернуло.

– А я вот нет. Мне интересно. Помню, как учился в институте. Кого-то в морге рвало, кто-то плакал и уходил. Таких было мало, но они были. А я спешил на каждое занятие. Когда только готовился, ходил туда и с улицы заглядывал в окно, смотрел, как препарируют трупы. Было в этом что-то завораживающее. Тайна, которая доступна только мне. Сверхспособность, которой нет у других, понимаешь?

– С трудом… – Ника поморщилась.

– Было у нас занятие на первом курсе. Препод хотел напугать. Представь: он что-то рассказывает, а сам шьет трупу брюшину. Шьет, шьет, делает последний стежок – и перекусывает нитку зубами, – Паша расхохотался. – Зубами, представляешь? Одна девчонка, как сейчас помню, чуть в обморок не рухнула.

– Разве так можно? – Ника подавила рвотный позыв. – Трупная палочка… Господи, фу, какая гадость… Тебе правда кажется это смешным?

– Да нет, это был прикол… – Паша перевел дыхание и отер слезу. – Он сделал вид, что перекусывает. Но выглядело очень сильно.

– Не сомневаюсь, – она насупилась. – Теперь ясно, почему моя кондитерская кажется тебе такой нудной. Кексы и пироженки – барахло по сравнению с трупными нитками.

– Ничего подобного! Нормальный проект. Я плохо разбираюсь в этих тонкостях, но звучит как стоящее дело, – он пристально посмотрел на нее. – Просто ты становишься такой… Зазнайкой…

– Что?!

– Не знаю, как сформулировать. Бывает, ты настоящая, а когда рассуждаешь о бренде и инвестициях… – его рот скривился. – Такая… вся из себя.

– Серьезно? – Ника изо всех сил пыталась не выглядеть уязвленной.

– Не знаю. Может быть. Наверное. Слушай, я не эксперт. Просто мне это кажется игрой в амбиции. Ты не похожа на тех, для кого деньги в жизни – главное. Нет, они не будут лишними, но… Ты мечтаешь о подчиненных? Статусе? Роскошной машине? Власти? Ты правда хочешь в этот мир? – он мотнул головой. – Не верю. Ты слишком белая и пушистая для этой истории. Значит, у тебя другие мотивы. Что-то кому-то доказать? Я догадываюсь кому.

Ника опешила. И от его внезапной откровенности, и от того, что он так прицельно попал по больному. И, что еще хуже, от того, ей самой показалось, что Исаев прав. Выходит, она так увлеклась цифрами, проектированием и расчетами, что забыла о цели? Вкалывать, уничтожая себя, ради завоевания Марка? Да нет, не настолько же она глупа. И Веселовский больше похож на фантазию. В конце концов, что она о нем знает? Видела ли его хоть раз настоящим? В офис все надевают маски, в том числе и она. Дежурные улыбки, вежливость, безупречная деловая одежда. А что у него там, под галстуком? Какой он, когда спит? Чего боится и что любит? Какой он наедине с собой? Хочет ли семью, детей? И как себе все это представляет? И есть ли что-то за этой глянцевой обложкой под названием «Марк Веселовский»? Или все, что в нем есть, – стремление заработать как можно больше и с шиком и смаком спустить все это на самого себя?

За эти дни рядом с Пашей Ника видела тысячу его эмоций. Злость, хитрость, раздражение, игривость, нежность… Каким бы он ни был, он ничего не пытался из себя изобразить. И на контрасте стало очевидно, что все ее представления о Марке – не больше чем иллюзия. Его офисные привычки и повадки не имеют ничего общего с настоящим человеком. С чего же она решила, что влюблена в него? И в него ли вообще она была влюблена или в красивую оболочку, наполненную ее собственными грезами об идеале?

Ведь то, с какой легкостью Марк предложил подвезти Алину… Нет, она понимала, что не имеет на него никаких прав. И была здравомыслящим человеком, чтобы вдруг начать умирать от ревности. Но что-то кольнуло ее. Алина, не задумываясь, делала то, что взбредало ей в голову, брала все, на что падал взгляд распахнутых лазурных глаз… И Марк был в этом похож на нее.

Лежа в реанимации, Ника не раз пыталась представить себе, что случилось бы там, в гостиничном номере, не прихвати ее аппендицит. Тогда ею управляли гормоны и долго культивируемая страсть. А Веселовский? Не успели они перейти на «ты», как он преспокойно решил шагнуть в горизонталь. Что было бы дальше? Секс и офисная неловкость? Или начало чего-то большого и прекрасного, как она всегда мечтала? Чем больше Ника об этом думала, тем сильнее склонялась к первому.

– Ты обиделась? – Паша вырвал ее из невеселых мыслей. – Прости, я не хотел.

– Да нет, – Ника поставила остывший чай на стол. – Возможно… Возможно, ты в чем-то и прав.

– Я не ослышался? – ликующе воскликнул Паша. – Ты серьезно это сказала?

– Паш…

– Погоди, я должен это заснять, – он вытащил смартфон и включил камеру. – Итак, со слов «возможно, ты…»

– Паш, я серьезно! Не надо, – Ника устало провела по лицу рукой.

Исаев, видимо, понял, что ей не до шуток, убрал гаджет, сочувственно тронул ее колено.

– Да ладно, Ба… Ника, Ника, только не злись! – поправился он.

– Дело не в тебе, – вяло отозвалась она.

– В нем? – Паша помрачнел.

– В нем.

Какое-то время они молчали. Исаев вернулся к документам, только теперь его ручка с остервенением царапала бумагу, а сам он беззвучно шевелил губами, словно проговаривая написанное.

Ника знала, каким раздражающим для женщин бывает появление в радиусе десяти метров жеманной красотки. В нее сразу впиваются ревнивые взгляды в поисках хоть какого-то недостатка. У, да у нее прикус неправильный, и ноздри чересчур длинные… А все остальное – пластика.

Но что и мужчины подвержены подобному соперничеству, Ника не подозревала. Во всей остальной фауне – да. Вряд ли нашлась бы хоть одна крохотная птичка, самцы которой не соревновались бы яркостью перьев, высотой хохолка или громкостью брачного посвиста. А вот у представителей сильной половины человечества она ни разу не наблюдала столь трепетного внимания к внешности. Особенно у Паши, который всем своим видом демонстрировал пренебрежение к моде. Ладно бы еще какой-нибудь хипстер, еженедельно равняющий бороду в барбершопе, но Исаев? Никогда.

И вот он сидит перед ней и дуется как мальчишка, потому что разговор зашел о Марке. Едва Веселовский переступил порог ее палаты, на Пашу стало забавно смотреть. Он заглядывал Марку в рот, чуть ли не под микроскопом изучал его стрижку, ногти и логотипы на одежде. И потом вызверился на первую попавшуюся жертву.

Не будь Ника так уверена в том, что Исаев считает ее непроходимой идиоткой – и во многом она его отлично понимала, – то непременно решила бы, что он ревнует. Ей порой становилось любопытно, она кокетничала, желая получить подтверждение своей неотразимости. Как и всякой уважающей себя девушке, ей не столько хотелось любви, сколько мужского внимания, этой лакмусовой бумажки дамской привлекательности. Паша был для нее вызовом. Столько лет клеймил ее жирной! Ни во что не ставил и издевался… Было бы до жути приятно хоть ненадолго увидеть его на коленях. Пусть осознает, как был не прав, оценит, наконец, ее старания и посмотрит на нее так, как она годами смотрела на Марка. И хорошо бы в этот момент она нашла в себе силы взмахнуть ресницами, улыбнуться невзначай и снисходительно произнести: «Ты же не думал, что между нами может что-то быть?»

Конечно, ей было стыдно. Врач, спаситель, хороший человек… Но только бы на секундочку ощутить этот сладкий момент триумфа!

– Расслабься, Исаев, – Ника нарушила тишину. – С Марком у меня чисто деловые отношения.

– Оно и видно, – Паша ехидно ухмыльнулся, отрываясь от очередной истории. – И меня это не касается.

– Как скажешь, – она грациозно потянулась, точно зная, куда он посмотрит в следующую секунду. – Ладно, раз у тебя тут много работы, я пошла к себе.

Три, два, один…

– Погоди, – не выдержал Паша. – Я уже почти закончил. Может, еще чаю?

– Хочешь, чтобы я лопнула? Или собрался подсыпать успокоительных, чтобы потом снова наврать про мои галлюцинации?

– Значит, догадалась? – он виновато поднял брови, хотя в глазах сквозило самодовольство.

– Это было нетрудно. И мне еще повезло: Марк сразу объяснил, что в больнице впервые, и не понадобилось рассказывать ему про… все твои враки.

– Ну, теоретически я не врал. Ты это говорила и считала, что говоришь своему боссу. Правда, с чего-то приняла меня за него.

– Постой, – Ника осуждающе наклонила голову и прищурилась. – То есть по твоей логике я предлагала… весь этот кошмар… тебе?!

– Да, – Паша злорадно скалился.

– И после этого ты меня смог спокойно лечить? Осматривать? Боже, какой ужас!

– Ты плохо знаешь мужиков, Карташова. После этого тебя осматривать стало еще интереснее.

– Ну тебя! – Ника психанула и вскочила. – Вечно надо все испортить!

Она хотела выбежать в коридор, но Паша схватил ее за запястье.

– Извини, – мягко сказал он.

Ее кожу укололо статическим электричеством, разряд пробежал по всему телу. Воздух словно стал плотным, лишая возможности глубоко вздохнуть. Пульс сбился, внутри заворочалось что-то тревожное, непонятное. Ника облизнула пересохшие губы.

– Все в порядке, – хрипло произнесла она, не зная, что делать дальше.

Ею овладела неловкость. Отдернуть руку? Снова сесть? Или все же выйти? Посмотреть в его глаза или лучше не стоит? Она ведь не сможет развидеть то, что в них найдет, и это способно раз и навсегда порушить то хрупкое перемирие, которое воцарилось между ними. Но он не убирает пальцы, они все там же, на тонкой выпуклой венке, а значит, он чувствует, как тревожно толкает ее сердце кровь. Шу-шух, шу-шух… Даже в ушах стучит. А пальцы все там же, словно Паша понимает, что с ней творится, и не собирается это прекращать. Нет, искушение слишком велико…

Ника повернула голову, моргнула для верности и решилась взглянуть в его лицо. И замерла. Ни обычной издевки, не снисходительности, ни раздражения. Паша казался растерянным и беззащитным. Смотрел снизу вверх, словно находился в ее власти и с надеждой ждал какого-то решения. И Ника не знала, как поступить.

Ноги подвели ее, колени задрожали, заставив обессиленно опуститься на диван. Ни за что в жизни она не могла предположить, что прикосновение Исаева произведет на нее такой сокрушительный эффект. Ей захотелось самой дотронуться до него, убедиться, что все происходит наяву. Вытрясти из него клятву, что он не собирается потом смеяться над ней.

Ее тянуло к нему, но в то же время отталкивало. Ника боялась, что он вдруг снова презрительно вскинет бровь и скажет что-то вроде «Карташова, возьми себя в руки!» И после этого она никогда не сможет посмотреть ему в глаза.

– С… слушай, я… правда не собирался… обидеть тебя или что-то вроде этого, – его сбивчивый шепот в этой тишине оглушал, пробирался под кожу и будоражил.

Казалось, если сейчас, вот в сию же секунду, что-то не произойдет, Ника потеряет сознание. Ожидание стало невыносимым, она должна была сделать или сказать что-то… А мозг отказывался работать нормально, выдавая вместо сигналов конечностям помехи и шум дождя.

– Все в порядке, – выдавила Ника и неуклюже хлопнула его свободной рукой по плечу.

Хлопок вышел странным, нелепым, и что самое ужасное, ее ладонь наткнулась на крепкое сильное плечо, в которое так и хотелось вцепиться всеми пальцами и потянуть на себя.

Паша нервно сглотнул и стал похож на человека, которому вкололи серьезную дозу транквилизатора. Рот приоткрылся, осоловевший взгляд пополз вниз от ее глаз к губам, шее, ключице, и она будто чувствовала на себе его прикосновения. От волнения даже шов заныл.

Вот-вот, еще мгновение, он рванет ее к себе, прижмет, поцелует, и Бог свидетель: лучше бы сейчас в ординаторскую никто не входил. Ника смотрела на Пашу почти умоляюще, безмолвно подгоняя его. Ну же, тормоз, давай! Не могла же она вконец опуститься и произнести это вслух?! И в тот момент, когда Паша дрогнул, его пальцы сжали ее запястье еще сильнее и он подался вперед, в сознание пробилась телефонная трель.

Ника судорожно втянула воздух, огляделась по сторонам, словно впервые видя это помещение, и попыталась понять, откуда идет звук. Ее смартфон молчал, городской тоже… Сигнал раздавался из Пашиного кармана.

Исаев отпрянул от нее, будто она пихала ему сверток с сибирской язвой, вскочил, едва не опрокинув стул, и пулей вылетел в коридор, оставив Нику в полнейшем раздрае.

Она ущипнула себя, пытаясь прийти в чувство, допила залпом холодный чай. Паши не было пять минут, десять, пятнадцать, полчаса. В ординаторскую забежала какая-то женщина с темной короткой стрижкой, потом здоровенный мужик с миниатюрной бородкой. И волей-неволей Нике пришлось вернуться в палату.

До вечера она все ждала, что Паша появится, напишет, материализуется. Вздрагивала от каждого шаркания в коридоре. Потом не выдержала и сама отправила ему несколько вопросительных и, как ей самой казалось, нейтральных сообщений со смайликами. Он молчал. И только утром, включив на телефоне звук, Ника обнаружила первую весточку: «Извини, проблемы с сестрой. Работы много, увидимся». Ни желтой рожицы, ни даже скобки. Текст выглядел сухо и обезличенно.

Дежурная сестра с традиционным утренним градусником сказала, что Павел Дмитриевич ушел домой. Просто заполнил Никины документы к выписке и ушел. На обходе вместо него был Евгений Игоревич, тот добродушный дядечка с усами мушкетера, который тоже присутствовал на операции. И Нике пришлось отправиться домой, даже не попрощавшись с Пашей.

Неделю она собиралась с духом, пару раз написала ему что-то вроде «Как дела?», а в ответ с большим опозданием получала ленивое «Норм». Он даже слово не мог дописать нормально! Что, в конце концов, это значило?

И так бы продолжалось еще долго, если бы однажды утром Ника не вспомнила отличный предлог увидеть Пашу снова. Благодарность! Она ведь еще не благодарила его за операцию, а он четко и недвусмысленно потребовал торт. И уж тут Ника превзошла себя. Провела на кухне весь день, собирая свой коронный «Красный бархат». Мягкий, чуть влажный бисквит искушающе алого цвета с терпким привкусом горького шоколада. Фокус-обманка, неожиданность, идеальная для этого случая: последнее, что мог бы предположить человек, глядя на красное тесто, – наличие какао. Густой крем из хорошего маскарпоне, а она знала, где достать лучший. И ничего лишнего. Только дразнящий контраст белого с красным, классика, включающая фантазию.

Торт Ника упаковала в прозрачный контейнер, себя – в легкое платье до колен на маленьких пуговичках. Чуть старомодное, но очень трогательное. Перевязала хвост атласной лентой и прямо так, без звонка и предупреждения, направилась к Исаеву, благо адрес помнила с детства.

За время, что Ника провела в больнице, весна разошлась. Деревья опушились маленькими молодыми листочками, газон пророс и окреп. А в том месте, где под землей шла теплотрасса, зажелтели первые одуванчики. По-летнему теплый ветер приятно трепал волосы, щекотал кожу, пробираясь под платье. И Ника вошла в подъезд уверенной в себе, довольной и очень игриво настроенной. Однако нажав на кнопку звонка, она услышала то, что заставило ее буквально уронить челюсть.

За дверью Исаева надрывался плачем младенец.

Глава 12

@drPashaIsaev

21 мая 10:17

#отпуск #большойбрат

Мой психологический возраст – 93 года.

Странно, что не 94.

Так и хочется сказать: я слишком стар для всего этого дерьма.

Если все в этом мире имеет свое предназначение, то главная цель существования младших сестер – генерировать проблемы. В этом Пашу никто и ни за какие шиши не смог бы переубедить.

Его Катька была вполне себе милой девчонкой, даже доброй и до некоторого предела щедрой. Но искать приключения на свою задницу умела мастерски. Как только первая попавшаяся мысль прилетала ей в голову, Катька тут же кидалась ее воплощать. Не проведя даже минимального анализа на дурость.

Захотелось ей на первом курсе искупаться в фонтане торгового центра, а потом с хохотом улепетывать от охраны и полицейских – Паша должен срываться с работы и забирать ее из обезьянника. Решила проколоть нос, как Юлька из десятой квартиры, – взяла иглу, поперлась в ванную, а Паше возиться с нагноением.

Поэтому когда Катя сообщила, что собралась замуж – а сделала она это громко, чуть ли не топнув ногой, наивно полагая, будто кто-то станет ее отговаривать, – Паша несказанно возрадовался. По чесноку, ему было плевать, что Вадик – то еще розовощекое дитя. Главное, как ему тогда казалось, весь ворох проблем перевалится на чужую шею. Что ж, блаженны верующие.

В один прекрасный день Катя увидела у подруги малыша и возжелала завести такого же. Да-да, ее сын Никитка, рожденный сразу после пары по философии, был запланированным. Ждать окончания института? Для слабаков.

Какое-то время Катя справлялась с новыми обязанностями бодро, успешно и со свойственной ей бравадой. Но Паша не расслаблялся, нутром чувствовал, что рано или поздно последствия таки обрушатся на него. И был прав.

Как выяснилось, испорченные по вине сестры свидания в школе и институте – это еще не потолок. И в разгар самого животрепещущего момента с Никой, когда могло случиться все и даже больше, в его жизнь опять посыпались проблемы сестры.

Паша знал, что поцелуи в ординаторской не приведут ни к чему хорошему. Знал, что сто процентов будет жалеть, если сдастся и набросится на Нику, как она того заслуживает. Поедом себя съест. Но, черт побери, тогда хотя бы будет за что! Все муки совести будут трижды оправданы их причиной! За те минуты наедине с Карташовой, за то, чтобы узнать, наконец, какова на вкус и на ощупь ее кожа, он был готов вечность-другую плавать в кипящем масле.

Но позвонила Катя. Он сорвался, ответил, проветрился и остыл. И где-то в глубине души был сестре за это благодарен. С глаз долой – из сердца вон. Заполнил историю, эпикриз, малодушно взглянул на Нику в шесть утра после очередной операции и свалил, чтобы больше ее никогда не видеть.

А дело было в следующем. Катя навзрыд расписала, как ей до чертиков необходимо рвануть с Вадиком в Питер. На несколько дней. Какое-то предложение работы, какое-то повышение квалификации… Леший знает, что за дурь. Главное, свекры – в круизе, и оставить мелкого вообще не с кем. Вот если бы Паша пожертвовал недельку, крошечную недельку из своего гигантского врачебного отпуска на родного, кровного племянника, то цены бы ему не было. Сами ангелы воспели бы его мученический подвиг самопожертвования.

Турция, Тунис и прочие курорты таяли в мареве братской заботы. Конечно, Паша согласился. И в первый же день отпуска, едва он успел вырубиться после долгих суток, в дверь нагрянула вся орава. Катя сгрузила коляску, манеж, памперсы, какие-то мешки с барахлом и погремушками, баночки-присыпки-скляночки и кучу разной дребедени, а главное – мирно сопящего в автокресле младенца, что-то протараторила на тему питания и исчезла, бросив напоследок «Ну ты же врач, разберешься».

Ребенок спал, голова с дежурства болела, и Паша рассудил, что проблемы надо решать по мере поступления. Поэтому поставил племянника рядом с кроватью, сам растянулся и, сладко зевнув, погрузился в крепкий сон хирурга.

Сон, однако, продлился недолго. Раскатистый Пашин храп разбудил не подозревающего о новой обстановке карапуза. Никита сонно поморгал, оглядел непривычную комнату, чужую мебель и громоздкого устрашающего мужика, которого в силу возраста не проассоциировал с увиденным несколько месяцев назад Дедушкой Морозом. И во всю мощь своих юных легких огласил квартиру воплем.

Так Исаева еще не будили никогда. От испуга он подскочил на кровати, в глазах потемнело, сердце заколотилось, как после беготни по лестницам. Не сразу он сообразил, откуда этот звук, а когда понял, было уже поздно. Мощнейшая шумовая атака, от которой хотелось проткнуть себе барабанные перепонки, лишала возможности соображать. И Паша моментально забыл все наставления сестры: где подгузники, где пеленки и бутылочки, чем кормить и во сколько. С хриплым и басовитым со сна «Тише-тише» он ринулся к малышу, отчего тот зашелся еще сильнее.

Исаев сначала просто взял автокресло вместе с ребенком и беспорядочно метался с ним по комнате, тряся и раскачивая. Пытался исполнить колыбельную, но что было ждать от полугодовалого карапуза, если даже соседи на Пашино пение в ванной реагировали в лучшем случае стуком по батарее. Тогда пришлось отбросить сомнения и выковырять ребенка из кресла. Провозившись с чудовищным замком и прищемив себе палец, Паша, наконец, извлек племянника, но из рук извивающееся дитя выскальзывало, как намыленный осьминог.

Можно было бы позвонить Кате, но, во-первых, из-за ора было бы ничего не слышно, а во-вторых, Паша понятия не имел, где валяется мобильник.

От не прекращающегося ни на секунду рева остатки самообладания покинули Исаева. Он, взрослый мужик, опытный хирург, который имел дело с буйными пациентами, взмок, как половая тряпка, и сильно захотел заплакать. Им овладела полная беспомощность, и он бы отдал все отпускные Фейгину, окажись он сейчас рядом со своим волшебным газом. Скоропостижное бегство Катьки становилось все понятнее.

Раскачивая одной рукой хрипящего младенца, утратив надежду понять, где в этом клубке соплей низ, а где верх, Паша свободной правой копался в сумках в надежде отыскать хоть какое-то спасение. Таковым ему показалась было пустышка, и он умудрился вставить ее в рот племянника правильным концом, но Никита тут же прицельно выплюнул ее в дальний конец комнаты, куда-то под шкаф, перевел дыхание и завопил снова.

Из самых недр Исаева рвались наружу ругательства, способные устыдить даже Вельзевула. Паша лишь надеялся, что Никита еще не умеет говорить и не передаст потом все это своим родителям.

В ход шло все: погремушки, медвежата, умильные, как представлялось Паше, рожи и игра в ку-ку, мультики по телевизору. Пацан оказался стойким и непреклонным. И тогда Исаев увидел сумку с едой. Достал пачки со смесью, бутылку и попытался прочитать инструкцию. Наивный! Мелкие буковки так и прыгали перед глазами, залитыми потом и, возможно, слезами, потому что он не переставал подпрыгивать и трясти Никиту. Как выяснилось, вскрыть пакет из фольги одной рукой было непросто, половина белого порошка поднялась облаком и саваном окутала кухню. В отчаянии Паша просто плеснул в бутылку кипяченой воды, сыпанул сверху пару столовых ложек сухого молока и был готов торжественно привинтить соску, но малец изогнулся, попал шустрой ножкой по бутылочке и уделал смесью и себя, и дядю. И в общем, Паше было бы плевать на беспорядок, если бы это чуть-чуть развлекло Никиту, хоть на секунду прекратило бы адский вой, но нет. Оказалось, плакать можно еще громче.

И в эту минуту, когда даже последний день Помпеи по сравнению со страданиями Исаева казался сущим пустяком, в дверь позвонили. Паша ждал кого угодно: разъяренных соседей, грозящих вызвать полицию, самих представителей закона или даже продавцов пылесосов. Никто был не страшен ему, он был готов сорваться на любого, кто окажется на лестничной клетке, однако распахнув дверь и набрав воздуха для ответной атаки, Исаев увидел Нику и замер с открытым ртом. Но, что самое главное, Никита тоже удивленно воззрился на незнакомку и перестал вопить. Паша даже подумал, что, наверное, уже оглох, взглянул на племянника и убедился: тот действительно закрыл рот. В распахнутых глазах стояли крупные слезы, покрасневшее личико пошло пятнами, но рев прекратился. И Паша понял, что большего блаженства не сможет испытать никогда.

– У тебя что, ребенок? – ошарашенно выдохнула Ника.

От счастья Исаев забыл про нее и про то, что может прийти ей в голову. С ее-то склонностью все переиначивать и накручивать. А она и правда выглядела едва ли не испуганной, словно ей открыл дверь мужик в маске и с бензопилой. Карташова даже сделала шаг назад и теперь стояла на полусогнутых, готовая в любой момент бежать.

– Это племянник, – тихо объяснил Паша, до сих пор не веря в тишину.

Только теперь он оглядел Нику целиком: нарядная, накрашенная, с каким-то необыкновенным тортом в изящной коробочке. Это что, она в гости пришла?! К нему? И накрасилась? И прямо сразу домой? Ах, да, торт. Ляпнул тогда в реанимации, чтобы не думать про эти намеки… Наверное, решила отчитаться. Конечно: отличница, аккуратистка, еще бы она не выполнила домашнее задание! И он хорош: стоит тут весь грязный, с младенцем на руках и держит ее на пороге. Даже если Ника просто принесла торт, она ведь спасла его от глухоты и, возможно, помешательства. Может, она вообще и с детьми ладить умеет? Женщина, как-никак.

– Ты проходи, проходи, – Паша отступил назад. – У меня, правда, сейчас бардак… Катька нагрянула, подкинула Никиту на несколько дней и свалила. А я первый раз с ним сижу, понятия не имею, что надо делать.

– Мой бедный, – почти пропела она таким ласковым тоном, что у Паши побежали мурашки.

– Да ладно, не так уж все и плохо, – он пожал плечами и только потом сообразил, что она обращается к Никите.

– Дядя тебя обижает? – сочувственно спросила Ника, и малыш по-взрослому поджал нижнюю губу. – Сейчас мы с тобой все сделаем, да? Паша, где ванная?

Вот это контраст! Чего это она с парнем сюсюкает, а ему раздает команды, как немецкой овчарке?

– Там, – буркнул Паша, указывая на нужную дверь.

Карташова скинула туфли, поставила торт на этажерку и спешно вымыла руки.

– Ну, иди ко мне, – мягко позвала она, вернувшись.

И снова, как ни странно, не Пашу.

Никита с удовольствием потянул к ней маленькие ладошки, и Ника с удовольствием прижала его к себе.

– Кто у нас такой хороший мальчик? Такой большой, такой славный! Никита? Ой, какие пальчики! Ну-ка, где у нас пальчики? – вдохновенно ворковала она, тыкаясь носом в детские ручки.

Мелкий хихикал и явно кокетничал. Почему-то Паше она ручки после операции не целовала, а он, на минуточку, ее спас. Женщины!..

– Тебе надо переодеться и принять душ, – обратилась к нему Ника. – А мы тут немного посидим. Давай, пока я не передумала.

Исаева не надо было уговаривать. Он малодушно исчез в ванной, для верности закрывшись на задвижку. Встал под воду и несколько минут просто отмокал, радуясь, что не слышит ничего, кроме умиротворяющего журчания. Дважды намылил голову шампунем, сосредоточенно отскреб каждый миллиметр тела. Еще разок почистил зубы, нашел старый кусок пемзы и как следует отшкурил пятки. Словом, сделал все, что мог, чтобы иметь достойный повод не выходить. Таким чистым он не был, пожалуй, даже в момент своего появления на свет.

Любуясь розовощеким отражением в распаренном зеркале, Исаев, не торопясь, причесал мокрые волосы на идеальный пробор и только потом решился выключить воду. С опаской прислушался: в квартире было тихо. Напялив футболку, прокрался в коридор с осторожностью, с которой саперы ступают на минное поле.

Из кухни доносился мелодичный лепет, и Паша не сразу понял, Ника это или ребенок. Картина, которую он застал, была воистину идиллической: переодетый и умытый Никита с довольным видом полулежал на руках у Карташовой и пил смесь, пока она мурлыкала какую-то песенку. Кажется, «Львенка и черепаху», но без слов было не разобрать.

– А мы уже решили, что ты утонул, – пропела Ника, не поднимая глаз от ребенка. – Даже я так долго не принимаю ванну.

– Ну, гигиена… – начал было он.

– Залог здоровья, – кивнула Ника и насмешливо взглянула на него. – Не включай доктора Айболита.

– Ты, наверное, не сможешь задержаться еще немного? – с плохо скрываемой надеждой спросил Паша, подпирая косяк.

– Хочешь, чтобы я ушла? – Ника вскинула бровь, хотя явно понимала, о чем он пытается попросить.

– Да нет же! Я имею в виду… Если у тебя нет дел, или свидания, или еще каких-то планов… может, посидишь еще? – он вздохнул. – Пожалуйста…

– Ладно, – Ника улыбнулась. – В конце концов, сегодня я планировала кормить тебя тортом.

– О, торт… – мечтательно протянул Паша. – Я бы поел. Поставлю чайник.

– Так, погоди. Раз уж тебе рано или поздно придется остаться с ребенком, лучше сразу привыкнуть и во всем разобраться.

– Да ладно, успеем. Времени полно. Пока чаек выпьем, посидим… – отмахнулся он.

– Э, нет! Во-первых, малой пошел в тебя. Ты посмотри, какой богатырь! На годовалого тянет, у меня рука затекла. А во-вторых, надо вам друг к другу привыкать. Иначе как вы тут останетесь один на один? Давай, мы как раз доели, бери его. Только держи вертикально и не тряси.

Паша медлил, но руки все же протянул. Племянник смотрел на него с ответным недоверием. Аккуратно, морщась в ожидании новой звуковой атаки, Исаев взял малыша. Тот ощутимо напрягся, застыл, готовый в любой момент расплакаться. Нижняя губа горестно искривилась.

– Это дядя, – ласково объяснила Ника. – Дядя Паша. Он у нас хороший, добрый. Дядя. Да? Смотри, у дяди носик, глазки, волосики, – Ника тыкала пальцем в каждое названное место и сопровождала это веселым «пип».

Никита сохранял некоторую настороженность, но выглядел спокойнее.

– Исаев, улыбнись хотя бы, – шептала Ника. – Давай, вытащи из своих скептических и мрачных глубин доброго дядю!

Паша вздохнул и растянул рот. Сначала вышло натужно. Потом подмигнул, покорчил рожи, изобразил губами моторчик. Это Никите понравилось, и он засмеялся. Паша не поверил своему успеху. Повторил трюк – снова звонкий смех и восторг на ангельском личике. И тут уж Исаев сам улыбнулся. Искренне и очень радостно. Как-то разом пришло понимание, зачем люди вообще заводят потомство.

Никита потрогал пальчиками Пашины губы, и тот расцеловал маленькую ладошку, а потом и пальчик за пальчиком. Пахло чем-то теплым и сладким, и Исаев с наслаждением втянул в себя воздух. Теперь можно было спокойно изучить ребенка: глаза совсем как у Катьки, а лоб, волосы – от Вадима. Чуть оттопыренные уши, как у самого Паши, и забавные складочки на шее. Надо же, такой кроха, а уже видно, что мужичок. Взгляд осмысленный, нравится звук мотора. И щиплется как больно! Руки сильные. Хороший вырастет парень.

– Ну, – прервала их лобызания Ника. – Кроватка-то у тебя есть?

Паша вспомнил про манеж, который оставляла сестра. Складную кроватку с сетчатыми стенками. Правда, заблаговременно разложить ее Катька по обыкновению не подумала.

– Да ничего, вряд ли там сложно, – решил Исаев. – Что я, раскладушек никогда не видел?

И передал племянника Нике. Расстегнул голубой чехол, выудил многоногую конструкцию, которая тут же начала расползаться. Отыскал то, что должно было стать бортиками, потянул за один, тот разложился. Попробовал повторить маневр с остальными – разложились все, кроме самого последнего, и дно почему-то безжизненно провисло. Тогда Паша нащупал в центре петлю, потянул за нее, и ножки подкосились. Манеж завалился набок.

Снова все манипуляции, только в другом порядке, еще раз… Исаев чувствовал себя незадачливым туристом, который пытается водрузить палатку: дурацкая новомодная кроватка все время складывалась. Не могли, что ли, нормальную купить? Деревянную? А может, ну его? Положить Никите на пол матрасик, обложить подушками… С пола-то некуда падать… И ползать он все равно не умеет… Жили же люди раньше без манежей!

– Даже не думай! – отрезала Ника, заметив, как он косится на пол. – Есть инструкция!

– Какая инструкция?! – раздраженно фыркнул Паша. – Видно же: он сломан. Наверное, что-то повредили, пока везли. Или изначально был непригодный, у Кати вечно все из одного…

– Возьми ребенка!

И Карташова перевернула матрасик из манежа: прямо на нем белыми буквами была отпечатана инструкция с картинками. Со снисходительным видом Ника ткнула пальцем в первую: две длинные стенки разложить одновременно, потом две короткие, опустить дно до щелчка… В три движения манеж был собран, следом пошел матрас, из сумки Ника выудила простынку, пленку, флисовое одеяльце и даже подвесные игрушки.

– Откуда ты знала, где это все искать? – поразился Паша.

Карташова безмолвно расправила пустой пакет. На нем была большая надпись маркером: «В кроватку». Исаев взглянул Нике в лицо, в эту торжествующую и снисходительную физиономию, и сразу вспомнил, почему дразнил ее в школе. Перед ним вновь стояла зазнайка-отличница, и Паша скрипнул зубами, с трудом сдерживаясь, чтобы не подколоть ее очередной гадостью. А ведь и подкалывать теперь было нечем. Фигура, вызывающая рефлекс Павлова. Платье, как у комсомолки, и этот бант в волосах… Господи, да она похожа на подарок! Так и хочется потянуть за ленту, расстегивать крохотные пуговички одну за другой, оттягивая сладостный момент открытия…

– Ты так и будешь стоять с ним? – голос Ники заставил его очнуться. – Положи, думаю, он может какое-то время полежать сам.

– А… – Паша прочистил горло. – А подгузник? Наверное, надо поменять…

– Мы все сделали, когда переодевались. Он чист, свеж и сыт. Клади, вы еще успеете поиграть.

Паша послушно положил ребенка и нажал кнопку на музыкальной карусельке. Тишина. Нажал еще раз. Одну, другую, подергал всех пчелок…

– Исаев, честное слово, – Ника осуждающе покачала головой и подошла к нему. – Вот же!

Наклонилась и протянула руку, ненароком задев его бедро. Щелкнула маленьким переключателем сбоку игрушки, и под приятную шарманочную мелодию пчелки поплыли над довольным младенцем. Никита гикал и тянулся к веселым насекомым.

А Паша едва мог шевелиться. Кожа после касания Ники горела, во рту все пересохло, ладони взмокли, как у неполовозрелого юнца, в ушах шумело. Не будь он взрослым и уверенным в себе мужчиной, решил бы, что это паническая атака.

– Торт будешь? – она хитро взглянула на него, словно знала, что творится у него в организме.

– Да.

Торт – вот, что ему сейчас нужно. Большой кусок торта, чай покрепче. И чем дальше от него будет в этот момент находиться Карташова – тем лучше. Нет, выгонять он ее пока не будет, с ней спокойнее. Но для их общей безопасности пусть лучше сидит где-нибудь подальше. И Паша поставил ей кружку в дальнем углу стола, у стены.

– А что за торт? – светски начал он, включая чайник. – Симпатичный. Покупной, что ли?

Знал, что Ника разозлится, но не удержался от искушения снова ее поддеть.

– «Красный бархат», – вопреки его ожиданиям улыбнулась она. – Сама сделала. Если похоже на покупной, значит, получилось, как надо.

Конечно, он врал. Нигде не видел ничего похожего. Вроде просто, а выглядит изысканно, как сама Карташова: с хорошим вкусом и будоражит воображение. Она положила ему кусочек. Паша долго поглядывал на него, сглатывая слюну. Чайник ведь такая штука, если надо – ни за что не закипит. И так и не дождавшись кипятка, вооружился столовой ложкой и отправил в рот целый оковалок. Не ел ведь с самого дежурства.

И в тот самый момент Паше показалось, что он – дома. Не просто в своей квартире, набившей оскомину, в окружении до тошноты бежевых обоев, а там, где хорошо. В настоящем доме, куда хочется возвращаться с работы, где уютно и тепло. В том уголке Вселенной, где лучше, чем в гостях. То есть эту пословицу Паша знал с детства, но на него она почему-то не распространялась. Сколько себя помнил, у друзей всегда было весело, и мамы у них были крутые: покупали импортные жвачки с вкладышами, пекли всякое, даже в приставки можно было рубиться, сколько влезет. В «Мортал Комбат», в «Марио» или в боевых червяков… У них с Катькой такой не было.

– Хотите играть? Играйте на свежем воздухе! – говорила мама и гнала их во двор, не задумываясь о том, что в определенной близости от Капотни воздух был далек от самых скромных норм экологии.

Квартира для Паши с детства была местом, где можно отоспаться, поесть и просто перезимовать. Никакого романтичного флера и ностальгических нежностей.

И вот он всего-навсего пихнул в рот ложку выпечки и тут же скис, как просроченное молоко. Сладкая, шоколадная сдоба самой идеальной консистенции: не слишком сухая, не слишком клеклая, и крем не приторный, а ровно такой, как нужно, чтобы есть, есть, есть и потом еще облизать коробочку. И Ника, довольная, сидит напротив, подперев подбородок руками. Смотрит на него с умилением, радостью, как будто он не торт ест, а сыплет самыми изысканными комплиментами.

Спроси сейчас кто-нибудь Пашу, как его зовут, он вряд ли смог бы ответить. И не просто потому, что рот был набит до упора. Просто мозговая деятельность прекратилась, и в голове звучало только блаженное «ням-ням-ням». Эту картинку – торт, улыбающаяся Ника, яркое весеннее солнце, заглянувшее в кухню, – Паша, наверное, запомнит навсегда. Один из тех редких моментов, в которые наверняка потом захочется вернуться. И если однажды он попадет на прием к психоаналитику, и не исключено, что произойдет это по вине Карташовой, а тот предложит закрыть глаза и подумать о чем-то хорошем, Паша вспомнит именно этот момент.

Глава 13

@niKartashova

21 мая 22:18

#цветыжизни #детскаянеожиданность

Бесконечно можно смотреть на три вещи: как горит огонь, как течет вода и как мужчина укачивает ребенка. Последнее, правда, доводится увидеть не каждому.

Никита уснул только часам к десяти. Наигрался, накупался, наелся и, получив любимую пустышку, блаженно уснул, раскинув ручки. А тем временем у Ники было ощущение, что ее пару раз основательно провернули через мясорубку.

Это все пресловутая женская сердобольность. Нет бы накормить Пашу тортом и уйти. Он с алчным блеском в глазах уничтожил добрую половину, выпил две кружки чая, и его разморило. Сидел с сонным видом, честно делал вид, что слушает ее, а сам отчаянно моргал.

И Ника сдалась. Со времен операции всякая мысль о Паше как о хирурге вызывала благоговейный трепет. Может, он что-то вшил ей под кожу? Чип обожания врачей? Иначе как объяснить, что стоило ей подумать о том, как он спасал жизни на суточном дежурстве, и она тут же отправила его спать? Исаев из вежливости немного попререкался, пытался убедить ее, что только секундочку полежит, но едва коснулся головой подушки, как рот приоткрылся, веки сомкнулись, и он смачно засопел.

Ника утащила манеж с ребенком в другую комнату, позвонила маме и получила полный инструктаж. Для надежности еще и сверилась с Интернетом, почитала про полугодовалых детей: что они едят, что умеют, во что с ними надо играть. Даже посмотрела видео.

Потом расстелила на полу одеяло и, плюнув на свой наряд, уселась рядом с Никитой, разыграла с его игрушками «Теремок» и выдала все, что помнила из Барто. Когда начало смеркаться, подумала, что хорошо бы чем-то накормить Пашу, когда он проснется. Да и у самой в желудке урчало, когда малыш пил свою смесь, причмокивая. Поэтому Ника усадила Никиту в автокресло, взяла с собой на кухню и, изучив содержимое Пашиного холодильника, все-таки заказала пиццу.

Нет, в глубине морозилки она нашла слипшийся комок пельменей и кусочек чего-то, что могло быть как салом, так и чем угодно другим. На дверце холодильника стояли лекарства, и половина из них приказала долго жить еще до начала нового тысячелетия. Зато была довольно свежая финская водка, вскрытая банка со шпротами и несколько яиц. На них, правда, дата проставлена не была, поэтому Ника не рискнула затеять омлет, чтобы не напороться на дохлых птенцов или что еще могло завестись под скорлупой за годы хранения.

На пиццу она набросилась, почти как Паша на торт. Съела два куска и только потом вспомнила, что хорошо бы разбудить и хозяина квартиры. Но Исаев спал так сладко и беззаботно, что у нее не поднялась рука. Тогда Ника, напевая что-то Никите, чтобы он не скучал, – а он показал себя на редкость спокойным ребенком, и оставалось только догадываться, чем его так довел родной дядюшка, – немного прибралась в коридоре и на кухне. Разложила прилично обувь, расставила посуду, отскребла кофе с плиты, который явно выкипел там еще в античные времена. Потом не выдержала и вымыла окно. Шов немного заныл от стараний, но по-другому Ника тут просто не могла находиться. Не то чтобы у Паши царил жуткий беспорядок. Просто казалось, что жильцов кто-то спугнул и неожиданно выгнал из дома, и с тех пор здесь не ступала нога человека.

Время шло к вечеру, чем еще развлечь Никиту, Ника не представляла. Поэтому оттерла ванну с содой, не решившись воспользоваться серьезными химикатами, и взялась за купание. Вода ребенку нравилась, он плескался, хлопал по поверхности, и все бы ничего, не преврати он Нику в мокрую насквозь кикимору. Тушь размазалась, уложенную челку прибило ко лбу, платье липло и свисало самым жалким образом. И все же Ника была собой довольна.

Первый раз наедине с маленьким ребенком – и вроде все обошлось! Да, один раз он едва не нырнул под воду, выскользнув из рук, и Ника чуть не умерла от ужаса. Но ведь поймала! А он засмеялся, решив, что это была игра, и принялся вырываться с удвоенной силой. Тогда она сдалась: вытащила его из воды, завернула в полотенце и прижала к себе.

Теплый, мокрый, он приятной тяжестью оттягивал руки. Ника привыкла считать себя продвинутой особой, мечтала, как будет штурмовать мир бизнеса, распихивая локтями шовинистов, которые в нем обосновались. Будет самой настоящей бизнес-леди: умной, сдержанной и успешной. Станет равной Марку Веселовскому и уже потом станет матерью и женой.

А сейчас все это вдруг показалось несусветной ерундой, чем-то фальшивым и надуманным. И абсолютно бесполезным. Вот он: настоящий маленький человечек. Смеется и трогает крошечными розовыми пальчиками ее лицо, и слаще запаха она никогда в жизни не ощутит. Ни от одной новой папки с документами не пахло приятнее, чем от этого пухленького щекастика с пушистой макушкой.

И Ника одела его в комбинезончик с осликом, приготовила смесь и покормила. И еще какое-то время сидела, машинально покачиваясь, хотя он и не думал капризничать. Уткнулась носом в шелковистые волосики и думала о чем-то своем, а внутри все разрывалось и переворачивалось. Ей не хотелось отпускать ребенка, уезжать, хотелось все время вот так сидеть с ним, хотя еще несколько часов назад она не подозревала о его существовании. Неужели она всего-навсего раба инстинктов? Интересно, был бы ребенок Марка, о котором она так долго мечтала, таким же сладким? И был бы рядом сам Марк? Смотрел бы на малыша так же взволнованно и восхищенно, как Паша? Корчил бы ему рожицы? Или отдал бы нянькам, не изменив своему образу жизни?

В очередной раз Ника увидела себя со стороны и поразилась глупости собственных фантазий. Отчего-то теперь она сильно сомневалась, что из Марка вышел бы хороший отец.

Ника уложила задремавшего ребенка в кроватку. Он поморщился во сне, сделал жалобное личико, и, испугавшись, что он вот-вот заплачет, Ника наклонилась, тихонько погладила его, дала пустышку. И вот она, долгожданная минута свободы. А Ника еще долго не решалась отойти, любуясь на беззаботного спящего младенца и пытаясь разобраться, откуда внутри это непонятное щемящее чувство.

Пора было уходить, но она не решалась. Что-то держало ее. Она убеждала себя в том, что жалеет Пашу, который вдруг проснется ночью от детского плача и не сможет сориентироваться. Заглянула в его комнату: он дрых в той же позе, что и несколько часов назад. Ника прикрыла его пледом, он только причмокнул и повернулся на бок. И тогда Ника плюнула на все сомнения за и против, на объяснения, которые, очевидно, придется давать с утра, и вернулась к ребенку. Взяла из шкафа одну из Пашиных футболок, переодела мокрое платье, сняла линзы и улеглась на диван рядом с кроваткой, завернувшись в покрывало. Но уснула не сразу: все смотрела через сетку на маленького человечка и гадала, будет ли у нее однажды такой? И справится ли она? Одно дело – пару часов, а если вот так каждый день? И обо что ударилась головой Катя, когда решила доверить сына брату? Одному богу известно, чем бы все закончилось, если бы Ника именно сегодня не вспомнила про торт.

Часа в два ночи раздались странные звуки. Кряхтение, поскуливание, возня. Карташова не сразу поняла, где находится. Хотела встать с кровати, но впечаталась в спинку дивана, потому что у ее кровати дома стена была с противоположной стороны. И тогда все резко встало на свои места: Исаев, ребенок, ночь. И ребенок этот жалобно похныкивал. И сразу вспомнились мамины рассказы про то, как она вставала к самой Нике. Кормила ее раз по пять, а то и больше. Пришлось идти на кухню, включать чайник. По идее стоило бы покачать малыша, но спросонья она бы точно не смогла удержать его одной рукой, отсчитывая ложки со смесью.

На ощупь водрузила очки. Оказалось, в темноте не так просто вспомнить планировку чужой квартиры. Дважды наткнувшись на что-то твердое и отбив мизинец на ноге, Ника просветила себе путь до кухни телефонным фонариком. Включила чайник, взяла бутылочку и попробовала налить воды, но почему-то услышала, как что-то звонко течет на линолеум. Растерянно поморгала и поняла, что держит бутылку вверх донышком. Перевернула, налила снова. Стала отмерять ложки: одна, две, четыре… Или три? Или три уже было? Или нет? Так, допустим, четыре, тогда еще пять… Минутку, или она продолжала сыпать, когда не считала? Господи, как женщины вообще ночью могут что-то делать с ребенком?! И плач доносится все отчетливее и громче…

– Ты чего делаешь?! – раздалось у нее за спиной.

Ника вздрогнула от неожиданности и обернулась. В дверях стоял растрепанный Исаев и морщился от яркого света. Спросонья она совсем забыла, где находится. А Паша, кажется, запамятовал и про нее, и про племянника.

– Никита… – она потерла глаза и почувствовала, что размазала тушь. – Я уложила, ты спал… Я легла… В общем, он хочет есть… Но я убей не помню, сколько насыпала. Надо семь ложек на семь делений…

– А почему в таком виде? – он нахмурился. – Моя футболка… Мы что, вчера?..

– Ты в своем уме? Ты ведь даже не пил… – Ника оглядела себя: вытянутая футболка, едва прикрывающая зад. – Купала его, вся вымокла… Почему мы все еще говорим?! Он плачет!

Паша молча отодвинул ее от стола, вылил то, что она успела намешать, и уверенными движениями приготовил новую порцию. Сразу видно человека, который привык просыпаться посреди ночи и быстро действовать. Да, она бы точно не смогла стать врачом. И не только потому, что не жаждала увидеть кишки. Просто со сна она, человек с высшим экономическим образованием, не сумела даже досчитать до семи.

– Ложись, я его покормлю, – бросил Паша.

– А как же… Ну, я без твоего разрешения… В смысле, я могу и такси вызвать…

– Ляг, женщина. И уймись.

– А футболку я… – ее мысли и слова никак не собирались в нужную последовательность, язык еле ворочался. – То есть не думай, что я лазила у тебя по шкафам… Платье, правда…

– За кого ты меня принимаешь? – Исаев вздохнул и потряс бутылочку, перемешивая детское питание. – Неужели я бы выгнал тебя в ночь после того, как ты меня выручила? Иди, отдыхай, голопопик. Не вводи в искушение.

– Я в трусах! – возмутилась Ника, натягивая футболку пониже.

Но все же подчинилась, торопливо исчезла в темном коридоре и успела даже нырнуть под плед, когда Паша пришел следом, включил настольную лампу и уселся у нее в ногах кормить Никиту.

Пятно света легло на пол, тени сделались длинными, и Нику отбросило в детство. Тогда она болела, ночью у нее был жар, а мама вот так же зажгла ночник и сидела рядом. Поила теплым клюквенным морсом, рассказывала сказку и трогала лоб. А потом, когда Ника пропотела и почувствовала себя легкой-легкой, мама переодела ее в сухую ночнушку и уложила на свежую прохладную наволочку.

Во всей этой ситуации было что-то очень знакомое, домашнее. Настольная лампа горит, Ника лежит на диване, и кто-то сидит с ней, как с маленькой. Конечно, Паша сидел не с ней, а с племянником, но все равно было страшно уютно.

Ника вдруг поняла, что видит себя рядом с ним. Даже если Паша будет сидеть на этом самом диване через десятки лет, когда состарится, лицо покроют морщины, волосы поседеют, на руках проступят пигментные пятна, ей по-прежнему будет с ним хорошо и спокойно. Как бывает только с самыми близкими людьми.

– Давай я унесу его к себе? – шепотом предложил Паша. – Ты хоть выспишься.

– А как же ты?

– А я свое отоспал. И потом, ты сама говорила, мне надо с ним осваиваться. Видишь, я, наконец, его кормлю.

Ника сдалась, натянула плед до подбородка и свернулась в клубочек. И сама не заметила, как задремала. Казалось, и сна толком никакого не было, вывалилась на секунду из реальности, открыла глаза, а уже светло, тихо, и кроватки рядом никакой нет.

Подскочила, протерла глаза, схватила очки и рванула из комнаты. Неужели Паша его забрал? А если что-то случится? Уронит, рядом с собой ребенка положит – и придавит во сне, сколько случаев таких? Или манеж опять провалится? Или вдруг кормил, уснул, а ребенок захлебнулся? За две секунды, которые занял у Ники путь из одной комнаты в другую, сердце чуть не выскочило из горла. Все мамины истории, которые раньше вызывали смех и желание покрутить пальцем у виска, вдруг нахлынули пугающей волной. Неужели мама чувствует это каждый раз, когда Ника забывает ответить на звонок?!

К счастью, все обошлось. Паша дрых, распластавшись на кровати, Никита мирно ковырял игрушечного слоника и не требовал к себе внимания. Завидел гостью, оживился, задрыгал ножками, загулил.

– Иди ко мне, мой хороший, – прошептала Ника и взяла его на руки. – У, да ты надул полный подгузник? Так много? И такой маленький человек? Давай скорее поменяем. Ты мой сладкий, – она потерлась носом о его животик, и он громко взвизгнул от восторга. – Тише-тише, разбудим дядю. Ну-ка, что у нас тут?.. Литра два, не меньше! Признавайся, ты же не мог сам столько напрудить? Это все дядя, да?

– Ничего подобного, – раздался с кровати хриплый голос, и Ника вскинула голову.

Паша приподнялся на локте и с озорным прищуром наблюдал за ней.

– Красный цвет тебе идет, – интимным полушепотом сообщил он.

– В каком смысле? Твоя футболка белая… – Ника взглянула вниз и ахнула: линялая и вытянутая футболка висела на ней, как на вешалке, и стоило ей нагнуться, лучше любого декольте продемонстрировала все детали нижнего белья.

А комплект и правда был красный. Не то чтобы Ника на что-то рассчитывала… Имела же она, в конце концов, право носить, что вздумается? И совершенно не планировала, что Исаев после торта кинется ее раздевать.

– Проказница, – ухмыльнулся Паша. – Оказывается, торт не был главной благодарностью в твоем меню…

– Прекрати немедленно! – Ника выпрямилась и прижала предательскую ткань к телу.

– Меня все устраивает, – Исаев откровенно издевался. – Мой любимый цвет. И ты зашла как раз вовремя: я готов принять свой заслуженный презент.

И он похлопал по кровати рядом с собой.

На мгновение Ника замешкалась. От его наглости, разумеется. Не собиралась же она в самом деле лезть к нему? Хотя спал он без футболки, и на миллисекунду ей захотелось выяснить, так ли уж он готов… Бред. Ну и поганец!

– Вот как?! – Ника хитро подбоченилась. – Хочешь получить свой подарок? Целиком?

– Я вроде так и сказал, – Паша все еще улыбался, но в голосе прозвучала растерянность.

– Отлично, – Ника облизнулась, снова наклонилась, на сей раз сознательно принимая выгодную позу.

Одним движением выдернула из волос ленту, отчего те рассыпались мягкими пушистыми волнами. Повела плечом, зазывно прикусила нижнюю губу, и Паша судорожно сглотнул.

– Ты это… Я… В том смысле, что… – рассеянно бормотал он.

– Получи, – и она переложила Никиту на то место, по которому Исаев только что похлопал. – Думаю, о лучшем подарке ты не мог и мечтать.

Она выпрямилась и в оглушающей тишине прошествовала к двери.

– Думаю, мне стоит переодеться и поехать домой, – с этими словами Ника взялась за футболку, потянула ее вверх, игриво улыбнувшись, и исчезла в темноте коридора.

Уже застегивая пуговицы на платье, Ника услышала, как Паша в отчаянии воскликнул:

– Дружище, серьезно?! Именно сейчас?! Где твои хваленые подгузники? И как я теперь должен спать в луже? Черт, весь матрас насквозь…

Ника ухмыльнулась и, донельзя довольная собой, выскочила из злополучной квартиры. Хорошее настроение сохранялось у нее ровно до тех пор, пока не подъехал лифт. Вся его задняя стенка была зеркальной, и едва расползлись со скрежетом двери, как Ника во всем великолепии увидела то, что минуту назад считала обольстительницей.

Подтеки туши, растрепанная и торчащая клоками шевелюра, на щеке – вмятина от подушки. Очки и вовсе сидят криво. Господь всемогущий! Бедный Исаев! Он-то поддел ее, как обычно, а она устроила стриптиз для бедных! И то, что Ника приняла за потерю дара речи от невероятной женской соблазнительности, было примитивным страхом за жизнь! И кто бы не растерялся, начни на него наступать до чертиков жуткая баба? Кикимора, натуральная кикимора… Как будто за время операции он не мог увидеть все ее анатомические особенности! Красный лифчик… Эка невидаль!

Стиснув зубы от злости и досады, Ника кое-как привела себя в порядок и, чуть не сбив с ног таджика с газетами, понеслась домой.

– Так-так-так… – приветствовала ее Лена, скептически сканируя с ног до головы.

Сама Макарычева уже собралась на работу и допивала утренний кофе с молоком, являя собой образчик невесомости и элегантности в новеньком шифоновом комбинезоне. Да, вот от кого мужчина может проглотить язык! Даже если он врач и голых теток повидал на своем веку, как автомеханик карбюраторов.

– Уже уходишь? – буркнула Ника, стряхивая босоножки.

– Вчерашнее платье, отсутствие косметики, одна пуговица пропущена… – Для довершения образа Лене не хватало только клетчатой кепки и трубки с крепким табаком. – И кого за это благодарить? Неужели красавчика-босса? Нет, иначе ты бы лучилась радугой. Того курьера?.. Вряд ли… Ну-ка… Неееет. А ну, стой! В глаза смотри! – Макарычева прижала пальцы к губам. – Не может быть… Исаев…

Ника молча выдержала осуждающий взгляд, не найдя сил, чтобы возразить.

– Я так и знала! – Лена зажмурилась и хлопнула себя по лбу. – Как ты могла?! Теперь понятно, откуда это настроение. Он воспользовался тобой, а потом высмеял? Прогнал? Господи, он сделал тебе больно?! Я его урою! Вот козел!..

– Да нет, все в порядке, – перебила подругу Ника. – Ничего такого. Я отнесла торт, а сестра подкинула ему на неделю племянника. Пришлось помочь. Никакой романтики.

– Ты уверена? Потому что если…

– Прекрати! – Ника швырнула сумочку на этажерку. – Я в своем уме! Это же Паша Исаев! И я отлично помню, как он относился ко мне! Он хороший человек, но как мужчина?! – она фыркнула. – Боже упаси. Даже если он будет последним…

– Я поняла, поняла. Так откуда плохое настроение?

– Устала, не выспалась. Маленький ребенок, сама понимаешь…

– Ну, отдохни. Я сваливаю, у тебя весь день тишины впереди, – Лена отодвинула пустую кружку. – Тебе сколько еще отдыхать?

– Неделю точно. А потом по самочувствию. Так Веселовский сказал. Хотя, по мне, я бы уже сейчас поехала в офис.

– Не сомневаюсь, – улыбнулась Лена. – Ты бы и из реанимации туда поехала.

– Слушай, ты уже подумала о предложении Марка? – Ника достала из холодильника йогурт и грейпфрут – свой обычный завтрак.

– Ну, я не буду тянуть одеяло на себя, – вздохнула Макарычева. – Львиная доля работы – твоя. Мне вообще кажется, что ты из вежливости сохраняешь за мной место партнера. Нет, не перебивай! – она предупреждающе подняла руку. – Я буду рада тебе помочь, как могу, но из нас двоих экономист – ты. Если ты доверяешь Веселовскому – почему бы и нет.

– Доверяю, пожалуй…

– Звучит не очень уверенно. Просто если бы ты считала, что предложение хорошее, приняла бы сразу. А ты кривишься, как когда ешь свои несчастные грейпфруты.

– Но я их люблю!

– Ну-ну, – Лена хмыкнула. – Хочешь знать мое мнение – Веселовский со своим контролем убьет весь кайф от бизнеса. Я в любом случае не соскочу, потому что это я подбила тебя на эту историю. Но как бы все не переросло в очередную офисную тоску. Возьмет и наймет потом каких-нибудь дизайнеров на свой вкус, потом заменит нас другими кондитерами, перевернет все меню, искалечит концепцию, и мы закончим продажей гамбургеров и бизнес-ланчей. Зато деньги будут, в этом я не сомневаюсь.

– Не думаю, что он такой уж изверг… Ему же понравилась наша идея, значит, он будет ее придерживаться… По большей части… Может, как-то прописать это в контракте?..

– Говорю же: решай сама, – Лена подошла к зеркалу и придирчиво проверила макияж и прическу. – Кстати, одна девчонка с работы видела вчера твой «Красный бархат». Фотки, конечно.

– И?

– Спрашивала, не сделаешь ли ты ей такой, только повыше? У ее парня день рождения, а сама она не знает, с какой стороны подойти к плите. Чтобы человек на восемь хватило. Можешь?

– Ну, не знаю… Маскарпоне сейчас стоит недешево… Если она возместит расходы на ингредиенты…

– Насчет этого даже не переживай, – Лена нагнулась, чтобы застегнуть изящные серебристые босоножки. – Я ей брякнула цену от балды. Сказала, что ты училась у лучших шефов, и времени в обрез. Она согласилась заплатить.

– Тогда сделаю, – улыбнулась Ника, в очередной раз поражаясь деловой хватке Макарычевой.

– Ты бы завела уже кулинарный инстаграм, – бросила Лена через плечо, отпирая входную дверь. – Цены б тебе тогда не было. Все, покеда.

А что, можно было бы и завести. Вот, например, брауни пекла главбуху – вышло достойным того, чтобы это увековечить. Или те печенья с миндалем… Итальянские… И Ника ради эксперимента решила запечатлеть каждый шаг своей готовки. Алла Михайловна как раз просила сделать маффины. Почему бы не совместить?

Ника протерла стол, пододвинула его поближе к окну и приступила к процессу, стараясь, чтобы все выглядело аккуратно и презентабельно. И когда тесто, разлитое по ярким формочкам, уже раздувалось и крепло в духовке, на Нику обрушился телефонный звонок. Включив таймер, чтобы ненароком не забыть про выпечку, она ответила.

– Ну, рассказывай, как там племянник Павлика? – полюбопытствовала Надежда Сергеевна. – Ты еще у него?

Нике пришлось признаться, что она сбежала. Не уточняя, правда, по какой причине. Сердобольную женщину поступок дочери привел в негодование.

– Как ты могла?! – возмутилась Надежда Сергеевна. – Он там один с малышом! Даже толком не успел освоиться! Я не стану говорить, что думаю о его сестре, мне она никогда не нравилась. Но ты?! Ладно бы у тебя была работа, но ты в отпуске! И не помочь человеку, который спас тебе жизнь? Ты хотя бы оставила ему еды впрок?

– Нет, – Ника вздохнула. – Я бы приготовила, но у него холодильник пустой.

– И ты… ушла?! – голос мамы звенел и прерывался. – Ты хоть понимаешь, что он даже в магазин не может выйти?! Как он один спустит коляску? Он же ничего этого не умеет!

– Закажет что-нибудь… – неуверенно возразила Ника.

– И я тебя воспитала… А если у ребенка закончится питание?! Нет, такого я от тебя не ожидала, – Надежда Сергеевна тяжело дышала, не находя слов.

И Нике стало совестно.

– Ты просто позоришь меня! Нет, я поеду туда сама… – не унималась мама. – Подумать только: оставила мужика одного с маленьким ребенком! Да все, что угодно, может случиться! Иван Петрович, наш сосед, тогда уснул, а у него сын включил неисправный телевизор! И все! Короткое замыкание! Чудом их разбудила эта их пуделиха… как ее… Черри… Керри… Шерри… Иначе все!

– Мам, Никита даже ползать не умеет! Ладно, я тебя поняла. Завтра же с утра принесу ему продуктов и помогу с ребенком. Ты довольна?

– А почему только завтра?

– Мне еще убраться надо, хотела окна помыть, а то на майских некогда было…

– Серьезно, Вероника?! Окна?! Именно сейчас?

– Ладно, мам. Сейчас закончу печь и пойду к Исаеву.

– Вот так-то. Нет, это ж надо было… – продолжала ворчать Надежда Сергеевна, и Ника, не выдержав, отключилась.

И не успела она вытащить маффины и придумать благопристойный предлог для звонка Паше, чтобы тот окончательно не зазнался, как улыбающаяся докторская физиономия сама замигала на экране телефона.

– Снова хочешь получить подарок? – поинтересовалась она вместо приветствия.

– Ника, это срочно, – Исаев был серьезен, его голос с трудом перекрывал неистовый плач младенца. – Пожалуйста, мне нужна твоя помощь.

Глава 14

@drPashaIsaev

22 мая 14:41

#лучшийдядя #деткиконфетки

Парню полгода, а он с таким вдохновением пересчитывает мне зубы… Талант!

Кто у нас там в Сеченовке на кафедре стоматологии? Готовьтесь подвинуться.

За свою долгую и богатую на происшествия жизнь Паша повидал всякое. И думал, что закалился по полной. Медицина – вообще штука нервотрепочная, и врачи редко переживают по пустякам. Доктору без цинизма никуда, если только он не собирается коротать остаток дней в дурке. Поэтому Исаев оказался совершенно не готов к чувствам, охватившим его после обеда. И к холодной вчерашней пицце эти чувства не имели никакого отношения.

Следуя Никиному примеру, Паша расстелил на полу одеяло и улегся играть с племянником. Все шло на лад, мелкий к дяде привык, радовался его появлению и вообще пребывал в добром расположении духа. И уход Карташовой перестал волновать Пашу. Сбежала? Скатертью дорожка. Так даже лучше, иначе неизвестно, чем кончились бы ее глупые дразнилки. Она-то, ясно дело, шутила, а вот он, дурак, повелся, и чуть было не… А, ну ее, в самом деле.

Исаев прекрасно справлялся и без нее. Даже вышел вместе с Никитой на связь с пропащей Катькой и показал ей, что чадо в надежных руках. Потом мелкий возился со своими игрушками, а Паша гордо фотографировал детеныша на телефон. Пересматривал снимки, рассылал Поспелову с Фейгиным, которые торчали на дежурстве, полез в Интернет читать, какой должен быть рост у ребенка в шесть месяцев, чтобы аргументированно доказать этим скептикам: его племянник – опережает сверстников по всем параметрам.

Из паутины Пашу вытряхнуло моментально, когда раздался чудовищный металлический грохот. Исаев отшвырнул телефон, дернулся к племяннику и… с облегчением выдохнул. Тот всего-навсего успел откатиться с одеяла, отодвинуть дверцу шкафа-купе и опрокинуть банку гвоздями, гайками и прочими скобяными изделиями незнамо какой давности.

Стекло было цело, Никита улыбался всеми двумя зубами, и Паша вернул беглеца к игрушкам, а сам сгреб опасные предметы и убрал на верхнюю полку. На этом инцидент был исчерпан. Казалось бы.

Малец выпил свою порцию смеси, благодушно уснул, но вдруг разразился воплем. Почти таким же душераздирающим, как вчера. Он заходился в крике, выкручивался, и ничто не могло его утешить. Кричал так, как будто его жгли каленым железом… Железо! От этой мысли Паша похолодел. Стал лихорадочно вспоминать: мог ребенок успеть проглотить какой-нибудь винтик или нет? А если гвоздь? Осколок? Мало ли что могло быть в этой банке? Нет, не должен был.

Паша восстанавливал последовательность событий по кадрам: грохот, он хватает малыша, откладывает в сторону. Нет, тут точно не было времени. Потом собирает гвозди… А если один отлетел в сторону, на одеяло? Остался незамеченным, и Никита его проглотил? Нет, признаков внутреннего кровотечения нет. Пока нет. Но он явно изгибается, как от страшной боли, не дает дотронуться до живота… И живот напряжен. И поди пойми, от крика или от чего похуже! Как там в педиатрии положено?.. Черт, голова садовая… Угробил племянника! Один день! Один гребаный день – и такое! И кто его дергал за язык с утра дразнить Карташову?! Паша понял: сам он не справится. Просто не выдержит. А Катя его убьет. И правильно сделает.

Паша как безумный скакал у двери с ребенком на руках, пытаясь влезть в ботинок, когда на пороге появилась Ника.

– Едем! – крикнул он ей в лицо.

– Автокресло? – просто спросила она.

Точно! Вот идиот! Нет, его нельзя сейчас сажать. А если там что-то проткнет ему желудок?

– Надо нести так… Потом объясню. Нет, он проглотил гвоздь. Или гайку. Или не проглотил, но я не знаю. Пошли в машину.

– Ты собрался в таком состоянии за руль?

– В каком «таком»?!

– Не ори. Успокойся. Дай ребенка.

– Аккуратнее, – он передал ей Никиту и почувствовал, что руки ходуном ходят.

С Исаевым никогда, ни-ког-да такого не было. Ни с одним пациентом. Даже когда умирала мама. А теперь он был виновен в том, что происходило с ребенком. С маленьким человечком, сыном его родной сестры, а он ничем не мог помочь. Все медицинское образование, все годы опыта были бесполезны, как эта банка с гвоздями.

– Куда мы едем? – спросила Ника, расположившись на заднем сиденье.

– Ко мне в тринадцатую. В травму, – Паша хлопнул дверью, пристегнулся и включил зажигание, пока Ника баюкала плачущего малыша.

– Почему ты не вызвал «Скорую»? И почему не в детскую? Морозовская не так далеко от твоей работы…

– Потому что! Я не опекун, Кате еще не звонил… Может, еще ничего страшного… – он нервно провел рукой по волосам. – Ника, я не соображаю… Я не знаю, что со мной происходит… Я – дерьмо, а не врач.

– Тш-ш-ш, тш-ш-ш, – повторяла она.

И Паша знал, что это относится не к нему, но все равно паника отступала. Он стиснул руль и выехал на дорогу. Бесконечно прокручивал и прокручивал в голове всевозможные сценарии дальнейшего развития событий. Что, если придется оперировать? Какую больницу выбрать? В Филатовской есть один знакомый, дельный парень. Тамошнюю атмосферу вообще хвалят. Разумеется, он ляжет с ребенком. Заплатит, кому надо. А Нику можно будет отправить за документами. Вот дебил, оставил дома полис… Ничего, даст ей ключ… Потом позвонит Кате. Пока она будет ехать, уже все решится. Либо, если это гайка, будут ждать естественного выхода. Но почему тогда Никита так надрывается?.. А он вообще надрывается?.. И Паша вдруг понял, что в машине стало тихо.

– Что с ним? – выдохнул он.

– Спит.

– Ты уверена? – он глянул на Нику в зеркало заднего вида.

– Да, Паша. Он спит.

– Кожные покровы?

– Розовые.

– Дыхание?

– Ровное.

– Пульс?

– Откуда я знаю? Сердечко бьется часто, но он же только что так кричал… Еще немного всхлипывает во сне.

– Потный?

– Да нет вроде. Спинка немного… Просто у тебя машина на солнце перегрелась. С чего ты вообще взял, что он проглотил что-то?

– Опрокинул банку с гвоздями, а потом спал, но резко заплакал.

Паша ждал, что Ника начнет пилить его за неосмотрительность и идиотизм, но она молчала. Просто тихо сидела и смотрела на спящего ребенка. А Исаеву, может, надо было это услышать! Пусть бы лучше ругала, орала, он, черт возьми, виноват! Почему она молчит?!

Исаев припарковался, поставил машину на ручник и вытер со лба пот.

– Думаешь, надо его будить? – прошептала Ника.

– Не знаю, – честно ответил Паша. – Я сейчас уже ничего не знаю. Посиди тут, я позвоню Поспелову.

– Который с усиками? Евгений Игоревич?

– Ага.

– Позвони, – Ника одобрительно кивнула. – Хороший мужик.

Паша вылез на улицу и облокотился на капот. В этот момент ему было наплевать на толстый слой засохшей московской грязи. Было душно, от густого, пропитанного выхлопами воздуха першило в горле. Казалось, небо растаяло, как мороженое на солнце, и теперь липкой тяжестью стекало за шиворот. С запада наползали тучи, усиливая нехорошие предчувствия. Паше нужна была опора. И ею, как обычно, стал Поспелов.

Снял трубку моментально, выслушал, ни разу не назвав Исаева придурком. Успокоил и сказал, что договорится с рентгеном. И Паша физически почувствовал, как отлегло. Хоть кто-то в этой ситуации мог рассуждать здраво и по делу.

Вместе с Никой они пошли к корпусу. Ветер швырял в лицо пыль, и они старались прикрыть спящего ребенка. В обход зудящей от недовольства очереди прошли в кабинет, где уже поджидал Женя.

– Ты спустился? – удивился Паша.

– А куда ж ты без меня, – Поспелов усмехнулся. – И почему наша с тобой усеченная кишка носит тяжести?

– Здрасьте, Евгений Игоревич, – кивнула Ника. – Он совсем не тяжелый…

– Это был единственный способ заставить его замолчать, – с неохотой признался Паша.

– Ладно, артист, иди, фотографируй племянника.

От манипуляций медсестры ребенок проснулся, расплакался снова, и Ника плясала над ним, пыталась утешить песнями, стихами и прочими прибаутками. Паша удивлялся ее неиссякаемой фантазии и терпению. Сам он от детских воплей терял рассудок и хотел просто взвыть и испариться. Вдобавок и сестра беспрестанно ворчала себе под нос, что специально пошла работать со взрослыми, но нет, и тут достали спиногрызы.

Исаев боролся с внутренними демонами. Сжимал все мышцы, чтобы не сорваться и не тряхануть обрюзгшую тетку, не расколотить вдребезги старый медлительный аппарат, который не мог передать снимки сразу на компьютер. Мерзкие розовые стены, познавательные плакаты и особенно календарь с котятами сводили Пашу с ума. Ждать проявленных снимков под плач племянника, пение Ники и гомон возмущенной очереди было выше его сил.

И вот, когда он уже почти разодрал на себе одежду и превратился в Халка, сестра все же выдала мутные серо-черные пластинки. Паша кинулся к лампам, бок о бок с Поспеловым посмотрел на просвет и чуть не прослезился. Внутри Никиты не оказалось никаких посторонних предметов.

– Ну что? – взволнованно спросила Ника, растрепанная от бесконечного укачивания.

– Чисто, – выдохнул Паша, с трудом шевеля языком.

– И почему он тогда плачет? – резонно поинтересовалась Карташова.

Паша переглянулся со старшим товарищем.

– Не смотри на меня, я бездетный, – мотнул головой тот. – Может, зубы?

– Вроде нет, – Исаев заглянул младенцу в рот, благо тот был широко раскрыт. – Десны спокойные… Температуры нет. Стул был сегодня…

– Так вы бы показали в неонатологию, – вмешалась медсестра, явно недовольная присутствием маленького пациента.

– Слушай, а правда! – оживился Поспелов. – У Черемисова там дочку наблюдали, у них в корпусе есть отдельный вход для консультаций. Дети до года, вроде. И УЗИ, и педиатры, что хочешь.

– Думаешь, они вот так меня примут? – засомневался Паша: неонатологи существовали в отдельном здании, и он никого из них даже в лицо не помнил.

– Почем я знаю? Звони Черемисову.

И пошли звонки бесконечной чередой. Одной рукой Паша прижимал телефон, второй – затыкал свободное ухо, чтобы хоть что-то расслышать в клоаке приемника. На улице бушевала пыльная буря, и с ребенком туда не стоило выходить раньше времени. Сначала набрал Колю Черемисова: абонент – не абонент. Потом в хирургию – он в оперблоке. Кадровикам, чтобы выяснить домашний телефон. По городскому ответила теща и сообщила, что супруга Николая на даче. С трудом раскололась и продиктовала мобильный Марины, а Марина вышла на связь только с третьего раза и то недовольно, потому что как раз кормила маленькую Сонечку. Долгожданное спасение пришло: Черемисова сдала, наконец, все явки и пароли в консультационном центре при неонатологии. И Паша с Никой и сипло хнычущим ребенком совершили последний марш-бросок до небольшого желтого здания, стоящего в дальнем углу больничной территории.

К счастью, очереди там не было: родители грудничков любят посещать врачей по утрам. Правда, и с врачами оказалось не густо, даже ресепшн пустовал, и лишь недопитый чай на столе говорил о том, что кто-то в здании все же есть.

На детский плач прибежала молоденькая сестра в розовом костюме. Паша в спешке выгреб из заднего кармана собственные документы и сбивчиво, ссылаясь на Черемисову и для верности еще козыряя именем главврача, изложил всю историю.

Девушка безмолвно выслушала и позвала заведующую. Элегантную даму с осанкой гимназистки и огромными малахитовыми серьгами, оттягивающими мочки. Строгая, с очками в черной оправе, она напомнила Паше ненавистную преподавательницу по инфекционке, которая в итоге влепила ему три очка, и он занервничал еще сильнее.

Алевтина Константиновна окинула коротким опытным взглядом посетителей и, минуя Исаева, обратилась сразу к Нике:

– Проходите.

Проводила в кабинет, расстелила на пеленальнике одноразовую простынку и жестом предложила взволнованным взрослым отойти. Погладила Никиту по голове, в том месте, где у него еще не зарос родничок, потрясла погремушкой.

– Ну-ка, где у нас медвежонок? – в ее тоне не было ни намека на заискивание или сюсюкание, но ребенок стих и недоверчиво уставился на врача.

И неудивительно: ее голос требовал безотносительного подчинения, и даже Паше в какой-то момент захотелось показать, где медвежонок.

– Что у вас? – коротко спросила Алевтина Константиновна, раздевая малыша.

Паша торопливо повторил историю.

– Если рентгеновский снимок чист, что вы хотите от меня? – она водила погремушкой в разные стороны, наблюдая, как ребенок следит за ней.

– Он так плакал… В смысле, это же ненормально… Ребенок же не может так плакать без причины? Я имею в виду, может, у него повышенное внутричерепное давление? А еще мне показалось сегодня утром, что у него синдром Грефе…

Алевтина Константиновна обернулась и выразительно взглянула на Исаева, вскинув бровь. Да-да, вот именно с таким лицом слушала его на экзамене по инфекционным болезням профессор Иволгина.

– Где вы здесь видите Грефе? – скептически поинтересовалась она. – У ребенка есть в анамнезе проблемы по неврологии?

– Не знаю… Мне его сестра только вчера привезла…

– Доношенный?

– Да… В сорок одну неделю вроде.

– Родничок в норме, рефлексы тоже, в ножках, возможно, тонус немного повышен, но вполне физиологичен. И даже после такого крика я не вижу судорожных проявлений. А для гипертензионной гидроцефалии у нас еще характерно?.. – она чуть опустила голову, словно говорила с ребенком и ждала очевидного ответа: «После буквы А идет буква…»

Паша напрягся, судорожно вспоминая курс педиатрии. Даже зеленый потрепанный учебник всплыл перед глазами, а из теории – сплошной туман.

– Глазное дно?.. Атрофия сетчатки?.. Конвульсии? – гадал он.

– Почти, – она перевела взгляд на испуганную Нику, которая во всей дискуссии различила только слова «конвульсии» и «гидроцефалия». – А еще выраженное косоглазие, расхождение швов черепа, гипотонус и увеличение окружности головы. Ничего этого я не вижу.

– Может, все-таки УЗИ? – попросил Паша.

– Молодой человек, – Алевтина Константиновна медленно выдохнула. – Ребенок в порядке. Тем более он уже успокоился. Приступы плача случаются. Это могут быть и колики, и просто перемена погоды. Мальчики очень метеочувствительны. Вы посмотрите, что творится, – она кивнула в сторону окна.

На улице стемнело от туч, слышались отдаленные раскаты грома, по металлическим отливам звонко ударяли первые капли.

– Я не вижу ничего экстренного, – пояснила врач Нике. – Поголышите вечером его, сделайте легкий массаж и гимнастику, дайте ему выплеснуть энергию. В конце концов, он может скучать по маме! Дети, которые поступают в больницу, обычно очень беспокойны первые пару дней. Для него новые люди – это стресс. Побольше гуляйте, проветривайте, играйте, а вечером – искупайте, можно даже в отваре трав. Я сейчас напишу рецепт. Только чтобы вода была не горячая, а лучше где-то градуса тридцать два. В большой ванне и не менее двадцати минут. Тогда он устанет, потом с аппетитом поест и будет хорошо спать.

– Скажите, а платно УЗИ головного мозга сделать можно? – все же напирал Исаев.

Ника закатила глаза и вздохнула. Судя по выражению ее лица, даже она сейчас не рискнула бы задать этот вопрос.

– Может, вам и остальные внутренние органы посмотреть? – с сарказмом произнесла Алевтина Константиновна.

– Отлично, – кивнул Паша. – Давайте все.

– Ждите в коридоре, – сдалась-таки заведующая после долгой паузы и с раздраженным видом покинула кабинет, бормоча под нос что-то вроде «Хорошо, что у нас нет МРТ».

Исаев навис над племянником, поводил перед его глазами погремушкой, чтобы лично убедиться в реакции. Втихаря взвесил ребенка, оставив Нику стоять на шухере, и измерил окружности его тела. Никита к этому времени успокоился окончательно и теперь то и дело зевал.

– А если у него нехватка кислорода? – вдруг осенило Пашу.

– Угомонись, Исаев, – не выдержала Ника и отодвинула его от пеленальника. – Видно же: устал человек. И погода жуткая. У меня самой голова болит, и я понятия не имею, как мы под этим ливнем добежим до машины. Господи, ты даже подгузники с собой не взял! Во что мне его теперь переодевать? И скоро он проголодается…

– Вон у нее на полке пробники лежат.

– Какие пробники?

– Подгузников, – Паша дотянулся и взял один.

– Ты что, с ума сошел?! – зашипела Карташова. – Тебе человек помог, а ты – воровать?!

– Да прям уж, – Паша разорвал пленку. – Все равно они бесплатные. Как у нас ручки с фонариками. Такое барахло врачам пачками тащат.

– И все равно, – она зыркнула на него сердито, но подгузник все же выдернула из рук. – Я на тебя поражаюсь…

И Ника, подхватив ребенка, прошествовала в коридор, гордо задрав подбородок, и уселась на лавку с таким видом, словно ни она, ни Никита в жизни не видели человека по фамилии Исаев. Но не успел Паша оправдаться, как их позвали в кабинет УЗИ. Карташова отвлекала малого от нового испытания, пока новоиспеченный дядя приник к монитору, словно там показывали финал лиги чемпионов. Нет, в ультразвуковой диагностике он силен не был, но боялся, что хоть что-то пройдет мимо него.

Врач, привыкшая к беспокойным молодым родителям, ни разу не фыркнула, и Паша это оценил. Лезь к нему самому неуравновешенный родственник пациента, скальпель бы дрогнул в его хирургической руке. К счастью, доктор, которой мешал он, орудовала всего лишь датчиком. Окатив Пашу напоследок молчаливым осуждением, она распечатала результаты исследования и сообщила, что ребенок развивается в соответствии с возрастом и никаких патологий не обнаружено.

Исаев с благодарностью стиснул узистке руку и впервые в жизни ощутил непреодолимое желание сунуть ей в карман денежку. И этому желанию он не смог противостоять, затылком чувствуя едкое неодобрение Карташовой.

– А мне, значит, надо было печь торт? – зашептала она, когда они подошли к выходу из отделения.

– Не нуди, – только и смог ответить Паша.

Перед ними разверзлись хляби небесные. Вода стеной стекала с козырька над крыльцом, вздувалась волдырями на лужах и неслась по почерневшему асфальту неистовыми потоками. Плыли, кучкуясь, тополиные почки. Громыхало ядрено.

Но Паша на всю эту непогоду любовался с каким-то отвлеченным благодушием. Теперь ему было плевать на все: Никита – здоров. Да и сам виновник торжества, как ни странно, успокоился и не пугался даже самых сильных раскатов. Может, и правда плакал из-за приближения грозы? А когда воздух раскололо разрядами, омыло дождем и дышать стало свободнее, ему полегчало?

Исаев принял ребенка у Ники, прикрыл одноразовой пеленкой и побежал к машине. Сначала старался ступать там, где неглубоко, но уже через два шага зачерпнул полные кроссовки и, плюнув, перестал смотреть под ноги, чавкая ледяной водой. В салон он нырнул мокрым насквозь, только на груди светлело сухое пятно от ребенка.

Карташовой повезло меньше: на ней сухого места не осталось. Она дрожала на заднем сиденье, покрытая гусиной кожей, по лицу стекали крупные капли. Ткань платья, намокнув, стала почти прозрачной, и Паша, сам того не желая, различил контуры злополучного красного лифчика. Тонкого красного лифчика, который ни на секунду не скрывал, как Ника мерзнет. Во рту у Паши пересохло, по спине волной прокатились мурашки. От холода, конечно, от чего же еще.

– Как я теперь его возьму? – сетовала Ника. – Он же весь промокнет.

– Да… – Исаев прокашлялся и, собрав волю в кулак, отвернулся. – Попробуй дотянуться до багажника, у меня там была куртка.

Ника встала на колени на сиденье, перегнулась через спинку и, отодвинув немного крышку, принялась на ощупь искать сухую одежду. Это было непросто: Паша возил в багажнике кучу всякого хлама.

– Какая-то бутылка… Вот! А, нет, это тряпки… Фу, все в каком-то дегте… Липкое что-то… Коробка… – бормотала Ника. – У тебя ведь там нет дохлых мышей?

– А? – Паша с трудом отвлекся от зеркала заднего вида.

Ее бедра, выгнутая спина, округлости, такие тугие и крепкие на вид, что невыносимо хотелось натянуть ткань еще сильнее, чтобы она упруго стягивала ее тело… А потом поднимать медленно, сантиметр за сантиметром обнажая кожу, вдыхать ее запах, тереться губами…

– Я тебя умоляю, скажи, что у тебя там никто не сдох, – повторила Ника, и он заставил себя очнуться.

– Н… нет… – Паша был рад, что в грозовом полумраке Ника не различит лихорадочного блеска в его глазах.

– Все, нашла, – она с облегчением влезла в его куртку и совершенно в ней утонула.

Из сводящей с ума богини превратилась в деревенскую сироту, и Паша не смог сдержать улыбки.

– Тепло, – Ника поежилась. – Ну что, поехали домой?

– Ты ведь еще побудешь с нами? – Паша бережно передал ей прикорнувшего Никиту.

– Мне надо будет сейчас уйти, – едва слышно прошептала Ника.

– Точно? – он совсем сник.

– Конечно! Сгоняю в продуктовый, потому что на голодовку я не подписывалась.

– А потом?

– А потом буду тебя кормить. То, что у тебя в холодильнике, никуда не годится.

– Значит, еще посидишь?

– Я теперь тебя с ребенком одного не оставлю, даже не надейся.

И Паша, чуть не мурлыкая от приступа хорошего настроения, взялся за руль.

Глава 15

@niKartashova

22 мая 21:49

#никапекарь #фоторецепты #капустныйпирог

Пробую себя в роли кулинарного гуру:) По ссылке можно посмотреть пошаговые фото приготовления капустного пирога. За антураж извиняюсь, чужая кухня.

И я еще неделю в отпуске, но времени свободного не так много. Поэтому кому надо что испечь – поторопитесь:)

Капустный пирог Ника сделала по классическому маминому рецепту. Уж больно хотелось побаловать Пашу вкусным ужином после всех волнений. Она никогда не видела его таким насмерть перепуганным, бледным и взъерошенным, как ежонок, у которого вот-вот разорвется сердце. Она пару раз даже думала утешить его, погладить по спине, но в больнице он дергался, срывался на всех и был буйным даже для заматерелого шизика.

Пирог вышел на славу, хотя с духовкой Исаева пришлось повозиться. Мало того, что он хранил в ней жестяную коробку с нитками и пустые горшки из-под цветов, так еще и регулятор температуры намертво заело. Но Ника выпила кофе, просохла, сменила неудобные линзы на очки и, согревшись, вдохновилась на трудовые подвиги.

Вымыла и раскочегарила духовку, поставила пирог, сливочный суп из семги и котлеты по-киевски. Паша несколько раз заглядывал на кухню, видимо, собираясь завести разговор, но натыкался на поле боевых действий и предусмотрительно ретировался. Никита как уснул с началом грозы, так и проспал до самого вечера.

Наконец, настало время звать Исаева к столу. Его взгляд жадно блуждал по гастрономическому изобилию, и первые полчаса он ел молча. Ника, как с ней обычно бывало, за время готовки потеряла аппетит, зато теперь могла любоваться тем, как Паша поглощает результаты ее стараний. А зрелище льстило: он наворачивал суп, словно отвернись она в эту секунду, и он бы припал к тарелке, как слепой котенок к материнскому соску, и прямо так, через каемочку, высосал бы все до капли.

Насытился он лишь на втором куске пирога и до десерта недотянул. Откинулся назад, обессиленно вытянул ноги и с виноватым видом расстегнул пуговицу на джинсах.

– Не хотел, чтобы ты это видела… – он икнул. – Но, боже… Это было прекрасно…

Паша промокнул лоснящиеся губы и блаженно прикрыл глаза.

– Такое ощущение, что ты отличился в постели, – Ника игриво закусила нижнюю губу.

Но Исаев был настолько сыт, что даже не отреагировал на намек.

– Так хорошо я не ел гораздо дольше… – он помолчал, а потом все же улыбнулся и окинул ее взглядом мартовского кота. – В принципе, я сейчас не способен на выкрутасы, но если я буду лежать, а ты сделаешь все сама…

– Ну ты и засранец! – вскочила Ника, со звоном собирая со стола посуду.

– Ладно, ладно… Дай мне полчаса…

Исаев совершенно осоловел, хотя алкоголя за ужином не было. Ника чувствовала себя свободнее: после нервотрепки их обоих накрыло невероятное облегчение. Ребенок спал, за окном бушевала гроза, а на кухне было тепло и витали запахи домашней выпечки. Ника съела совсем мало: восхищение на Пашином лице, которого, как он думал, она не замечала, начисто лишало ее желания потреблять калории. Наоборот, хотелось угодить ему еще сильнее и до конца недели сидеть на одной воде. Только бы все время смотрел на нее вот так…

Нику разморило от самодовольства: она ощущала себя привлекательной, хозяйственной и вообще волшебницей, без которой Исаев не может обойтись ни секунды. И это ей страшно нравилось. Как бы женщина ни жаловалась, что без нее все вокруг рухнет, чувство собственной незаменимости заставляет смотреть на мир с гордостью.

Ника включила теплую воду, принялась мыть посуду, а мысли парили где-то в высших сферах, и она сама не успевала их отследить. Намыливала уже в третий раз одну и ту же тарелку, думая то о лайках, свалившихся на ее рецепт маффинов, то о кондитерской, которая теперь кроме невнятной тревоги ничего не вызывала, то вспоминала, как сладко спал у нее на руках маленький Никита. И когда вдруг осознала, что стало темнее, и обернулась проверить, не перегорела ли лампа, неожиданно воткнулась в большое крепкое тело.

– Господи… – судорожно вздохнула Ника. – Ты меня напугал! Разве можно так подкрадываться?!

– Я уже минут пять тут стою, – тихо сообщил Паша. – И даже спрашивал, не нужна ли тебе помощь с посудой. О чем замечталась?

И он заправил выбившуюся прядь ее волос. Ничего такого: просто у нее были мокрые руки. Но Ника от этого жеста оцепенела. Он стоял в жалких десяти сантиметрах от нее, и отступать было некуда: за спиной – стена. Ника словно оказалась в ловушке, он нависал над ней широкоплечим гигантом, загораживал свет, и ей казалось, что один шаг в сторону – и она провалится в пропасть. В ней проснулась какая-то первобытная женственность, беззащитность, хотя неизвестно еще, кого в этот момент из них стоило бы защищать. Ей захотелось сдаться на милость врага, обмякнуть в его сильных руках и позволить утащить себя в пещеру, чтобы там он делал с ней все, что подскажут его потаенные фантазии.

Они стояли так, и время замерло, будто наблюдая с любопытством, что же из этого выйдет. Ника смотрела на Пашу снизу вверх, боясь пошевелиться или даже сглотнуть, чтобы не разрушить момент. Воздух вокруг них стал тягучим, и это крохотное расстояние между телами, которое никто не решался преодолеть первым, сводило с ума сильнее, чем самое откровенное прикосновение.

Ника клещами вытаскивала из глубин здравый смысл, почти окончательно похороненный гормонами. Так отчаянно кричала про себя «Карташова, возьми себя в руки!», что будь Паша хоть на йоту ближе, непременно бы расслышал. Изо всех сил выискивала причины, почему ей не стоило связываться с Исаевым, но разум размягчился, как пластилин в горячих руках.

Пожалуй, даже заставить себя добежать последний круг на физкультуре или встать пораньше, чтобы успеть до работы в фитнес, ей было не так трудно, как сейчас от него отвернуться. Но Ника сделала это: со скрипом, с невероятной тяжестью, каким-то чудом самоконтроля она снова склонилась над посудой. Пена в раковине уже поднималась к бортикам, готовая перелиться наружу, как и то, что кипело в самой Нике. Паша протянул руку, чтобы выключить кран. Тела соприкоснулись.

От Исаева исходил жар, дыхание щекотало ей затылок. Он не выдержал, убрал ее волосы набок, легонько поцеловал в шею. Нику охватила дрожь, чувственность обострилась настолько, что кожа будто бы даже болела, нуждаясь в его руках. И он это понял. Провел по плечам, развернул к себе и, аккуратно сняв ее очки, наконец, прижался к губам.

На мгновение она вообще забыла, как надо целоваться. Удовольствие сочилось из всех ее пор, перед глазами плыли неоновые круги. Связь с окружающей реальностью рухнула. Ника обняла его, запустила пальцы в волосы, ответила с таким напором, что он замер. Вжалась в его тело, желая соединиться, срастись в нечто единое. Одежда мешала, сдерживала, раздражала. Паша простонал в ее губы, лихорадочно шаря по спине, бедрам, запустил одну руку под платье, пытаясь другой справиться с мелкими пуговичками.

Никогда еще с ней не случалось подобного. Когда Паша спустил ткань с ее плеча и зубами подцепил злополучную красную бретельку, стало нечем дышать. Ника готова была на все, и будь ее воля – все случилось бы прямо здесь, на жестком кухонном столе. И Паша явно был солидарен. Хотя вряд ли мог сейчас выговорить это слово, потому что бормотал что-то нечленораздельное в ее лифчик. И если бы не то, что произошло секунду спустя, они оба шагнули бы далеко за грань дозволенного. Но оно произошло. Никита, отдохнувший после перемены погоды и путешествия к дяде на работу, проснулся и тоже потребовал внимания.

Неизвестно, закричал ли он громко сразу, или Ника с Пашей смогли расслышать его вопль, только когда он уже набрал децибелы, они все же оторвались друг от друга. Тяжко и болезненно, как старый советский пластырь. Оставив друг на друге сиротливо остывающие следы поцелуев.

– Я… я подойду, – первым нашелся Паша и, покачнувшись, вышел из кухни.

Воспользовавшись шансом, Ника рванула в ванную, лихорадочно нащупала задвижку и опустилась на холодный эмалированный бортик. Перед глазами все плыло, и явно не только потому, что она забыла очки. Ника включила воду и плескала себе в лицо до тех пор, пока пульс не перестал гулко биться в ушах, а кровь равномерно не разошлась по организму.

Выйти Ника решилась только через какое-то время. Ей сильно хотелось просто слинять, но дождь поливал безнадежно, да и она прожила почти тридцать лет не для того, чтобы инфантильно бегать от проблем. Привыкла, чтобы все было четко и по полочкам. Случился казус – надо расставить все по своим местам. Хотя где место у нее, где у Паши и где у того, что чуть не осквернило кухню, Ника пока не представляла.

Детский плач стих: Паша уже кормил переодетого племянника из бутылочки. В комнате было темно, серый свет едва очерчивал контуры, лишая возможности видеть детали. А именно выражение лица Исаева больше всего сейчас хотелось прочитать Нике.

Она робко остановилась в дверях, теребя пуговицу на подоле.

– Ну как он?..

– Ты в порядке?.. – заговорили они одновременно.

– Прости, – осекся Паша. – Что ты хотела сказать?

– Я… Я не знаю… Как Никита?

– В норме, кажется. Правда, он бодр, и непонятно, будет ли он теперь спать ночью… По идее, как раз пора укладывать, но он только встал…

– Да, не хотелось бы сбить режим…

– Да уж.

Снова неловкая пауза.

– Слушай, насчет того, что там было… – Ника дернула головой в сторону кухни.

– Извини.

– Да нет, я не хочу, чтобы ты извинялся… Я имею в виду, мы оба… В смысле… Мы взрослые люди, всякое может случиться…

– Ты жалеешь?

– Нет. То есть… Ничего же страшного, верно? – Ника неуверенно улыбнулась. – Просто один поцелуй.

Он молчал, не пытался спорить, и Ника решила, что выбрала правильную тактику.

– Я не собираюсь что-то раздувать из этого, не переживай, – продолжила она. – Если тебе сейчас не хочется меня видеть, я уйду. Но я не хочу, чтобы этот… инцидент… Ну, чтобы он что-то изменил между нами. Я имею в виду, мы неплохо общаемся с учетом нашего прошлого. Подружились. И тебе нужна помощь с Никитой…

Паша по-прежнему молчал, и Ника нервничала все сильнее.

– В общем, – подытожила она, вытирая внезапно взмокшие ладони о платье. – Думаю, сейчас не стоит усложнять. Что скажешь?.. Нет, если тебе будет лучше, я уйду…

– Нет, – прервал ее Паша. – Останься. Если можешь. Пока Катя не приедет.

– А когда она?..

– Через три дня.

– Договорились. Завтра только метнусь домой, возьму кое-какие вещи, – она нарочито бодро расправила плечи.

– Ника? – окликнул он ее, когда она уже шагнула в коридор.

– Да?

– Только если не хочешь ничего усложнять, сделай, пожалуйста, чтобы я больше не видел тебя в красном.

Ника поторопилась исчезнуть в полумраке коридора. Больше никаких намеков! Она здесь ради ребенка, обычная человеческая взаимопомощь. Просто она давно ни с кем не встречалась, а тут весна, гроза, замкнутое пространство и вполне себе симпатичный Паша. Предсказуемо, но не смертельно.

Однако на следующее утро, после ночи, разбитой на короткие урывки сна и качания ребенка, сбежав домой за вещами первой необходимости, Ника решила обеспечить себе дополнительную безопасность. Ей нужен был буфер. А кто мог отбить Паше всякое желание что-то затевать? Кто бы неустанно напоминал о неприятностях из прошлого? Кто был против их общения с Исаевым? Конечно, Лена Макарычева. И, довольная своей находчивостью, Ника пригласила подругу к Паше на вечерние посиделки.

День еще можно перетерпеть: то прогулка, то игры с ребенком, то готовка… А вот вечер она уже провела с ним наедине и больше не собиралась. Лена наверняка поругается с Пашей, они друг друга на дух не выносят, и некогда будет присесть, их разнимая. Никакой романтики. Так надежнее.

Лена согласилась с явной неохотой. Она бы предпочла после работы завалиться с девочками в караоке, а не сидеть дома, да еще у Исаева, да еще и с маленьким ребенком. Но дружба для нее всегда перевешивала остальные доводы.

Вдобавок Ника позаботилась о своем внешнем облике. Убрала всякий намек на соблазнительность: залезла в недры гардероба, извлекла мамины подарки, которые та исправно подносила каждый праздник, чтобы дочь рано или поздно встала на путь добропорядочной девицы. Байковые и ситцевые ночнушки до пят, теплые носки с начесом, домашний костюм с подсолнухами, призванный задавить либидо на корню, и даже милейшие тапки с задником. Словом, все, что согревало женщину и остужало мужчину. Белорусский трикотажный бромозаменитель. Туда же пошло и заботливо купленное на рынке нижнее белье. Последний рубеж, который непременно спас бы Нику от грехопадения, если бы Паша вдруг сорвал с нее просторную сорочку в мелкий василек. Практичное, телесного цвета и без косточек, с трусами из самого что ни на есть натурального хлопка, которые при желании можно натянуть до груди. В этом облачении Нике даже не страшно было идти домой темной безлунной ночью через подворотню.

Ника заплела сиротскую косу, косметику для верности оставила дома и отправилась обратно к Исаеву, уверенная, что теперь-то между ними за эти три дня ничего не произойдет.

Фокус сработал: Паша окинул ее насмешливым взглядом, буркнул что-то себе под нос, и они поволокли Никиту на улицу. Лифты, которыми был оснащен дом советских времен, походили скорее на барокамеру. Вероятно, инженеры планировали заменить морально устаревшую технику на прозрачные капсулы телепортов, когда нагрянет светлое коммунистическое будущее. Но оно не настало, и скрипучие узкие кабинки остались на своих местах.

Проблема в том, что затолкать в них коляску не представлялось возможным. Ника с Пашей корячились и так и эдак, запихивая шасси то под одним, то под другим углом. Затея выглядела провальной с самого начала, но ведь раз есть в доме лифт, грех им не воспользоваться. Исаев отказывался верить, что ему придется спускать племянника по лестнице, поэтому из чистого упорства минут двадцать корпел над устройством шасси и научился-таки его складывать. Потом двумя ходками спустил сначала Нику с колесами, потом съехал с ребенком в люльке сам и еще четверть часа, изобилуя фольклором, собирал конструкцию обратно. Вопрос о том, не было бы проще просто аккуратно отнести коляску по лестнице, он ответом не удостоил. Просто вышел из подъезда, красный, мокрый, но гордый как двуглавый орел и невозмутимо покатил перед собой ребенка.

За время прогулки Паша будто впервые увидел свой район. Все рассказывал взахлеб, что не было раньше этой детской площадки, и вместо булочной почему-то открыли фотоателье, и скверик он помнит еще саженцами. Не будь Никиты, Паша не скоро бы еще прогулялся пешком. Ника молилась только об одном: не встретить по дороге маму с ее сватовскими замашками. Но удача улыбалась: за два часа им удалось ни разу не столкнуться с Надеждой Сергеевной, хотя та любила ежедневно патрулировать окрестные продуктовые магазины.

В хлопотах о малыше день пролетел незаметно. Ника даже не успела накрыть стол с закусками к приходу Лены, чего с ней отродясь не случалось. Уж если кто и был в этой жизни мисс Пунктуальность, то только Карташова. Ей порой в кошмарах снилось, что она куда-то опаздывает. Просыпалась в холодном поту и заводила будильник на полчасика пораньше. И тут вдруг Макарычева трезвонит в дверь, Паша пытается втиснуть ребенка в загадочный комбинезон с миллионом кнопок, а Ника стоит посреди всего этого безобразия с одной лишь сырной тарелкой на столе.

К счастью, все утряслось быстро. Лена подхватила инициативу на кухне, Ника выпутала ножку детеныша из рукава, и не прошло и часа, как вся компания разместилась в большой комнате за журнальным столиком, предоставив Никите наблюдать за пиршеством из-за сетки.

Карташова просчиталась в одном. Сама она в трикотажном костюме могла бы слиться с пейзажем в широких русских полях, а Лена после работы готова была сию секунду пойти пить кофе где-нибудь в Париже. Узкие синие брючки, летящая шелковая блузка из последней коллекции, нарочито небрежная укладка на золотистых локонах… И все бы ничего, но Паша вдруг принялся вести себя по-джентльменски. Ни разу не назвал Ленку Макарихой, не подколол, с интересом слушал ее мелодичную, но совершенно беспредметную болтовню, подливал вина и накладывал закуски. При этом еще и сам, сославшись на срыгивание Никиты, переоделся в рубашку, закатал рукава и не упускал случая поиграть мышцой.

Ника опешила. То и дело ловила пристальные взгляды подруги, устремленные на Исаева. И неплохо было бы напомнить ей о договоре насчет неприкосновенности чужих парней, но Ника даже себе еще не призналась в каких бы то ни было чувствах к Паше. Конечно, целовался он как Бог, но кто знает, вдруг этому всех учат в меде? Может, она просто путает благодарность с романтикой? Он ведь не стал ее разубеждать в том, что им не стоит продолжать позорную сцену на кухне, значит, ему и самому не уперлось. Ей, что ли, должно быть больше всех нужно? Вот еще! Не станет она вести себя как собака на сене и мешать людям, если между ними начинается что-то серьезное.

Ника попыталась представить себе Лену и Пашу парой. И смотрелись они, к ее вящему недовольству, гармонично. Он – высокий, крупный, настоящий добрый молодец, она – хрупкая, невесомая, как балерина из сказки про оловянного солдатика. Тонкие запястья, выпирающие ключицы, о которых Ника всегда мечтала, аристократичная шея. Он бы одним движением поднял ее на руки, чтобы вынести из ЗАГСа в белом кружевном платье… И как бы ей пошел аккуратный букетик с синими ирисами!

Ника тряхнула головой и осознала, что вот уже несколько минут зверски терзает кусочек хлеба.

– А ты что думаешь про Тунис? – переспросила ее Лена.

– В каком смысле?

– Ты где витаешь? – удивился Паша. – От отпуска еще осталось время, я советовался, куда лучше ехать.

– Ты уезжаешь? – Ника растерянно поморгала.

– Никогда не думал, что скажу это, но ты, кажется, вообще меня не слушаешь… – Паша отправил в рот кубик маасдама и взглянул на Лену. – Так куда, говоришь, в Тунисе лучше брать путевку?

– Мне, если честно, больше понравился Сусс, – та закинула ногу на ногу жестом из «Основного инстинкта». – Хотя мои друзья в этом году снова собираются в Хаммамет, они остались довольны прошлым разом. Я поспрашиваю, может, поделятся опытом. Как раз на днях вылетают. Присоединяйся, всяко лучше, чем одному. Чем черт не шутит, может, и я рвану. А то все Европа, Европа, сто лет не загорала как следует. Но у меня кожа белая, красиво не получается, – Лена оттянула ворот блузки, демонстрируя розовое плечо. – Видишь? Была у коллеги на даче на девятое мая. И лицо не лучше, просто попался хороший тональник.

Паша со знанием дела кивал. А что ты, спрашивается, киваешь? Что ты вообще понимаешь в загаре и тональниках? На море он собрался! Вот и ехал бы! Ну, Ленка! Непонятно, мол, как Исаев умудряется скальпель в руках держать. А сама уже и загорать с ним навострила лыжи!

Никита, устав от одиночества, недовольно захныкал. Ника швырнула на тарелку измочаленный хлеб и уцепилась за ребенка, как за шанс не смотреть больше на этот бесстыжий флирт. Ее так и подмывало утащить подругу в коридор и запретить даже дышать в сторону Паши, но она понимала, что не имеет на него никаких прав.

Чтобы не думать больше о коварстве рода людского, Ника подхватила на руки карапуза и демонстративно прошествовала готовить ему ванну. В кухне уже дожидался отвар ромашки, приготовленный по рекомендации врача, сантехника слепила своей белизной, на полке лежал новенький термометр. Ровно тридцать два градуса – ни больше, ни меньше, – желтый коврик-уточка на присосках и свежее, проглаженное полотенце. Никите предстояло самое правильное купание в его жизни.

Все двадцать минут, отмеренные таймером, Ника мысленно отчитывала Пашу за наплевательское отношение к племяннику. Она бы, может, лучше тоже сейчас пила вино в какой-нибудь приятной компании. Но нет, все развлечение – мужчинам.

– Ты ведь таким не будешь? – с надеждой обратилась Ника к малышу, намыливая его кудряшки детским шампунем.

Тот игриво хихикнул и плюхнул руками по воде, окатив свою благодетельницу.

Ника вздохнула, смыла пену и завернула проказника в полотенце. Вернулась в комнату, однако ни Паши, ни Лены уже не было. И только из кухни доносились приглушенные голоса. Ну и пусть делают, что хотят! В первую очередь – ребенок. Вытереть насухо, надеть свежий костюмчик, спальник… Шапочку, чтобы голова мокрая не мерзла… Нет, это что, Исаев смеется?! И Ленка? И почему вдруг стало тихо? Какого они там творят?! Ну все! Никита голодный. Надо готовить смесь, и никто не виноват, что они затеяли шуры-муры именно на кухне.

Малой отправился в кроватку, а Ника, вздернув подбородок, двинулась на кухню, готовясь к худшему. Но парочка была уже в коридоре: Паша подпирал стену, пока Лена влезала в туфли.

– Я, наверное, пойду, Бась? – спросила она, убирая обувную ложку. – Все равно ребенку спать пора. Не стоит шуметь.

– Смотри, как знаешь, – Ника скрестила руки на груди. – Мне ты не мешаешь, а Паше, наверное, даже наоборот.

– Я все-таки пойду, что бы это ни значило, – и Лена обменялась с Пашей взглядом: опять, мол, Карташову штырит.

– Ну, давай тогда, – Ника проскользнула мимо них на кухню и принялась сердито отмерять ложки смеси.

– Что это сейчас было? – вальяжно поинтересовался Паша, когда Ника уже встряхивала готовую порцию.

– Ровным счетом ничего.

– А почему у тебя вид, как будто ты планируешь убийство с отягчающими? – он хвостом проследовал за ней в комнату.

– Понятия не имею, о чем ты, – Ника взяла ребенка и устроилась его кормить.

– Погоди, давай я отнесу кроватку к себе. Пусть лучше у меня сегодня поспит.

– Не уверена, что это хорошая идея. Ты выпил.

– Пару бокалов!

– Вот именно.

– Слушай, я не знаю, какая муха тебя укусила, но я в норме. Выспись, поговорим завтра, – и Паша потащил манеж в свою комнату.

Ника не собиралась с ним спорить. И не потому, что была согласна, просто сейчас он довел ее до той границы, за которой простирается женский гнев, бессмысленный и беспощадный. Одно лишнее слово – и она решилась бы на что-нибудь особо тяжкое.

Едва Никита заснул, Ника отнесла его в кроватку, закрылась у себя в комнате и выключила свет, давая ясно понять: сегодня аудиенции не предвидится. Залезла в ночнушку, из которой при желании можно было бы сделать палатку, и улеглась на диван. Однако несмотря на вчерашнюю беспокойную ночь, еще долго буравила невидящим взглядом потолок. Внутри все клокотало, хотя точную причину злости сформулировать не удавалось. Сама себя не признавала: никогда в жизни Ника не вела себя как базарная баба, а теперь вот не могла удержаться. Проигрывала в голове сцены прошедшего дня, снова и снова видела улыбку Лены, услужливость Паши… И стискивала, комкала ни в чем не повинное одеяло.

Было около часа ночи, когда раздался тихий плач Никиты. Даже не плач, а так, озвученное недовольство. Ника прислушалась: шагов в коридоре не было слышно, значит, Исаев так и не соизволил вылезти из постели. Сама виновата: не стоило оставлять с ним ребенка. Пошла, щелкнула выключателем в коридоре, опытной рукой развела молоко и заглянула к Паше: тот и не думал качать ребенка.

– Иду, иду, мой хороший, – она нагнулась, чтобы дать бутылочку.

– Я его приучаю успокаиваться самостоятельно! – прошипел Исаев. – Тебе что, нравится надо мной издеваться?

– Что?!

– Зачем ты являешься ко мне посреди ночи в таком виде?

– В каком? Извини, паранджи у меня дома не завалялось.

– Очень смешно! Ты хоть в курсе, что на свет твоя рубашка абсолютно прозрачная?!

– Ну, знаешь! – фыркнула Ника. – Никто не виноват, что ты такой озабоченный!

Ника с силой пихнула Исаеву бутылку и вышла вон, с трудом удержавшись от того, чтобы не хлопнуть дверью. Сам спит в одних трусах, окучивает ее подругу и еще смеет возмущаться!

Вернулась к себе, с головой залезла под одеяло и поклялась больше никогда и ни за что не помогать людям.

Глава 16

@niKartashova

25 мая 23:15

#никапекарь #фоторецепты #панкейки

А у меня в инстаграме – классические американские панкейки, завтрак чемпионов.

Спасибо всем новоподписавшимся!

Что готовим в следующий раз?

P.S.: скоро выхожу на работу, рецепты будут реже. Но интереснее.

Второй день после ужина с Леной подходил к концу, а Ника продолжала бойкотировать Пашу. Если разговаривала – только по делу, если кормила – то стукнув тарелкой по столу, если ребенок спал – окапывалась в своей комнате.

– Нет, я так не могу! – не выдержал Исаев, отодвинув нетронутую порцию лазаньи.

– Голодай, – бросила Ника, отмеряя смесь, чтобы уложить ребенка.

– За что ты на меня взъелась?

– Все нормально, – холодно процедила она.

– Нет, ты злишься.

– И что тебя не устраивает? – Ника навинтила соску. – Я торчу тут, помогаю с Никитой и даже готовлю, хотя пора бы тебе и самому научиться.

– Это сделано без любви, – Паша кивнул на тарелку еще дымящегося итальянского блюда, украшенного веточкой базилика.

– Что?!

– Каждый раз, когда ты вот так смотришь на меня, я опасаюсь, что ты намешала туда цианида.

– Очень остроумно, – Ника вытерла руки полотенцем. – Если бы я хотела тебя убить, сделала бы это ночью подушкой. Ты ужасно храпишь.

– Неправда! Я бы знал.

– Вот и знай, – и она проплыла мимо него с видом монаршей особы.

Но когда женщина играет в молчанку, подсознательно она ждет, чтобы у нее выведали причину. Так и Ника: словно нарочно она снова и снова мозолила Паше глаза, невзначай ходила мимо и поджимала губы. А он, видимо, всерьез полагал, что достаточно спрашивал. Всего-то раза четыре. Нет, пленного партизана он бы ни за что не расколол.

Однако каждый может дать слабину, и панцирь Ники треснул в три часа ночи, когда она после долгого качания сменила Исаева. Сидела в темноте на краешке его кровати, похлопывала ребенка по спинке, перегнувшись через бортик манежа и успокаивающе шикала.

Ей все казалось, что малой стих, но стоило убрать онемевшую руку, как тот снова начинал возиться и похныкивать. Спина затекла, локоть хотелось ампутировать, бортик врезался в подмышку, а изо рта вместо шипения вырывалось какое-то булькание. Глаза слипались, и Ника то и дело проваливалась в сон, но снова и снова просыпалась: либо от детского плача, либо от удара лбом о стенку манежа. В этот момент она сдала бы вражеской гадине всю информацию о расположении засекреченных воинских частей, если бы это помогло ей заснуть. Методы Лубянки стали ей понятны: какие иголки под ногти, когда можно просто лишить человека сна? К сожалению, государственных тайн Ника не знала, да и Никите они были неинтересны. У него резались верхние зубы.

Поэтому когда Паша снова шепотом поинтересовался, отчего впал в немилость, Карташова зевнула, потерла свободной рукой глаза и сдалась:

– Тебе что, нравится Лена?

– С чего ты взяла?

– Просто… – она бы сказала больше, но во рту от долгого шикания кололо, язык шевелился так, словно он был не свой, а чужой.

– Мы общались только по-дружески, – Паша тронул ее спину. – Если тебе неприятно, между нами ничего не будет. Только скажи.

– Вы взрослые люди. Я не могу вам диктовать.

– Только намекни. Скажи, почему тебе это не нравится.

– Не скажу.

– Ревнуешь? – он легонько провел пальцами вдоль позвоночника.

– Не скажу.

– Кажется, он уже спит. Ложись, ты еле живая.

– Нет, опять заплачет…

– Попробуй.

Ника убрала руку, отодвинулась от манежа и прислушалась, готовая в любой момент нырнуть туда снова.

– Я же говорю, спит, – прошептал Исаев.

– Тише ты.

– Ложись здесь. Нам надо поговорить.

– Ты уверен? – Ника повернулась к нему: Паша лежал, закинув одну руку за голову, пристально смотрел на нее, и глаза его поблескивали в темноте. – Потому что если…

– Ничего не будет. Обещаю, – он не улыбался, не дразнил, просто откинул одеяло и похлопал по матрасу.

Белая простыня манила. Эти ночи Ника провела на диване, и не сказать, чтобы ей было очень удобно. А тут идеально ровная поверхность, широкая, упругая… Ника легла и чуть не застонала от блаженства. Ее спина торжествовала. Прохладная ткань пустой половины кровати, которую Паша не успел согреть своим телом, ласкала кожу. Как в детстве, когда они с сестрой в жаркий июльский день ездили купаться, томясь сначала в душной электричке. Бежали к пруду наперегонки, сбрасывали одежду и с мостика плюхались в бодрящую, бликующую на солнце воду.

Ника потерлась щекой о подушку, обняла ее, растянулась, чувствуя, как расслабляются конечности.

– О, боже… Как хорошо… – едва слышно пролепетала она.

– Если ты и правда хочешь, чтобы ничего не случилось, советую воздержаться от таких томных вздохов.

– Отвали, Исаев. Я люблю твою кровать.

– Так, скажи мне насчет Лены. Хочу понять, что ты там себе напридумывала… – начал было он, но Ника не дослушала: она уснула.

Это был самый сладкий, самый крепкий сон в ее жизни. И ничто не смогло бы сейчас встать между ней и ее грезами: ни сказочный принц, ни голливудская кинозвезда, ни миллион долларов. Ни тем более самый обыкновенный хирург, который отчего-то так и не смог сомкнуть глаз до самого утра. А просто смотрел, подперев голову рукой, на ее безмятежное счастливое лицо и губы, чуть тронутые улыбкой. Не смог удержаться от искушения и втягивал запах ее мягких волос и теплой ото сна кожи.

Проснулась Ника от звонка в дверь. Не сразу сообразила, откуда этот звук и куда все подевались. В щель между занавесками пробивался солнечный свет, в луче летали пылинки. Было так тихо, что Карташова подумала было, что Паша забрал ребенка, но нет: утомленный за ночь Никита еще сопел в манеже. Зашевелился, правда, когда противная трель повторилась, но глазки не открыл.

Ника откинула одеяло, с облегчением отметила, что полностью одета, и, запахнув халат поплотнее, встала, готовая расчихвостить любого, кто чуть не разбудил уложенного кровью и пóтом ребенка. Из коридора послышался женский голос и шелест верхней одежды, что только усилило раздражение. Неужели Лена? Уж она-то должна понимать, что идет в квартиру, где может спать младенец? Или это не она, а какая-нибудь пассия Исаева? Однако прежде чем Ника успела выйти, дверь распахнулась.

– Ну, где моя горошинка?! – воскликнула с порога Катя, и лицо ее вытянулось, когда она споткнулась взглядом о Карташову.

– Тихо, он спит, – догнал сестру Паша, но поздно: Никита захныкал, а его мать яростно запыхтела.

Она схватила сына, словно вытаскивала его из притона алкашей и наркоманов, и прижала к груди.

– Паша, ты охренел?! – возопила она. – В кои-то веки я доверила тебе ребенка на жалкие несколько дней. И ты не мог удержаться, чтобы не водить сюда баб?

– Это не баба, это Вероника Карташова. Из нашего двора, помнишь? В школе одной учились…

– И что? Господи, он же маленький! А ты оставил его с чужим человеком! – Катя взглянула на Нику, как на прокаженную.

– Она пыталась помочь мне… – возразил Паша.

– В постели?! Тебе сильно это помогло с ребенком?!

– Между нами ничего не было, – Ника опомнилась от первого шока. – Никита плохо спал, у него режутся зубы…

– Представляю, как вы ему мешали! Кто угодно не смог бы заснуть! – не унималась Катя. – Я сейчас же забираю его. Я-то думала, ты взрослый человек, Паша! Нет, ты последний придурок. Больше ты его не увидишь. Сейчас Вадик припаркуется и придет за вещами.

– Паша не виноват! – вступилась Ника. – Сам бы он просто не справился! Не знал, как кормить, как купать…

– Позвонил бы! – Катя гладила плачущего ребенка.

– Правда? – Исаев ехидно вскинул бровь и скрестил руки на груди. – И часто у тебя был доступен телефон? Это мой дом, и я вожу сюда, кого хочу. Я сделал тебе одолжение, могла бы для начала сказать спасибо.

– Ну, спасибо, братишка! Выручил! Спасибо, что не подкинул родного племянника проституткам! Хотя у них, наверное, есть медкнижка.

– Извинись немедленно! – угрожающе пробасил Паша.

– И не подумаю! Нет, это надо было…

– Я пойду, – тихо перебила Ника.

– Первая здравая мысль за сегодня! – Катя отступила от двери, пропуская гостью. – Всего хорошего!

– Подожди… – Паша разрывался между Никой и сестрой. – Останься, мы должны договорить… Ну, Катерина, я тебе припомню!

Но Ника уже не слушала их склоку. Как оглушенная, она, с трудом управляя собственным телом, двинулась в другую комнату, машинально покидала вещи в сумку, влезла в уличную одежду и незамеченной покинула квартиру Исаева, даже не умывшись. От неожиданности Ника не могла прийти в себя и пока не чувствовала ни обиды, ни злости, а только смертельную усталость. В голове словно отключились все каналы, пропала связь с внешним миром. Сплошные помехи.

Из зеркала лифта на нее смотрела опухшая лохматая девица. Неудивительно, что Катя приняла ее не пойми за кого. Даже в рядах представительниц древнейшей профессии Нике теперь, пожалуй, дали бы не лучшее место. Где-нибудь на трассе за границами Московской области.

И какого черта она решила, что кому-то нужна ее помощь? Выкладывалась по полной, возомнила себя хранительницей очага. А очага-то никакого и не было. Мыльный пузырь. Ребенок – чужой, Исаеву нравятся блондинки. Домработница бесплатная – это да. А вся любовь и семейный уют – кому-то другому. Зачем было в это ввязываться?

Нет, аппендицит попортил ей не только внешность. Скальпель Паши процарапал ее жизнь на «до» и «после». Все было хорошо и спокойно: работа, перспективы, собственное дело. А ей, дуре, захотелось простого женского счастья. Во всем мерещилось что-то большее, чем просто благодарность за услуги няни и сытный обед. Но ребенка вырвали из ее жизни, вырвали с мясом, оставив зияющую болезненную пустоту. Ей уже до смерти хотелось снова увидеть его забавную улыбку, почувствовать на руках приятную тяжесть, тепло маленького мягкого тельца. А ее одним словом, одним взглядом поставили на место. У Никиты есть мать, а она, Карташова, просто первая попавшаяся баба. И Паша ничего не сделал, чтобы ее задержать.

Семья Исаевых всегда была такой. Резкой, грубой, нахальной. Что мамаша, царство ей небесное, звала детей из окна так, что слышали все соседи, что Катька требовала и получала, что хочет. Почти как Алинка, но той хотя бы хватало воспитания делать это вежливо. И чего уж далеко ходить, не Паша ли испоганил Нике десять лет жизни? Свежо предание! Развесила уши, поверила в невозможное. А ее использовали, как тряпку, и выбросили на помойку. Пора поставить точку. Забыть про Пашу, про его племянника, про все, что случилось с того момента, как «Скорая» забрала ее с корпоратива. Больничный заканчивается, и она, свежая и подлатанная, возьмется с новыми силами за свой проект. И бог с ним, с контролем Веселовского. У нее будет бизнес, и она больше никогда не позволит себе стать чьей-то бесплатной прислугой.

Ника фыркнула и тряхнула головой, испугав прохожего. Небось Паша и эти свои жадные взгляды изображал только для того, чтобы она не сбежала. На Лену – вот на кого он смотрел с настоящим трепетом. А Карташова – так… Вовремя подвернулась. Еще и готовит – поди плохо. А сестра вернулась – и катись, Ника, колбаской. К черту Исаева! К черту его сестру! Кондитерская – вот о чем надо думать. Истинное детище, плод долгой работы.

– Я планирую принять предложение Марка, – из коридора крикнула Ника Лене, едва заперев входную дверь.

– Он что, звал тебя замуж? – Макарычева выскочила из комнаты в пижаме и бигудях.

– Да нет же, я про бизнес-план.

– А… – разочарованно протянула Лена. – А я-то уж испугалась…

– И чего такого страшного, если бы я за него вышла?

– Просто сказала… Ты чего злишься?

– Ничего. Я. Не злюсь, – Ника швырнула туфли.

– Исаев…

– Не можешь его забыть?!

– Слушай, ты вообще в себе? Что случилось?

– Я – дура. Вот что случилось. Ясно? Хочешь это обсудить? – Ника с трудом сдерживалась, чтобы не жестикулировать, как трудный подросток из черного квартала.

– Так, все! – Лена подняла руки, показывая, что сдается. – Тебе сейчас надо с кем-то поцапаться, но я этого удовольствия не доставлю. Иди, бей посуду, круши мебель, а успокоишься – я у себя.

Макарычева исчезла в комнате, оставив Нику наедине с собой. А именно с собой ей сейчас меньше всего хотелось быть. Телефон жужжал звонками Исаева, подмигивал сообщениями, но если Карташова и могла чем гордиться в этой жизни, то своим упорством. Благодаря ему она похудела, окончила с красным дипломом институт, работала в крупнейшей компании. И благодаря своей железной воле собиралась раз и навсегда вычеркнуть из своего мира Пашу. Не потому, что обиделась на Катю. Или вдруг приревновала к Лене. Просто в последние дни она сама себя не узнавала. Нервничала на пустом месте, ни с того ни с сего вешалась на мужчину, потом злилась и ругалась, как рыночная торговка… Все это была не она. Слишком много испытаний для психики. Глубоко вздохнула, расправила плечи. Палец на мгновение замер над экраном смартфона, а потом опустился безжалостно: одно касание, другое – и номер Исаева в черном списке. Позвонит – и перестанет. Он не из тех, кто станет надрывать задницу.

До понедельника Ника собирала свой привычный деловой панцирь по кусочкам. Паша не появлялся, и она убеждала себя в том, что ей до этого нет никакого дела. Отгладила и отпарила рабочий гардероб, устроила пару разгрузочных дней, наведалась в салон красоты. И как классическая американская женушка пятидесятых, с аккуратной прической, в красном клетчатом фартуке торчала на кухне со своими фоторецептами. Спустила отпускные на новые кондитерские кунштюки и антураж для красивых снимков: состаренную деревянную доску, симпатичную керамику… Подписчики сыпались в ее виртуальный амбар, как зерно в августе.

«Красный бархат» для Лениной знакомой, венский «Захер» для какого-то бизнесмена, яркий ананасовый торт на день рождения маленьких близнецов племянницы Аллы Михайловны. Сарафанное радио работало, и проект кондитерской представлялся Нике все более успешным. Вдохновленная, она даже внесла кое-какие изменения: добавила мастер-классы выходного дня. Требовались затраты на учебное оснащение, но она нутром предчувствовала одобрение Веселовского.

Лена недоверчиво косилась на подругу, которая порхала на кухне в облаке муки и беспрестанно шумела комбайном.

– Ты точно в норме? – спросила она воскресным утром, наблюдая за Никой с безопасного расстояния.

– Лучше не бывает! – гордо отвечала Карташова, в широкой улыбке демонстрируя аж зубы мудрости.

– Какая-то ты слишком бодрая. Даже для себя. Боюсь, тебя потом накроет…

– Слушай, а как ты думаешь: здесь лучше будет смотреться зеркальная глазурь? Или шапочки из лимонной меренги? Я бы сделала глазурь, но она была вчера, а меренга – отличный способ добавить что-то новенькое…

Лена молча вздохнула и отправилась валяться с планшетом, как и полагается уважающему себя человеку в разгар выходных.

А Ника впала в трудовое неистовство, крутилась, как человек под медикаментами. Зато вечером уснула, едва коснувшись головой подушки. Ни секунды на нежелательные размышления и рефлексию. Никаких больше бабских глупостей.

Утром понедельника, подтянутая и выпрямленная, как будто под блузкой прятался невидимый корсет, она отправилась в офис, желая как можно скорее очутиться в привычной атмосфере. С собой в качестве оружия у нее были дегустационные образцы для Веселовского, и уж теперь-то Ника ни секунды не сомневалась, что если надо, уложит его на обе лопатки и сама сядет сверху, но он попробует ее стряпню, иначе ему из кабинета не выбраться.

Внимательные коллеги приготовили Нике букет пионов и большую открытку, Алла Михайловна, обычно строгая, теперь на все лады расхваливала Никин ананасовый торт. Продержавшись на рабочем месте до обеденного перерыва, чтобы не вызывать подозрений, Карташова подхватила образцы и ринулась к Веселовскому, едва народ косяком поплыл вниз, в столовую.

– У себя? – спросила она у секретарши Любы.

– У себя, но у него через полчаса деловой обед.

– Я быстренько, – виновато улыбнулась Ника и, оставив на Любином столе мзду в виде черничной пироженки, прошмыгнула в массивную дверь.

– А, Вероника, – Марк стоял у зеркала и завязывал галстук. – Как твое самочувствие?

– Чудесно, – вопреки своим ожиданиям, Ника не ощутила ни намека на прежнее волнение. – Принесла тебе кое-что из обновленного меню.

– Поставь в холодильник. Там, внизу шкафа.

– Обещаешь попробовать? – она захлопнула дверцу, замаскированную деревянной панелью: скорее это был мини-бар, чем холодильник, но место для сладкого нашлось.

– Я, честно говоря, и сам попросил бы, если бы ты не принесла. У нас только и разговоров, что про твои сказочные таланты. Должен же я быть в тренде, – он одернул пиджак, поправил волосы и повернулся к ней. – Привык пробовать то, во что вкладываю деньги.

– Твое предложение в силе? – спокойно поинтересовалась Ника и сама себя похвалила: ни потных ладошек, ни трепета в животе, ни хулиганских мыслей о вкусе его губ – идеальный градус самообладания для переговоров.

– Разумеется. Я не разбрасываюсь словами, – Марк взял со стола ключи от машины.

– У меня появились идеи и дополнения. Плюс я бы хотела выяснить некоторые пункты… Скажи, когда тебе будет удобно.

– Сейчас у меня встреча с японцами. Ты примерно представляешь себе мой рабочий график? Я думал, что уделил тебе достаточно времени.

– Для тебя это один из сотен проектов, для меня – единственный, – резонно заметила Ника, глядя ему в глаза. – Я хочу четко представлять, на что потрачу ближайшие годы жизни.

Веселовский напрягся.

– Ладно, – коротко кивнул он, после некоторой паузы. – Я скажу юристам выслать тебе шаблонный договор. Обсуди с ними детали, и если какие-то моменты покажутся тебе спорными, поговорим за ужином.

– Когда?

– Сегодня. Я планировал поесть в тишине, но так и быть. У тебя будет полчаса, и заранее все обдумай. Кондитерская – не приоритет для меня, чтобы ты понимала. Я верю в тебя как в надежного партнера, верю в твою работоспособность и хватку. Но делать какие-то исключения не собираюсь.

– Понимаю.

– Отлично. Зайдешь ко мне в шесть, поедем вместе, – на этом Веселовский распахнул дверь кабинета, пропустил Нику в холл и быстрым шагом направился к лифтам.

Карташова обожала четкость. Ясность во всем, точки над «i», системность и порядок. Однако договор на пятнадцать страниц поверг ее в страшное уныние. Казалось бы, юриспруденция призвана для того, чтобы все права и обязанности разложить по полочкам, но на деле витиеватые словесные конструкции запутывали даже то, что представлялось понятным изначально.

Ника в третий раз перечитывала один и тот же абзац, но на строках «в лице такого-то, действующего на основании приказа номер такой-то от такого-то числа, именуемый в дальнейшем…» снова возвращалась к шапке. До вечера! Браво, Марк Андреевич! Ей, осилившей в школе «Войну и мир» и «Тихий Дон», в жизни не дочитать этот контракт с сатаной. И если где-то в конце есть пункт, что она отписывает душу и первенца Веселовскому, ей об этом не узнать. И как быть? Спалить юротдел или приползти к ним на пузе с просьбой все разжевать? Ника выбрала второе.

Прохладным тоном, с видом невероятно занятого человека, оторванного от работы государственной важности, юрисконсульт Римма пересказала Карташовой суть контракта. Контрольный пакет, права на названия, фирменные блюда, сайт и товарный знак – все получал Веселовский. Процент от прибыли – с момента выхода в плюс. Вроде ничего нового, но на бумаге все выглядело страшнее, чем в теории. И Нике на мгновение расхотелось лезть в этот хомут. В Марке иногда проглядывала акула. Любой неверный шаг – и стальные челюсти сомкнутся на шее. И где теперь вся твоя решимость, Карташова?..

Но Ника закусила удила и без пяти минут шесть уже стояла под дверью босса, сжав сумочку, как штык перед последним боем.

«Ягуар» домчал их до модного стейк-хауса, и она вдруг пожалела, что не уточнила сразу, кто оплачивает ужин. Веселовскому это было бы раз плюнуть, но ведь они пришли сюда как потенциальные партнеры, а не любовники. А для нее, особенно после всех трат в кондитерском бутике, ценник был неподъемным. Ника ждала какого-то намека, но Марк с привычной небрежностью заказал мраморное мясо средней прожарки с гранатовым соусом и откинулся на спинку стула. Ника вздохнула и выбрала салат с тунцом, отказавшись от горячего.

– Я привык работать в другой сфере, Ника, – начал Марк, оттянув узел галстука. – В сфере инноваций. Где каждый продукт уникален. В ресторанном бизнесе все топчутся на одном месте.

– Тогда зачем я тебе?

– Не знаю, – честно ответил он. – Я оценил твою работу над планом, все выверено и надежно. Если деньги могут работать, то пусть работают. У меня были и более рискованные вложения.

– Я просто хочу понять, – Ника задумчиво водила пальцем по ножке бокала с водой. – Ты заинтересован в том, чтобы идея была воплощена? Именно в том виде, в котором я ее подала?

– Мне нравятся твои десерты. Я все честно попробовал днем, суши за обедом все равно были отвратительны, – Марк невольно скривился. – А у тебя все вкусно.

– Почему мне тогда кажется, что сейчас будет но?

– Потому что оно будет. Я бизнесмен, а не художник. Если мне придется выбирать между идеей и продажами, хотя, подчеркну, твой план, скорее всего, сработает именно в первоначальном виде, я выберу продажи.

– Справедливо.

– Это хорошее предложение, Ника. Ни один банк не одобрит кредит на такую сумму человеку без запаса прочности. И проценты… Одна ты не вытянешь. Нерентабельно.

– Знаю.

– Что ж, – Марк развернул салфетку с ножом и вилкой, потому что на горизонте появилась официантка с едой. – Тогда давай обсудим детали. Но времени я тебе даю до пятницы. Либо мы в пятницу подписываем контракт, либо предложение аннулируется. Договорились?

– Да, Марк, – она глотнула воды, жалея, что не заказала вина.

В итоге он все же расплатился. Лениво, по-царски.

– Не валяй дурака, – бросил он, когда она полезла за кошельком.

Ника смотрела на него и не понимала, откуда в ней брались романтические фантазии все эти годы. Теперь она ясно осознавала: он чужой. То, что когда-то казалось мужественностью, вдруг предстало в ином свете. Жесткий, непримиримый человек. С ним не получилось бы уютно лежать под пледом и мечтать. Стал бы он откровенно восхищаться ее готовкой? Подошел бы на кухне сзади, пока она моет посуду, чтобы нежно поцеловать в шею? Вряд ли. Да и Марк больше не позволял себе никаких вольностей. Вступили на поле переговоров, и все искры, которые летали между ними на тренинге, растаяли. И Ника была этому рада. Очередной порции волнений она бы просто не вынесла.

Глава 17

@drPashaIsaev

30 мая 15:43

#отпускное

Душа просит праздника. Предложения в студию.

Сначала Паша названивал Нике с упорством продавца пылесосов. А потом вдруг решил: с хрена ли? Взрослый мужик. Завидный, между прочим, жених. Помани пальцем любую из медсестер – и компания на вечер обеспечена. Ну, нахамила Катька. И когда Паша понял, что из-за ее слов Карташову бесследно сдуло из квартиры, обрушил на сестру весь свой гнев. А он был страшен.

Отчитал мелкую так, что выпори он ее просоленными розгами, эффект и то был бы слабее. Рассказал про первый день, про истерики Никиты, про грозу и путешествие в больницу. Про то, как Ника купала ребенка, канифолила каждый день ванну, кухню и комнаты, чтобы мелкий не дышал пылью. Не спала по ночам и тягала на улицу коляску. Утешала и распевала колыбельные и ни на секунду не подумала сбежать, как сама непутевая Катька. Паша своего добился. Устыдил девчонку. Выбил обещание во что бы то ни стало извиниться при следующей встрече. И не просто извиниться, а покаяться и рухнуть в ноги этой святой женщине.

Однако потом Катя с мужем и ребенком свалила – думать о своем поведении, а Паша попытался поговорить с Никой. И ему не удалось. Святость Карташовой испарялась на глазах, и он злился. В конце концов, лично он ничего такого плохого не сделал. Распинался перед Макарихой, чтобы заслужить одобрение Никиной лучшей подруги, честно выслушивал ее пустой треп, изображал из себя английского аристократа. Ладно, чутка перестарался, чтобы проверить реакцию Карташовой. И сам уже был не рад, потому что та взъелась и изводила его потом своими показательными выступлениями. И вот уже почти-почти… Но нет! Явилась Катька, брякнула глупость, не подумав, а Ника, как нарочно, будто этого и дожидалась. Взяла, жестокая, и бесследно исчезла.

Паша в такие игры не играл. Уверенно держался одиноким мустангом. На выходные смотался к Поспелову на дачу с половиной своих стратегических запасов алкоголя. Выбрал жемчужины коллекции больничных подношений и устремился за МКАД отдыхать по-мужски. Женя обеспечил закусь и приятную беседу, погода выдалась солнечная… Не выходные, а мечта.

Сельскую пастораль испортила Света Поспелова. Как и все замужние женщины, она страдала от острой нехватки романтики. Вытянула из расслабленного вискарем Исаева подробности про Нику, раздула из этого целую драму и принялась пилить Пашу на тему дамы сердца и рыцарских поступков. Женю к тому времени разморило на садовых качелях, и вступиться за друга было некому. Поэтому Паша продолжал пить и волей-неволей слушать.

На следующее утро он проснулся в бане Поспеловых с жутчайшей головной болью, провалами в памяти и стойким ощущением, что надо срочно ехать к Нике. Откуда взялось это мерзкое ощущение, Паша понятия не имел, но оно росло и крепло внутри, как кишечный паразит.

В Москву он вернулся в понедельник, намылся и даже сходил в парикмахерскую. Следы прошедших возлияний, правда, остались еще в мешках под глазами, но Паша уже выглядел приличным человеком.

Хотел было ехать днем, но запоздало вспомнил, что Ника вышла на работу. Подумал, не купить ли цветов, но отбросил эту глупую затею. Вот пусть сначала поговорит с ним, сходит в кино или кафе, тогда и получит цветы. Ему тоже нужны гарантии. И пусть он сам пока не представлял, чего именно хочет от Карташовой, но знал, что, во-первых, не успокоится, пока ее не увидит, а во-вторых, это явно не история на одну ночь.

К половине седьмого он подрулил к ее подъезду, припарковался и принялся ждать. Зная, где она работает и во сколько заканчивает, произвел несложные расчеты. Однако Ника не появилась ни через пять минут, ни через пятьдесят. И только Паша собрался выйти из машины и подняться в квартиру на случай, если она пришла пораньше, как во двор, сверкая капотом, въехал «Ягуар». Мгновение в Исаеве еще жила надежда, что богатенький буратино может подвозить какую-то другую жительницу этой несчастной хрущевки, но элитный автомобиль затормозил аккурат у знакомого подъезда.

Блики на лобовом стекле не давали Паше рассмотреть, что происходит внутри. Но когда дверца распахнулась и на асфальт ступила изящная ножка, а следом вылезла и предательница целиком, Исаев увидел на ее лице широкую беззаботную улыбку. И замер. Не мог пошевелиться. Ника обернулась, махнула рукой водителю «Ягуара» и зашагала домой. И когда сияющий многолошадный монстр поравнялся с Пашей, тот смог различить довольную физиономию Веселовского.

Несколько минут Исаев сидел в тишине. Потом не выдержал, вылез на свежий воздух. Зажигались фонари, на небе еще виднелись рыжие росчерки, с раскидистого каштана осыпались снежными хлопьями мелкие белые цветочки. Дневная духота ушла. Из чьих-то окон тянуло жареной рыбой, и Паша сам не знал: паршиво ему от этого тошнотворного запаха или от того, что он только что увидел.

– Кого ждем? – раздался за спиной женский голос.

– Лена? – удивился Исаев, обернувшись.

– Ага. Так что ты тут стоишь, как не родной? Ника уже, судя по всему, дома. Или ты со мной хотел поговорить?

– Не знаю… Может, и с тобой… Сходим куда-нибудь?

– Только не сегодня, – Макариха поморщилась и потерла переносицу. – Устала, голова болит… Не думай, что это отмазка. Серьезно.

– Окей.

– А может, завтра? Или в четверг?..

– Тебе решать, у меня отпуск.

– Давай в четверг. Спишемся ближе к делу.

Паша сам не понимал, зачем позвал Лену. Как-то само сорвалось с языка. Свидание его сейчас интересовало меньше всего, продолжение вечера тоже. Она была из тех красоток, которыми приятно щегольнуть, но непонятно, куда пристроить в обыденной жизни. Как машина с откидным верхом: выглядит круто, но ни во дворе оставить, ни зимой на рыбалку поехать. И задолбаешься соответствовать.

Нет, Лена нужна была ему скорее как способ расшевелить Карташову. Они же подружки? Как там делается у девушек: секретики всякие, тайны, самое сокровенное на ушко… Вдруг Ника узнает, что он куда-то пригласил Макариху? Спохватится и сама прибежит первая. Или ворвется на свидание и с разбегу: «Нет, Паша, тебе нужна я, а не она!» Повиснет у него на шее, вернется в его квартиру, и уж тогда-то… Ха! Ну и дурак! Исаев ухмыльнулся своим мыслям. Очевидно, что такого не будет. Но помечтать-то можно.

В четверг, как и договаривались, он приехал за Леной. Не удержался, поднял глаза на их окна. Ника суетилась на кухне. Паша вдруг явственно вспомнил дразнящие запахи, которые исчезли из дома с ее уходом. Он, конечно, разогревал остатки лазаньи, но пахло все равно не так. Стало как-то пусто, слишком тихо и уныло, и он пользовался каждым удобным случаем, чтобы слинять куда-нибудь по делам.

– Ну что, едем? – подскочила к нему Макариха, и Паша вздрогнул от неожиданности: одного силуэта Ники хватило, чтобы забыть, зачем он тут стоит.

– Ага, – он клюнул Лену в щеку.

– И кого это ты там высматриваешь? – спросила она, усаживаясь на пассажирское сиденье.

– Да так… Просто…

– Расслабься, я ей ничего не сказала.

– Кому? – Паша пристегнулся и непонимающе взглянул на спутницу.

– Баське, кому же еще. Уж не знаю, что там у вас произошло, но она с того вечера сама не своя.

– В смысле?

– А кто ее знает! Молчит. Я надеялась у тебя выяснить. Решила лишний раз ее не дразнить, напридумывает себе всякого. А мы ведь даже не на свидание. Так, по-приятельски… Верно?

– Само собой.

– Ну вот, – Лена убрала со лба волосы. – Так что давай, выкладывай, что ты там с ней сделал.

– Я?!

– А кто же? Уж не знаю, какими правдами и неправдами ты ее к себе заманил, чем ты там ее пытал, но она вернулась другим человеком.

– Ничего я не делал, – Паша вырулил на проспект, намереваясь сводить Лену в кино: там она будет меньше болтать.

– Но с ней творится что-то странное, – вещала Макариха. – Сначала злилась, а теперь постоянно улыбается, как обдолбанная. Может, ты ей какие обезболивающие прописал?

– Да нет же! – начал раздражаться Исаев.

– Она так дико улыбается, что мне все кажется, расплачется в любой момент.

– Не вижу связи.

– Мужик! – фыркнула Лена. – Состояние на грани истерики. И чем дольше она в таком настроении, тем сильнее ее в какой-то момент накроет. Понимаешь?

– Как затишье перед бурей?

– Вроде того. Я уже боюсь к ней подходить, рванет в любой момент, – Лена покачала головой. – Может, влюбилась?

– Что?! – Паша сильнее сжал руль.

– Есть у меня такое подозрение… И вот об этом я хотела с тобой поговорить.

В кои-то веки Исаеву стало интересно послушать, что скажет Макариха, но помешал телефонный звонок.

– Да! – резко ответил он.

– Павлик, – раздался на другом конце взволнованный голос Надежды Сергеевны. – Ты можешь приехать?

– Что случилось?

– С Алиной плохо… Болит живот, она лежит… Может, и у нее аппендицит?

– Вызывайте «Скорую».

– Просто… Сам знаешь, как бывает… Может, ты посмотришь? Я тебе доверяю, как никому. Прошу тебя, – тетя Надя всхлипнула.

– Еду.

– Что там? – обеспокоенно спросила Лена.

– Кино отменяется. У Алины что-то с животом.

– Она могла и травануться, – дернула плечом Макарычева. – С ее бурной студенческой жизнью…

Паша догадывался. Если Алина хоть немного похожа на его собственную младшую сестру, алкогольное отравление – первое, что приходит на ум. Но разве объяснишь матери, что ее ненаглядное дитятко может позволить себе подобные излишества? К тому же Паша отлично помнил, как тетя Надя пыталась сосватать ему Алинку. И все-таки развернулся и поехал к Карташовым. Благо обратная дорога была без пробок, и нужный дом совсем близко.

– Так в кого, говоришь, Ника влюбилась? – вернулся он к прежнему разговору, притормаживая на светофоре.

– Давай лучше потом обсудим, не хочу вот так, в суматохе, – отмахнулась Лена.

Паша медленно втянул воздух, выдохнул. Ладно, терпения ему не занимать. Подрулил к дому, но все парковочные карманы были утрамбованы так плотно, что удивительно, как люди вообще умудрялись открывать дверцы. Будний день, вечер, спальный район. Типичная история. Пришлось покружиться по соседним дворам, подкараулить выезжающую даму на «Хонде» и еще минут десять ждать, пока она сможет отчалить, никого не поцарапав. Десять сантиметров назад – пятнадцать вперед. И так добрую сотню раз. И Макариха, как назло, молчала. А Паша не хотел показаться слишком заинтересованным и переспрашивать снова. Сидел, барабанил пальцами по рулю и нечеловеческими усилиями сдерживал желание пойти и вытряхнуть водительницу из машины, чтобы сделать все самому.

Наконец, «Хонда» выехала, чиркнув, правда, зеркалом о чей-то бок, но Паша и без того слишком долго ждал, чтобы теперь бороться за справедливость. Позволил нарушительнице уехать и, лихо заполнив пробел между двумя внедорожниками, выскочил из машины. Макариха семенила следом, едва поспевая на своих шпильках за его широким шагом.

И все бы ничего, но у домофона уже торчала Ника, нервно тыкая пальцем в одну из кнопок. Увидев Пашу, а затем и Лену, она замерла, окинула их взглядом, красноречиво подняла брови, но так ничего и не сказала.

– Что там стряслось с Алинкой? – поинтересовалась Макариха как ни в чем не бывало.

– Откуда мне знать… – Ника снова повернулась к двери. – Тут вечно шестерка заедает…

– Давай я, – предложил Паша.

Но Ника упрямо стояла на месте, продолжая нетерпеливо жать на несчастную цифру. В своем неистовстве Ника, вероятно, была не одинока, потому что изображение на этой кнопке стерлось подчистую. Исаев смотрел на ее потуги и мысленно вспоминал названия человеческих костей на латыни, чтобы не сорваться. На os hamatum[4] дверь поддалась, и через несколько мгновений неловкого молчания в лифте они поднялись в квартиру.

Тетя Надя уже дожидалась их на лестничной клетке.

– Павлик, слава богу! – бросилась она к Исаеву, не удостоив приветствием ни Лену, ни старшую дочь. – Ей так плохо…

– И почему вы не вызвали «Скорую»? – он нагнулся развязать шнурки.

– Здравствуй, Паша. – Дядя Витя, Никин отчим и отец Алины, выглянул из своей комнаты.

Он почти совсем облысел, волосы кустились лишь вокруг ушей. Кожа стала землистой от долгих лет курения. Паша пожал протянутую руку и, посетив ванную, последовал за тетей Надей в комнату Алины. И сразу чуть не запутался головой в люстре с десятками прозрачных висюлек, придержал их, чтобы они перестали звенеть. Как же тут все отличалось от спальни Ники! Компьютерный стол, заваленный больше журналами, чем учебниками, мелкая дребедень, расставленная всюду, из ящиков комода свисают какие-то яркие тряпки… И ворох плюшевых игрушек. Как дите малое, честное слово.

Ника уже сидела на краешке разложенного дивана рядом с сестрой. Та выглядела бледной, тихонько постанывала, лежала на правом боку, поджав к животу колени. Неужели у них в семье аппендицит заразный?

– Можешь лечь на спину, я тебя посмотрю? – спросил Паша, трогая ее лоб.

Температуры не было, скорее наоборот: холодный и липкий от пота.

Алина, закусив нижнюю губу, послушно повернулась и вытянула ноги.

– Мне надо ее осмотреть, – сообщил он всем присутствующим, которые с любопытством толпились вокруг.

– Конечно-конечно, – тетя Надя закивала, не двигаясь, однако, с места.

– Мам, подождите снаружи, – попросила Алина, и все гуськом вышли, прикрыв дверь.

– Ну, выкладывай, – тихо спросил Паша: заметил, как она с опаской косилась на мать.

– Тошнит немного… Но не рвет, – Алина поморщилась от нового приступа. – То болит, то отпускает… Но болит очень сильно…

– Когда началось?

– На парах… Несколько часов назад.

– Что-то принимала?

– Нет, – она мотнула головой.

– Честно? – Паша прищурился, оценивая состояние зрачков.

– Даже не пила. Тебе дыхнуть?

– Верю. Поднимай футболку.

Живот нельзя было назвать таким уж острым. Напряжение – несильное, синдром Воскресенского – отрицательный. Нет, на аппендицит не похоже.

– Еще что-то было? – Паша продолжал пальпировать.

Боль локализовалась справа, но низковато… Странно, очень похоже на случай Ники, но Алина явно выглядит хуже. Может, у этой все-таки придатки?

– Были еще кровянистые выделения, – нерешительно прошептала она, помолчав.

– Из прямой кишки?

– Нет… Оттуда…

– А для месячных не время?

– Нет… Тут такое дело… Я вроде как беременна.

Последнее слово Алина произнесла тихо-тихо, едва шевеля губами и отведя глаза. Но подействовало оно тем не менее как удар в гонг.

– Ты почему сразу не сказала? – спросил Паша как можно терпеливее: женской логики ему на сегодня и без того хватало.

– Я думала… Может, это не связано… Мама говорила, что похоже на аппендицит. А вдруг и правда он? Вчера вот вечером желудок побаливал… Я погуглила, что сейчас и беременных оперируют, и можно сохранить ребенка.

– То есть тетя Надя ничего не знает?

– Не-а, – Алина умоляюще посмотрела на него. – Можешь ей не говорить? Я подумала, если ты сам прооперируешь, то можно будет пока оставить все как есть… Это же врачебная тайна, нет?

– Тайна тайной, – Паша потер переносицу, ощутив внезапное желание уйти в мужской монастырь. – Но у тебя не аппендицит.

– В смысле?

– Девяносто девять процентов, что это внематочная. Зародыш прикрепился в твоей правой трубе.

– И как быть? – Алина вцепилась в его запястье, как будто он мог что-то изменить. – Ребенка никак нельзя сохранить? Переместить в матку?

– К сожалению, нет.

– Я боялась, что это может быть выкидыш… – ее глаза заблестели от слез. – Но он же может пройти сам? Для этого не надо ехать в больницу? Ну, в смысле… А это точно не выкидыш?

– Нет, – Паша сочувственно взял ее руку. – Алина, послушай меня. Ситуация опасная. Нужно оперировать. Без этого никак.

– А шов будет такой же страшный, как у Ники?

– Скорее всего, нет. Можно обойтись лапароскопией, совсем маленькими разрезиками, – Паша показал пальцами расстояние около сантиметра. – Даже следов потом почти не останется. Но я пока ничего не гарантирую. Нужен специалист.

– Разве ты не можешь это сделать? Пожалуйста-пожалуйста! – она клянчила почти как Катя, и хотя Паша такого поведения терпеть не мог, внутри что-то екнуло. – Ведь если аппендицит можно так удалять, и внематочную… Значит, мама не узнает? Ты напишешь, как будто это был аппендицит, и всё! Я прошу тебя! Она ведь меня убьет!

Паша чувствовал, что теряет стойкость и самообладание, и потому сделал первое, что пришло в голову:

– Ника! – отчаянно крикнул он.

Похоже, она была его единственным спасением. Ему смертельно не хотелось снова во все это влезать. Отпуск прямо-таки задался! Очередная Карташова, очередная дилемма.

– Ника, – снова позвал Исаев, и она, наконец, соизволила появиться.

– Что там, Павлик? Что-то ужасное? – тетя Надя едва ли не подпрыгивала, чтобы заглянуть через плечо старшей дочери в комнату.

– Нет-нет, Надежда Сергеевна, все под контролем. Еще минуточку.

– Иди, мам, – Ника щелкнула дверным замком.

– Нужен твой совет, – Паша понизил голос.

– Только не ругайся, я тебя умоляю! – отчаянно зашептала Алинка. – И обещай, что не скажешь маме!

– Мне это уже не нравится, – нахмурилась Ника.

– Да пообещай ты ей уже! – не выдержал Исаев и, дождавшись утвердительного кивка, продолжил. – У нее внематочная беременность.

– В смысле?! – Вероника лихорадочно пригладила волосы и, явно не зная, куда деть руки, скрестила их на груди. – Алина, ты в своем уме? Я тебе лет пять назад все объяснила про контрацепцию! Только не говори, что ты по пьяни…

– Ты же обещала! – младшая совсем по-детски надула нижнюю губу.

Вот-вот, Катя делала точно так же! Знал бы, что эти две мелкие курицы вырастут такими дурами, порол бы их в детстве ремнем для профилактики.

– Она не хочет говорить маме, – вмешался Паша, пока не началась ссора. – Просит меня взять ее на операцию.

– Ты же в отпуске! – удивилась Ника. – И ты не гинеколог.

– Когда я брал тебя, тоже была не моя смена, – он вздохнул, мысленно уже ругая себя за следующие слова. – Теоретически, я и правда могу выйти. И не придется ничего рассказывать Надежде Сергеевне. Беременность правотрубная, такие часто путают с аппендицитом. Слишком схожая клиника. Раз десять, наверное, за мою практику мне клали на стол женщин с ошибочном диагнозом. Я, правда, всегда в этих случаях трубу удалял. Так что ничего не гарантирую.

– Алина… Твою же мать… – Ника устало опустилась на компьютерное кресло и провела по лицу ладонью.

– Но он же сказал: можно так сделать, и мама ничего не узнает, – пыталась разжалобить сестру Алина.

– Помолчи! – огрызнулась та. – Ты уже сделала все, что могла. Паша, у тебя из-за этого могут быть неприятности?

– Не должны, по идее. «Скорую» надо вызывать так или иначе, поедем к нам. Просто я не хочу обманывать тетю Надю без твоего ведома. Чтобы потом не оказаться крайним.

– Вечно ей все сходит с рук, – вздохнула Ника, осуждающе взглянув на сестру. – По-хорошему, Алин, надо сейчас пойти и выложить все маме и дяде Вите. Тебе не помешало бы как следует всыпать… Радуйся, что у нее гипертония, а у него был в позапрошлом году инфаркт. Всех подняла на уши, а сама…

– Ладно-ладно, ей сейчас и без того плохо, – вступился Паша, хотя был солидарен с коллегой по клубу старших отпрысков. – Выпишу, и сможешь ее хорошенько взгреть. Значит, решили? Беру как аппендицит?

– Добрый ты человек, Исаев, – Ника покачала головой и сдалась. – Хорошо, пусть будет так. Пойду, обрадую маму. Отец ребенка в курсе? Кто он вообще?

– Тут такое дело… – Алина посмотрела на сестру, на Пашу, снова на сестру. – Учти, ты уже обещала, что не будешь психовать… В общем, это твой босс. Марк.

Глава 18

@drPashaIsaev

30 мая 21:52

#тоска #отпускныебудни

Народ, я серьезно.

Работа засасывает, как Мордор.

Заберите меня кто-нибудь из Москвы.

Пашино возвращение в больницу не было триумфальным. Медсестры косились на него с недоверием, коллеги натянуто улыбались. Лукьянова высказалась за всех:

– Исаев, что тебе не отдыхается? Пришел хвастаться отпуском?

– Конечно. – Паша достал форму, чтобы переодеться. – Какое может быть удовольствие от жизни, если не испортить настроение ближнему?

– Давай, издевайся. – Лукьянова потерла шею, убирая очередную заполненную историю. – У тебя, дружочек, зависимость. Тебе бы загорать, а круги под глазами только чернее стали.

– Это меня Поспелов на тех выходных напоил. Насильно.

– Рассказывай мне тут, – она скептически хмыкнула. – Лечиться надо.

Исаев и правда чувствовал себя довольно скверно. И не потому, что гостил у Жени. Как-то все вдруг стало тошно и безрадостно. Что-то навязчивое крутилось в голове, но тут же ускользало. Хотелось сбежать куда подальше от собственных мыслей, сменить обстановку, только чтобы все прекратилось. И он поспорил бы с кем угодно на свою коллекцию предметов, извлеченных из прямой кишки, что дело в Карташовой. Пора уже было ее выловить, зажать в угол и все выяснить раз и навсегда. Либо она с ним, либо она сама по себе. И никаких намеков, обид, недоговорок и прочих женских ритуалов. Оставалось только разобраться с ее сестрой.

В «Скорой» с Алиной ехала Ника, Паше пришлось сажать тетю Надю к себе и везти следом. Надежда Сергеевна что-то рассказывала, и под ее мерный бубнеж Исаев задумался: как могла младшая Карташова забеременеть от Марка?

Нет, теорией он владел и, чего уж скрывать, сам, бывало, практиковался. Но даже он со своей склонностью выпить и расслабиться никогда не забывал про предохранение. А уж Веселовский должен быть помешан на том, чтобы все шло по плану. Чем человек богаче, тем серьезнее он относится к последствиям своих поступков. Особенно, если этот человек зарабатывает на инвестициях и привык соображать на несколько ходов вперед.

Паша сам был свидетелем знакомства Алины и Марка. Девчонка тут же включила обаяние, Веселовский лениво предложил подвезти. Даже если поднапрячь воображение и представить, что все случилось в первый же день, а оно примерно так и было, судя по срокам, то глупо было бы допускать малейшую вероятность, что Марк вдруг решил поэкспериментировать с ощущениями. И потом еще так хладнокровно подвозил домой старшую Карташову? Приударил за обеими? Либо он последний мерзавец, либо что-то тут нечисто.

Свои подозрения Исаев решил держать при себе. Ника и без того перенервничала, и он удивлялся ее способности брать себя в руки. Она явно была неприятно поражена, встретив его в компании Лены, хотя и старалась не подавать виду. И после всего этого не врезать Алине, узнав про ее шашни с Веселовским? Паша мысленно ей аплодировал. Да, Ника побледнела. Да, почти не разговаривала ни с ним, ни с сестрой, ни с подругой, но при этом именно она действовала разумнее остальных. Собрала младшей вещи в больницу, уладила формальности с неотложкой. Он бы и рад был объяснить ей, что с Леной встретился по-дружески, но момент все время был неподходящий. Как-то ни к селу ни к городу. Тут у девушки труба в любой момент лопнет, а он со своими объяснениями… Сначала операция – потом разговор.

В хирургии выдалось затишье, поэтому Паша смог сразу отправить Алину на стол. Переоделся, подготовился, вызвал с пятого этажа дежурного гинеколога. Пришла, на его беду, Наташа Табакова. Не то чтобы он был шовинистом, да и она, в отличие от многих его знакомых, была не язва и не болтушка. Но от ее правильности сводило скулы. Высокая, всегда выпрямленная, с короткой мальчишеской стрижкой и без косметики, она любила все делать идеально. Перфекционистка в халате. Увидела непорядок, словила сестру, заставила исправить. Умом Паша понимал, что это для врача прекрасное качество, но от него требовалось соответствовать, и он заранее внутренне напрягался.

Даже присутствие Фейгина не сильно скрасило действительность. Окна операционной выходили на запад, и всю вторую половину дня солнце неистово ее калило. Теперь здесь царило пекло, от которого моментально пересыхало во рту. Наташа вошла почти армейской походкой, коротко кивнула.

– Внематочная, пять недель, – сообщил ей Паша. – Плодное яйцо в правой трубе, в перешейке.

– Почему не к нам?

– Сначала ставили аппендицит. Будем удалять?

– Рожавшая?

– Нет, первая беременность.

– Молодая?

– Двадцать.

– Тогда пытаемся сохранить трубу.

Паша вздохнул. Собственно, от Табаковой другого и не ждал.

– Давай тогда лучше сама, – он уступил ей место.

Наташа работала медленнее, чем он, зато ювелирно. Было непривычно, Паша любил войти в темп, и ему то и дело хотелось ее поторопить, подогнать. Казалось, она нарочно какие-то простые мелочи делает по-черепашьи. И говорить особо было не о чем: другое отделение, мало общих тем.

Выручил Фейгин.

– Слушай, Паш, а чего ты все на отпуск жалуешься? – поинтересовался он, копошась в телефоне.

– Похоже, что я хорошо отдыхаю?

– Поехали после смены ко мне на дачу, – предложил Илья. – Жена с детьми у тещи будет, сосед одолжил мне мотоцикл.

– И тебе разрешили лихачить? – Паша с сомнением глянул на товарища.

– Как тебе сказать, – довольно ухмыльнулся тот. – Я в своем уме им такое докладывать. Ну, так что? Там раритетный «Харлей», мечта поэта. Какой-то бешеной лошадности.

– Ну не знаю… Я не любитель.

– Дело твое, – Илья вздохнул. – Ничего ты не понимаешь в удовольствиях. Вот и тухни в своей Москве.

– Я подумаю, – сдался Паша.

– Другой разговор! Мангал поставим, мне тут десятилетний коньяк пациент притащил…

– Фига себе! За какие такие заслуги?

– А что, все хирургам надо? – хмыкнул Фейгин. – Не дождетесь. Хирурги – зло. Там вообще история была… Тебе Женя не рассказывал?

– Про буйного мужика, который в реанимации отвязался от койки?

– Не, это отдельная тема. У Поспелова новый экспонат в коллекции из прямой кишки. Воздух.

– В смысле?

– В общем, один мужик, да еще и непростой какой-то, говорят, шишка, засунул себе в зад насос.

– Что?! – Табакова не удержалась, хихикнула.

– Ага, – довольный собой, продолжал повествование Илья. – Качал воздух, ловил кайф… Ну и кишка вся в лоскуты. Не знаю уж, что там за это досталось Жене, но мне притащили роскошный коньяк. Я его даже дома пока не показывал, отберут.

Паша расхохотался. Обычно сдержанная Табакова от смеха пустила слезу.

– Люди, пощадите, – взмолилась она. – Мне чуть-чуть осталось.

Исаев давненько не ассистировал, но тут был даже рад оказаться на вторых ролях. И история с трубой не про него, взялся бы сам – удалил бы. А у Наташи получилось сохранить. Алине теперь можно было беременеть в свое удовольствие, другое дело, как она этим шансом воспользуется в следующий раз. И снова Паша удивился вселенской несправедливости: честной и старательной Нике пришлось перенести две полостные операции, рискуя украсить себя калоприемником, а взбалмошная Алинка отделалась без последствий. Вот в чем логика?

– Наташ, а генетическую экспертизу эмбриона еще можно будет провести? На отцовство?

– Твой, что ли? – нахмурилась Табакова.

– Да нет. Девушка просто пытается повесить ответственность на одного солидного мужика… Как-то там все туманно. Что-то я сомневаюсь, что он не предохранялся. Тем более между ними ничего серьезного не было.

– Ну, ты же в курсе, что ни один метод контрацепции не дает полной гарантии?

– Это понятно, но шансы мизерные…

– Не скажи. Знаешь, сколько ко мне приезжает таких? И со спиралью, и на таблетках, и с презервативами… Не угадаешь, где подстелить соломки.

– Ясно.

– Думаешь, девочка врет? – Табакова на мгновение оторвала взгляд от иглодержателя на мониторе.

– Почем я знаю…

– Стой… Вот здесь браншами перехвати… Ага, сейчас я затяну… Смысл ей врать? Двадцать первый век, ДНК… Скорее сама себе помогла.

– Проколола резинку?

– Мужики… – качнула головой Табакова. – Это слишком заметно.

– Тогда как?

– Подумай сам. Ей всего-навсего был нужен биоматериал. У меня уже были такие. Мужчины стараются защититься до и забывают об осторожности после. Выбрасывают – и все.

– Фу, – поморщился Паша. – Даже для меня фу.

– Ну, если бы все ждали, пока парень раскачается на потомство, людской род бы вымер, – Табакова потянула шею. – Стол у вас неудобный… Понять не могу, почему. А скобы есть?

– Я обычно нитками шью.

– Не, я люблю скобы. Так лучше проветривается и шрамы тоньше.

– Танюш, гляньте нам скобы, – попросил Паша сестру.

В любом другом случае он сделал бы так, как привык, но после мастер-класса Табаковой хотелось повести себя по-джентльменски. Нет, Ника его вконец испортила.

Он вышел, стянул со взмокшего затылка колпак, достал телефон, чтобы скорее порадовать тетю Надю. Ей сообщил, что с аппендицитом все вышло удачно, потом позвонил Веронике уже с достоверной информацией.

– Подожди, я отойду в сторонку, – попросила она.

В трубке зашуршало, и вскоре раздался ее голос, но уже приглушенный.

– А отцовство можно как-то установить? – Ника явно прикрывала микрофон рукой.

– Теоретически да, но смысл теперь?

Глупо было надеяться, что Ника ничего не заподозрит… Но он до последнего хотел уберечь ее от разочарования.

– Я… Мне придется поговорить с Марком, так или иначе. Я не могу сделать вид, что ничего не было. Просто… Я хорошо знаю Алинку, она любит приукрасить. И мне не хочется бросаться ложными обвинениями.

– Дождись меня, пожалуйста. Я спущусь через десять минут.

Паша сбросил звонок и решил для начала заглянуть в реанимацию. Надеялся, что после наркоза Алина разоткровенничается так же, как и ее старшая сестра.

В боксе интенсивной терапии было прохладнее и легче дышать. Собрав волю в кулак, Паша прошел мимо запотевшей бутылки минералки на сестринском посту, пообещав себе купить две таких. Облизнул шершавым языком пересохшие губы и направился к пациентке.

Алина уже приходила в себя. Бледная, она выглядела слабой, но умиротворенной.

– Как там все? – спросила она. – А то медсестра мне ничего не сказала.

– В целом неплохо, – уклончиво ответил Паша. – Мне жаль, что так вышло с ребенком.

– А трубу ты смог сохранить?

– Ее сохранили, но не я. Доктор Наталья Евгеньевна из гинекологии. Она, наверное, еще заглянет к тебе.

– Ну и слава богу, – Алина с облегчением прикрыла глаза.

Паша стиснул зубы, чтобы никак не прокомментировать полнейшее равнодушие девушки относительно потери ребенка. Даже его сестра, когда у нее были какие-то неприятности во время беременности, звонила ему посреди ночи и ревела в трубку. А тут как будто и не было ничего. Он не считал себя ханжой, но ощущение появилось гадостное, словно глотнул жидкого мыла.

– Ты уверена, что отец – Марк? – он присел на стул для посетителей и наклонился к Алине. – Ника нервничает.

– Она всегда нервничает. Но это правда. Я больше ни с кем… В общем, правда. – Ее взгляд был еще плохо сфокусирован, но говорила она четко.

– И ты никак не помогла этому случиться?

За годы врачебной практики Паша понял, что люди охотнее откровенничают с чужими, чем с близкими. Сработало и на сей раз. Алина отвернулась к окну, глаза подернулись пленкой влаги.

– Ты, наверное, решишь, что я стерва, – тихо проговорила она и всхлипнула. – Но это было спонтанно… Недавно в Интернете был скандал с одной… Она была горничной и стащила использованную резинку одной знаменитости. То есть формально они даже не спали. А суд решил дело в ее пользу, и она теперь получает огромные алименты. Понимаешь?

– Угу. – Паша усмирил рвущиеся наружу едкие выражения, чтобы не спугнуть Алину.

– У нас все произошло так… Ну, знаешь… Сходили в кино, в роскошный клуб… И да, он честно предупредил, что серьезные отношения в его планы не входят. Я и не собиралась… Он же красавчик, ты ведь понимаешь? Таким не отказывают. И потом он оделся, ушел, и я увидела в корзине… Это был шанс! Согласись, Паш, это несправедливо, правда?

– Что именно?

– Ну, одним все, другим – ничего. У него тачка, пентхаус, часы стоимостью, как наша дача. А у нас? Мама вкалывает всю жизнь, Ника пашет, а толку? И институт этот дерьмовый, сессия… Задолбало все! Я должна была попробовать! Могло и не сработать, видишь, вышла накладка… Но если бы получилось, все бы стало по-другому! Отстроили бы маме новый дом на даче, купили бы машину приличную вместо папиной древней «японки»… Бизнес бы тоже какой-нибудь завела, что я, хуже Баськи? А он бы и не заметил, для него это даже не деньги… И ребенок – ему тоже в плюс… Ну вот, не вышло… Значит, не судьба…

– А ты Марку говорила?

– Не успела. Теперь и не буду. Не хочу зря портить репутацию.

Серьезно, Алина? Репутация? После всего этого ты считаешь, что у тебя она есть? Не сказать, чтобы Паша хоть немного сочувствовал Веселовскому. Но даже Марк, чтоб ему пусто было, не заслужил! Наверное, кощунственно думать так о гибели ребенка, но какая у него могла быть жизнь с такими родителями? Жаль, что этой беды не хватило Алинке, чтобы усвоить урок. Сам он решил мухлевать с диагнозом, Наташа из кожи вон лезла, чтобы сохранить трубу… И что дальше? Где гарантии, что эта девчонка, выпороть бы ее хорошенько, не пойдет ловить следующего богача? Может, и стоило бы рассказать все тете Наде? Хотя… Бедной женщине – нервы и позор, а от Алины все отскочит как от стенки горох. И он все-таки врач, а не воспитатель.

– Отдыхай, – только и смог он выдавить вслух, борясь с омерзением.

Встал и ушел. Иногда ему было досадно, что он не вправе решать, кому оказывать помощь, кому нет. После некоторых операций он мог гордиться собой и понимал, что выбрал профессию не зря. А сейчас внутри ворочалось поганое чувство, что он стал соучастником чужой подлости.

В автомате осталась только апельсиновая газировка. Теплая, липкая и железистая на вкус. Паша поморщился, прополоскал рот и пристроил недопитую банку в помойку. Главное, что все дела позади, и можно, наконец, поговорить с Никой. А Паша был настроен все выяснить окончательно.

Теперь он знал, что сказать. Знал, в чем его преимущество перед Марком. Если тот серьезных отношений не планировал, то Исаев, наконец, решился. Все это время он думал, что не собирается затевать возню ради Ники. Она – вся такая правильная, домашняя, а это либо ЗАГС, либо геморрой размером с кедровую шишку. А оказалось, Паша сам не заметил, как уже давным-давно по уши увяз в Карташовой. И для себя пути назад не видел. В конце концов, другой такой ему не найти. Мягкой, соблазнительной до дрожи, уютной и честной. Разве только декабристам нужны верные жены? А врачам? Да, он взрослый мужик, но, черт возьми, хорошо бы вот так прийти домой после тяжелого дежурства, а там – чисто, тепло, вкусно пахнет. И ее нежные прохладные пальчики взъерошат ему волосы, будут гладить по голове, а он уткнется носом в ее ключицу, и пусть она мурлычет колыбельную, как Никите. В конце концов, если Паша на ней женится, будет иметь на это полное право.

А иначе для чего все? Что прекрасного в его холостяцкой свободе? За что держаться? Он ведь не Веселовский, который разъезжает на «Ягуаре», цепляя новых и новых девиц. Можно подумать, Исаев – какой-нибудь мультимиллионер, чтобы беречь цветок своей брачной невинности. Да, с Никой непросто. То этические дилеммы, то еще какие-то волнения, то желание такое сильное, что почти физически больно. И она постоянно крутится в его мозгу. Прочно обосновалась, и ничем ее оттуда не выбить. Так, может, перестать бороться? Пусть будет рядом, под боком. Его собственная и больше ничья. От этой мысли Паше сразу полегчало. И чего было разводить Санта-Барбару? Сейчас пойдет, обрадует ее, месяц-другой на цветы и прочие реверансы, и можно в ЗАГС. Тетя Надя все равно в нем души не чает.

И с видом фокусника, который прячет в рукаве голубей, Исаев спустился в приемник. Отыскал в толпе посетителей Надежду Сергеевну и даже Макариху, но не Карташову.

– Ну, как она? – сразу напала на него тетя Надя.

Пришлось заново рассказывать в подробностях про выдуманную операцию. Потом Паша все же не выдержал, извинился, отозвал Лену в сторону.

– Где Ника? – спросил он, понизив голос. – Я же просил ее дождаться меня.

– Не утерпела, – пожала плечами Макариха. – Рванула к Марку.

– Зачем?! Я как раз поговорил с Алиной… В смысле… – он замялся.

– Не парься, я в курсе насчет беременности. Ника пыталась дозвониться шефу, и когда он снял трубку, сказал, что может встретиться только сейчас. Поэтому она и поехала. Бедолага…

– Она ведь не собирается скандалить? Ее ведь могут уволить за такие обвинения, а он толком не виноват…

– Она мне не докладывала, Паш. Но я бы не сказала, что она злится. Скорее раздавлена… Представить не могу, что она сейчас чувствует. Алинка – сволочь, конечно. Убила бы.

– А вы с Марком уже заключили контракт?

– Завтра должны были. Но теперь я сомневаюсь… Я же говорю, Ника странная была все эти дни. Как бы ее окончательно не накрыло.

– Слушай, Лен, – Паша сделал паузу, собираясь с духом и сам не веря в то, что намеревается сказать. – А Ника ничего тебе не говорила про меня? Ну, про отношение ко мне, может, или что-то в этом духе…

Макариха пристально взглянула на него, сощурилась, а потом цокнула и вздохнула.

– Теперь понятно, – севшим голосом произнесла она.

– Что тебе понятно?

– Операция, Алина, племянник… Ты влюбился в нее, да? – она вроде говорила правильные вещи, но Паша никак не мог взять в толк, почему все это звучит так сочувственно.

– Не так, чтобы… Но в целом… Скорее да, чем нет, – романтические сопли не были его коньком. – А что такого?

– Да ничего, наверное… – Лена усмехнулась. – Кармическая справедливость.

– Ты о чем?

– Не хочется тебя расстраивать… Надо же, никогда б не подумала, что произнесу это. Еще месяц назад я бы обрадовалась любой возможности наступить на твою больную мозоль. Так вот, у нас с Никой есть договор: парень, который нравится подруге, – табу.

– И?

– Она просила меня насчет Марка. Не насчет тебя.

– То есть…

– Ей он нравится. Со всем этим бизнес-планом она сходит с ума не столько из-за кондитерской, сколько из-за него. Боится влипать в историю, соглашаться на его контроль… Но все равно идет на эти глупости. И я не могу ее отговорить. Потому что влюбленный человек слеп и глух. Прости, Паш.

Паша чувствовал, что его лицо перекашивает, как при инсульте, и едва мог сохранять видимость равнодушия.

– Ты же знаешь Нику. – Паша сунул руки в карманы. – После того что было между Марком и Алиной, она не станет…

– Не станет. И сама понимает, что он – самовлюбленный кобель.

– Отлично, – Паша кивнул. – Я подожду. Сколько, по-твоему, надо, чтобы она его забыла?

– Эх, Исаев… – Лена смотрела на него с жалостью. – Ну как мне объяснить, что тебе ничего не светит?

– Почему? Мы с Никой прекрасно общались после операции, пока не притащилась Катька и все не испортила.

– Десять лет, Паш. Десять лет ты измывался над ней.

– Но она… – Паша прочистил горло. – Она сказала, что все простила.

– Она могла. Но у нее не Паркинсон, чтобы это забыть.

– Альцгеймер.

– Неважно! Ника просто не сможет сделать вид, что ничего не было! Ты прикалывался, развлекался. Для тебя это были шутки. А я видела, Исаев, что с ней творилось. Как она рыдала, как ненавидела себя и пыталась морить голодом. Помнишь ту дискотеку? Когда Ника хотела признаться мальчику в любви? Ты ведь и тогда все испортил. А это был даже не твой класс. Надеюсь, ты тогда хорошо повеселился, – Лена сунула ему под нос ладони. – Пока я вот этими самыми руками вытаскивала у нее из-за щеки сердечные таблетки дяди Вити. Целую горсть! Ника хотела умереть по твоей милости! И после этого ты рассчитываешь, что она возьмет тебя под ручку и вы растворитесь в закате?

Исаев молчал. Около него будто разорвалась граната, и теперь он, контуженый, просто стоял с открытыми глазами, не ориентируясь в пространстве и времени. Ника его ненавидит.

– Я потому и сказала про кармическую справедливость, – неумолимо продолжала Лена. – Я помню, как она похудела, с огромным трудом научилась себя любить. Мы выбирали платье на институтский выпускной. Такое красивое, лавандовое… Ника покрутилась в нем перед зеркалом, а потом сказала: «Вот бы Исаев увидел меня такой! Влюбился до потери памяти, а я бы над ним посмеялась!»

– П…правда?

– Чистейшая. Поэтому уж извини, Исаев, но твои неразделенные чувства – мелочь по сравнению с тем, что пережила Ника. Потерпишь. Мне правда жаль, и я рада, что ты изменился и помогаешь ей… Но есть вещи, которые не забываются.

– Да, я… Я понял. Хорошо. Извини, мне надо идти… Там… Ну, дела, знаешь, история болезни… – Он резко развернулся, чуть не срываясь на бег, и на негнущихся ногах зашагал к лифту.

Паша не слышал ни гомона голосов, ни оклика Надежды Сергеевны, ни сирен неотложки. Только звон, с которым рассыпалось вдребезги его будущее.

Шел, не разбирая дороги, натыкался на людей… Всюду люди, люди… Дернул ручку бельевой – открыто. Спрятался в темной каморке, прислонился спиной к холодному скользкому кафелю. Потом вдруг вытащил из кармана телефон.

– Илья, это я, – пробормотал Паша в трубку, когда после гудков раздался голос Фейгина. – Твое предложение насчет дачи еще в силе?

Глава 19

@niKartashova

30 мая 22:35

#никапекарь #важное

Друзья, временно новые заказы не беру. Пауза.

Извините.

Всю дорогу в такси от больницы до клуба «Сохо», где расслаблялся Марк Веселовский, Ника прокручивала в голове предстоящий разговор. Ее разрывало от злости, отчаяния и бессилия. Но что сказать, чтобы сохранить достоинство и не выглядеть ополоумевшей идиоткой?

Она сама не понимала, чего теперь хочет. Одно знала: физически не сможет находиться изо дня в день под одной крышей с Веселовским. Да, у нее не было никаких прав на него, а прежняя влюбленность испарилась. Тогда почему так ощутимо кольнуло от «новости» Алины?

Какой теперь совместный проект? Жалко подводить Лену, жалко хоронить мечты последних лет. И все из-за того, что он спал с ее сестрой. Может, Ника просто чересчур щепетильна? И мир бизнеса не для нее? Марк с улыбкой обсуждал детали проекта, ни словом не обмолвившись про Алину… Но ведь и не должен был докладывать! А мелкая? Почему молчала она? Впрочем, от нее и в детстве было не добиться признания. Ужом изворачивалась до последнего, что не знает, где варенье, даже если у самой все щеки были в малиновом сиропе.

Нет, надо своими глазами взглянуть в лицо Марка. Сестру еще не скоро захочется видеть. Хорошо, конечно, что с ней все обошлось, но общаться, как прежде… Нет.

Такси затормозило у сияющего голубым неоном клуба. Ступив на асфальт, Ника сразу почувствовала вибрации басов. Красная дорожка, ограждения, автомобили, среди которых «Ягуар» Веселовского был не самым роскошным. Значит, ради этого идут в большой бизнес? Спускать миллионы на алмазную пыль? А потом сыпать ее в пустоту?

Ника прижала сумочку покрепче и зашагала к входу.

– Меня ждут. Веселовский, – сообщила она охраннику.

Тот сверился со списком и молча отстегнул обтянутую бархатом цепь, пропуская девушку в пульсирующее музыкой и огнями нутро. Уши болели от перегрузки, отблески десятков зеркальных шаров слепили. В нос ударил удушающий запах смеси парфюмов и чего-то сладкого.

Ника пробралась через подергивающуюся толпу, мимо незнакомых лиц, то и дело выхватываемых из полумрака цветными лучами, нашла отдельные кабинеты. Марк расслабленно восседал на полукруглом диванчике, закинув руки на спинку, и что-то шептал очередной тигрице. Закатанные рукава, расстегнутые верхние пуговицы и маслянистый блеск глаз.

Здесь Веселовский вдруг приоткрыл створки деловой раковины, и она увидела скользкое бесформенное тельце моллюска. Ни намека на жемчужину.

– Марк, нам надо поговорить! – Ника с трудом перекрикивала музыку.

– Кариночка, погуляй.

Его спутница встала, окинула Нику ревнивым взглядом и удалилась. Марк со сладкой улыбкой смотрел ей вслед. И Карташова с ужасом осознала, что однажды приняла вот такое же выражение лица за некое подобие симпатии. Теперь, без пелены глупых иллюзий, она смогла различить самую банальную похоть. Ему совершенно все равно, кто перед ним. Ника, Алина или другая девушка. Неважно, может она разработать идеальный бизнес-план или нет. Умна она или глупа как пробка. Она должна лишь удовлетворить его естественные потребности. На ужин – стейк, на десерт – секс. Обычное меню. Как же разительно это отличалось от теплоты, которая сквозила в глазах Паши… Исаев цеплял ее, злил, но во всем этом было больше искренности, чем в деликатности Веселовского.

– Надеюсь, у тебя что-то срочное? – холодно поинтересовался Марк. – Я, конечно, понимаю, мы будем вместе вести бизнес, но тебе лучше сразу понять, что у меня есть личное время.

– Ты спал с моей сестрой? – просто спросила Ника.

Все дипломатические находки, придуманные в такси, вдруг вылетели из головы. Чем быстрее это закончится, тем лучше.

– Ах, это, – Марк провел рукой по волосам. – Ну да, случилось. Ты же не хочешь сказать, что теперь я должен на ней жениться? Она взрослая девочка, и мы обсудили, что я не собираюсь…

– Ты планировал мне рассказать?

– Какое это имеет отношение к тебе? Мы вместе работаем. И только.

– Она забеременела.

– Я был осторожен!

– То есть тебе даже не интересно, как она? – Ника изучающе заглянула в его глаза.

– Не пытайся сделать из меня монстра. Ты пришла просить за нее? А она, стало быть, слишком гордая? Или просто боится? Нет, Вероника, я не дурак. Есть суд, экспертиза, и можете обращаться сразу туда. Я в такие переговоры не вступаю.

– Никто у тебя ничего не просит! Ребенка она потеряла. Сейчас в больнице.

– Тогда я вообще не понимаю, о чем мы разговариваем. Передай, пусть выздоравливает.

– Ясно, – Ника встала. – Завтра мое заявление будет у тебя на столе.

– В смысле? – Марк вскинул брови. – Если думаешь таким образом изменить условия контракта, предупреждаю…

– Контракта не будет. Отработку можешь вычесть из зарплаты.

– Не стоит мешать бизнес с личной жизнью, Ника. Это хорошее правило.

– Наверное.

Она равнодушно развернулась и двинулась обратно, в пляску дымных лазерных лучей. Ей надо было срочно побыть одной. Прийти в себя. А завтра поговорить с Пашей. Он был не в ответе за свою младшую сестру. Как и Ника за свою.

Домой Ника добиралась по инерции. В голове клубился туман, еще гремели отзвуки дискотечных ритмов. Как это людское месиво было похоже на то, что творилось у нее внутри! Хаотичное мельтешение, вспышки, шум… Ее прежняя жизнь рушилась с мощными спецэффектами.

Ника утратила главную свою способность: планировать. Все, что казалось незыблемым вчера, сегодня обернулось ложью. И в этом мире, где ни в чем нельзя быть уверенной, остался один лишь якорь: Паша Исаев. Без него Нику просто поглотила бы бездна. И ей хотелось как можно скорее дотронуться до него. Вцепиться покрепче, убедиться, что он – настоящий. Если только она не опоздала и их свидание с Леной не стало началом чего-то большего. И даже тогда… Нет, так просто она его не отдаст.

Исполненная внезапной лихорадочной решимостью, Ника ворвалась в квартиру и, заметив под дверью Макарычевой полоску желтого света, громко позвала подругу.

– Ты чего? – выглянула Лена. – Я собиралась спать.

Ее внешний вид подтверждал сказанное: пижама, волосы собраны небрежным узлом, на лице, очищенном от косметики, влажно поблескивает вечерний крем.

– Нам надо поговорить, – отчего-то Ника почувствовала себя немного увереннее. – Сейчас.

Лена растерянно распахнула дверь.

– У вас с Пашей что-то серьезное? – Карташова сбросила туфли и прошла в спальню подруги, автоматически поднимая с пола мятую футболку.

– Ты про сегодняшнюю встречу?

– Да. Я не слепая, я видела, как он стелился перед тобой, когда ты была в гостях. И это свидание… Нет, не перебивай, – Ника соскребла остатки самоуважения. – Помнишь, мы говорили про табу? Ну, если мне кто-то нравится, ты не должна с ним встречаться… Ты сама предложила насчет Марка.

– Помню.

– Вот сейчас я прошу тебя насчет Паши.

Лена смотрела на нее распахнутыми от удивления глазами.

– Нет, если у тебя уже к нему что-то есть, я пойму, – упрямо продолжала Ника. – Но если это пока всего лишь развлечение, отступи. Я не могу говорить за него. Возможно, ты нравишься ему сильнее. Я готова ждать. Просто если есть хоть один шанс… Не хочу, чтобы ты меня считала эгоисткой, звучит, наверное, глупо, но это важно для меня…

– Это было не свидание.

– И если я когда-то тебя о чем-то… – Ника осеклась. – Что?

– Мы встречались по-дружески. Чтобы поговорить о тебе.

– Обо мне?

– Он совершенно не пытался за мной ухаживать. И уж если по чесноку, мне он тем более не нравится… Я в шоке, что ты об этом просишь…

– Почему?

– Как почему?! – Лена всплеснула руками. – Я не знаю человека, которого бы ты ненавидела сильнее!

– Ах, это… – отмахнулась Ника. – Он был другим. Ему не хватало внимания, воспитания, тепла… И он извинился.

– Вот так просто? Нет, я согласна, сейчас он хороший мужик, и встреть ты его просто на улице, цены б ему не было. Но неужели ты сможешь забыть обо всем?..

– Уже забыла. Когда мы сидели с его племянником… Для меня это два разных человека, Лен! Тот мальчишка и этот заботливый, открытый мужчина. Понимаешь? Значит, он правда тебе не нравится?

– Абсолютно, – и Лена поморщилась для убедительности.

– Тогда я его застолбила! – улыбнулась Ника и дрожащими от волнения пальцами вытащила из сумочки телефон. – Сейчас же ему позвоню.

– Тут такое дело… – Лена перехватила ее запястье. – Я должна тебе кое в чем признаться…

И пересказала почти слово в слово свой разговор с Исаевым. Ника опустилась на диван: ноги отказывались держать ее.

– Что ты наделала… – выдохнула она. – Что ты наделала…

– Прости! – оправдывалась Макарычева. – Я думала, тебе сейчас не до него! Думала, ты переживаешь из-за Марка, и тупые ухаживания Исаева – как рыбе пятая нога…

– Собаке, – машинально поправила Ника. – Собаке пятая нога… Да плевать мне на Марка! – она вдруг взвилась, вскочила, метнулась к окну. – Неприятно, конечно, но меня убивал крах бизнес-плана! И пакость Алинки! Если б я знала… Я бы вообще не уехала тогда из больницы! А Паша? Он же переживает! Ты уверена? Он точно в меня влюблен?

– Ты бы видела этого Ромео в халате… – Лена качнула головой. – Как бы не выпил яду…

– Что?!

– Да ладно, успокойся! Это же Шекспир! Просто он был раздавлен… Ничего страшного, помучается часок-другой. Зато потом будет тебя сильнее ценить. За твои десятилетние пытки – это еще слабенько. Позвони ему, и мое вам благословение.

Не в силах сдерживаться, Ника набрала Пашу: «Абонент находится вне зоны действия…» Снова и снова тыкала в номер, и снова слышала механический голос.

– Наверное, просто хочет побыть один, – растерянно предположила Лена. – Или завис на работе. Сейчас все равно уже поздно, выспись иди, а завтра дозвонишься. А можешь сразу приехать… Представляешь? Как в романтическом кино! Вы бежите друг к другу, он тебя обнимает, подхватывает на руки… Эх!

– Может, лучше сейчас?

– С ума сошла? В такую темень? А если он выпил от расстройства? И сейчас заспанный и поддатый? Ты к нему с признанием, а он мычит что-то нечленораздельное? Брось! – Макарычева придирчиво оглядела подругу. – И у тебя тоже безумный вид. Завтра примешь душ, нарядишься, будешь как конфетка. Такие события запоминаются на всю жизнь, надо все сделать идеально.

«Идеально» подействовало на Нику, как кодовое слово на жертву гипноза. Все сразу встало на свои места, включился механизм планирования. Если Паша дома, значит, обоюдное признание может закончиться бурно. А она ноги брила только на прошлой неделе, педикюр можно обновить… И символично было бы надеть красное белье, а оно в стирке. Но за ночь должно как раз высохнуть.

– Ты права, – согласилась Ника после коротких раздумий. – Лучше завтра. Пойду, запущу стиралку на деликатный режим. У тебя есть что? И можно взять твою жидкость для снятия лака? Моя закончилась.

– Вот! – Лена улыбнулась. – Такой ты мне нравишься больше. Бери, конечно.

За хлопотами время пролетело незаметно. Но едва Ника доползла до кровати, безупречная, с какой стороны ни глянь, как вновь вернулись тревоги. Была уже глухая ночь, Макарычева уснула давным-давно, погасли окна дома напротив. Однако сон не шел. Вроде и не о чем было беспокоиться: взаимная симпатия, общие идеалы, хорошая совместимость. А Ника все вертелась, путалась в пододеяльнике, то и дело взбивала подушку, которая вдруг стала казаться слишком плоской.

Отключиться удалось лишь после пятого похода на кухню за водой и, что уж греха таить, шоколадкой. Приснилось детство, старый двор у школы. И будто бы поздняя осень: деревья голые, хотя листьев на земле нет. И как-то зябко, пасмурно, кричит ворона. А потом вдруг оказывается, что это не ворона, а Пашина мама зовет сына из окна низким хриплым голосом. Кругом – никого. Ни людей, ни машин. И Ника понимает, что кроме нее Исаева некому отыскать, и она бежит за гаражи, где он всегда играл с мальчишками. Гаражи почему-то большие, их много. Она бродит среди них, как в большом сером лабиринте, и никак не может найти ни Пашу, ни выход. И вдруг что-то хрустит под ногами. Она смотрит вниз – большое черное перо. И чем дальше, тем больше этих перьев. Ступает с омерзением, не в силах вернуться назад, и за очередным поворотом видит огромную дохлую птицу. Вздрагивает – и с облегчением просыпается.

Ника села на кровати, провела по липкому лицу ладонью. Сон, всего лишь сон. Но внутри остался колючий осадок, и она поняла, что если сейчас же не поговорит с Исаевым, сойдет с ума.

Оделась, приготовила кофе. Пока пила, заглянула в сонник. Так и есть! Мертвая ворона – к неприятному известию. Набрала Пашу и вновь не смогла пробиться через автоматического цербера.

– Куда ты собралась? – пришлепала на кухню босая Ленка, подслеповато щурясь. – Еще только восемь!

– Мне снилась мертвая ворона. Поеду к нему.

– Ты чокнутая, – вынесла вердикт Макарычева и побрела умываться.

Ника натянула красный комплект, молясь про себя, чтобы все было хорошо, то самое платье, в котором когда-то заявилась к Паше с тортом, и вышла из дома. Стало прохладно: приближение лета не помешало погоде испортиться. Ветер резкими порывами обрывал цветы с каштанов, поднимал сухую пыль.

Карташова взглянула наверх, в темнеющее небо. Будет дождь. А она без зонта и куртки, и явно зря, потому что руки уже покрылись гусиной кожей. Кажется, мама что-то говорила про похолодание, но сложно бывает выцепить дельные вещи из всего, что она тарахтит. Ника поежилась и домой решила не возвращаться. Обычно она пренебрегала приметами, но после такого сна… В конце концов, тут не так уж далеко, можно добежать.

Поспешила к Пашиному дому пешком. Не стала связываться с троллейбусом: будний день, утро. И народ на работу едет, и бабушки на рынок. И ждать неизвестно сколько. На своих двоих надежнее. Торопилась, периодически срываясь на бег, чтобы не попасть под дождь.

Вот он, двор, в котором они выросли. Но теперь здесь все иначе, чем во сне. Зеленые деревья, новенький детский городок, о котором когда-то они не могли и мечтать. И от этой мысли стало легче. Нечего было бояться, мало ли что подкинет подсознание на нервной почве.

На асфальте уже появились темные пятнышки, первые капли ударили по затылку, и Ника, довольная собой, вскочила в подъезд. Взбежала по ступенькам, вспоминая, как они вместе волокли коляску с Никитой, не сдержала ностальгической улыбки. Все будет хорошо, как только она могла сомневаться?

Знакомая дверь, кнопка звонка. Ужасная трель, надо будет непременно ее сменить. Ну же, Исаев, где ты? Минута, другая – тишина. Набрала его домашний номер, прижалась ухом к двери. Звонки есть. Но никто не подходит. И глазок темный, свет в коридоре не горит.

Тут Нику осенило: надо было сразу смотреть, здесь ли его машина. Спустилась, распахнула скрипучую железную дверь и остановилась перед стеной ливня. Оглядела двор, но так и не увидела Пашиного авто. Вздохнула. Можно было бы переждать дождь у мамы, тут два шага. Но там все напоминает об Алинке… Начнутся расспросы… Нет, ну его. Такси – и в больницу.

Еще только подъезжая к тринадцатой, Ника вытягивала шею, пытаясь издалека различить среди десятков припаркованных машин ту самую. Может, и не новенький «Ягуар», зато добрая и верная рабочая лошадка. Но ее нигде не было. Расплатившись, Карташова бросилась к крыльцу приемного отделения, безуспешно прикрываясь от дождя сумочкой. Зарядило надолго: в лужах уже вздувались пузыри, мутные потоки стремились к решеткам канализации. Надо же, совсем недавно она была здесь с Пашей и плачущим Никитой на руках. А потом дорога домой, ужин, первый поцелуй… Ника тряхнула головой. Не время разводить нюни.

Вошла в приемное, оставляя на плитке мокрые следы и беспомощно озираясь. Посещения еще не начались, и Ника только сейчас сообразила, что в хирургическое ее просто так, с улицы, никто не пустит.

Нашла на информационной доске телефон ординаторской, где они когда-то сидели. С третьего раза удалось дозвониться. Ответила суровая женщина.

– Исаев в отпуске, – отрезала она. – Будет через две недели.

И снова короткие гудки. Ника уже отчаялась и собиралась уходить, как вдруг из смотровой вышел Поспелов. Быстрым шагом он двигался к выходу, и она одним прыжком перегородила ему дорогу.

– Евгений Игоревич! – выпалила она. – Я – Вероника Карташова, вы меня оперировали вместе с Пашей. Помните? Осложнения после гангренозного аппендицита?

– Здравствуйте, – он сосредоточенно кивнул. – Извините, я тороплюсь, сейчас должны подвезти пациента…

– Я понимаю, но это быстро! Я ищу Пашу, а он не отвечает на звонки… Я волнуюсь… Это правда очень важно! – от отчаяния она вцепилась в его рукав.

– Ладно-ладно. Успокойтесь, – он отдернул руку и потер мушкетерскую бородку. – Паша собирался на дачу с Фейгиным. Илья Владимирович, наш анестезиолог.

– Высокий такой?

– Да. Наверное, там проблемы со связью, – Поспелов взглянул на нее пристально, видимо, что-то обдумывая, потом вздохнул. – Я дам вам его телефон. Но только в виде исключения!

– Конечно! – обрадовалась Ника, переписала цифры с экрана его мобильного и, едва хирург исчез за дверью, нажала зеленую кнопку вызова.

– Слушаю, – раздался почти оперный баритон.

Карташова сбивчиво изложила цель звонка.

– Он у меня, – сообщил Фейгин.

– А можно я приеду? – взмолилась Ника. – Я только с ним поговорю, увижу его – и сразу назад!

Ника понимала, что ее присутствие совершенно не в жилу чужому человеку. Он отдыхает за городом от назойливых пациентов и московской суеты, а тут она со своим маниакальным психозом. И раз Паша нашелся, вполне можно было бы подождать… Но это в теории. На деле ее буквально распирало от нетерпения. Не каждый же день решается ее судьба!

– Горьковское направление, – Фейгин зевнул. – Вы записываете?

Господи, какой стыд! Он, наверное, еще и с дежурства! Какая же она бестактная, наглая…

– Записываю!

– Станция «Кабаново», та сторона платформы, которая из Москвы. Спускаетесь у первого вагона – и направо. Там будет одна тропинка, не перепутаете. Идите по ней, увидите зеленые ворота садового товарищества «Железнодорожник». Перед воротами развилка, там налево и через лес до упора. Забор сплошной, табличка «Буревестник». Семнадцатый участок. Увидите, дом новый, брусовой, и Пашина машина под навесом.

– Спасибо вам огромное! Извините за беспокойство! – благодарно бормотала Ника, но Фейгин уже сбросил звонок.

Она снова потратилась на такси, попутно изучая в телефоне расписание электричек. Ходили они не часто: ближайшая через двадцать минут, а после – только в час дня. И Ника ерзала на пассажирском сиденье, скрещивая пальцы и мысленно призывая светофоры быстрее светить зеленым.

У Курского вокзала было не протолкнуться, пришлось вылезать из машины раньше, мчаться через трамвайные пути, лужи и толпу на остановке к пригородным кассам. Ника сто лет не была в этих краях, с трудом ориентировалась, где межгород, где метро, где электрички. Спрашивала на ходу и, не успевая даже благодарить, бежала дальше. Там ее ждал новый сюрприз: очереди. Какая-то тетка махнула в сторону автоматов, видимо, люди прежнего поколения не решались с ними сражаться. Но Нике пришлось: она выбрала свою станцию, торопливо засунула в приемник одну купюру, обнаружила, что мелких больше нет, принялась выгребать из карманов монетки… Не хватало двух рублей. Она чуть не взвыла. Поезд через три минуты, а она не может взять билет. Не через турникеты же перепрыгивать, удирая от контролеров! Черт, надо было сразу платить картой! И Ника решилась на отчаянный шаг.

– Девушка, у вас не будет двух рублей? – жалобно спросила она у блондинки, которая возилась с соседним автоматом.

Та оказалась отзывчивой, и Ника в последнюю минуту выбежала на платформу к подъезжающей электричке.

Надеялась, что на этом неприятности закончились: куда уж больше? Милостыню попросила, под дождем вымокла, семьсот рублей на такси – как с куста. Еще и опозорилась перед друзьями Исаева.

Ближе к Кабаново показалось солнце: тучи мрачным фронтом двигались на Москву, обнажая умытое небо. И даже хлюпающая грязь, навеки убившая любимые туфли, не волновала Нику. Она торопилась к участку номер семнадцать, обхватив себя руками, чтобы не так сильно дрожать от влажного лесного холода.

Увидела Пашину машину, сердце заколотилось сильнее. Новый брусовой дом, густая зелень, запах сирени и черемухи, простенький забор из рабицы. Открыла калитку, пробежала по дорожке, задев пышную сиреневую ветку, отчего та окатила ее только подсохшее платье новыми брызгами.

Было и неловко, и радостно, и страшно. Ника взошла на крыльцо, робко постучала в дверь. Кругом царила оглушающая тишина. Пели птицы, капало с деревьев, и изо рта вырывался пар. Постучала снова.

– Паша! Паша, это я!

Дверь приоткрылась, и на пороге показался заспанный Фейгин. В больнице он казался не таким высоченным, а тут, небритый и в сером свитере с горлом, походил на лесоруба.

– Здравствуйте, я – Ника… Паша дома? – спохватилась Карташова.

– Доброе утро. Был тут недавно… Вы заходите.

Илья пропустил ее внутрь, она шагнула в пахнущую древесиной комнату и осмотрелась. На столе еще красовались остатки застолья: соленые огурцы, колбаса, недопитая бутылка… Еще одна пустая… Ника принюхалась: да они неплохо выпили! И куда мог деться Паша в таком состоянии?

– Мы приехали часа три назад, – пояснил Илья Владимирович. – Немного отметили его отпуск… Потом легли спать. Вы когда звонили, я думал, он спит, а сейчас вот нет его…

– И вы не знаете, куда он мог пойти?

– Понятия не имею. Дождь ведь был. Собирались выспаться, потом покататься на мотоцикле…

Нику охватило неприятное предчувствие.

– А мотоцикл где? – спросила она.

– Должен быть под навесом, рядом с машиной… Сейчас, гляну… – Фейгин влез в резиновые сапоги, спустился и через минуту показался снова. – Странно, мотоцикла нет на месте.

– То есть Паша поехал кататься? Пьяный?

– Есть такая вероятность…

– Мне лучше пойти его искать. В какую сторону он мог поехать? Ведь не на трассу?

– Там есть поле, мы его на машине проезжали. Если от «Железнодорожника» двигаться в противоположную сторону. Но это идти далеко. Может, подождете?

– Нет, я лучше пойду, – упрямо повторила Ника.

– Тогда возьмите хотя бы велосипед, – Фейгин направился к сараю и появился с видавшей виды «Украиной».

Карташова не была в седле с детства, но ведь говорят же, что нельзя разучиться. Села, с трудом перекинув ногу через высокую мужскую раму, нажала на педали. Сначала повело с непривычки, но она вцепилась в руль, выправила его и к первому повороту уже почувствовала себя увереннее.

Добралась до зеленых ворот, оттуда направилась в сторону поля. Мотоцикла нигде не было видно, но Ника все же решила доехать до конца, туда, где дорога, покрытая бугристым, растрескавшимся асфальтом, уходила в сосновый лес. С протяжным гудком вдалеке проехал скорый поезд, и снова все стихло.

Перед глазами вдруг всплыли черные перья мертвой птицы из сна, и Нике стало страшно. Сглотнув, она продолжала крутить педали, свернула на очередной развилке и чуть не упала с велосипеда от того, что увидела. Соскочила, и «Украина» Фейгина, звякнув, завалилась набок. Ника в ужасе прижала пальцы к губам.

У толстого старого дерева лежал в грязи черный мотоцикл. Под ним – безжизненное тело в шлеме. И ей не надо было подходить, чтобы разглядеть лицо пострадавшего. Ника помнила все: кроссовки, джинсы, футболку, теперь испачканную в крови. Это был Паша Исаев.

Глава 20

@niKartashova

31 мая 10:16

#свобода

Сбросила оковы, улетела навстречу своему счастью.

Не знаю, вернусь ли.

Несколько мгновений Ника не в силах была совладать с собой. В ушах шумело, от страха онемели ноги. Она видела тело любимого человека и отказывалась верить, что эта картинка – реальность. Все внутри превратилось в натянутую струну, готовую лопнуть в любой момент. Казалось, еще один шаг, и если выяснится, что Паши больше нет, все потеряет смысл. Нике не за что будет зацепиться, ее мир исчезнет.

Она судорожно втянула носом воздух, вспомнив, что забыла дышать. Оттолкнула сердце из горла вниз, на место, заставила панику отступить. Подбежала к мотоциклу и, стиснув зубы, присела на корточки. Мокрая глина сразу засосала правую ногу, заполнив туфлю, но Ника не обратила на это внимания. Лишь смотрела на Пашину грудь, боясь пошевелиться. Неужели он правда дышит? Или это колеблется изображение в ее слезах? Поморгала, приблизилась… Нет, точно дышит. Не шевелится, но дышит.

– Паша! – шепотом позвала она. – Паша!

Дотронулась, потом еще, толкнула сильнее… Без сознания. Что делать? Осторожно прижала пальцы к шее, почувствовала биение пульса и чуть не застонала от облегчения. Пожалуй, его сердце стучало даже чаще, чем нужно. Ника расстегнула ремешок шлема и сняла его, придерживая голову. Волосы были мокрыми, на побелевшем лице выступила испарина, губы посинели.

– Паша, я здесь, – Ника нежно погладила его. – Я с тобой, слышишь? Теперь все будет хорошо.

Теплые дорожки бежали по ее щекам, стекали по шее, но больше она не собиралась давать себе поблажку на бабские сопли. Сейчас от нее требовались все силы, которые она только могла выжать.

Руль мотоцикла упирался в его живот, корпус придавил ноги. Ника попыталась приподнять железную махину, развернуть, но та весила не одну сотню килограммов. Так просто не оттащить. Ника встала, потянула на себя, с трудом оторвала только на пару сантиметров. Пашу тоже нельзя тянуть, иначе может стать только хуже. Она огляделась, заметила толстую сломанную ветку. Взяла ее, потом еще несколько, пару булыжников. И, рывками поднимая мотоцикл, принялась ногами заталкивать под него свои находки до тех пор, пока они не приняли на себя вес вместо Пашиного тела. Опустилась на колени, пришлось чуть ли не лечь в грязь, чтобы заглянуть под эту металлическую каракатицу. Между Пашиными ногами и монстром на колесах был виден просвет. Путь свободен. Тогда Ника обошла Исаева, выбрала удобную точку и, подхватив его под мышками, потащила на себя. Пятки скользили в грязи, болел живот, мешались колючие ветки.

Паша едва слышно застонал, и это придало ей сил. С рыком тяжелоатлета Ника рванула на себя добрый центнер своей любви и опрокинулась под его тяжестью назад. Коряга впилась в бок, туфли остались замурованными в глине, все тело саднило. Но Паша был на свободе.

Она выползла из-под него, осмотрела. Нога была неестественно вывернута, кровь пропитала штанину, Ника сдержала приступ тошноты. С этим врачи разберутся. Главное, шея цела, голова тоже, кишки не вываливаются. Наверное, это хороший знак. Надо звонить Фейгину. Черт, и почему она сразу об этом не подумала?!

Подняла с земли испачканную сумочку, выудила телефон, набрала номер.

– Илья Владимирович, я нашла его. Он перевернулся, упал. Да, жив, но без сознания. Лесная развилка после поля. Жду.

Снова вернулась к Паше, присела рядышком, – в плане чистоты ей все равно терять было нечего, – легонько поцеловала в губы.

– Мужчины… – тяжко вздохнула она, учуяв этиловые пары. – Неужели нельзя просто заедать стресс сладким?

Фейгин появился через пару минут на Пашиной машине. Ника отошла, позволив ему осмотреть злосчастного гонщика.

– Нам повезло, что он катался по проселочной, – сказал Илья Владимирович. – На трассе мог бы не выжить. Очень похоже на внутреннее кровотечение, думаю, разрыв селезенки. И переломы, само собой. Плюс сотрясение.

– Но это поправимо? Мы успеем доехать? Звонить в «Скорую»?! – испуганно забормотала Ника.

– Боюсь, они только сюда будут ехать минут сорок. Вы сможете сесть за руль? Мне сейчас не стоит этого делать.

– У меня есть права, – Ника сглотнула.

Да, права у нее были. Несколько лет назад сотрудникам фирмы предложили пройти курс обучения в автошколе по льготной цене. Вот только с момента экзамена Ника ни разу не садилась на водительское место. Московское безумие на дорогах вызывало у нее нервную оторопь, поэтому она предпочитала по необходимости пользоваться такси, чем угрохать полмиллиона на потенциальную опасность для жизни. Но Фейгину она не собиралась демонстрировать свой страх. Не кисейная барышня, в конце концов. Если надо, освоит и трактор, и КамАЗ, и Пашину механическую коробку передач. Жаль, его нельзя перекинуть через седло.

Илья Владимирович отзвонился соседу, чтобы тот забрал велосипед и пострадавший от неразделенной любви мотоцикл. Потом на пару с Никой погрузил Исаева на заднее сиденье, отодвинул до максимума пассажирское и подложил подушку, чтобы не уронить больного по дороге. Карташова достала из глины то, что осталось от туфель, отскребла с них палочкой грязь и села за руль.

Вдох-выдох. Ремень безопасности. Отрегулировать кресло. Настроить зеркала. Так. Здесь у нас первая скорость, вторая…

– Мы едем? – покосился на нее Фейгин.

– Конечно. Да, – Ника отпустила сцепление, машина дернулась вперед. – Просто я больше привыкла к автомату.

– Ясно.

Дорога до трассы помогла Нике вспомнить, как управляются с механикой. По крайней мере, кроме нее на убитом проселочном асфальте никого не было, и она могла спокойно объезжать ямы на второй скорости. А потом перед ее взором открылось Горьковское шоссе. И разворот налево. Через встречку. Да, пунктирная разметка была. Но ни светофора, ни надежды, что кто-то притормозит и пропустит даму. Машины с визгом неслись мимо, и ее покачивало от их скорости. Ника включила поворотник, зажмурилась, снова открыла глаза. Вон те две проедут, потом красная, справа только фура вдалеке… Еще одну… Вот сейчас… Нажала на педаль газа и развернулась в свою полосу, чувствуя, как ползут между лопатками капли пота. Если она не поседеет после такого, то вряд ли хоть что-то заставит ее поседеть.

– Вы в порядке? – осведомился Фейгин. – Может, лучше я?..

– Нет, я справлюсь.

Паша уже сегодня покатался. Из-под машины его и Илью Владимировича было бы доставать сложнее.

Стиснув руль взмокшими руками, до крови закусив губу и вперившись взглядом в дорогу, Ника везла их в тринадцатую больницу по крайней правой полосе, игнорируя всех желающих обогнать ее или перестроиться. Кто-то сигналил, кто-то орал ей из окна. Плевать. Она довезет Пашу в целости.

Фейгин созвонился с Поспеловым, и тот уже готов был взять коллегу на стол. Вызвал травматолога и невролога. Целая бригада была в полной боеготовности, когда Ника подрулила к приемному отделению. Кругом замелькали лица, Пашу переложили на каталку. Какие-то термины, препараты, суета… Илья Владимирович убежал следом, а Ника осталась в полной тишине. Откинулась на спинку, выпустила из онемевших пальцев руль и почувствовала, как по телу разливается тепло. Теперь, когда Паша был в руках коллег, ей, наконец, полегчало.

Ника припарковалась как могла, вылезла на улицу и согнулась пополам над газоном, терзаемая рвотными позывами. Внутри вдруг стало легко-легко, словно ее наполнили гелием. Выпрямилась, вздохнула, достала телефон.

Дозвонилась маме, Ленке, рассказала всю историю. Надежда Сергеевна непонятно откуда достала номер Кати, и Ника набрала Пашину сестру. Готова была в очередной раз выслушать всякие гадости в свой адрес, но та удивила ее, тут же начав извиняться за прошлую встречу.

– Я была на нервах, – оправдывалась Катя. – Испугалась за ребенка… Прости, не стоило говорить таких вещей. Брат мне весь мозг вынес, я и понятия не имела, что ты так помогала с Никиткой…

– Сейчас это неважно, – прервала ее Карташова. – Я должна кое-что тебе сообщить. Паша попал в аварию.

Уже через полчаса Катя примчалась в больницу. Ворвалась в приемное, отыскала глазами Нику, которая ютилась в самом углу под неодобрительными взглядами медсестер. И их можно было понять: грязные разводы, засохшая глина, рваное платье… Бездомная пьянчужка на соседней скамейке и то выглядела презентабельнее.

– Что случилось? – Катя в ужасе осматривала бывшую нянечку своего сына.

– Вытаскивала Пашу из-под мотоцикла. Дождь был.

– Блин, теперь мне реально стыдно… Слушай, ну правда, прости меня за то, что я наговорила тогда… После всего этого ты еще возилась с Пашкой… Нет, я тебе очень обязана.

– Все нормально. Главное, чтобы с ним все обошлось. Пока никто не выходил.

Они ждали новостей вместе. Время тянулось нещадно, уже и Надежда Сергеевна подъехала, и Лена отпросилась с работы, чтобы привезти Нике смену одежды. Благодаря Фейгину сестры пропустили Карташову в душ, и она перестала пугать своим видом посетителей. Легче ей от этого не стало, но, по крайней мере, появилась надежда, что ее потом пропустят внутрь.

Ника разом вспомнила все случаи, когда могла обидеть Пашу. Когда язвила, поддевала его циничными шутками… Сколько времени потеряла! Только бы был шанс наверстать, только бы у Поспелова все получилось!

Еще и Ленка, как назло, пристала со своими угрызениями совести… Как будто без нее не тошно! «Ах, если бы я только не сказала ему…» Да каждый, наверное, что-то сказал ему зря! Каждому есть, за что извиниться! Было бы теперь только перед кем!

Евгений Игоревич спустился лично. Ника бросилась к нему наперегонки с Катей. Доволен он? Нет? Ну же, говори скорее!

– Операция прошла нормально, – сообщил он, снимая маску. – Селезенку подлатали, жизни больше ничего не угрожает. Но у него два перелома, растяжение, сотрясение… В общем, восстанавливаться ему долго.

Ника глотала воздух, борясь с желанием по-цыгански вцепиться в его руки с воплем «Дай вам Бог здоровья». Сбивчиво благодарила, лепетала какую-то ерунду…

– К нему можно? – спросила Катя.

– Завтра. Он в реанимации, была кровопотеря, сейчас ему лучше поспать.

Завтра… И почему всегда так долго?

Катя уехала домой, Лене пришлось вернуться на работу, мама пошла баловать Алинку йогуртами и домашним бульоном. А Ника осталась посидеть еще немного, пытаясь окончательно прийти в себя. Когда она уже собиралась встать и уйти, в приемном показался Фейгин.

– Вы еще тут? – удивился он.

– А вы?

– Побыл с Пашей. Вас, наверное, не пускают?

– Разумеется.

– Ладно, пойдемте, – вздохнул он. – Одним глазком.

Выдал ей халат, провел за собой в лифт, поднял в отделение интенсивной терапии. Знакомый бокс, знакомые стеклянные стены… Только на сей раз на койке у двери лежал Исаев. В гипсе, под капельницей… И такой родной, что защемило в груди.

– Привет, – улыбнулась Ника, робко переминаясь у двери.

Паша повернул голову, посмотрел на нее, затем перевел взгляд на Фейгина за ее спиной.

– Это ведь глюк? – хмуро спросил он. – Ты ведь здесь уже был.

– Нет, не глюк, – Илья Владимирович усмехнулся. – Это девушка, которая вытащила твою пьяную тушу из-под мотоцикла. Молодежь, у вас пять минут. Вероника, если что, вы – ординатор.

Карташова кивнула и подошла к Пашиной койке. Ей бы сейчас кинуться ему на шею, расцеловать, обнять… Но ведь еще ничего не было произнесено вслух, да и страшно задеть какой-нибудь перелом, раз он теперь в сознании.

– Это что, правда? – Паша недоверчиво глядел ей в глаза. – Или Фейгин прикалывается? Он толком ничего не рассказал… Или ты просто пришла позлорадствовать над старым обидчиком? Мол, все встало на свои места: школьный хулиган допился до аварии…

– Исаев, заткнись. Не порти момент. А то я решу, что зря тебя вытащила.

– Ты в одиночку это сделала?!

– Да, – Ника без ложной скромности задрала подбородок, ожидая благодарности. – Тебя придавило мотоциклом, я подпихнула под него камни и палки, а потом отволокла тебя…

– С ума сошла?! – воскликнул Паша и дернулся, чтобы сесть, но тут же беспомощно откинулся на подушку. – Я же объяснял: никаких серьезных физических нагрузок… Даже месяц не прошел! Живот болит? Надо срочно на УЗИ! Ты меня убьешь, Карташова!

– Иди ты! – она фыркнула, с трудом сдерживаясь, чтобы хорошенько его не стукнуть. – Я тебя спасла, между прочим! Мог бы сказать спасибо!

– Ну, спасибо, Ника! Спасибо, что сделала то, о чем тебя никто не просил, и чуть не пустила насмарку все мои старания! Может, я не хотел, чтобы меня спасали?

– Что ты там хотел, никому не интересно, между прочим, – Ника поджала губы. – Не вокруг тебя одного мир вертится. Я сделала то, что считала нужным.

– Погоди-ка, – Паша прищурился. – А что ты вообще там делала? И откуда узнала, где я? Я что, звонил тебе, когда надрался?

– Нет. Я сама тебя разыскала, – она изогнула бровь, наблюдая, как на его лице появляется понимание.

– А зачем?..

– Оказывается, Лена тебе наговорила глупостей. И про Марка, и про меня. И я должна была сказать, что это все ерунда.

– И только для этого ты потащилась на дачу к Фейгину? И там искала меня в лесу?

– Да.

– Это значит, что я тебе?..

– Вот что, Исаев, – Ника подбоченилась. – Я и так достаточно сделала. У меня теперь нет ни работы, ни бизнеса, ни туфель. Оставь мне хотя бы гордость.

– Ты о чем?

– Скажи все первым.

– Так тебе же Лена уже…

– Паша! Скажи. Все. Первым.

Он устало мотнул головой, потом улыбнулся.

– Ника, – сообщил он, наконец. – Кажется, я в тебя влюбился.

– И все? – она притворно рассердилась. – И ради этого я тащила твои сто килограммов из глины?!

– Девяносто, вообще-то. Ладно. По-моему, ты идеальная женщина. Ты красивая, добрая, самоотверженная, верная и такая красивая…

– Было уже.

– Ну, потому что ты очень-очень красивая. Короче, хочу, чтобы мы жили вместе. Чтобы у нас была семья и куча таких мелких карапузов, как Никитос. Давай поженимся?

– Не-а, – Ника качнула головой, скрестила руки на груди и с удовлетворением отметила, как вытянулось его лицо.

– Что?!

– Нет, Паша. Я сказала «нет».

– Все-таки Лена говорила правду? Ты просто хотела поиздеваться?..

– Тоже нет.

– Тогда я не понимаю…

– Эх, Исаев-Исаев. Ты же врач. Неужели ты думаешь, я приму предложение, сделанное после наркоза? Не такая уж я и глупая. Ты потом уйдешь в отрицание, скажешь, что ничего не помнишь и вообще меня здесь не видел. Нет уж, только когда я буду на двести процентов уверена, что ты в здравом уме, можешь повторить вопрос.

– Нотариуса сразу не позвать?

– А это мысль! – ухмыльнулась Ника. – Мне нравится.

– Женщина, ты коварна! Я только что вывернул перед тобой всю душу наизнанку, а ты смеешься. Дай хотя бы тебя поцеловать.

Ника наклонилась, нежно прижалась к его губам. Здоровой рукой он дотянулся до ее затылка, стараясь продлить поцелуй. И вдруг измученно застонал.

– Что? – она отпрянула. – Тебе больно? Я где-то задела?..

– Нет, – Паша поморщился и прикрыл глаза. – Я просто прикинул, сколько времени мне придется восстанавливаться, прежде чем я смогу заняться с тобой любовью…

– Паша! Ты не об этом сейчас должен думать!

– А ты всерьез считаешь, что после поцелуя я смогу думать о чем-то другом?

– Да на тебе же места живого нет!

– Ну, почему… Очень даже есть. И не будь ты такой ханжой, могла бы проверить, – он выразительно подмигнул.

– Все, мне лучше пойти, пока у тебя не подскочило давление, – она чувствовала, как к ее щекам приливает кровь: судя по показаниям монитора, Пашин пульс перевалил за сто.

– Постой, – он перехватил ее запястье. – Я все-таки тебе признался в любви. Ничего не хочешь ответить?

Ника нагнулась над ним, пристально посмотрела в глаза.

– Я люблю тебя, – прошептала она и ласково провела пальцами по его лицу.

– Я люблю тебя, – таким же шепотом ответил он.

Ника прислонилась лбом к его лбу, и какое-то время никто из них не шевелился. Просто молчали, ощущая, что теперь все стало так, как нужно.

– У вас сеанс телепатии? – окликнул их Фейгин. – Кстати, прочел недавно в одном научном журнале, что ученые по мозговой активности научились определять, что человек видит. Показывали подопытным изображения, фиксировали, что в этот момент происходит в мозге, а потом составили нечто вроде словаря. То есть в ближайшие годы мы сможем знать, что другие люди видят во сне!

– Это потрясающе, – уныло отозвался Паша. – Грандиозно.

– Да, теперь мне действительно пора, – Ника выпрямилась: момент был упущен.

Вышла вслед за анестезиологом из отделения, купила в автомате кофе и уселась на уличной лавочке, глядя наверх, в окна, за которыми лежал ее мужчина.

Распогодилось, асфальт высыхал на глазах, воздух стал густым и жарким от большой влажности. Шуршали деревья, гудели пчелиным роем машины на Симоновском валу, вдалеке звенел трамвай.

Завтра наступит лето. За один-единственный месяц ее жизнь перевернулась. Кто она теперь? Что будет еще через месяц? А через год? Ни плана, ни стабильной, хорошо оплачиваемой должности, все вверх дном. Но отчего-то Ника совершенно не чувствовала себя потерянной или напуганной. Наоборот, беззаботно улыбалась. И именно теперь, именно в данную минуту, не имея ни малейшего представления, что будет происходить с ней дальше, была твердо уверена: все будет хорошо. И даже знала, благодаря кому.

Эпилог

Год и два месяца спустя

@drPashaIsaev

31 июля 09:18

#день_икс

Зацените видео: кошка играет с попугаем.

– Может, накатишь? Бледный ты какой-то, – Репкин выразительно кивнул в сторону закрытой полки, где за матовым стеклом угадывались очертания бутылок.

– Нет, Андрей, не хочу, – Исаев облизал пересохшие губы. – Мало ли…

– К столу-то тебя теперь все равно никто не пустит. Я вообще удивляюсь, как разрешил тебе присутствовать на операции… Имей в виду, с пола тебя соскребать никто не будет.

– Очень смешно! – Паша фыркнул и подошел к окну, сунув руки в карманы. – Я что, первокурсник?

– Ну, там не чужой тебе человек…

– Да ладно, я и сам ее оперировал… – в памяти всплыл тот день, когда он пошел на риск ради Ники.

Вот бы сегодня все прошло попроще, чем тогда! Нет, Паша доверял Репкину, хотя обычно избегал людей, которые тащатся от собственной персоны. Андрей всю стену своего кабинета завесил своими грамотами, дипломами и фотографиями с депутатами. Со вкусом у него тоже был полный швах: важно носил итальянский шелковый галстук, мазал гелем волосы, как правая рука сицилийского мафиози, а на его запястье поблескивали крупные золоченые часы, будто с черно-белой рекламы из самолетного журнала. Но только на профессионализм Репкина Исаев мог сегодня рассчитывать. Потому что Андрей Юрьевич Репкин был тем самым редким случаем, когда заведующим отделением сделали хорошего врача, а не услужливого администратора. А Нику должен был оперировать лучший.

– Ну, кажется, нам пора собираться, – Репкин взглянул на богатый швейцарский циферблат. – Твою красавицу уже должны были приготовить.

– Пошли, – Паша с готовностью расправил плечи, чтобы выглядеть бодрячком.

Внутри все скрутилось в тугой ком, позвоночника словно коснулись чьи-то ледяные пальцы. Нет, он должен быть спокоен. Ника справится. Иначе просто не может быть.

Они шагнули в коридор, и пока Репкин запирал кабинет, в Пашином кармане затрезвонил мобильник.

– Извини, – бросил Исаев и отошел в сторону. – Да, слушаю.

– А где Вероника? – раздался удивленный женский голос.

У Паши совершенно вылетело из головы, что Ника с утра передала ему свой телефон.

– Она не может ответить. Вы по какому вопросу?

– Хотела заказать свадебный торт на середину августа. Не знаете, у нее еще есть свободное время?

– Нет, она перестала брать заказы две недели назад, у нее отпуск. Запись только на октябрь.

– Так долго?! Но я хотела именно у нее… Подруга так ее рекомендовала…

– Извините, она слишком загружена. Ничем не могу помочь.

Паша сбросил звонок и предусмотрительно отключил звук. Потом и на своем телефоне тоже. Ника совсем о себе не заботится с этим бизнесом… Не успел он обрадоваться, что не придется делить любимую женщину с Марком и фирмой, как ее завалили заказами и приглашениями на мастер-классы. И все было терпимо, пока она не переоборудовала всю его кухню в мультифункциональное нечто из нержавеющей стали. Не домашний очаг, а военный штаб межгалактических войн, где вместо карт наступления – графики и таблицы заказов. Одно приятно: Паше перепадали пробные порции и всякие лакомые остатки тортов, кремов и муссов, что на фигуре сказывалось бы не лучшим образом, если бы не сгорало потом ночами в спальне.

Месяц платонических отношений стал, пожалуй, самым тяжелым испытанием в его жизни. Что ж, сам виноват. Больше он даже близко не подходил к травмоопасным видам транспорта: боялся, что снова не сможет прикоснуться к Нике так долго. Пока не случилось то, что случилось. Теперь ей предстоит операция, а потом два месяца восстановления. Два долгих месяца.

Репкин пошел мыться в оперблок, бригада уже ждала его. Паша облачился в робу, маску и шапочку и прошествовал на непривычное для него место по ту сторону экрана. Незнакомый анестезиолог в круглых очках кивнул на свободный стул, приглашая Исаева присесть, но тот замер, увидев любимую на столе. Ника лежала, распятая между монитором и капельницей, и смотрела на него с улыбкой.

– Я тебя люблю, – прошептала она.

– И я тебя, – только чувство неловкости перед коллегами не дало Паше раскиснуть и броситься к ней.

Вместо этого он сглотнул, кашлянул и сел на предложенный стул, пытаясь изобразить спокойствие и мужскую надежность. Его колотило от невозможности что-то сделать и повлиять на ход событий. Давненько он не был в операционной как зритель, и эта роль его не устраивала.

– Ну, Исаевы у нас готовы? Оба? – Репкин зашел, подняв стерильные руки вверх.

– Готовы, – ответила Вероника.

– Сергеич, ты присматривай за главой семейства, – обратился Репкин к анестезиологу. – Нашатыря ему, если что.

– Все нормально, – буркнул Паша. – За монитором следи. Давление не высоковато?

– Так, дружище, жена твоя – вот, – Сергеич нахмурился. – Остальное – наша забота. Не представляю, как в Америке врачи работают, когда у них там проходной двор из родственников…

– Во всем свои плюсы, – резонно заметил Репкин. – Радуйся, что мы не пошли естественным путем. Тогда он бы тут сутки всем нервы мотал. Так, народ, приступаем. Олечка, готовь расширитель…

– Ты маме звонил? – тихо поинтересовалась Ника.

– Нет, как договаривались. Зачем ее нервировать? Только Катьке. Она там уже какие-то вещи для тебя приготовила.

– Не знаешь, Лена отвезла на презентацию мини-пирожные?

– Понятия не имею! – Паша с трудом сдерживался: пустая болтовня мешала ему вслушиваться в разговор за экраном. – Наверное!

– Чего ты злишься?

– Потому что ты даже сейчас думаешь про свои заказы! Кстати, тебе пять минут назад звонили по поводу свадебного торта.

– Правда?! И что ты сказал?

– Отказался, разумеется. Ей нужно уже через пару недель!

– Зачем так сразу! Может, я бы и смогла…

– Нет, Ника! До октября слышать ничего не хочу!

– А что, вы делаете торты? – встрял в разговор любопытный анестезиолог.

– Да, – Ника оживилась. – Я кондитер. Если вам что-то понадобится…

– Поверить не могу, – фыркнул Паша. – Хотя бы сегодня отвлекись от работы! Надеюсь, ты сюда не притащила визитки? Хватит того, что ты на нашу свадьбу сама делала все десерты!

– Хочешь сделать хорошо – сделай сам. Между прочим, всем понравилось.

Господи, она даже теперь, в дурацкой голубой шапочке, прикованная к столу, умудрялась умничать. Как же ему хотелось расцеловать ее до потери сознания, чтобы она кроме его имени больше ничего не могла произнести!

– Сейчас будем извлекать, – объявил Репкин. – Надя, вот здесь… Нет, аккуратнее, ага… Вероника, мы тебя немного покачаем, не волнуйся…

Паша стиснул пальцы замком так, что они хрустнули. Он должен был хоть куда-то деть руки, чтобы не рвануть туда и не вмешаться в процесс.

– Пошли-пошли-пошли… Надя, сильнее! Ага, держим…

Раздалось хрюканье, хлюпанье и вдруг… тоненький писк. Паша замер. Писк усилился и перешел в сердитый басовитый крик.

– Десять сорок, – Репкин взглянул на настенные часы.

– Мамочка, у вас мальчик, – медсестра пихнула им с Никой под нос склизкий окровавленный комочек на подносе и куда-то унесла.

– Боже, какое чудо, – голос жены доносился словно откуда-то издалека.

– Так, работаем дальше… – продолжил Репкин. – Отсос. И вот здесь убери.

Снова хрюканье.

– Десять сорок три.

– Второй мальчик, – другая сестра продемонстрировала Паше младенца и тоже исчезла.

– Почему он не кричит? – забеспокоилась Ника.

– Все нормально, брат его немного прижал, – одна из ассистенток перегнулась через экран. – Сейчас им займется неонатолог.

Секунды тянулись медленно, Паша напрягся, соленая влага жгла воспаленные от недосыпа веки. И, наконец, к первому сердитому присоединился второй пронзительный крик. Впервые в жизни Исаев был счастлив услышать детский плач. Наклонился поцеловать любимую: она тоже беззвучно плакала от счастья.

– Как думаешь, они в порядке? – она шмыгнула.

– Так, пациентку мне не нервируем, – анестезиолог тронул Пашу за плечо. – Мамочка, будете плакать, мне придется дать вам поспать.

– Нет-нет, – всхлипнула Ника и поморгала. – Я больше не буду.

– Так, папаша, детей будем смотреть? – подошла к ним медсестра в розовом костюме, наверное, из детского. – Первый мальчик два девятьсот десять, девять баллов, второй чуть меньше, два семьсот пятьдесят, семь баллов. Оба пойдут сразу в детское отделение. Хотите пока пойти подержать?

– Так нечестно, – обиделась Ника. – Я тоже хочу.

– Не расстраивайтесь, вам их вечером принесут покормить, – сестра улыбнулась. – Ну что, идем?

– Я быстро, – выпрямился Паша. – И потом сразу к тебе.

Его проводили в небольшую комнатку, усадили на лавку и выдали два пищащих, туго спеленутых кабачка. Он бережно взял их, прижал к себе, боясь шевельнуться или выронить. Только сейчас до него дошло: двойня! Как же они будут справляться? Это сейчас ему детей положила на руки медсестра. А как взять их из кроватки самому одновременно? А если они будут плакать сразу? И ночью, получается, спать вообще нельзя будет?

Его обуяла такая туча эмоций, что он и сам не мог разобраться, что чувствует. И страх, и волнения, и нежность, и любовь, и благодарность Нике.

Едва ощутив родное тепло, мальчишки перестали плакать. Второй, который был чуть краснее брата, казалось, уснул, а первый пытался моргать и сурово смотрел на отца. Надо же, разница – какие-то три минуты, но старший уже настолько серьезнее. На кого они похожи? Как их назвать? Ника что-то выписывала из словаря, что-то предлагала, а Паша только отмахивался, не хотел загадывать заранее. Все говорили ему, что стоит увидеть ребенка, как имя придет само. И где оно? Ничего не приходит, ничего не понятно… Двойня… Для них же, наверное, надо придумывать похожие имена? Или как это вообще принято?

Руки затекли, но Паша не мог двинуться. Это нормально, что ему уже хочется их положить, а он не может? Кювезы слишком далеко, ногой не дотянуться. Но ведь если встать, то кто-то из детей может выскользнуть… И где медсестра? Надо бы сфотографировать, а как это сделать, если заняты руки?

Младший, словно почуяв страх, недовольно закряхтел, и Паша принялся раскачиваться всем корпусом из стороны в сторону. Ничего, справятся. По крайней мере, их с Никой двое, да еще и две тетушки, и бабушка Надя, которая наверняка будет ругаться, когда узнает, что рождение внуков произошло без ее ведома…

После кесарева теперь держат пять суток, а ему надо купить кроватки, собрать, все вымыть… А еще ванночки, комод, белье… Может, попросить Репкина задержать Нику еще на пару дней? Нет, так долго он без нее просто не выдержит.

– Ну что, папа, наобщались? – снова нарисовалась детская медсестра. – Я забираю?

– Подождите… Вы можете нас сфотографировать?

– Конечно. Где фотоаппарат?

Паша с досадой прикрыл глаза: в памяти всплыл кабинет Репкина и черный футляр на диванчике для посетителей… Ника его убьет. Ведь сто раз сам себе напоминал, заряжал всю ночь, обклеил квартиру яркими листочками с восклицательными знаками…

– Не расстраивайтесь, не вы первый, – рассмеялась сестра. – Телефон есть?

– Да, в заднем кармане.

– Вставайте, вот так, аккуратненько… Да не бойтесь, никуда вы их не уроните. Поворачивайтесь, я достану. В правом или в левом?

– В правом.

Она вытащила телефон и сделала несколько снимков. Потом забрала детей из его дрожащих, взмокших рук, сверилась с бирками и, разложив малышей по кювезам, лихо повезла куда-то, как продуктовые тележки в магазине. Паша посмотрел на фотографии: его не покидало ощущение нереальности происходящего, как будто все это было с ним во сне. Но нет, технику не обманешь. Самые чудные в мире крошечные человечки и его бледная, осунувшаяся и перекошенная от страха рожа. Внутри все перевернулось. Три минуты – и его жизнь никогда не станет прежней. Ника наполнила его существование смыслом. Грудь разрывало от рвущихся наружу рыданий, и он бы заревел как дитя, если бы не Репкин.

– Ну, поздравляю, – вошел Андрей и спустил с лица маску под подбородок. – Пока все нормально, через часик зайду посмотреть, как у нее сокращается матка. Держится бодрячком. Я наложил скобы. Вечерком переведу в палату. В принципе, детей можно оставить и в детском и приносить только на кормления, но она требует отдать их ей. Ты бы поговорил с ней, что ли, ей бы выспаться! Дома еще нанянчится.

– Можно я загляну к ней? – Паша с благодарностью затряс ладонь акушера.

– Загляни, – Репкин вздохнул. – Только ты особо-то не выходи из образа врача, а то другие мамаши начнут требовать мужей.

Паша последовал за ним в реанимацию: четыре койки, три из них заняты. Увидел жену и не смог сохранять равнодушие. В носу защипало, перед глазами все поплыло, дыхание сперло.

– Ты их видел? – после эпидуральной анестезии Нику колотила крупная дрожь, но она улыбалась.

Ее лицо побледнело от потери крови, губы стали бесцветными. И все же что-то новое, неуловимо нежное и притягательное появилось в ее облике. Для Паши она еще никогда не была такой прекрасной.

– Да. Спасибо тебе, родная. Они самые лучшие, – он коснулся губами ее лба, чувствуя, как слезы неконтролируемо стекают по щекам.

– Надо позвонить маме, пусть она заодно сообщит Алинке. Я сейчас не соображу, сколько времени в Штатах… Вот именно сейчас ей понадобилось выбиться в отличники и получить место на летней практике в Детройте, не могла дождаться племянников!

– Позвоню потом. Мне нравится, что это пока только наша с тобой новость.

– А что с именами? Ты посмотрел на мальчиков? На кого они похожи?

– Не знаю. Сейчас я согласен на все, что ты предложишь. Кроме Дормидонта.

Ника поманила его пальцем, и Паша наклонился.

– Представляешь, вон та девушка назвала сына Дионисий, – шепнула она и стрельнула глазами на койку у окна.

– Только не говори, что собираешься последовать ее примеру, – притворно ужаснулся он.

Ника рассмеялась.

– Мне кажется, старший получился философом, – Паша достал телефон, чтобы показать фотографии.

– Точно, – Ника изучала снимок, чуть наклонив голову. – У него здесь такой вид, как будто он знает что-то, чего не знаем мы…

Они посмотрели друг на друга и одновременно произнесли:

– Как у Фейгина! – и расхохотались.

– А что, Илья – мне нравится. Илья Павлович Исаев. Звучит, – Ника словно пробовала сочетание на вкус.

– Илюха. Отлично. Пусть будет, – кивнул Паша. – А с младшим что? Надо придумать похожее?

– Нет, психологи говорят, что нельзя называть двойняшек похоже. Они должны чувствовать себя самостоятельными личностями. Может, Александр?

– Не хочу, у нас в классе было пять Саш. И один из них спился.

– А если Кирилл?

– Кирилл – наш заведующий, я не переживу второго такого. Может, Василий?

– Васька? Ну уж нет. А Марк? Красивое имя, если абстрагироваться…

– И не мечтай!

– Ладно… Роман?

– Нет. Может, дадим ему тоже богатырское имя?

– Добрыня, что ли? – нахмурилась Ника.

– Да нет. Алексей. Леша. Как Алексей Попович. Он ведь тоже был младше Ильи Муромца.

– Алексей Павлович. Лешенька. Лелик.

– Вот только без сюсюканья!

– Мне кажется, ему подходит, – Ника снова взглянула на снимок и приблизила изображение. – Алеша. Скорее бы уж их принесли…

Через пять минут Репкин вывел Пашу из реанимации и отправил домой. Вид у новоиспеченного отца был счастливый, но совершенно ошалелый. Он брел к машине, едва переставляя ноги, плюхнулся на переднее сиденье, но так и не смог заставить себя вставить ключ в зажигание. Откинулся на спинку, прикрыл глаза. Потом обернулся и посмотрел назад. Казалось, только вчера здесь сидела Ника, промокшая от дождя, с маленьким Никитой на руках. Совсем недавно он любовался ею издалека, не в силах признаться ни ей, ни себе в самом сильном на свете чувстве. Теперь она принадлежала ему. Без остатка, целиком, так же, как и он ей. Пройдет еще несколько дней, и на этом самом сиденье на автокреслах будут сидеть их дети. И кто знает, может, скоро придется покупать минивэн для новых членов семьи.

И Паша улыбнулся. Эта мысль пришлась ему по душе.

Примечания

1

Случаи с летальным исходом (медицинский жаргон).

2

Кишечная непроходимость (медицинский жаргон).

3

Шарикоподшипниковская улица рядом с 13-й ГКБ.

4

Крючковидная кость (лат.)

Content

Дарья Сойфер
Диагноз: любовь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Эпилог Год и два месяца спустя

Примечания