Альбина Нури

Узел смерти

Каждая могила – край земли.

Иосиф Бродский

Боюсь не смерти я! О нет!

Боюсь исчезнуть совершенно.

Михаил Лермонтов

Часть первая

Глава первая

После Происшествия она сильно изменилась. Настолько, что почти перестала быть похожей на саму себя.

Если честно, Тася всегда казалась людям странной, об этом все кругом талдычили, сколько он себя помнил. Но сам Чак не видел в ней ничего необычного – ну, может, самую чуточку.

Да, она не любила того, что обожали другие дети: качаться на качелях, торчать часами напролет во дворе с другими ребятишками, играть в догонялки, жмурки и «сифу». Тася часами просиживала за столом: собирала мозаику, рисовала, а когда научилась писать и читать – писала стихи и читала приключенческие романы. Когда ее сверстники доросли до первых влюбленностей и свиданий, Тася оставалась прежней, увлеченной героями давно минувших эпох, ямбами, хореями и прочей чепухой.

Да, была задумчива и молчалива, а если говорила, то часто невпопад; смотрела затуманенным взглядом и улыбалась чему-то своему блуждающей, зыбкой, как болотный огонек, улыбкой. Но Чак-то знал, отчего все это: просто Тася вечно мечтала о дальних берегах и в голове ее крутились стихотворные строчки, которые она хотела хорошенько запомнить, чтобы потом перенести на бумагу.

Да, она любила синий – и любовь эта проявлялась чересчур активно. Тася с малолетства отказывалась носить вещи других цветов, чем выводила из себя мать, которой приходилось выискивать по магазинам или шить синие пальто, шапки, платья, колготы, юбки, футболки, брюки, майки. Исключение Тася соглашалась сделать только для обуви, и то изредка, зато школьный ранец, пенал или покрывало на кровати были насыщенного лазоревого оттенка.

Как-то Чак спросил сестру, почему именно синий, а, например, не зеленый или красный, и она ответила вполне в своем духе:

– Потому что васильки – синие, Тотоша! – На всем белом свете только ей одной время от времени позволялось называть его так. – Они же самые лучшие, милые, и – васильковые!

Как хочешь, так и понимай. Для самой Таси это было исчерпывающим объяснением, а другим, в принципе, она ничего и не должна была объяснять.

Над ней посмеивались и, бывало, обижали, дразнили «синькой», но все это только если Чак не слышал. Он всегда готов был броситься в бой, вступиться за сестру, ввязывался в любую драку, защищая ее, даже если не было никаких шансов на победу, а его соперники были крупнее и сильнее. Уже к пятому классу все окрестные хулиганы оставили Тасю в покое: то ли привыкли и устали смеяться над ней, то ли не хотели связываться с ее бешеным младшим братом.

Она была старше Чака на два года, но он всегда считал себя более взрослым, умудренным, зрелым. Что спорить: в глазах окружающих Тася, конечно, была чудаковатой. Но теперь сестра стала не просто странной – она сделалась…

Нет, нельзя так. Что он – идиот, чтобы бояться собственной сестры? Да и потом, Чак вообще никогда ничего не боялся и даже прозвище свое (которым втайне очень гордился) от мальчишек во дворе получил в честь знаменитого Чака Норриса, потому что был боевой, безбашенный и бесстрашный.

А толку-то от всего этого… Какой бы он ни был, как бы сильно они с матерью ни опекали Тасю, Происшествие все равно случилось.

Об этом полагалось говорить только так, не подбирая другого названия. Мать впервые произнесла это слово, потому что не могла выговорить вслух, что произошло с ее дочерью, и с тех пор они, если и возвращались к этой теме, именовали случившееся в феврале только так – Происшествие.

Мать, кажется, до сих пор не верила, что все это действительно свалилось на их семью, хотя прошло уже больше двух месяцев, и Тасю выписали из клиники.

Утром, через три дня после возвращения сестры, Чак вышел на кухню и увидел, что мать стоит возле окна и курит в форточку.

– А как же «курить – здоровью вредить»? – спросил Чак, открывая холодильник. Хотелось холодного молока. – Минздрав предупреждает.

– В стакан налей, нечего из горла тянуть, – привычно проговорила мать, явно думая о другом.

Чак послушно налил молока в стакан, стоявший возле раковины.

– Ты же, вроде, бросать собиралась.

– Собиралась, да вот… – Мать обернулась к нему, и Чак увидел, что глаза у нее красные, воспаленные. Ясно, опять не спала, плакала. – Бросишь тут.

– Мам… – начал было Чак, но мать махнула рукой.

– Она злится на меня. Мне кажется, она меня… ненавидит. Да, ненавидит. – Мать отошла от окна, раздавила бычок о блюдце и выбросила в мусорное ведро. – Я понимаю, есть за что! Да если бы я только… – На глаза опять набежали слезы, и она сердито смахнула их. – Чтоб они провалились, сволочи эти! Собственными руками удавила бы!

Зачем мать заговорила об этом? Невыносимо, невозможно! Чак с матерью всегда были, если можно так выразиться, в молчаливом сговоре: защищали хрупкую, неприспособленную, беспомощную, не разбирающуюся в людях Тасю от всех опасностей, которые вставали на ее пути. От самой жизни.

Но жизнь – грубая, жестокая, несправедливая – мощным потоком сорвала ворота с петель, сломала казавшийся надежным заслон и ворвалась в стеклянный игрушечный мир Таси, растоптав его, оставив лежать в руинах.

Чак думал, что это его вина, целиком и полностью.

А мать думала, что ее.

И пусть следователь с первого дня говорил, что ни в чем они не провинились, а те, кому положено, за все ответят, это ничего не меняло.

– Я с вечера борщ сварила, большую кастрюлю, – мать прижала руку к горлу, как будто хотела задушить сама себя, – а сейчас вот пришла, смотрю – там мусор.

– Что? – опешил Чак.

Холодное молоко, которое он очень любил, вдруг показалось прокисшим, и его едва не стошнило.

– Помнишь, мы уже ложиться собрались, а она ни с того ни с сего взялась пол мести? Я еще ей говорю: «Ты чего это на ночь глядя?» Так она, оказывается, все, что намела, по всей квартире, взяла и высыпала в кастрюлю!

– Зачем? – только и смог выговорить Чак, хотя понимал, что мать не знает ответа, как не знал его и он сам.

Это было неделю назад, и с той поры странностей становилось все больше. Они росли, росли, как снежный ком, который катают дети, чтобы поставить в основание снеговика, и стали такими огромными, что грозили придавить их с матерью.

Однажды вечером они вернулись домой – Чак после тренировки, мать с работы – и обнаружили, что все зеркала в доме перебиты. И даже не только зеркала, но и дверцы книжного шкафа тоже оказались расколоты на мелкие кусочки. Тася собрала осколки в кучу, и теперь сидела возле груды стекла, погрузив туда обе руки, не обращая внимания на кровь, идущую из порезов, смотрела в потолок, как будто видела там кого, и улыбалась.

Когда мать заикнулась о том, чтобы купить новое зеркало и починить шкаф, Тася сказала, глядя сквозь нее:

– Не вздумай. Не хочешь битое стекло грызть? Тогда не смей.

Она перестала есть рыбу и овощи – только мясо и сладкое, в чудовищных количествах и невероятных сочетаниях: вафли с салом, мармелад с котлетами. В некоторые дни ела много, неопрятно, не замечая перепачканных рук и чумазого лица. А иногда наотрез отказывалась от пищи, выплевывала то, чем мать пыталась накормить ее, прямо на пол.

По вечерам сестра часами стояла возле окна, глядя в одну точку. Как-то раз Чак подошел к ней и взял за руку. Ладонь была холодная и скользкая, как кусок подтаявшего льда. Стоял по-летнему знойный май, в комнате было жарко, и Чак от неожиданности отдернул руку. Тася повернула к нему голову и проговорила:

– Студёно? А я теперь и внутри вся такая! Корки льда на кишках, по жилам холодная кровь бежит!

И принялась смеяться. Смотрела на него и хохотала, а глаза при этом блестели от злости и непролитых слез. Чак не выдержал и выбежал из комнаты.

Тася больше не читала книг, не рисовала и не писала стихов. В этом году сестра должна была окончить первый курс – она училась в университете, на историческом факультете, но об учебе и речи не шло, поэтому пришлось оформить академический отпуск. Врачи сказали матери, что через какое-то время Тася, возможно, сможет вернуться в университет, но никто не брался прогнозировать, когда это будет.

– Они говорят, ее умственные способности не пострадали, но пока неясно, сможет ли она усваивать что-то. А главное, захочет ли. – Мать кусала губы, голос ее дрожал. – Конечно, это совсем не важно. Учеба не главное. Лишь бы она выздоровела.

Только сестре становилось хуже. Физически Тася оправилась, но вот душевное здоровье… Ее выписали из психиатрической клиники: мать настаивала на этом, да и доктора считали, что патологий нет, а домашняя обстановка поспособствует выздоровлению. Но Чак, стыдясь своих мыслей, думал, что лучше бы Тася оставалась в больнице.

Днем Чак был в школе, дважды в неделю ходил на тренировки – три года назад увлекся боксом. Возвращался домой (хотя идти туда хотелось с каждым днем все меньше) после обеда, и до прихода матери они с Тасей были в квартире одни.

Несмотря на все ее выходки, непонятные слова и фразы, которые сестра теперь произносила не так, как раньше, а то нараспев, то отрывисто, будто не говорила, а лаяла, днем Чак ее почти не боялся. Рядом с Тасей было неловко, он находился в постоянном напряжении, но страха не было.

Чак сознавал, что сестра больна – но это все же она, в вечных своих синих нарядах, с веснушками на носу и бледно-голубыми, чуть навыкате, большими глазами. Чаще всего Тася сидела в своей комнате: тихая, бледная, похожая на сонную рыбину. Она и по квартире передвигалась, будто плавала в аквариуме – неспешно, плавно, то и дело замирая на месте, словно проваливаясь куда-то.

А вот ночью все выглядело другим.

Ночью Тася становилась опасной. По-настоящему опасной.

Мать работала старшей медсестрой в больнице, и периодически ей выпадали ночные дежурства. Тогда Чак оставался с Тасей наедине, и даже самому себе не мог признаться, до чего его стали пугать эти ночи. Когда они ночевали втроем, Чаку тоже бывало жутковато, но все же их было двое – он и мать. А вот когда мать уходила…

Тогда Чаку казалось, что, кроме него, людей в их тесной квартирке-хрущевке нет. Потому что Тася, его любимая сестра, милая и нежная, как ребенок, по какой-то причине перестала быть человеком, превратившись в жуткое существо, мотивы и поступки которого невозможно предугадать.

Глава вторая

– Как хозяева себя ведут! Не пройдешь мимо них – обкурят, обматерят!

Голос женщины, мелодичностью напоминающий визг дрели, все повышался и повышался, ввинчиваясь в мозг, и Михаилу казалось, что его голова вот-вот лопнет, как переспелый арбуз. В последние дни стояла жара под тридцать градусов, и, кажется, даже растущий на узком подоконнике кактус, колючий сын пустыни, страдал от зноя. Открытое окно не спасало от духоты, вентилятор молотил вхолостую, гоняя по комнате горячий воздух.

– Вы когда шевелиться будете, я вас спрашиваю? Когда они меня убьют?

«Они-то вряд ли решатся, а вот я уже почти готов!» – подумал Миша, а вслух затянул привычно-монотонное:

– Ваше заявление я принял, мы рассмотрим, примем меры. По указанному адресу…

– Миллион раз уже принимали! А они все равно каждый вечер нажрутся и гогочут до ночи! Целая толпа – всю лестницу заплевали! А я вам говорила, что презерватив на подоконнике нашла?

– Говорили. Я даже записал.

«Господи, да иди уже, провались к чертям собачьим!»

– Вот и хорошо, что записали! Когда придете? Сегодня?

– Сегодня приемный день.

– И что?

– Вы же пришли. Я вас принял. И другие придут.

– Тогда завтра?

– В пятницу. Не раньше.

– Но в пятницу точно придете?

– Точно, – обреченно сказал Миша, точно зная, что она не отвяжется.

Голикова, полная одышливая дама с мясистым носом и короткими волосами модного некогда оттенка «баклажан», была одной их тех, кого они с Ласточкиным называли «ходоками».

Чаще всего ходоки были одинокими пожилыми людьми и, то ли от переизбытка свободного времени, то ли в силу природной склочности, мотались к участковым по поводу и без, выносили мозг всякой ерундой, скандалили, грозили пожаловаться начальству.

Миша работал здесь четвертый месяц, но Голикова уже успела достать его до печенок. То ей мешали соседи сверху, то снизу, то кто-то сорвал тощие нарциссы, которые она посадила во дворе, а теперь вот ее беспокоили наглые подростки.

Перерывов Голикова не делала, являлась практически еженедельно, и единственный раз, по словам Ласточкина, когда от нее удалось избавиться на целых полтора месяца, пришелся на операцию по удалению желчного пузыря: Голикова сначала долго лежала в больнице, а потом отправилась в санаторий.

– Хорошо, – удовлетворенно ответила женщина, поднимаясь со стула. – Потому что если вы не придете, я буду…

– Знаю, что будете, – поморщился Миша. – Я приду.

Голикова победно вскинула голову и выплыла из кабинета, огромная и грозная, как нефтяной танкер.

Миша бросил взгляд на часы. Еще немного – и можно ехать домой. Оставалось надеяться, что больше никого из ходоков сегодня не принесет, а с остальными он как-нибудь разберется.

Кабинет, который они делили с Ласточкиным, находился на первом этаже девятиэтажки-малосемейки, с торца дома, и был переделан из однокомнатной квартиры. Здесь было тесно – два стола, четыре стула, диван и несколько шкафов с документами, но идеально чисто, потому что Ласточкин был повернут на порядке и аккуратности. Граждан они принимали три раза в неделю – по вторникам, четвергам и субботам, по два часа, и в эти часы желающие топтались на улице.

Сейчас под окном жужжали голоса, и это означало, что страждущих немало. Михаил вздохнул и пригласил войти следующего.

До конца приема оставалось пятнадцать минут, разговоры под окном стихли: поток посетителей иссяк. Миша воспрял духом, предвкушая, что скоро рабочий день закончится, можно будет вырваться из этой душегубки и пойти с Ильей пить пиво, как они и договаривались.

Он уже собрался было подняться из-за стола, как раздался осторожный стук в дверь.

«Кого еще принесло?» – раздраженно подумал Миша и отрывисто произнес, с трудом скрывая недовольство:

– Да! Войдите.

Посетитель немедленно протиснулся в дверь: бочком, как краб, приоткрыв ее на несколько сантиметров и придерживая одной рукой. Второй он прижимал к себе толстую серую папку с завязками. Это был длинный, как шланг, худой, совершенно седой мужчина лет пятидесяти, одетый в вытертые (не по моде, а от долгого ношения) джинсы, зеленую рубашку с коротким рукавом и коричневые сандалии.

Войдя, он не сделал попытки пройти к столу и застыл у входа, удивленно разглядывая Михаила.

– Добрый день, – поздоровался он глуховатым, прокуренным голосом. – Простите, а где капитан Ласточкин?

– Сегодня я веду прием, – ответил Миша, изо всех сил стараясь держаться солидно и строго.

– А Ласточкин где? Уволился? – продолжал настаивать мужчина.

– Почему сразу уволился? Мы теперь вместе работаем. Помощник участкового уполномоченного лейтенант Матвеев, – представился Миша. – Так вы по какому вопросу? Или вам именно Ласточкин нужен?

На лице посетителя отразилась внутренняя борьба. Он колебался, не зная, как поступить, и переминался с ноги на ногу, прижимая к себе свою папку. Миша с надеждой подумал, что в итоге седовласый развернется и уйдет, но тот, внезапно решившись, быстро пересек кабинет и подошел к столу, за которым сидел Михаил.

– С какой-то стороны так даже лучше, – пробормотал посетитель, усаживаясь на стул. – Ласточкину я уже сто раз говорил, но он не воспринял. Он, по-моему, мои слова вообще всерьез воспринимать отказывается. А вы молодой человек, у вас должен быть свежий взгляд.

«Ходок, – с тоской понял Миша. – Угораздило же, сразу два психа за один прием!»

– Как вас зовут? Где проживаете?

– Да-да, конечно! – Мужчина засуетился, полез в карман рубашки, достал паспорт и протянул Мише. – Мы же еще с вами не знакомы. Белкин Анатолий Петрович.

Михаил пролистал паспорт, взглянул на регистрацию, переписал данные в журнал для записи обращений граждан. Белкин терпеливо ждал.

– Так что у вас случилось, Анатолий Петрович? – спросил Миша, возвращая документ посетителю.

– Я хочу сообщить о преступлении. Даже не об одном. О многих преступлениях. Точнее, об убийствах. У меня есть доказательства. – Выговорив это, Белкин поглядел на Мишу, ожидая реакции.

Только как он мог отреагировать? Конечно, был обескуражен, потому что приготовился к тому, что в папке с тесемками покоится подробное досье на соседей, какие-нибудь квитанции, справки, свидетельства того, что Ивановы с третьего этажа постоянно заливают, а платить отказываются, а сын Сидоровых курит и бросает бычки под дверью, грозя устроить пожар. Обстоятельства могли немного отличаться, но именно таковы были излюбленные жалобы ходоков.

Но настоящее преступление! Да еще и убийства!

«Чувак, да ты, похоже, отбитый на всю башку», – подумал Миша и, видимо, это отразилось на его лице, потому что Белкин слегка покраснел и быстро проговорил:

– Знаю, вы думаете, я сумасшедший. Но поверьте… – Он поерзал на стуле. – Я докажу вам! Сами увидите – это правда.

– Я не думаю, что вы сошли с ума, – вяло возразил Миша. – Может, расскажете уже по порядку, в чем дело?

Белкин потер нос.

– Вы знаете, сколько жителей на улице Октябрьская?

Их с Ласточкиным участок включал три улицы: кроме упомянутой Октябрьской, еще Гагарина и Космонавтов. Михаил знал, что Октябрьская – одна из самых длинных улиц в городе. Это был спальный район, сплошь застроенный пятиэтажными хрущевками и девятиэтажными домами старой постройки. Данные по жителям, конечно, у него были, но точных цифр Миша, понятное дело, не помнил. Белкин, не дожидаясь ответа, выпалил:

– Две тысячи девятьсот шестьдесят восемь человек. Вам приходилось бывать в Европе? Там есть городки, где население меньше. Вот в этой папке, – он постучал по ней указательным пальцем, – есть все сведения. Фамилии, адреса. Я знаю, кто с кем живет, кто в съемной квартире, кто в своей. Я родился на Октябрьской, почти всю жизнь тут прожил, поэтому мне не сложно было собрать сведения. И следить за изменениями.

– Но зачем вам это? – пораженно спросил Миша. – Вам что, делать нечего?

«Интересно, это вообще законно?» – спросил он себя.

Возможно, полицейский не должен задаваться подобными вопросами: ему полагается наверняка знать, что законно, а что нет, но у Миши были довольно сложные отношения с профессией.

– Я знаю все о людях, которые живут на моей улице. Если быть точным, знаю, как они умирают. Многие, конечно, по естественным причинам: болезни, несчастные случаи, старость. Но есть смерти, которые… – Белкин снова потянулся к своему носу и принялся тереть его. Видимо, от волнения. – Некоторые смерти меня пугают. Никто не обращает внимания, а когда я пытаюсь сказать об этом, да вот хоть капитану Ласточкину, никто не слушает!

– Что в них такого страшного? – скучливо поинтересовался Миша, который уверился, что перед ним городской сумасшедший, и думал, как бы поскорее его сплавить.

– Они нелогичные. Во всем должна быть логика, понимаете? Если у пьяницы отказывает печень, это логично. Если человек прыгает по крышам – как это называется?

– Паркур, – подсказал Михаил.

– Вот-вот, то логично, если он однажды сломает руку, ногу или шею. Понимаете, к чему я клоню? Но когда кто-то живет себе и живет обычной жизнью, все у него хорошо и нормально, а потом вдруг раз – и сначала пускает жизнь под откос, разрушает все, что строил, а потом убивает себя, да не просто так, а с вывертом, то никакой логики в этом нет!

Белкин разволновался, румянец ярче проступил на его худом, даже изможденном лице. Краснел он некрасиво – пятнами, и то и дело облизывал сухие растрескавшиеся губы.

Миша попытался его успокоить:

– Послушайте, вы же сами сказали, что у людей жизнь под откос шла. Отсюда и самоубийства. Так всегда и бывает: когда что-то идет не так, это и есть причина…

– А женщина? – перебил Белкин. – Почему она всегда появляется?

– Где? Рядом с самоубийцей?

– Да! То есть не совсем. Не в момент смерти, а до того! Как только она появляется, жизнь переворачивается с ног на голову, а потом человек и вовсе умирает. Я вам не сказал? Это происходит только с мужчинами! И не всегда, есть закономерность! Три года все тихо и спокойно, а потом начинается – три смерти подряд за три месяца. И снова тишина. – Белкин побарабанил пальцами по папке. – Видите, все смерти связаны! Это какой-то узел, и его нужно распутать, потому что иначе мужчины так и будут умирать! Так откуда женщина? Что вы на это скажете? – Тон Белкина был почти агрессивным.

– Шерше ля фам, – пожал плечами Михаил. – Во всех неприятностях всегда замешана женщина. Что тут удивительного? Это как раз подтверждает мои слова.

– А смерти все какие! Это же уму непостижимо! Вот скажите, что люди делают, когда хотят себя убить?

– Вешаются, стреляются, таблетки глотают. Некоторые с крыши прыгают.

– Именно! А тут… Дикие смерти, мучительные. Все данные здесь, в папке! Один себе ножницами горло перерезал. Второй голову о стену расколол – бился, бился, как будто хотел пробиться куда-то. Третий отвертку в горло воткнул и кровью истек, умирал несколько часов. Разве это нормально?

– В самоубийстве вообще ничего нормального нет. Если, конечно, ты не японец, – заметил Миша.

– Да, но ведь они как будто не просто умереть хотели, а как можно больше страданий перед смертью испытать!

– Согласен, нетипично. Но, с другой стороны, каждый самоубийца сам решает, как ему уйти из жизни. Может, кто-то подсознательно хочет себя наказать.

Белкин как-то потух. Даже пятна румянца выцвели.

– Вы отбиваете мои подачи точными ударами – не подкопаешься. Все правильно, я так и знал, что не смогу вас убедить. Не умею я вот этого… – он помахал руками перед лицом, – говорить убедительно, мысли чтобы по полочкам. Вечно горячусь, глупости разные… – Он прервал себя, по-собачьи мотнул головой и встал. – Только это правда, и продолжается долго, и будет, стало быть, продолжаться.

Не глядя на Михаила, потеряв к нему всякий интерес, Белкин пошел к двери. Мише, который дождаться не мог, когда же он это сделает, почему-то стало неудобно, как будто он обидел этого ненормального.

– Послушайте, Анатолий Петрович! – окликнул он посетителя, хотя и не знал, что сказать.

Белкин был уже у двери. Услышав свое имя, он обернулся и сказал:

– Копосов Клим Константинович. Октябрьская, сорок. Квартира двадцать три. Две недели назад умер. Скоро следующий. А потом еще один. – Белкин криво улыбнулся – улыбка словно съехала набок, к уху. – Я вас предупредил. Теперь смерти будут не только на моей совести.

Проговорив это, он вышел – так же бочком, как и вошел, и аккуратно притворил за собой дверь.

То, что Белкин забыл (или намеренно оставил?) у него на столе свою папку с секретами, Миша заметил только на следующий день.

Глава третья

Жизнь Чака разделилась на две половины: светлую и темную. Первая длилась с того момента, как он уходил из дому, до той минуты, когда возвращался. Стоило переступить порог квартиры, как наступала темная половина. Мир вокруг Чака погружался во мрак.

Прошлой ночью он не спал ни минуты. Стены и между квартирами в их доме тонюсенькие: слышно, как сосед кашляет и ворочается на скрипучем диване, а уж между его и Тасиной комнатами стенки и вовсе, можно сказать, нет.

У них ведь «двушка», и мать, когда дети подросли, пригласила рабочих, чтобы те разделили одну из комнат перегородкой на две части. Окно осталось в Тасиной половине, а у Чака – малюсенькая клетушка, куда помещаются только кровать, узкий письменный стол и навесные полки.

Но это ничего, он привык. А вот к тому, что за хлипкой перегородкой обитает сумасшедшая, у которой невесть что на уме, привыкнуть было невозможно.

Каждую ночь Чак слышал, как Тася меряет комнату шагами: развернуться особо негде, принадлежащее ей пространство немногим больше, чем у него самого, и она постоянно натыкается то на кровать, то на шкаф, то на стол. Ударяется с силой, но это ее, по-видимому, не беспокоит, поскольку она разворачивается и шагает дальше.

Ходит без устали, часами, а потом принимается бормотать. Говорит что-то быстро-быстро, слов не разобрать. Поначалу Чак пытался понять, что она говорит, но быстро отказался от этой затеи.

Голос Таси был неровным: то понижался до баса, то становился скрипучим, почти старческим, то бряцал и звенел высокими нотами. Чак слушал, и ему казалось, что говорит не его сестра, а кто-то другой, незнакомый. Однако больше никого в соседней комнате не было.

Но самым ужасным было даже не еженощное хождение и бормотание, а смех. Время от времени сестра принималась хохотать. Сначала тихонечко, приглушенно – это было больше похоже на злорадное хихиканье, словно она сделала какую-то пакость, что-то подстроила, и теперь потирает ручки, злобно предвкушая чью-то реакцию.

Постепенно смех разгорался, как костер, становился громким, утробным, низким – прежде Тася никогда так не смеялась. От этого смеха кожа на всем теле покрывалась пупырышками, каждый волосок поднимался, а в желудке было холодно, как будто Чак проглотил кусок льда из морозилки.

Тася заходилась смехом, а Чак зажимал уши, чтобы ничего не слышать, накрывал голову подушкой, но все было бесполезно. Даже если звук удавалось приглушить, он же все равно знал, как тот звучит, и страх никуда не девался.

Радовало только то, что Чак когда-то (сам уже не помнил, зачем) присобачил на дверь защелку. Ни от кого запираться не собирался и ни разу ею не воспользовался до последнего времени.

Теперь же, очутившись в своей каморке, Чак немедленно закрывался. Хотя замочек был так себе, хлипкий, да и дверь картонная, как и перегородка, но все же это была какая-никакая защита. Пускай даже просто моральная.

О том, чтобы спать подальше от сестры, на диване матери, когда та уходила на дежурство, Чак не думал: комната была проходная и, само собой, не имела никаких запоров и замков.

А вот когда мать ночевала дома, ему хотелось попроситься спать подле нее, на раскладном кресле или на полу. Но было неловко. Все же он взрослый человек, через несколько месяцев шестнадцать стукнет, боксом занимается. Как тут побежишь к мамочке жаловаться, что тебе спать страшно, что родной сестры боишься?

Чак подозревал, что мать тоже не спит, лежит с открытыми глазами и вслушивается в то, что происходит за стенкой. Ей, наверняка, тоже было не по себе и хотелось, чтобы Чак был рядом, вместе ведь все равно спокойнее, но она молчала, как и сын.

Они вообще старались не заговаривать о том, что Тася вытворяет ночами – точно так же, как называли то жуткое, изменившее сестру, безликим словом «Происшествие».

Чак уже и не помнил, когда в последний раз нормально высыпался. Если Тася затихала ненадолго, он забывался беспокойным сном, точнее, даже не спал, а дремал, слыша сквозь сон все, что происходило в соседней комнате.

Утром вставал разбитый, вялый, в голове висел серый плотный туман, сквозь который плохо соображалось. Глотал кофе, умывался ледяной водой, но все равно на уроках постоянно тянуло в сон, поэтому учиться он стал хуже. Впрочем, это Чака не слишком беспокоило: отличником он никогда не был, но и до двоек не скатывался и, конечно, не скатится. Крепкий середнячок: четверки и тройки. Учеба давалась ему легко, но прикладывать особые усилия, чтобы выбиться в ряды первых учеников, было лень.

Учителя и одноклассники замечали, что с ним что-то творится: заторможенность Чака, его замкнутость и погруженность в себя бросались в глаза. Все думали, что он, как и вся их семья, не может оправиться после Происшествия, что переживает за сестру. Педагоги из жалости завышали оценки и не слишком докучали вызовами к доске, а одноклассники бросали сочувственные взгляды.

Чак, конечно, и вправду переживал, но только вкладывал в это слово совсем другой смысл. И никому, даже лучшему другу Серому – Сереге Лопухову – не мог рассказать всей правды о том, что происходит.

Идти домой после школы не хотелось. Хорошо, если по расписанию была тренировка: тогда можно было пожить в нормальном мире, на светлой половине бытия, пару лишних часов.

Чак прежде любил тренировки, восхищался тренером Иваном Игоревичем, готов был проводить в спортзале часы напролет. Сейчас ему там тоже нравилось, и ребята были хорошие, и Иван Игоревич все понимал, хотя в душу не лез. Но только все стало другим. Если вся жизнь изменилась, то и эта ее часть тоже не могла остаться прежней.

Не было больше азарта и чистой радости от побед. Да и поражения не были горькими. Мышцы не гудели, ноги не пружинили, жаркое пламя не бежало по венам. Все стало пресным, присыпанным пеплом, потому что в голове постоянно крутилось то, стало с Тасей. Как Чак ни пытался воскресить в себе радость от занятий спортом, ничего не удавалось.

И все-таки в спортзале было хорошо – уж во всяком случае, куда лучше, чем дома. Была бы его воля, он бы каждый день сюда приходил. Но нельзя. И по улицам мотаться с Серым нельзя тоже, потому что мама просила Чака сразу идти домой. Сама она допоздна пропадала на работе, часто трудясь в две смены – им нужны были деньги.

– Приглядывай за сестрой, – говорила мать, виновато глядя на сына и пытаясь улыбнуться. Он кивал. Они были словно два заговорщика, которые владели постыдной тайной и никому не могли поведать о том, что их связывало.

«Приглядывать» означало следить за тем, чтобы Тася не ушла из дома, разогревать ей обед, заглядывать в комнату, преодолевая душный липкий страх, и произносить нарочито бодрым тоном:

– Есть будешь?

Тася не отвечала и в последнее время почти никогда не ела приготовленное матерью, хотя та старалась готовить то, чем она, вроде бы, соглашалась питаться. Но и голодной сестра, тем не менее, не оставалась.

Возвращаясь домой, Чак обнаруживал на кухне следы вылазок: Тася выгребала из холодильника то, что могло удовлетворить ее нынешние вкусы. На столе в беспорядке валялись недоеденные куски сырого мяса и говяжьей печени, битые яйца, обглоданные куски сыра, стояли открытые банки с вареньем. А еще всюду, даже на полу, был сахар. Он противно хрустел под ногами, когда Чак начинал прибираться к приходу матери, чтобы лишний раз ее не расстраивать.

В тот день, вымотанный и уставший после бессонной ночи, Чак поднимался по лестнице. Неожиданно ему подумалось, что он не любит Тасю. Он любил ее прежнюю – милую и чудную, добрую и доверчивую. Но ту, какой она стала, любить не мог, как ни пытался себя заставить.

У сестры отняли ее жизнь, и теперь Тася сама точно так же отнимала жизнь у Чака. Отвращение и страх – вот чувства, которые она в нем вызывала. Привязанности и любви места больше не было. Чаку было стыдно так думать, он гнал эти мысли, но они возвращались: пусть бы сестры не стало. Он не желал ей смерти, упаси Бог! Просто не стало бы и все.

Но когда Чак вошел в квартиру и обнаружил, что его чаяния услышаны и сестра исчезла, никакой радости ему это не доставило.

То, что в квартире пусто, он понял сразу, едва переступив порог. Комнаты молчали – молчали совершенно по-особому. Когда внутри есть люди, тишина дышит, в ней слышатся вибрации, как от натянутых струн.

Сейчас вибраций не было.

– Тася! – позвал Чак, зная, что ему не ответят.

Не разуваясь (мать убила бы, если б увидела!) прошел в комнату сестры, мимоходом оглядев гостиную – пусто. В кухне и ванной тоже никого не было. Куда она подевалась? А главное, как вышла, если Чак, уходя в школу, запер дверь на ключ?

Ответа на этот вопрос он так никогда и не узнал.

– Мам, Таси нет! – с места в карьер рванул он, набрав номер матери и услышав ее голос.

– Как так – нет?

– Я пришел, а дома никого. – И, предупреждая расспросы, проговорил: – Дверь я точно запирал. Сто процентов.

– Отпрошусь, приеду, – бросила мать и повесила трубку.

Спустя час они встретились во дворе, возле подъезда. Мать, бледная, вся какая-то встрепанная, как воробей под дождем, схватила сына за руку:

– Где искал?

Чак, который уже успел обежать соседние дворы и вернуться, сказал, что нигде не нашел Таси.

– На школьном дворе смотрел?

– Угу.

Где еще искать сестру, он понятия не имел. Они жили в обычном районе, уставленном пятиэтажными и девятиэтажными блочными домами. Ни парков, ни скверов, ни даже начатых и заброшенных строек – ничего такого.

– Подвалы, чердаки – нужно все осмотреть! – решила мать.

– Вдвоем? Мы так несколько дней будем лазать! Может, ментам позвонить?

Чаку не больше матери хотелось обращаться к стражам порядка, но что было делать?

– Они же только через три дня начинают пропавших искать, – с несчастным видом сказала мать. – Давай пока сами.

Чак не стал спорить. Мать зашла домой, оставила сумку, сменила туфли на кроссовки и снова спустилась во двор. Они разделились, договорившись встретиться дома через три часа.

Наматывали круги по дворам, говорили с дворниками, спускались в подвалы, где это было возможно, но все без толку. Таси нигде не было. Когда Чак вернулся домой в восьмом часу, мать уже была там и говорила по телефону. Он видел, что губы у нее трясутся, на лице проступил горячечный румянец, и вид такой, словно она вот-вот упадет в обморок.

«Тася умерла, – полоснула мысль. – Это я ее убил своими мыслями!»

Мать обернулась к нему, глядя невидящими глазами.

– Поехали на кладбище.

«Неужели ее уже похоронили?» – глупо подумал Чак.

– Твоя сестра там.

Глава четвертая

Пиво было свежим и холодным, шашлык из баранины – сочным и вкусным, но вечер все равно не задался.

Михаил с Ильей встречались каждую неделю, иногда и по несколько раз, и им всегда было, о чем поговорить. А если темы исчерпаны, то можно просто молчать: на то он и лучший друг, что не надо стараться поддерживать вежливую беседу. Молчишь – и все равно не испытываешь никакой неловкости.

Так было всегда, но только не в этот раз.

Пойти на набережную, поесть шашлык и попить пиво они договорились позавчера. Быстрорецк, как можно догадаться по названию города, стоял на реке Быстрая, которая протекала через город, деля его на две почти ровные половины. Одна часть именовалась Старым городом (здесь был исторический центр, а историю свою город вел аж с двенадцатого века), вторая – Заречьем.

Центральная набережная со скамейками, кафе, сувенирными лавочками, прогулочными дорожками располагалась на стороне Старого города. Сейчас друзья сидели за маленьким столиком, а на противоположном берегу реки переливалось-перемигивалось вечерними огнями Заречье.

От воды тянуло прохладой. Быстрая, в черте города несущая свои воды медленно и степенно, была плотно зажата в каменные берега. За пределами Быстрорецка река, словно узник, вырвавшийся из оков на свободу, разливалась широко и вольготно, ускоряла темп, словно желая наверстать упущенное и побыстрее добраться до моря, в которое впадала далеко на юге.

Миша был голоден, потому управился со своей порцией шашлыка быстро и подумывал взять еще. А Илья так и сидел над почти полной тарелкой, да и пиво потягивал вяло, как будто через силу. Разговор не клеился. Не успеет возникнуть какая-то тема, как тут же оказывается исчерпанной двумя-тремя предложениями.

– Ко мне сегодня чудик один приходил. – Миша сделал очередную попытку расшевелить друга. – Говорит, у нас в микрорайоне людей убивают, а никому дела нет.

– Из «ходоков»? – спросил Илья, уже знакомый с терминологией друга.

– Ага. – Михаил сделал глоток. – Хотя на вид так сразу не скажешь.

– По таким вообще редко что можно сказать. На лбу не написано.

Вот опять – здрасьте-пожалуйста. Сказал, как отрезал.

Миша отбросил вилку, которую вертел в руке, и посмотрел на Илью.

– Все, хорош. Что с тобой такое? Колись.

Илья слабо улыбнулся. Врать и секретничать между ними было не заведено. В душу друг к другу не лезли, да и нужды не было: всегда, с детства делились самым важным, сокровенным, ничего один от другого не утаивали. Миша считал, что у него никого нет ближе Ильи – и тот, наверное, так же думал. Как пришли в первый класс, сели за одну парту, так и дружили до сих пор.

Они даже внешне были немного похожи: не как родные братья, конечно, но за двоюродных запросто сошли бы. Оба высокие, примерно одного роста (Илья на два сантиметра ниже), худощавые, русоволосые, кареглазые (только у Миши глаза цвета темного янтаря, а у Ильи почти черные, глубокие и серьезные).

А вот волосы, наоборот, у Миши были темнее, и стриг он их покороче: отчасти служба обязывала, отчасти тот факт, что стоило им отрасти чуть подлиннее, как они начинали виться. Черты лица у Ильи были более тонкие, правильные, а у Миши – крупные, четко очерченные. Их классная руководительница как-то сказала, что Миша похож на современного актера, а Илья – на поэта девятнадцатого века.

По характеру они тоже были разными, но это только сближало. В общем, задавая вопрос, Миша точно знал, что друг ответит честно, без увиливания. Он и ответил.

– Кажется, я влюбился.

Миша поперхнулся пивом и уставился на Илью. Влюбляться – это всегда было по его части. Он постоянно, еще с девятого класса, с кем-то встречался: легко сходился с девушками и столь же легко расходился, расставаясь без сожаления и снова пускаясь на поиски приключений. Любви не было – только влюбленности и интрижки длительностью от месяца до четырех-пяти. Ни одна из многочисленных Мишиных пассий не сумела по-настоящему запасть ему в душу, и он уже начал потихоньку думать, что мачеха была права, когда в сердцах однажды бросила, что Михаил такой же вертопрах и ловелас, как отец.

Впрочем, насчет отца он не был так уверен. Но это отдельная тема.

Тот факт, что Миша с кем-то встречался, обычно никак не нарушало привычного хода его жизни, не поглощало его, не оказывало сколько-нибудь значимого воздействия. Но он всегда подозревал, что в случае с Ильей все будет иначе. Если какая-то девушка понравится ему, то завладеет им с потрохами, Илья погрузится в свои чувства с головой, безвылазно.

Похоже, так и случилось. Не успела эта девица возникнуть невесть откуда, как Илюха уже сам не свой.

– Как ее зовут? – спросил Миша, стараясь подавить стремительно растущие негативные эмоции, проснувшиеся в его душе по отношению к неведомой девушке.

– Настя, – ответил Илья, и щеки его слегка порозовели.

– Когда успели познакомиться? Вы встречаетесь?

Илья помедлил.

– На днях. Когда мы с тобой в прошлый раз виделись. Я у тебя на работе был.

Миша помнил, само собой. Три дня назад у него было суточное дежурство, а Илья оказался вечером неподалеку и заглянул. Ничего себе, три дня назад познакомились, а он молчит! Миша ждал, что Илья сейчас примется рассказывать, как и что, но ошибся.

– Ладно, захочешь – расскажешь, – раздосадовано проговорил он.

– Слушай, я просто не могу в себе разобраться, – словно спохватившись, быстро заговорил Илья. – Она такая… удивительная. Не похожа на других девушек.

«Ну да, ну да!» – мелькнуло в голове у Миши, но вслух он, конечно, ничего не сказал.

– Очень открытая, немножко наивная. Я попросил у нее телефон, а она сказала, что не любит, не пользуется. Ей кажется, что по телефонным проводам утекает суть, разговоры становятся пустыми. Сказала, что для разговора обязательно нужно видеть глаза собеседника.

– Оригинально.

– Вот и я о том! Мы договорились увидеться в парке, вчера встречались.

«А мне ни слова не сказал!» – подумал Миша, злясь на себя самого: что еще за дурацкая ревность?

– Два часа пролетели, как минута. Мы говорили и говорили…

– Только говорили?

Илья одарил его сердитым взглядом.

– Она не такая, как другие. Я же сказал.

Миша вскинул ладони: извини, брат, не хотел.

– Когда снова увидитесь?

– Завтра. Сегодня она занята.

«Да, а то ты бы сломя голову побежал к ней, вместо того, чтобы торчать тут со мной».

Илья еще некоторое время рассказывал о достоинствах Насти, а потом они встали из-за стола: было уже поздно, обоим завтра на работу. Поскольку сегодня планировалось выпить, Миша оставил машину возле работы. А Илья был безлошадный: на права сдал, но автомобиль купить еще не успел.

Поэтому вызвали такси и, пока ехали – некоторое время им было по пути – продолжали разговаривать. Илья выглядел более оживленным, чем на набережной, но Михаила не покидало ощущение, что он просто старается, притворяется, чтобы не обижать друга, а на самом деле мысли его далеко. Возле Насти.

Когда он пришел домой, настроение еще больше ухудшилось. Не успел войти, как позвонил отец. Начало разговора было спокойным. Они всегда старались быть вежливыми, осторожничали, но в итоге все равно скатывались если не в ссору, то в недовольство друг другом.

– Я тебе уже звонил сегодня, ты не брал.

– Не слышал, прости. Мы с Ильей на набережной были.

Отец недовольно засопел.

– Ты не должен пить, потому что…

– Я только пару банок пива выпил. Заметь, после работы. Не надо меня контролировать.

– Кто тебя контролирует! Но ты сам виноват! После того случая… Второй раз я…

– Может, хватит, а? Я же все-таки не человека убил.

– Еще бы убил!

Отец заводился, Михаил тоже. Сколько можно попрекать его и муссировать одно и то же?

– Зачем ты звонил? – как можно спокойнее спросил он.

– У Володина юбилей. Шестьдесят пять лет. Мы все приглашены.

Володин был крупный начальник в Исполкоме и отцовский друг и покровитель.

– Может, без меня как-нибудь? Сходите с Олесей и Лизой.

– Разумеется, Олеся идет. Лиза останется дома с няней, а вот ты должен пойти. Без разговоров. Тебе еще карьеру делать, которую ты едва не испортил своей выходкой!

Миша решил не спорить.

– Когда?

– В следующую субботу. Заедешь к нам, вместе поедем.

Отец со второй женой Олесей и восьмилетней дочерью от нового брака Лизой жил довольно далеко от Миши. А эта квартира была мамина – Михаил перебрался сюда, окончив школу, когда им с отцом и мачехой стало все сложнее находить общий язык.

Миша повесил трубку и пошел в душ, чувствуя, что в виски начинает стучаться боль. В гостиной висела большая мамина фотография. Мама улыбалась и смотрела прямо на него. Мише казалось, что каждый раз она улыбается и смотрит по-разному: то чуть насмешливо, то ласково, а сегодня вот сочувственно.

Он нередко спрашивал себя, что было бы, если бы мама была жива? Что изменилось бы в нем самом? Был бы отец мягче к единственному сыну? Заводил бы любовниц, как сейчас заводит? Ответов не было и быть не могло.

В пятницу у Ласточкина закончились отгулы, которые он брал, чтобы съездить в деревню, и Миша вздохнул с облегчением. Все же вдвоем было легче, и ответственность пополам. То есть большая часть, конечно, ложилась на Ласточкина.

Тот первым делом оглядел кабинет придирчивым взглядом, потом полил цветы и протер всюду пыль. По мнению Михаила, здесь и до этого было вполне чисто, но он не стал говорить об этом Ласточкину. Капитан спросил, что было без него, и Михаил рассказал, стараясь припомнить все подробности.

В какой-то момент взгляд его упал на толстую серую папку.

– Тебя тут еще один чудик спрашивал. Белкин. – Он приподнял папку и снова положил на стол. – Вот, оставил тут, забыл.

– Ничего он не забыл, – вздохнул Ласточкин. – Это он нарочно. Хочет, чтобы ты прочитал. Я, когда он в первый раз пришел, даже повелся – убедительно говорит, хоть и псих. Почитал, что он притащил.

– А он правда псих?

Ласточкин поморщился. У него была занятная внешность: чрезвычайно кустистые брови и большие, навыкате глаза, отчего он всегда казался одновременно нахмурившимся и удивленным.

– Собрать сведения обо всех, кто живет на его улице, – это, по-твоему, нормально? И уж конечно, среди нескольких десятков сотен людей найдутся самоубийцы, а у всех суицидников всегда примерно одна схема: сначала все хорошо, потом плохо, потом… – Он почесал затылок. – Забей. В следующий раз придет – а он точно придет! – отдашь ему его сокровище и дело с концом.

Ласточкин говорил правильные слова – Миша и сам так думал, но все-таки что-то не давало покоя.

День катился по накатанной. Звонки, бумажки.

– Мне еще сегодня вечером к Голиковой идти, – вспомнил Миша.

– Сходи, конечно, а то достанет, – согласился Ласточкин. – Белкин – безобидный, а эта стерва будет жалобы строчить.

В подъезде Голиковой было тихо и безлюдно: никакой наглой молодежи, нарушающей общественный порядок. Миша позвонил в дверь к Голиковой: пусть видит, что он пришел.

– Нету их второй день, – заявила она. – Но у меня все их адреса имеются. Всех троих! Двое в нашем доме живут, а один – через два дома!

«Помнится, ты говорила, что целая толпа собирается!»

– Хорошо, давайте. Я схожу, поговорю.

Голикова сунула ему бумажку с адресом. Сверху Миша прочел: «Октябрьская, дом 40, кв. 31».

«Кажется, в том доме живет мужик, про которого Белкин говорил. Самоубийца. Как же его фамилия? Кротов, что ли?»

– На Октябрьской, в сороковом, вроде, недавно случай суицида был? – небрежно проговорил Миша, не то спрашивая, не то утверждая.

Голикова энергично кивнула:

– Клим Копосов, ага.

«Точно, не Кротов, а Копосов!»

– Ужас, просто ужас! Мать у него осталась. Такое несчастье.

– Вы не знаете, с чего это он?

Голикова возмущенно воззрилась на Мишу, будто он нес персональную ответственность за случившееся.

– Кто вас, молодежь, разберет? Живете на всем готовом. Ни голода, ни холода. С жиру беситесь. Работали бы с утра до вечера, некогда было бы о глупостях думать!

Поняв, что ничего полезного Голикова не скажет, так и будет тарахтеть про неудавшееся молодое поколение, Миша поспешил откланяться, еще раз пообещав зайти к хулиганам.

Обещание он сдержал. Хулиганы оказались обычными мальчишками, а их родители – вполне интеллигентными людьми. Миша для порядка предостерег ребят, те сказали, что были в подъезде Голиковой всего пару раз, когда шел дождь, и, получив порцию воплей и угроз, поспешно ретировались и больше туда не совались.

Навещать третьего фигуранта было не обязательно, можно сразу отправиться домой, но Михаил все же решил сходить в сороковой дом на Октябрьской улице.

Ему хотелось поговорить с матерью Копосова. Миша и сам не знал, что надеется услышать, но вся эта история с Белкиным и его подозрениями не давала покоя, зудела, как комариный укус, и он решил, что нужно повидаться с несчастной женщиной, чтобы просто убедиться в правоте Ласточкина и забыть о случившемся.

Глава пятая

С того дня, как Тасю нашли на кладбище, прошла неделя. И если прежде Чаку казалось, что живется им плохо, то теперь выяснилось, что раньше было еще ничего, терпеть можно.

А вот сейчас начался самый настоящий, непрекращающийся кошмар.

– Мне вон… это самое… посетители сказали. – Кладбищенский сторож кряхтел и поминутно откашливался. – Пришли, это самое, к своим на могилку, а там она! Это же надо! Ну, я сразу, это самое, ноль-два звонить!

Чак мог только догадываться, что должны были испытать люди, пришедшие проведать дорогих покойников и обнаружившие на соседней могиле голую, перемазанную землей девушку.

Могила была разрыта. Правда, до гроба Тася не добралась. Ее одежда, разорванная в клочья, валялась возле ограды; всюду были странные предметы: какие-то жженые тряпки, ремень, гребень для волос, сломанные наручные часы и множество предметов с других могил – искусственные цветы, фотографии, огарки тонких церковных свечей.

Что бы сестра ни творила на кладбище, но к тому моменту, как приехали Чак с матерью, все уже закончилось. Тася, босая, закутанная в одеяло и совершенно безучастная ко всему, сидела на стуле в здании кладбищенской администрации. Как выяснилось, сестра четко и ясно назвала свое имя, продиктовала адрес и домашний телефон, поэтому матери и позвонили.

После долгих препирательств, материных слез и выяснений, их всех отпустили домой. Мать попыталась заставить дочь пойти в душ, смыть с себя кладбищенскую землю, но та проигнорировала ее просьбы, прошла к себе в комнату и улеглась в кровать.

– Устала, – сказала она. – Мне нужно поспать.

Она свернулась клубком, опасная и отвратительная, как сонная змея, и тут же заснула. Мать с Чаком вышли из комнаты, стараясь двигаться как можно тише, но вряд ли могли бы разбудить Тасю. Чем бы она ни занималась, это, очевидно, измотало сестру настолько, что прервать ее сон ничто не могло.

Придя на кухню, мать открыла стеклянный шкафчик и достала бутылку водки. Чак, вытаращив глаза, молча наблюдал за тем, как она резким движением, точно сворачивая чью-то шею, откупорила бутылку и налила водку в хрустальную тонконогую рюмку. Выпила, запрокинув голову, потом налила еще и присела к столу, напротив Чака.

Он никогда не видел, чтобы мать пила вот так, не во время праздничного застолья, одна, не закусывая и не запивая, даже не морщась. Она посмотрела на него стеклянными глазами, в которых плескалось отчаяние, и спросила:

– Ты понимаешь что-нибудь? За что нам все это?

Чак отвел взгляд.

– Что она могла там делать? Как вообще туда попала?

– Мам, – тихо позвал Чак, – может, нам ее в больницу положить?

Он думал, она возмутится, скажет, что не позволит, что Тася нормальная, и во всем виновато Происшествие, но мать вдруг как-то сжалась, потухла и проговорила:

– Отец ваш тоже был… – Она выпила вторую рюмку и договорила: – Не вполне здоровый.

Чаку показалось, будто он пропустил хук справа. Слова матери шарахнули молотом, и он не мог выговорить ни слова. Так и молчал, а она продолжала:

– Знаю, я вам говорила, он в аварию попал, когда ты только родился, а Таська совсем кроха была. Только никакая это была ни авария. Думаешь, в кого она у нас такая… необычная? Настроение у него всегда скакало мячиком: то вверх, то вниз. То тормошит всех, хохочет, планы строит, а через минуту – слова не скажи: кричит, ногами топает, бросается на всех, как цепной пес. Депрессии у него знаешь, какие были? Сутками с кровати не вставал. Не ел, не пил, смотрел в одну точку. Художником был – вся квартира в его работах. Только вот пробиться никак не мог. Да и, если уж честно, я понимаю, почему. Картины-то его… – Мать посмотрела в окно, будто стараясь разглядеть что-то в темноте, подсвеченной фонарями и окнами домов. – Углы, овалы, фигуры изломанные, лица без глаз. Я на них без дрожи смотреть не могла. И вот однажды ему выставку пообещали. Как он радовался! Говорил, что его заметили, после стольких лет, и теперь все пойдет по-другому.

– А потом? – с трудом разлепив губы, спросил Чак.

Мать устало махнула рукой.

– Не было никакой выставки. Отменили. Не знаю, почему. Он пришел домой, а я как раз в садик за Тасей собиралась. Тебя одевала, с собой взять. Дверь открыл, вошел. Тихий такой. Я спрашиваю: «Ты чего так рано?» А он не сказал мне, это я потом узнала. Нужно, говорит, сделать кое-что срочное. Я и не подумала ничего. А вернулась… – Она зябко повела плечами. – Тут все вверх дном. Посреди комнаты – разрезанные холсты, рамы сломанные, гора бумаги – рисунки, наброски. Он все поджег, тлело уже. Опоздай я на десять минут, пожар был бы. А сам висит на крюке от люстры. Квартиру я спасти успела, отца вашего – нет.

– Так он повесился в этой самой квартире? В нашей квартире?

Чаку все еще казалось, что это вранье, розыгрыш. Одно дело – знать, что твой отец погиб в аварии, что виной всему слепой случай, и совсем другое – понимать, что он был самоубийцей.

– Так он, значит… – начал Чак, но мать перебила:

– Нет, диагноз ему не ставили. Но мы и не обращались никуда. А если бы обратились, кто знает. Тася так много взяла от отца! Только она все равно другая, не было в ней никогда его отчаяния, горечи… То есть до Происшествия не было.

Чак хотел спросить еще что-нибудь, хотя и сам не знал, что в точности его интересовало. Просто важно было, услышав правду об отце, узнать еще какие-то детали. Но мать тяжело поднялась и сказала:

– Я спать. Ты положи себе поесть, если голодный.

Погладила его по голове, как ребенка, и вышла.

Тася проспала почти двое суток: всю ночь, следующий день и следующую ночь. Чак с матерью даже позволили себе понадеяться, что это шаг к выздоровлению.

– Организм восстанавливается, – твердила мать, прислушиваясь к Тасиному дыханию. – Может, ей нужна была эта встряска, чтобы вернуться к нормальной жизни?

Но Тася проснулась на следующий день еще более сумасшедшей, чем была.

Мать брала отгулы: страшно было оставлять спящую Тасю одну в квартире, пока Чак в школе. К тому же она могла пробудиться и испугаться: мало ли, говорила мама, может, она и не помнит, где была, почему заснула в таком виде.

Чак пришел из школы (тренировки в тот день не было) и увидал мать, сидящую в тесной прихожей на обувном ящике. Хотел спросить, чего это она тут уселась, но мать прижала ладони к лицу и сказала слова, которые Чак так и не смог забыть всю оставшуюся жизнь:

– Она проснулась. Но это не она. У меня больше нет дочери.

И уже очень скоро Чак с ней согласился.

– Где она? – почему-то шепотом спросил он.

Мать качнула головой в сторону ванны, встала и ушла в кухню. Чак пошел за ней. Идти нужно было по узкому коридорчику мимо двери в ванную. Чак прислушался – внутри было тихо.

«Что она там делает?» – подумал Чак, но додумать эту мысль не успел. Дверь распахнулась, едва не ударив его по лбу. От неожиданности Чак отпрянул назад, ударившись затылком о стену.

Сестра неуловимо-быстрым движением приблизилась к нему, прижалась почти вплотную. Светлые глаза ее, прежде кроткие, задумчивые, отливали расплавленным серебром и были пустые, холодные, как монеты, но при этом светились злой хитростью. Скулы заострились – о них, кажется, можно было порезаться. Мокрые темные волосы падали на лицо.

– А, вот и ты, маленькое ничтожество, – глубоким, вибрирующим, абсолютно не-Тасиным голосом проговорила она. – Где мотался тем вечером?

Чак открывал и закрывал рот, но оттуда не вылетало ни звука.

– Тася, ты не должна так говорить с братом! – тонким голосом проговорила мать.

Сестра быстро повернула голову (не повернула, а вывернула!) и прошипела:

– С тобой я тоже разберусь, мамуля. – Она снова перевела взгляд на Чака. – Нам всем будет чем заняться в ближайшие дни. Поверьте, скучать не придется.

Закутанная в синий махровый халат, Тася прошла мимо Чака, задев его плечом, и скрылась в комнате. Чак посмотрел на ее голые ноги, и какая-то мысль кольнула его, но он не понял, что именно его насторожило. Дошло лишь потом, когда он лежал в своей каморке, закрывшись на хлипкую задвижку, и глядел в потолок, не смыкая глаз.

Халат открывал то, что прежде было скрыто: он стал короче, как будто Тася необъяснимым образом выросла сантиметров на десять за несколько дней.

«Не будь дураком, – приказал себе Чак. – Халат просто сел при стирке».

Но это, конечно же, было не так.

Мать ушла на работу рано утром, Чак вместе с ней. Ни он, ни она ночью не спали ни минуты. Тася не беспокоила их: вопреки ожиданиям, ночь не принесла новых потрясений. Но напряжение и страх окутывали Чака и его мать плотным облаком, так что было трудно дышать и хотелось вскочить с кровати и бежать, куда глаза глядят.

Прежде безумие и тьма была внутри Таси. Теперь же они выплеснулись наружу, как кипящее молоко из кастрюльки, и затопили их маленькую квартирку, не оставляя места ничему другому.

Домой Чак с матерью тоже вернулись вместе. Школа, тренировка – а после он пошел к Серому и просидел у него до вечера. Если тот и удивился, что Чак не идет присматривать за сестрой, то ничего не сказал.

Чак пошел на автобусную остановку встретить мать. Ждать пришлось недолго. Увидев, как она выходит, Чак поспешил к ней. Лицо матери было растерянным и вместе с тем отрешенным. Она будто смотрела внутрь себя самой, не замечая ничего вокруг.

– Привет, мам.

– Ой, не заметила тебя. Ты был дома? – встрепенулась она. – Тася…

– Нет, – Чак покачал головой, – я домой не ходил.

Мать хотела сказать что-то, но передумала. В квартиру они входили крадучись, как воры. Внутри гремела музыка – Чак слушал тяжелый рок, и это была одна из его любимых песен группы «Black Sabbath».

«Она рылась в моих вещах!» – промелькнуло в голове. Никогда прежде Тася себе такого не позволяла.

Ключ едва слышно повернулся в замке, дверь открылась без скрипа. Да и грохот музыки заглушал все остальные звуки. Но, тем не менее, стоило им оказаться в прихожей, как песня оборвалась на полуслове.

– Пришли, мышата? – Тася коротко, сухо хохотнула. – Заждалась.

Миг – и она выросла перед ними, бесшумно возникнув в дверном проеме.

Она была выше, чем раньше: теперь это было ясно видно, ни к чему себя обманывать. На Тасе было синее платье в пол, которое она надевала на школьный выпускной, и которое теперь открывало ноги повыше лодыжек.

Сестра, которая прежде была худенькой, теперь выглядела изможденной: костлявые руки, выпирающие ключицы, запавшие глаза. Синий цвет подчеркивал бледность кожи, но самое главное – Тася была абсолютно лысой.

– Твои волосы, – прошептала мать. – Что ты… Зачем ты их остригла?

Тася усмехнулась и сжала виски пальцами.

– Их вытолкнуло из меня. Во мне сейчас столько всего… Лишнее ни к чему.

Так могла бы ответить и настоящая, их, Тася. Это было вполне в ее духе. Но тут сестра подошла ближе и склонила голову так, что теперь Чак с матерью смотрели на ее макушку.

– Видите?

Чак хотел спросить, что именно они должны были видеть, но уперся взглядом в голову Таси. Он слышал, как мать вскрикнула, но сам не издал ни звука. Просто стоял и смотрел. Череп был бугристым, шишковатым. Под белой тонкой кожей что-то пульсировало, как родничок младенца, перекатывалось, толкалось.

Тася выпрямилась и теперь снова смотрела на мать и брата.

– Я готовлю для вас сюрприз, мои дорогие. Честное слово, я теперь полна сюрпризов.

Она выбросила вперед руку, прикоснувшись к щеке Чака. Рука была холодной и влажной, как камень в реке. Он дернулся вбок, и Тася засмеялась, обнажив зубы и десны, как бешеная собака.

Зубы были кривыми и острыми, а десны почернели. Тася вдруг наклонилась к матери, словно желая поцеловать, но вместо этого высунула язык и лизнула ее щеку.

Мать дернулась назад и закричала, прижимая руки ко рту.

– Кричи, кричи, – проговорила Тася. – Это музыка для моих ушей.

Она развернулась и ушла в комнату. Скоро опять загрохотал рок, колотя по нервам и барабанным перепонкам.

– Боже мой, когда это все кончится? – едва слышно простонала мать.

Легко перекрикивая певцов, Тася глумливо пропела:

– Скоро-скоро! Совсем недолго потерпеть!

Глава шестая

Поднимаясь по лестнице к квартире Копосовых, Михаил чувствовал себя не в своей тарелке. Он понятия не имел, что станет говорить убитой горем матери, как объяснит свой интерес к случившемуся.

Да и потом, это был его первый опыт подобного разговора. В расследованиях он не участвовал, со свидетелями преступлений (если, конечно, не считать таковыми тех, кто жаловался на курящих в подъезде подростков!) не общался.

Мише было двадцать три года. В школе он учился хорошо, но никаких особых способностей и тяги к какой-либо области знаний не выказывал, так что, когда отец взялся за устройство его будущего своей железной рукой, особо не возражал.

Юрий Олегович был доктором юридических наук, много лет заведовал кафедрой гражданского права в Юридическом Институте МВД России, а в последние годы был проректором. «Кабинетный» полковник, он носил погоны, хотя в полиции не служил ни дня, всю жизнь занимаясь преподаванием.

Без особого труда пристроив сына в Институт, Юрий Олегович полагал, что тот остепенится, станет ответственным и серьезным и, конечно же, пойдет по его стопам: преподавание, научная работа, очень даже приличная зарплата с регулярными премиями, которую получали аттестованные сотрудники Института, и которая росла по мере того, как увеличивались количество звезд на погонах и выслуга лет.

Поначалу все шло неплохо. У Миши появились приятели, учеба больших сложностей не вызывала, и отец был доволен. Но постепенно стало выясняться, что, помимо лекций и семинаров, учеба в ведомственном вузе предполагает регулярную маршировку на плацу, беспрекословное выполнение приказов вышестоящих офицеров и преподавателей, учебные выезды по «тревоге» и дежурства, отказаться от которых невозможно.

Точнее сказать, выяснилось это быстро, но, пока это имело привкус новизны, Миша с любопытством ко всему приглядывался. А потом он – как тот мальчик из анекдота, которому родители не объяснили, что «вся эта бодяга в школе на десять лет», стал потихоньку сопротивляться. От попыток бросить учебу останавливала перспектива призыва в армию, и из-за этой «вилки», когда выбора особо не было, Мишина вольнолюбивая душа рвалась на свободу особенно яростно.

Оценки у него всегда были хорошие, но вот поведение… Как говорил отец, отношения с котором становились год от года все более напряженными, если бы не он, Мишу с треском выгнали бы из Института.

После окончания Института необходимо было отработать в органах пять лет – иначе нужно выплачивать расходы государства на учебу. Миша к тому времени свыкся с этим фактом, и у него даже возникло несколько романтическое желание стать следователем, но отец счел, что сыну будет лучше под его присмотром, и уговорил остаться на кафедре – работать и писать диссертацию.

А через полгода случилась та самая «выходка», которую отец до сих пор припоминал непутевому сыну.

У Ильи был день рождения, и они отметили с размахом. Утром, с трещавшей от похмелья головой, Миша пришел на службу: вызвали на одно из многочисленных совещаний у генерала – ректора Института.

Генерал был человеком в высшей степени тщеславным, лишенным зачатков чувства юмора и, тем более, самоиронии. Приветствовать его появление перед подчиненными полагалось стоя навытяжку. Он мог опоздать, хоть на час (и часто делал это!), но все смирно сидели и ждали, не выказывая возмущения – тем более, что в зале заседаний были камеры видеонаблюдения.

Был бы Миша в нормальном состоянии, сдержался бы, а тут появление коротконого напыщенного генерала, которому только короны не хватало, и приторно-сладкие лица подчиненных вызвали у него приступ гомерического хохота. Так и стоял – ржал, как конь и хлопал в ладоши.

Скандал был грандиозный. Из органов не выкинули только благодаря отцу, но из Института пришлось уйти, о диссертации речи не шло. Однако влияния отца хватило на то, чтобы Мишу взяли на должность помощника участкового в одном из районов Заречья – чаще всего должность эта никем не занята. Ласточкин оказался классным парнем, так что, положа руку на сердце, Мише тут нравилось куда больше, чем в Институте, хотя перспективы, конечно, были намного скромнее.

– Инфантильный лоботряс! Сказочный идиот! – орал отец. – Отсидишь там четыре года, как миленький! Потом видно будет. Но я тебя предупреждаю: еще одна выходка – и ты мне не сын! Живи, как хочешь!

Сейчас, направляясь к Копосовой, Михаил думал, что впервые в жизни делает что-то похожее на то, чему его учили пять лет: выясняет обстоятельства запутанного дела, расследует преступление.

Ерунда, конечно. Самодеятельность, как сказал бы отец. К тому же основано все на словах сумасшедшего «ходока». И тем не менее.

Миша подошел к двери, нажал на кнопку звонка и скроил строгую, но вместе с тем сочувствующую мину, которая, по его мнению, приличествовала данному случаю.

Дверь открыли довольно скоро. Перед Мишей стояла невысокая женщина в темном платье. Узкие губы ее были накрашены алой помадой, на шее красовались коралловые бусы.

Она вонзила в Мишу ледяной взгляд и спросила:

– Вы по какому вопросу, молодой человек?

На скорбящую мать, образ которой нарисовал в своей голове Михаил, женщина похожа не была. Но, с другой стороны, она что, должна была с разбегу припасть к его груди и разразиться рыданиями?

– Помощник участкового уполномоченного лейтенант Матвеев, – представился Миша.

Копосова все так же смотрела на него немигающим взглядом.

– Мне нужно задать вам несколько вопросов о смерти вашего сына. Вы ведь Копосова? – Имени и отчества женщины он не знал, и фраза получилась обрезанная.

Угол накрашенного рта дернулся и пополз вниз.

– О чем говорить? Все уже сказано.

– Да, конечно. – «Хватит мямлить! Ты полицейский или кто!» – Нам поступил сигнал о том, что это могло быть не самоубийство. Точнее, вашего сына могли вынудить совершить этот поступок. В деле есть невыясненные обстоятельства. Могу я войти?

Любая нормальная мать должна была встрепенуться при этих словах, но Копосова не потеряла самообладания.

– Конечно, вынудили. Я это и без ваших «невыясненных обстоятельств» знаю, – едко проговорила она, но, однако, посторонилась.

Квартира была похожа на музей: стерильная чистота, тишина, пахнет чем-то сухим – древними манускриптами и книгами; кругом картины, фарфоровые вещицы, а мебель то ли действительно старинная, то ли искусно выполненная под старину.

– Присаживайтесь. – Хозяйка царственным жестом указала на кресло с высокой спинкой. – Чай, кофе?

– Благодарю. Если можно, стакан воды, – подчеркнуто вежливо ответил Михаил.

Спустя минуту хозяйка принесла ему воды, а себе – чаю и уселась в кресле напротив с чашкой в руках. Миша вспомнил, как вели себя в подобных случаях американские полицейские в сериалах и фильмах, и спросил:

– Что вы имели в виду, когда говорили, что вашего сына вынудили убить себя?

– Это вы сказали. А я подтвердила, – уточнила Копосова. – Виновата его жена. Я всегда была против этого скороспелого брака.

«Жена? Она-то тут с какого боку?»

– Клим подавал такие надежды! Учился в консерватории, ездил на фестивали, перед ним открывались блестящие возможности. – Впервые в голосе Копосовой прорезались живые нотки. – А она кто? Медсестричка! Воспользовалась его состоянием!

– Состоянием?

– Аппендицит! Он лежал в больнице. Романы между медработниками и пациентами – частое явление. Но разве обязательно было жениться? Заводить ребенка?

Копосова говорила все громче. Похоже, неудачный (с ее точки зрения) брак сына огорчал мать куда сильнее, чем его смерть.

– Я говорила, что добром это не кончится. Предупреждала, что ему станет с ней скучно, что придет время, когда он будет тяготиться этим союзом, и в итоге это сломает его жизнь! Так и вышло!

– Сколько они прожили?

– Четыре года. Клим стал делать аранжировки, выступал в сомнительных клубах, был ди-джеем! – Женщина буквально выплюнула это слово. – А ведь его ждали лучшие концертные залы!

«Ди-джей Клим», – всплыло в памяти.

– Так это тот самый Клим?! – воскликнул Миша, не удержавшись. – Ваш сын – настоящая звезда, он же невероятно популярен… был.

Копосова болезненно скривилась.

– Его дешевая популярность меня никогда не интересовала. Если бы не эта свистушка, Клим стал бы настоящим музыкантом. При его данных!

– Скажите, в каких отношениях вы были с сыном? – спросил Михаил, чувствуя, что проникается неприязнью к сидящей перед ним женщине.

– До брака Клима все было хорошо. Он прислушивался к моему мнению, всегда был предупредителен.

«Ага, иными словами, ходил у тебя на помочах».

– Женитьба и рождение сына все изменили. Он стал… – Копосова поджала губы и глотнула чаю. – В общем, мы очень мало общались в последние три года. Перезванивались, конечно, иногда он приходил узнать, не надо ли чего. Приносил денег. Хотя я ни в чем не нуждаюсь, тем более в таких деньгах. – Она произнесла это так, будто сын был киллером или наркоторговцем. – Но потом у них с Марией начался разлад.

– Когда, не припомните?

– Отчего же, очень хорошо помню! – В голосе прозвучало торжество. – Клим навещал меня. Мы поговорили, и я снова упомянула о том, что он губит себя. Клим, как обычно, не желал слушать, стал возражать, дерзить, а в итоге ушел, хлопнув дверью, но! – Она воздела кверху украшенный массивным перстнем указательный палец. – Мои слова возымели действие!

– Каким образом?

– Он перестал выступать в этих заведениях. Отменил все, и я подумала, что это шаг к исцелению. Только вот было уже поздно. Тлетворное влияние этой женщины… – Копосова посмотрела вбок, отставив чашку. – Клим – музыкант, творческий человек. После того, как его талант попытались опошлить, коммерциализировать, он уже не мог найти себя! Что-то с ним происходило, я это видела. Он грубил мне, если я звонила, никогда не звонил сам. А за неделю до смерти Клим внезапно вернулся сюда, в эту квартиру. Жена выгнала его из дому, потому что у него появилась другая.

«И что же, ты была довольна?»

– Как вы отреагировали?

– А как я могла отреагировать? К тому все и шло. Я знала, что этим кончится. Я его предупреждала.

– Вы знали ту женщину? Он вас познакомил с ней?

Копосова покачала головой.

– Клим мне ничего о ней не рассказывал. Знаю только, что виделись они почти каждый вечер.

– Скажите, ваш сын изменился после встречи с ней?

– Не думаю, что именно встреча его изменила. Это было скорее следствие, чем причина. Клим был в жизненном тупике… – Она неодобрительно посмотрела на Мишу. – Хотя вам этого не понять в силу возраста.

Михаил подумал, что кое-что знает о жизненных тупиках, но предпочел не распространяться на эту тему и вместо этого попросил рассказать о последнем дне жизни Клима.

– Утром он был дома, завтракать не стал и не выходил из своей комнаты. Ближе к пяти приехала Мария. Сказала, что ей нужно поговорить с мужем, и я ее пустила.

– О чем они говорили?

– Думаете, я стала бы подслушивать? – возмутилась Копосова.

«Уверен», – подумал Миша.

– Они говорили очень тихо. И недолго, около десяти минут. Когда Мария собралась уходить и открыла дверь, я слышала, как она сказала: «Я сделала все, что могла. Поступай как знаешь». Я проводила ее до дверей и сказала, что ей нечего надеяться на возвращение Клима, что она недостойна его. А она… – Копосова сжала рот в куриную гузку. – Посмела обозвать меня ведьмой. И еще всякого наговорила. Хамка.

– А потом?

– Я выпила лекарство. Нервы, знаете ли.

«Значит, нервы все-таки есть».

– Потом ушла в магазин, в аптеку. Вернулась, постучалась к сыну. Спросила, будет ли он ужинать. Клим долго молчал, я уже хотела постучать еще раз. Но потом он ответил. Велел оставить его в покое.

Копосова вытащила ослепительно-белый кружевной носовой платочек. Неужели все-таки заплачет, удивился Миша, но она приложила платок к совершенно сухим глазам.

– Я была на кухне, но где-то через час услышала шум из комнаты Клима. Точнее, крик. Побежала, попыталась открыть дверь, но он, пока я была в магазине, придвинул к стене тяжелый дубовый комод, и отворить ее смогли только полицейские. Клим выколол себе глаза скрипичным смычком, а потом повесился.

Глава седьмая

По ночам по квартире ползли тени. Впервые Чак заметил их через пару ночей после того, как Тася, пробудившись, окончательно превратилась в кого-то другого.

Он, как обычно, не спал, просто лежал в кровати, запершись на задвижку в своей клетушке. Сверху, в перегородке, разделявшей комнату на его и Тасину половины, было небольшое окошко, поэтому, когда по улице изредка проезжали автомобили, свет фар всполохами пробегал по потолку. Фонари, окна домов тоже давали немного света, так что в комнате было не так уж темно.

По двору проехала очередная машина. Чак перевел взгляд на потолок. Луч скользнул по нему и пропал, и в этот момент Чак увидел тени. Что-то черное, длинное, узкое, похожее на веревки, змеилось по потолку. Полосы сплетались в клубок, переползали то вправо, то влево.

Сначала Чак подумал, что это ветви дерева или нечто в этом роде. Вернее, попытался убедить себя, следя за «змеями» взглядом. Только не было это ни деревом, да и вообще ничем нормальным. С потолка полосы спускались на стены, стекали по ним, как струи темной воды.

В комнатушке стало холодно. Чак подтянул одеяло до самого подбородка, но это не помогло. Казалось, что температура опустилась до минусовой отметки, причем произошло это быстро, в считанные секунды. Черные щупальца извивались у стены совсем рядом.

«Они тянутся ко мне. Что будет, если они меня коснутся?» – почти спокойно подумал Чак, как будто не только тело его замерзло, но и все чувства тоже были заморожены.

Чак понимал, что ему нужно выбираться из комнаты, которая превратились в ледяную тюрьму, но не мог пошевелиться. Он слышал, что люди, замерзая, не могут бороться с сонным оцепенением, а в итоге засыпают и умирают. Сейчас с ним происходило что-то подобное: веки, тяжелые, как железные шторы, опускались на глаза, двигаться не хотелось, и даже холод перестал беспокоить. Спать, спать…

Из комнаты Таси раздался вой – волчий, протяжный. Невозможно было поверить, что такие звуки может издавать человеческое существо. А следом – хохот. Лающий, безумный, пробирающий до костей.

Это вывело Чака из оцепенения, в которое он впал. Его словно подбросило в постели. Он откинул одеяло, трясясь от жуткого холода, кое-как скатился с кровати и немеющими пальцами вцепился в задвижку, стараясь не смотреть на змееобразные щупальца, которые силились его коснуться.

Из последних сил дернул задвижку и, толкнув дверь, вывалился в коридор. Холод остался позади: Чак сразу же окунулся, нырнул в тепло. Он привалился к стене, но перед этим захлопнул дверь, чтобы оставить щупальца за спиной, хотя и понимал, что так просто отделаться от них не получится.

Чак с трудом переводил дыхание, пытаясь прийти в себя.

«Мама!» – сверкнуло в голове.

Оттолкнувшись от стены, он сделал несколько шагов и очутился в комнате, где спала мать. Здесь было светлее, чем у него, и Чак ясно видел сплетающийся и расплетающийся змеиный клубок, черные лианы, струящиеся по потолку, сползающие по стенам буквально в метре от матери, которая лежала, укутавшись с головой. Спала или оцепенела, как и он сам? Здесь тоже было холодно, как в колодце с ледяной водой.

– Мама! – выкрикнул Чак и машинально, не задумываясь, щелкнул выключателем.

Зажегся свет, черные тени сгинули. Обычная комната, знакомые вещи на привычных местах. Холод тоже пропал – растаял, как льдина в жару.

Чак бросился к матери. Хотел потрясти ее за плечо, разбудить, но она выпростала руки из-под одеяла, повернула голову, села.

– Я не спала, я… Что это было? – хрипло спросила мама. – Я так замерзла, пошевелиться не могла.

– Тут было… Я их видел! – сбивчиво заговорил Чак. – Тени, как щупальца. На потолке, на стенах! Ты ничего не видела?

Мать молчала.

– Погоди. Я тебе покажу.

Он не был уверен, сработает ли, ему и самому уже казалось, что все могло присниться, привидеться. Чак подошел к выключателю и снова погрузил комнату во тьму.

Вновь заструился холод, тени вернулись: по потолку размазались черные кляксы. Мать испуганно вскрикнула, и Чак понял, что она тоже их видит. Он поспешно зажег свет.

Они смотрели друг на друга, не говоря ни слова. Потом взгляд матери метнулся куда-то вбок, глаза расширились. Чак, не успев задуматься, в два прыжка оказался возле ее дивана и обернулся.

Тася стояла возле стены, у входа в комнату. Угловатая, костлявая, скособоченная фигура в темно-синей ночной рубашке-балахоне.

– Испугались, мышата? Страшно вам? – Лицо задергалось в ухмылке, обнажающей зубы и черные десны.

Чак плюхнулся на диван, безотчетно придвинувшись к матери, ища у нее защиты. Она обняла его, желая заслонить собой.

– Что тебе нужно? – дрожащим голосом спросила мама.

Долговязая фигура вскинула руки, словно балерина, и принялась поворачиваться на месте, кружась в гротескном подобии танца, напевая что-то. Потом остановилась и стала нагибаться назад, словно собираясь встать на «мостик». Почти коснувшись лысым черепом пола, она поглядела на мать и брата, вывернув голову под таким углом, что шея едва не сломалась, и прохрипела:

– Тьма! Тьма идет за вами!

Проговорив это, Тася снова разогнулась и сказала уже другим, более высоким голосом:

– Узнаете, скоро узнаете! – А после, наконец, убралась к себе.

Чак чувствовал, что мать трясет – не от холода, температура в комнате была уже нормальной, а от страха. Он и сам не мог поверить, что все это в самом деле происходит с ними.

Конечно же, никто из них не спал. Так и просидели до утра, не выключая электричества, не решаясь выговорить ни слова.

Все последующие ночи они спали по очереди, не выключая ночника. Чак, который и подумать не мог о том, чтобы снова оказаться ночью в своей комнатенке, перебрался спать в «залу», как иногда говорила мама. Постелил себе в кресле, но, хотя чувствовал себя немного спокойнее рядом с матерью, все равно был в постоянном напряжении.

Договорились дежурить по четыре часа, но мать постоянно давала ему поспать подольше, говорила, что у нее все равно бессонница. Чак сердился, просил не жалеть его, но все было без толку.

Ночник освещал комнату не полностью, так что по углам клубились змееобразные тени, к которым они уже стали привыкать (если к такому, конечно, вообще можно привыкнуть).

Тася, которая сама была похожа на змею, впавшую в анабиоз, из комнаты почти не выходила. Ничего не ела, лишь изредка то принималась выть, то смеялась, то неразборчиво бормотала. Кажется, даже не на русском языке. Ни мать, ни Чак не обращались к ней, не звали ужинать или обедать. Мать утром оставляла в ее комнате еду, а вечером забирала нетронутые тарелки.

Сестра усыхала, становясь похожей на мумию, губы ее истончались, нос заострялся, но слабой она не выглядела. Наоборот, казалось, тело ее наливается особенной силой. Запавшие глаза, обведенные черными кругами, полыхали серебряным светом.

Через несколько дней, когда они с матерью вернулись домой (Чак заехал за ней на работу), возле подъезда их встретила соседка с первого этажа.

– Уйми свою дочь! Все из-за нее! – накинулась она на мать.

– Что случилось? О чем ты? – С Кларой они никогда не ладили, но открыто не конфликтовали.

– Таська ваша совсем ку-ку! Выперлась на балкон, увидела мою Леночку и давай на нее! – Клара всплеснула руками, набрала побольше воздуху и снова бросилась в бой. – Урода, говорит, родишь. Знаешь, говорит, кто у тебя в брюхе? Сколько рук у него, а ног? Отродье твое, говорит, и на человека не похоже! Саму тебя заживо жрет! Это же надо беременной такое говорить! Ей рожать через два месяца! Девочка домой еле живая пришла!

Клара продолжала разоряться в том же духе. Мать стояла бледная, поникшая, хотя обычно за словом в карман не лезла. У Чака внутри все сжалось.

– Чего разоралась? – грубо бросил он, и Клара от неожиданности замолчала. – Мать чем виновата? Она на работе была.

– Ваша Таська всегда была чокнутая! Все видели!

– А чего тогда ее слушать, если чокнутая? – Чак схватил мать за руку и потащил за собой. – Все, хорош базлать!

Они с матерью скрылись в подъезде. Мать так ничего и не сказала, и Чака не одернула, хотя прежде не позволяла ему говорить в таком тоне.

Уже когда они оказались перед дверью квартиры, мама шепотом спросила:

– Зачем она это делала? Говорила это Лене? Если бы моей дочери такое кто-то сказал, я бы тоже психовала.

Чак ничего не ответил. А что отвечать?

Они вошли в квартиру. Пахло сыростью, мокрой штукатуркой, стоячей водой.

«Нас затопило?» – подумал Чак.

Следов воды не было, пол был сухим. Мать заглянула в ванну, в кухню.

– Все нормально, – негромко проговорила она.

Чак прошел в большую комнату. Тут тоже было сухо, но запах сырости усилился.

«Это у Таси», – понял он.

– Посмотри! – воскликнула мать, и Чак увидел, что она показывает пальцем на угол комнаты, возле балкона.

Стена и потолок были заляпаны безобразными черными пятнами, похожими на плесень. Еще утром ничего подобного не было – обычная побелка и обои в бледно-голубых и золотисто-желтых цветочных узорах, которые очень нравились матери.

– Не понимаю, как это…

Мать говорила что-то, но Чак, не слушая ее, направился в комнату Таси. Открыл дверь и заглянул внутрь. Здесь царил полумрак, но все равно видно было, что тут картина еще хуже. Черные сырые разводы, мерзкая вонь, как от замоченного в тазу и позабытого, сгнившего белья.

Чак прикрыл дверь и двинулся дальше. Когда подошедшая сзади мать вдруг взяла его за руку, он с трудом сдержал вопль.

Комната Таси (когда-то светлая и уютная, аккуратно прибранная и полная картин, набросков, милых вещиц и мягких игрушек) походила на подвал разрушенного дома. Чак прижал руку ко рту, подавив рвотный позыв: запах сырости, тлена, гниющей воды был невыносим.

Потолок и стены были покрыты трещинами и сплошь затянуты чернотой. Занавески висели грязными тряпками, мебель – в темных разводах. Окно было мутным, и на какой-то миг Чаку показалось, что выходит оно вовсе не во двор, а совсем в другое место, и он сомневался в том, что это место находится на земле, в привычном мире…

Тася вытянулась на кровати. Ее плоская длинная фигура почему-то напоминала гусеницу, из которой должна вылупится… нет, не бабочка. Какой будет следующая стадия превращения, предугадать было невозможно.

Сестра повернула голову и вперила взгляд в Чака и мать, умудряясь смотреть одновременно на них обоих.

– Нравится? – глумливо проговорила она. – Я же предупреждала, тьма идет за вами, наступает на пятки.

– Ты превратилась в чудовище! – прошептала мать.

– Пошли вон, – спокойно, даже равнодушно сказала Тася и прикрыла глаза.

Чак открыл балкон и окно в кухне, по избавиться от запаха сырости не получалось. Мать повозила тряпкой по черным пятнам, но быстро сдалась: от такого не избавишься.

Они не спрашивали друг друга, как Тася могла все это сделать. Не было сил ни говорить, ни обсуждать.

Время шло. Чак и мать пытались выживать среди теней, черной, наползающей непонятно откуда грязи и плесени, удушающей вони и отчаяния, которое было хуже всего.

Их существование превратилось в пытку, и иногда Чаку казалось, что кто-то ставит над ним эксперименты. Пугает, морочит – и следит за реакцией. Они с матерью были похожи на кроликов в клетке. Кто-то жестокий имел над ними власть, творил нечто жуткое, а они ничего не могли поделать; все, что им оставалось, – ждать, когда это закончится. Ведь должно же оно закончиться когда-нибудь!

Только вот чем?..

Глава восьмая

Субботний вечер не сулил ничего хорошего. Тащиться с отцом и мачехой на юбилей к Володину не хотелось. Настроение у Миши начало портиться еще с четверга, и он подумывал уже попросить, чтобы Ласточкин поручил ему что-то неотложное, что сошло бы за отмазку. Но он справедливо полагал, что отец именно так все и расценит – как отмазку, а результатом будет очередной семейный скандал. К тому же Ласточкин окажется под ударом.

Так что Михаил, как отец и велел, вытащил на свет божий костюм с галстуком и приготовился помучиться часа три или четыре. Хотел было позвонить Илье – пожаловаться, но вспомнил, что друга нет в городе.

Вот кому хорошо – можно за него только порадоваться. Минувшие выходные Илья провел с Настей: Миша звонил ему в прошлое воскресенье, и тот ответил задыхающимся, звенящим, переполненным восторгом голосом, что у него вечером опять свидание. Миша хотел было напомнить, чтобы он не забывал предохраняться, а то ведь в таком «крышесносном» состоянии (а вовсе не на небесах!) и заключается большинство современных браков, но промолчал. Илья бы обиделся. Ну да, ну да, знаем: Настя не такая.

Во вторник Илюха позвонил и сказал, что его отправляют в командировку в Нижний Новгород. Десять дней его не будет в городе, звонить бесполезно, но волноваться не о чем, вернусь-позвоню.

Илья отбарабанил все это скороговоркой и откланялся. Михаил не удивился: в командировки друг, бывало, ездил (хотя и не такие длительные, но всякое бывает), работа у него такая. В отличие от Миши, который в профессиональном плане плыл по течению (иногда, правда, сворачивая с нужного курса), Илья с пятого класса точно знал, кем хочет стать, чем будет заниматься в жизни.

Он писал самые лучшие сочинения – поначалу учительница литературы даже подозревала, что это делают за него родители. Но потом увидела мать Ильи, которую куда легче было заподозрить в том, что она вообще не знакома с грамматикой, поверила безоговорочно и стала опекать молодое дарование.

Илья играючи побеждал в районных и городских конкурсах и Олимпиадах, писал в школьную стенгазету, а потом и в городскую многотиражку; с шестнадцати лет зарабатывал копирайтингом и писал статьи для интернет-изданий.

Никто не удивился, когда Илья легко поступил на факультет журналистики, окончил вуз в красным диплом и устроился на работу в престижный журнал «Скорость света», продолжая при этом писать еще в несколько изданий. Работа была одновременно его увлечением, воздухом и свободой: уже с третьего курса Илья снимал жилье и сам себя содержал, уйдя из материнской квартиры.

Михаил пожелал другу удачной поездки, вскользь подумав о том, что в словах Ильи, в тоне, каким он их произносил, было что-то необычное. Но он так и не понял, что именно.

В общем, звонить Илье было бесполезно, больше ни с кем откровенничать Михаил не привык, поэтому пришлось сжать зубы, затянуть на шее галстук, влезть в начищенные до блеска ботинки и вызвать такси.

Впрочем, все прошло совсем не так плохо, как он ожидал. Ресторан «Гусарская баллада» со своими позолоченными светильниками, мраморными лестницами, бордовыми бархатными шторами и массивными люстрами с хрустальными подвесками, которые будто сперли из оперного театра был, конечно, претенциозен до тошноты. Однако кормили тут вкусно, да к тому же Миша познакомился с симпатичной девчонкой.

Леля – так ее звали – подошла к нему сама, когда тамада (кудрявая тетка с приклеенной улыбкой и звонким пионерским голосом, до смешного похожая на теледокторшу Елену Малышеву) объявила перерыв перед переменой блюд.

Отец с Олесей послушно отправились танцевать, а Миша вышел покурить. Хотя не курил, а так, баловался время от времени.

– Тоска, да? – спросила Леля, подходя к нему с тонкой коричневой сигаретой, зажатой между пальцами.

У нее были черные короткие волосы и изящно очерченные полные губы. Глаза – насмешливые, синие (понятно, что линзы) были ярко накрашены, в ушах сверкали огромные серебристые кольца. Образ довершало длинное, но максимально открытое красное платье и алый лак на длинных хищных ногтях.

– Уже нет, – ответил он, правильно истолковав ее взгляд.

Она усмехнулась и назвала свое имя.

– Миша! – позвал его отец, появляясь в курилке и настороженно глядя на Лелю. – Иди-ка сюда.

Вместе с отцом и Олесей они подошли к Володину с женой. Отец заговорил, Олеся заулыбалась. Миша не вслушивался, думая о том, когда можно будет потихоньку сбежать отсюда, и в этот момент кто-то взял его под руку. Он обернулся и увидел Лелю – яркую, как колибри, уже без сигареты, которую девушка, вроде бы, так и не прикурила.

На лице отца появилось кислое выражение, мачеха насторожилась, зато Володин нежданно-негаданно расплылся в улыбке.

– Вижу, вы уже познакомились, молодежь?

Оказалось, что Леля – племянница Володина. Дочь его родной сестры.

Недовольство моментально исчезло с отцовского лица, сменившись одобрением. Миша точно знал, о чем он думает: можем же, если захотим! Девушка из хорошей семьи, выгодная партия, соберись уже, сделай над собой усилие, не облажайся на этот раз!

После горячего снова были танцы, и Миша пригласил Лелю.

– Давай свалим отсюда, – прошептала она, прижимаясь к нему. – Надоел этот пенсионный фонд.

Миша был с ней полностью солидарен. Все вышло как нельзя лучше: сбегать не пришлось, отец чуть только не благословил его. Выйдя из ресторана, они сели в такси. Леля захотела поехать в ночной клуб «Фламинго» – самое модное заведение в Быстрорецке, и Миша не возражал.

Спустя час они, выпив по несколько коктейлей с водкой под названием «Голубая лагуна» – причем Леля не отставала от Миши – целовались взасос в центре танцпола.

– Я тут часто зависаю, – сообщила Леля, которая в этот момент казалась Мише самой красивой девушкой на свете. Тот факт, что формально он сейчас встречался с другой, ничуть его не беспокоил. – Тебе нравится?

– Не так, как в «Гусарской балладе», но тоже ничего, – не слишком удачно сострил Миша, но Леля расхохоталась так, будто он выдал что-то невероятно остроумное.

– Здесь раньше еще круче было. Когда был ди-джей Клим. – Она закатила глаза. – Вот это бомба! Пушка! Клим лучший!

Услышав это имя, Миша разом протрезвел. Про несчастного Копосова и его противную мамашу он почти не вспоминал с прошлой недели. Вернее, велел себе не вспоминать. История не из приятных, парня можно только пожалеть, но никакого криминала в его смерти нет. Прав был Ласточкин.

– Говорят, он в Москве, – продолжала Леля, – и правильно. Я тоже уеду. Брошу свою шарагу – на кой мне эта учеба?

Миша попытался выкинуть из головы Клима Копосова и сосредоточиться на словах Лели. Впрочем, вслушиваться было не во что, потому что девушка, несмотря на вызывающе-яркий образ, была пуста, тривиальна и скучна, как инструкция к мясорубке.

Однако это не помешало им утром проснуться вместе в ее квартире. Вернее, он проснулся, а Леля еще спала. Алое платье висело на спинке стула, белье валялось на полу. Миша встал и оделся, старясь двигаться как можно тише, чтобы ее не разбудить. Все, чего ему сейчас хотелось, – попасть домой, принять душ, выпить пару таблеток аспирина и снова лечь спать, чтобы прийти в себя. Голова начинала болеть, и он знал, что скоро боль усилится.

Миша уже приготовился выйти за дверь, когда Леля открыла глаза.

– Вечером созвонимся? – хрипловатым ото сна голосом спросила она.

– Обязательно, – пообещал он, прекрасно зная, что они не успели обменяться телефонами.

«Прости, пап, но я тебя опять разочарую», – подумал Миша.

Леля снова сомкнула веки и заснула.

В среду Ласточкин вернулся с городского совещания и с порога заявил:

– У нас суицид.

– Что? – Михаил, который, чертыхаясь, составлял отчет, выронил авторучку. – Где?

«Если он скажет, что на Октябрьской…»

– Октябрьская. Двенадцатый дом. Там сейчас все – наши, с района, следователь, «скорая».

Под ложечкой нехорошо засосало.

– Кто?

– Парень какой-то, забыл фамилию. Скоро все выясним. Нам тоже отписываться придется. Проверка будет.

– Он точно сам?

– На первый взгляд, да. Но кто знает.

«Теперь смерти будут не только на моей совести», – прозвучали в голове слова Белкина.

– Надо, наверное, и нам пойти, – сказал Михаил, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.

– Я только что оттуда, – заметил Ласточкин. – Проверку не мы проводим, следственно-оперативная группа. Без нас разберутся.

– Ты же сказал, нам отписываться придется.

– Ага, и нам тоже. Им нужны будут результаты судебно-медицинского исследования, в наркологию и психушку запросы сделают, судимость проверят. А с нас – характеризующий материал. То бишь характеристика по месту жительства.

«Не бери в голову. Не ввязывайся», – предостерег внутренний голос.

– Давай я займусь, – игнорируя его, предложил Михаил.

– Что, Мишаня, надоело бумажки перекладывать? – усмехнулся Ласточкин. – Понимаю, сам такой был. Сходи, сходи. С соседями надо поговорить, с родственниками.

К дому, где жил умерший, Миша отправился через пару часов. Но перед этим открыл папку Белкина, посмотрел, что там есть на мужчину, живущего на Октябрьской, двенадцать, в шестидесятой квартире.

Белкин оказался настоящим педантом. Его документы содержались едва ли не в большем порядке, чем те, что Михаил с Ласточкиным подшивали для всевозможных отчетов.

Напротив номера квартиры указывались фамилии жильцов, даты рождения, а также все сведения, которые неутомимый Белкин считал нужным зафиксировать. Миша перевернул несколько страниц, чтобы добраться до нужного адреса.

Сведений было мало. Мыльников Артем Иванович восемьдесят первого года рождения. После смерти матери и развода проживал в квартире один. «Пьет», – написал Белкин, и это было все, что он считал нужным упомянуть о несчастном Мыльникове.

Как ни странно, это короткое слово немного успокоило Михаила. Нет ничего удивительного в том, что пьющий человек вдруг решает свести счеты с жизнью: мало ли, какие мысли роятся в затуманенном сознании! К тому же, вполне вероятно, никакой это не суицид: принял человек не того, что следовало, метиловый вместо этилового, или вообще средство для чистки раковин глотнул, не разобравшись.

Правда, эту мысль пришлось отбросить: Ласточкин рассказал Мише, как умер Мыльников. Но все же, направляясь к дому, в котором жил несчастный, Миша был почти уверен, что экстравагантные предположения Белкина тут ни при чем, все дело в хроническом алкоголизме покойного.

«Надо же, как он мне башку задурил», – подумал Михаил и вздрогнул, когда тип, о котором он думал, очутился прямо перед ним, у входа в подъезд.

– Добрый день, лейтенант, – поздоровался Белкин.

– Вы что тут делаете? – нахмурившись, спросил Миша, позабыв о вежливости, хотя, конечно, прекрасно понимал, что.

Белкину нужно было внести изменения в свою бредовую отчетность.

Тот улыбнулся и развел руками. Кажется, он еще больше похудел с момента их первой встречи. Короткие седые волосы топорщились щеткой, в треугольном вырезе рубашки виднелась жилистая черепашья шея.

– Теперь вы мне верите? Вторая смерть. Я ведь вас предупреждал.

– Послушайте, гражданин, – Миша внезапно заговорил, как милиционер из фильмов времен СССР. – По данному адресу имел место случай неестественной смерти. В настоящее время обстоятельства смерти Мыльникова выясняются, проводится проверка. Я пришел, поскольку…

Белкин замахал руками.

– Да бросьте вы! Я же все вижу. Вы молоды, ум у вас пытливый. Оставьте вы эту протокольную тарабарщину. Знаю я, зачем вы здесь. И могу помочь.

Миша осекся и сердито посмотрел на Белкина.

– Анатолий…

– Петрович, – подсказал Белкин.

– Анатолий Петрович, вы забыли у меня свою папку. Придите, заберите.

Белкин поскреб сизую макушку.

– Это копии. У меня есть подлинники, спасибо.

Поняв, что сбить Белкина с толку не удастся, Миша решил принять его помощь. Как ни крути, характеристику на Мыльникова писать придется, а сведения брать где-то надо.

– Ждите тут. Я опрошу соседей по лестничной клетке, – велел он, и Белкин послушно уселся на скамью.

Квартира Мыльникова была опечатана. Михаил позвонил в соседнюю дверь. Никто не открыл, и он собрался уже звонить в следующую, как она распахнулась сама, явив Мишиному взору полную женщину средних лет.

– Мы ничего не слышали, – заявила она. – Я вашим уже все сказала. В пятьдесят девятой сейчас никто не живет, она на продажу стоит. В пятьдесят восьмую бесполезно – там бабка глухая и дед парализованный. А мы только утром с дачи приехали – и нате вам!

– Что вы можете сказать о погибшем? – официальным тоном осведомился Миша.

Женщина пожала плечами.

– Тихий был. Хороший мужик. Пил, конечно. Но работал, не из тех, что по помойкам шарят. Не хулиганил, не дрался.

– Где работал, знаете?

– Холодильники ремонтировал, стиральные машины. Руки золотые были. Весь дом к нему бегал: на совесть делал и брал мало, мог вообще за бутылку.

– Друзья у него были? Не знаете?

– С Ринатом-татарином из третьего подъезда в домино играли.

Что за татарин, Михаил спрашивать не стал: внизу его дожидалось «справочное бюро».

– С женой из-за пьянки развелся?

– Кто их разберет. Она такая была, – женщина выразительно заломила бровь, – фифа. Может, попалась бы нормальная, так не пил бы. Пока мать жива была, он ничего, держался. Потом-то, конечно… – Она недоговорила. – Жалко мужика, чего уж там. Царствие небесное.

Белкин сидел там, где Миша его оставил.

– Поговорили?

– Только в одной квартире открыли.

– Знаю, – закивал Белкин, – в другие бесполезно соваться.

– Кто такой Ринат-татарин?

– Валеев Ринат Рашидович, квартира тридцать семь, – без запинки выдал Белкин. – Сходите, поговорите. Мне подождать?

– Давайте сначала я с вами поговорю, – решил Михаил и сел на лавку рядом с Белкиным.

Анатолий Петрович свесил руки между колен и сказал:

– Я Артема знал немножко. Он мне холодильник как-то чинил. Посидели, поговорили. Добрый был человек, работящий. Водка только портила. Жену свою любил, а она бросила его, ушла к другому. Бывает такое. – Он вздохнул. – В чужую душу не заглянешь, но было в нем что-то… Надлом. Как будто ему с самим собой плохо было.

– Типичная картина суицида, насколько я понимаю.

– Ничего там нет типичного, – негромко возразил Анатолий Петрович. – Мыльников простой был человек. Ему бы такие вещи в голову не пришли. Вы знаете, как именно он умер?

Михаил знал. И был согласен с Белкиным: непонятно, с чего Мыльникову взбрело на ум свести счеты с жизнью таким способом.

Глава девятая

В сумраке и страхе прошли еще четыре дня и три ночи. Чак боялся вечеров и ночей, но все же в окутывающей их с матерью тьме был просвет – и это давало силы терпеть.

Мать нашла каких-то знакомых, а те, в свою очередь, тоже кого-то отыскали, и в итоге ей обещали, что Тасю покажут опытному психиатру. Нет, вылечить ее мать уже не надеялась. Теперь речь шла о том, чтобы уберечь сына – так она сказала сегодня утром. Поэтому длинная цепочка знакомых должна была запустить процесс отправки Таси в лечебницу.

– Нужно потерпеть, сынок, – сказала мать, когда они вышли утром из подъезда. Она спешила на работу, он – в школу. – Все решится буквально на днях.

Дойдя до угла дома, они расстались. Матери нужно было идти прямо, а Чаку – свернуть во дворы.

– Ты сегодня не приходи сразу домой. Ты и так уже вон… – Она часто-часто поморгала, пытаясь остановить подступившие слезы. – Погуляй немного с Сережей после тренировки. Я сегодня рано приду, в обед уже, так что сама побуду с… – Мать запнулась. – С ней.

Поэтому после учебы и тренировки Чак пошел к Серому. И, неожиданно для себя, взял и выложил другу то, о чем молчал все это время.

– Ночуй у меня, – предложил Серега. – Родители не будут против.

– Мать жалко. Как она там одна? Ночные смены больше не берет, боится меня с ней оставлять. А я ее что, брошу?

Они сидели на детской площадке неподалеку от Серегиного дома. Серый забрался с ногами на скамью, Чак покачивался на качелях. Качели жалобно поскрипывали, и этот звук нагонял тоску. Чак останавливался, чтобы не слышать его, но потом снова забывался и принимался качаться, царапая подошвами кроссовок сухую землю.

– Ты думаешь, она совсем… ну, того? – осторожно спросил Серый.

Он знал, что за свою старшую сестру его друг готов порвать кого угодно, слова о ней плохого сказать не давал. О том, что с ней творится неладное, Чак рассказал ему впервые за все время. Нет, Сергей не слепой, он и сам видел, что Чак изменился, ходил мрачнее тучи, но списывал это на переживания. Шутка ли, такое в семье случилось! Чак еще молодец, держался. Но сейчас вдруг стал рассказывать о любимой сестре такие вещи…

– Она не «того». – Чак говорил тусклым, выцветшим голосом. – Это просто не она.

– Но ты же понимаешь, что…

– Что? – Чак обернулся к Серому. – По-твоему, психи становятся выше ростом? У них выпадают волосы, а башка становится бугристая, и под черепушкой что-то шевелится? И они говорят разными голосами? А зубы…

Качели взвизгнули – Чак встал, постоял немного и снова сел, не зная, куда себя деть.

– Я бы тебе много чего рассказал, да ты все равно не поверишь. Сам знаю, так не бывает. Но почему-то есть.

Уже темнело. Окна пятиэтажек загорались лимонным светом. Нежно-сиреневые сумерки постепенно сменялись бархатистой чернильной тьмой. Грани окружающего мира размывались, краски становились приглушенными. Именно поэтому, наверное, ребята не заметили, как появилась старуха.

Откуда она взялась? Только что никого тут не было, кроме них, – и вот уже она сидит на лавке напротив Сереги. Обычная бабка в цветастом платье и вязаной кофте, только глаза необычные – пронзительные, внимательные.

Прокурорские, подумалось Чаку, хотя он и не был знаком ни с одним прокурором.

– Забрали твою сестру, – спокойно сказала старуха.

– Чего? – спросил Серега, но та не удостоила его взглядом.

Смотрела только на Чака.

– Или сама пошла, или заманили. Бывает такое, когда с человеком что-то плохое случается. Что-то очень, очень плохое. Тогда они выходят из тьмы, забирают душу. И оставляют вместо нее что-то иное.

– Хрень какая-то, – сказал Чак.

– Знаешь сказки о феях, которые детей забирают, а вместо них подкидывают выродков из потустороннего мира? Вот примерно так.

– Зачем? – спросил Чак, хотя и не собирался спрашивать.

– Чтобы и других на ту сторону утащить. Чем больше душ погубят, тем им лучше.

Чак разозлился. Не на бабку, а на то, что поверил ей. На то, что ее слова слишком сильно его напугали. Внутри противно похолодело, как будто его вызвали к доске, а он ничего не знал.

– С чего вы взяли? – пытаясь за напускной резкостью скрыть замешательство, спросил он.

– «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам», – проговорила старуха, и Чак уже хотел спросить, что еще за Горацио, как женский голос прокричал совсем рядом:

– Мама! Ты куда опять подевалась?

На детскую площадку выбежала женщина в шлепанцах и банном халате. На голове было намотано махровое полотенце.

– Выхожу из душа – тебя нет! Разве так можно?

Она подбежала к старухе, схватила ее за локоть и поволокла за собой. Та послушно поднялась и позволила себя увести. Спина ее ссутулилась, глаза помутнели. Живой огонь в них потух, словно кто-то щелкнул выключателем и погасил свет.

Старуха плелась за дочерью, которая продолжала отчитывать ее, словно ребенка, шамкала беззубым ртом и что-то бормотала. Чак смотрел на нее и не мог поверить, что она только что смотрела ясным, инквизиторским взглядом, говорила четко и связно – пусть и абсолютно невероятные вещи.

– Во дает! – хохотнул Серый. – В дурдоме день открытых дверей. Чего она тут несла? Ты слышал?

Чак тоже хмыкнул, хотя на самом деле ему было вовсе не смешно. Старухины слова были похожи на правду или, лучше сказать, на то, что представлялось правдой самому Чаку.

Они посидели еще немного и пошли по домам. Пока им было по пути, Серега говорил о том, что еще недавно казалось важным и Чаку, но сейчас вызывало только глухое раздражение. Учителя, уроки, одноклассники…

Чак и не слушал, только кивал, мычал, усмехался – смотря по тому, что делал Серый. Возле детского садика они пожали друг другу руки, и Чак пошел к своему дому.

«Чтобы и других на ту сторону утащить. Чем больше душ погубят, тем им лучше», – всплыло в памяти.

Но ведь старуха была помешанная, это точно. Она ничего не соображала, когда дочь вела ее домой. Однако, когда рассказывала о «выродках», она выглядела иначе. Может, это было просветление?

«Или еще большее «затемнение!» – рассердился на себя Чак, и тут ему пришло в голову, что мать там совсем одна с…

«Выродком»

… с Тасей!

Чак прибавил шагу. Ему стало страшно при мысли о том, что происходит сейчас дома. Ничего определенного – он не понимал, что может случиться, но паника нарастала. Зачем он болтался с Серегой, торчал на этой площадке?

Чак уже бежал, ему казалось, что каждая минута промедления может стать роковой. В висках стучало, дыхание сбилось.

«Пожалуйста, пожалуйста», – пульсировало в голове.

Он и сам не знал, кого и о чем просит.

Ужас гнал его вперед, воображение рисовало жуткие картины. Вот и дом. Уже совсем стемнело, горели фонари, народу во дворе было мало. Чак поднял взгляд на знакомые окна – кухня, комната Таси, балконная дверь. Изнутри лился ровный свет, пробивавшийся сквозь задернутые занавески. Того, что комната Таси превратилась в пещеру, отсюда видно не было.

«Все хорошо. Все нормально», – уговаривал себя Чак, забегая в подъезд.

Он взлетел по ступенькам, как будто за ним гнались, сунул ключ в замочную скважину. Тот с хрустом повернулся в замке, и Чак толкнул дверь.

– Мам! – громко позвал он. – Мама!

Квартира ответила молчанием. К затхлому, кислому запаху он уже успел привыкнуть. Вонь накатывала, стоило войти внутрь. На лестничной площадке пахло как обычно: готовящейся едой, табачным дымом, кошками, совсем немного – краской, после того, как зимой покрасили стены.

Войдя внутрь, Чак прикрыл за собой дверь и сразу бросился в комнату Таси – был уверен, что мать там. Квартира у них крошечная, так что уже спустя пару секунд он ворвался в Тасино убежище.

Вернее, хотел ворваться, потому что переступить порог ему не удалось. Неведомая преграда возникла на пути: Чак на полном ходу наткнулся на что-то твердое, но упругое, как резина. Это нечто мягко спружинило, приняв его тело, и отбросило Чака назад.

Он оторопело уставился на дверной проем, не понимая, что могло случиться. Осторожно приблизился, поднял руку, ощупывая пространство перед собой. Там ничего не было – ничего, что было бы заметно глазу. Тем не менее ладонь натолкнулась на препятствие, дальше которого продвинуться было невозможно.

– Зритель, но не участник, – раздался сбоку насмешливый голос.

Тася вывернулась из-за угла – «слепой» зоны, которую Чак не мог видеть.

– Где мама? – спросил он. Старался, чтобы голос прозвучал спокойно, но не вышло, и Тася не преминула это заметить.

– Мамочку ему подавай, смотрите-ка! – Она расхохоталась, откинув лысую уродливую голову назад, и засюсюкала: – Маленькая наша деточка соскучилась по мамуле!

– Где она? – закричал Чак. – Что ты с ней сделала, тварь?

– Фу, как грубо! Разве так можно говорить с любимой сестричкой?

Чак размахнулся и шарахнул кулаком по невидимой стене.

– Никакая ты мне не сестра! – Он задохнулся от нахлынувшего, так долго копившегося отчаяния. – Ты… выродок!

При этих словах Тася подскочила к нему вплотную. Теперь их разделяли всего несколько миллиметров преграды неизвестного происхождения.

– Ты даже не понимаешь, насколько сейчас близок! – прошипела она.

Чак отпрянул от искаженного злобой, ощерившегося острыми зубами лица. Запах тлена и гниения усилился.

Тася отошла, и тут за ее спиной Чак увидел мать. Как могло быть, что он не заметил ее прежде?

– Мам! Мам, ты… – Он не знал, что сказать, и снова приблизился к разделяющей их границе.

Краем глаза он видел, что Тася стоит возле кровати, наблюдая за ними.

Мать ничего не отвечала. Кажется, она даже не слышала слов Чака, не видела его самого. Взгляд ее был отрешенным, но при этом светился радостью; лицо сияло, словно она смотрела на что-то необыкновенно прекрасное.

– Она тебя загипнотизировала! – крикнул Чак. – Мама, очнись!

Но та не слышала, молчала. Стояла, бессильно свесив руки, все так же улыбаясь неизвестно чему.

Потом, двигаясь как кукла-марионетка, повернулась спиной к Чаку, оказавшись лицом к окну. Он перевел на него взгляд и обомлел.

Однажды ему уже показалось, что за стеклом вовсе не их старый двор, а нечто совсем иное. Тогда иллюзия быстро растаяла. Но сейчас она никуда не делась.

За окном, которое внезапно стало больше, увеличилось в размерах и занимало уже всю стену, был яркий, дивный мир. Перед Чаком была залитая медовым светом изумрудная лужайка, на которой росли разноцветные цветы. Розовые пионы, снежно-белые лилии, алые и желтые розы, золотистые хризантемы, фиолетовые ирисы источали волшебный аромат, от которого кружилась голова и таяло сердце. Отвратительный смрад исчез. Слышалось пение птиц, а вдали виднелась река или озеро: солнечные зайчики плясали на его глянцевой поверхности.

На берегу, на краю цветочной лужайки, высился большой дом – белый, нарядный, с резными балконами. От дома к ним с матерью шла девушка в синем сарафане.

«Как у Таси!» – подумал Чак, узнав любимую одежду сестры.

И в тот же миг понял, что это она и есть. Он коротко глянул на Тасю, которая стояла рядом с ним: ее долговязая фигура по-прежнему маячила слева.

– Тася! Доченька! – услышал Чак.

Мать пошла к окну, вытянув руки. В голосе ее слышались слезы.

Тася была уже совсем близко, пестрый цветочный ковер расстилался под ее ногами. Чак почувствовал, что глазам стало горячо. Сестра выглядела точно так же, как и раньше, до страшного Происшествия, изменившего ее, перевернувшего их жизнь.

Лучистый, чуть затуманенный взгляд кротких оленьих глаз, безмятежная улыбка; струившиеся по плечам густые темные волосы, перехваченные васильковой лентой; легкая походка…

– Тася! – не удержавшись, воскликнул Чак.

«Это не она! Не может быть она! Этого вообще не может быть!» – кричал разум, но сердце отказывалось верить.

Сестра посмотрела на него и тут же перевела взгляд на мать, которая, раскинув руки, стояла совсем рядом с окном. Тася пересекла цветочную поляну. Ей оставалось пройти совсем немного, и она окажется здесь, в комнате… Но девушка внезапно остановилась.

– Тася, – позвала мать.

Та лишь печально покачала головой, как бы говоря: не могу, дальше мне ходу нет. Мать с горестным стоном прижалась к стеклу, за которым – так близко, так недосягаемо-близко! – стояла ее дочь.

Чак смотрел на это, как завороженный. Одна часть его сознания была убеждена, что все происходит лишь в его воображении, что они с матерью стали жертвами злого розыгрыша, но другая часть мучительно хотела верить в чудо. Вот же она, их Тася, настоящая! До нее рукой подать.

Мерзкое существо, которое все это время жило с ними, выродок, оставленный феями, как сказала старуха, словно бы перестал существовать. Если некие силы («Феи?») однажды смогли забрать Тасю, то почему бы им теперь не вернуть ее назад?

– Что мне делать? – спросила мать.

Тася медленно, плавно подняла руку и поманила мать к себе.

«Конечно! – с восторгом подумал Чак. – Вот что надо сделать! Надо идти к ней! Что же еще?»

Мама тоже поняла, чего ждала от нее Тася.

Засмеялась негромким счастливым смехом и потянула на себя оконную створку.

Глава десятая

Ринат-татарин был шарообразный: круглая голова, глаза-плошки, нос пуговкой, округлое брюшко. Вопреки предположениям Михаила, он не был собутыльником Мыльникова, потому что вообще не пил алкоголя, утверждая, что он правоверный мусульманин, и Аллах не велел.

Они сидели на площадке посреди двора, за столом, где Ринат и Артем частенько играли в домино. Дневная жара спала, на город опустилась долгожданная прохлада. Во дворе было людно: на детской площадке играли малыши, на лавочках сидели старушки. Люди спешили по своим делам, слышались разговоры и смех. Жизнь продолжалась – обыденная, мирная, и только Мыльникову в ней больше не было места. Как и Климу Копосову.

Михаил впервые осознал, что суть его работы – предупреждать новые смерти и несчастья, раскрывая преступления. И, если Белкин прав, от него сейчас зависит, умрет ли еще кто-то.

Ринат качал головой, поминутно вздыхал и был искренне опечален смертью приятеля.

– Это же надо! Такое сделать! – в десятый раз проговорил он. – В голове не укладывается.

В то, что обычный человек, мастер по ремонту бытовой техники, вздумал уйти из жизни, вспоров себе живот, словно японский самурай, было и вправду сложно поверить.

Харакири или сэппуку требовали немалой силы воли и храбрости, ведь ранения брюшной полости невероятно болезненные. Но самураям-то некуда было деваться: как иначе продемонстрируешь свою честность и верность, мужество, умение не бояться боли и чистоту помыслов?

А вот зачем решаться на такое зверство по отношению к себе несчастному Мыльникову, который вряд ли был знаком с самурайским кодексом? Однако же он вышел на балкон, распорол себе живот кухонным ножом, а потом, то ли умирая, то ли уже будучи мертвым, упал с третьего этажа.

– Как думаете, что могло толкнуть его на самоубийство?

Ринат снова вздохнул и сказал:

– Все будут говорить, что Тема по пьянке… А ведь он бросил!

Это было неожиданно.

– Да, бросил. Как с ней познакомился, так и перестал пить. Ей, сказал, не нравилось.

– Когда они познакомились? При каких обстоятельствах?

– Примерно с месяц. Точно не скажу. А про обстоятельства… Случайно. На улице как-то. Артем больно-то не распространялся на эту тему.

– А вас он с той женщиной не знакомил? Знаете, кто она?

«Все же Белкин в чем-то прав. Неведомая «она» каждый раз появляется на горизонте», – подумал Миша.

Валеев качнул головой.

– Нет. Только имя знаю: он ее Анютой называл. Так же его жену звали. Вот уж стерва была! – Ринат нахмурился. – А эта, Тема говорил, прямо ангел.

– Он часто говорил о ней? Что именно?

Ринат грустно посмотрел на Михаила.

– Как он с Анютой сошелся, мы всего три раза и виделись. Некогда ему стало в домино стучать. Он светился весь, как медный таз.

– Не припомните, что он еще говорил?

Валеев задумался.

– Вы сказали, что виделись с Мыльниковым три раза. А когда был последний раз?

– Дня три тому назад. Я его случайно во дворе увидел. Окликнул, а он поглядел на меня, как будто и не узнал. Не поздоровался даже. И бегом дальше. Я обиделся немного: как так, своих не узнавать? А потом, помню, подумал, не запил ли он, часом. Взъерошенный, рубашка не на те пуговицы застегнута, щетина отросла. Глаза красные, сумасшедшие.

Итак, что мы имеем, размышлял Михаил по дороге домой. Жил-был Мыльников, развелся с женой, стал пить, но мог жить еще много лет, если бы не встретил Анюту номер два. Которая сначала осчастливила его и даже излечила от пьянства, а потом сделала что-то такое, отчего Мыльников сначала пал духом, а потом покончил собой крайне мучительным способом.

Вывод напрашивался один: эта Анюта бросила его, как бросила и первая жена. И опять-таки: как сюда приплести версию Белкина?

Клим Копосов и Артем Мыльников – люди совершенно разные, живущие в параллельных вселенных, которые вряд ли могли пересечься. Разве что Мыльников Копосову «стиралку» когда-то чинил.

Да, тот и другой познакомились перед смертью с какой-то женщиной. Но это были (должны были быть!) разные женщины, и каждое самоубийство, взятое в отдельности, было просто самоубийством, которые совершаются в мире ежедневно, ежечасно. Разве что способы одинаково чудовищны, а в остальном… Миша почувствовал, что голова начинает болеть от всех этих мыслей.

Он подходил к машине, когда зазвонил сотовый.

Марина. Девушка, с которой он встречался. Михаил знал, о чем пойдет речь: они не виделись уже почти неделю, и Марина справедливо полагала, что он к ней охладел. Придется выслушивать упреки, вопросы о том, нет ли у него другой, уверения, что он скотина и бабник, и вообще мама предупреждала.

Миша взял трубку: рано или поздно им придется поговорить, избежать объяснений не получится. Но Марина удивила: вместо слез и обвинений она послала его по известному адресу и, таким образом, успела бросить Мишу раньше, чем он ее.

Михаил почувствовал невольное уважение и хотел даже помириться с девушкой, но передумал: в одну реку не войти дважды и все такое.

– Желаю тебе счастья с этой дрянью, – презрительно бросила Марина. – Кобыла крашеная.

Она повесила трубку прежде, чем Миша успел спросить, о ком речь. Хотя уже понятно: Леля. Странно. С того воскресного утра они с Лелей не встречались, да и откуда Марина могла обо всем узнать?

Ответ обнаружился вечером. Позвонил отец и, судя по тону голоса, он был в хорошем расположении духа.

– Володин приглашает в эти выходные к нему на дачу.

Миша помнил эту «дачу»: загородный дворец на Быстрой, с собственной пристанью и катером (или правильнее сказать яхтой?).

– По-моему, отличная мысль, просто отличная, – отец несся дальше на всех парусах. – Так что ничего не планируй, слышишь? Заодно и с Лелечкиной матерью познакомишься получше. Она как раз из Италии прилетает.

– С «Лелечкиной матерью»? – обалдел Миша. – С какой стати мне с ней знакомиться?

– Я понимаю, может, и рановато, но не помешает! Володин свою сестру обожает. Если ты ей понравишься, считай, все: будешь как сыр в масле. Володин для тебя что хочешь сделает!

– Да с чего ты…

– На фото ты отлично получился. Как надо: серьезный, симпатичный. Все, сын, мне пора.

Миша не был особым поклонником соцсетей, но аккаунты, конечно, имелись, хотя он редко туда заглядывал. Сейчас, стоило ему зайти на свою страницу, как выскочило уведомление о том, что Helga_Z отметила его в публикации.

«А ник-то! Надо же!»

«Хельга» выложила две фотографии с приснопамятного юбилея. Придворный дядюшкин фотограф постарался на славу, а ведь Миша даже не заметил, что их снимали! На одной фотографии они стояли тесной группой: Володин, его жена, Леля, Миша, отец с Олесей. В фокусе – как раз-таки он и Леля, уровень милоты зашкаливает. На второй они танцуют: Леля смотрит сияющим взором, Миша строг и почему-то похож на Штирлица из «Семнадцати мгновений весны».

Подпись гласила: «Никогда не знаешь, где случится ТА САМАЯ встреча».

Чертыхнувшись, Миша отшвырнул телефон. Шустрая девица. Или просто дура? Он-то хорош: телефон свой не оставил – и решил, что на этом все! А уже все в курсе, что, оказывается, случилась ТА САМАЯ встреча. Оглянуться не успеешь, в ЗАГСе окажешься.

Не откладывая, он тут же перешел во вкладку, откуда можно было позвонить, и набрал Лелю. Она ответила быстро: возможно, ждала звонка.

– Это что за цирк? – едва поздоровавшись, сердито спросил Миша.

– Ты о чем? – невинным голоском пропела она.

– Ты прекрасно понимаешь, о чем.

Леля отбросила жеманный тон и сказала:

– Меня, знаешь ли, несколько расстраивает, когда парень сбегает по утру, как жулик. Это не очень-то вежливо. И позже ты мог бы дать о себе знать, тебе не кажется? У меня ведь, вообще-то, не ночлежка. А кроме того, бросить человека всегда успеешь, но можно же для начала хотя бы познакомиться!

Миша хотел возразить, что они уже знакомы, и тут понял, что ничего подобного. Та девушка, с которой он общался, была простовата, банальна, не слишком умна и говорила совсем иначе, чем эта, сегодняшняя, Леля.

– Так это что, большая маленькая месть?

– Это тебе урок, – наставительно проговорила она. – Запомни: не все богатенькие сучки из чиновничьих семей на одно лицо.

– Ты от них определенно отличаешься, – признал Миша и улыбнулся, чувствуя, что настроение улучшается. – Извини. Я повел себя как болван.

– Это точно. – Леля помолчала. – Если хочешь, я уберу фотки.

– Не надо. Все уже все видели.

– У тебя теперь проблемы? – спросила она, и Миша вполне искренне ответил:

– Нет. Никаких проблем. Кстати, ты в курсе, что твой дядя приглашает меня с родителями на дачу?

– В курсе, – коротко ответила она. Было неясно, что она думает по этому поводу. – Ладно, прости, мне пора. Приятно было пообщаться.

Не успел Михаил отреагировать, как девушка повесила трубку.

«Эта Леля – что-то с чем-то», – весело подумал он.

Пожалуй, впервые в жизни девушка сумела его по-настоящему заинтриговать и даже поставить в тупик. Обычно сексом (когда первым, а когда и нет) все его отношения заканчивались, потому что дальше двигаться было некуда, интерес пропадал. Теперь же возникло ощущение, что это только начало.

Он снова вернулся на ее страничку. По тому, что человек постит, о нем можно сказать очень многое. То, что Михаил увидел, ему понравилось. Никаких псевдо-глубокомысленных цитат и статей из пабликов вроде «Психология отношений» и «Философия жизни» не было, как не было слащавых графоманских стишков, мимимишных фоточек и бесконечных селфи себя любимой в затейливых позах с губами уточкой.

Леля, оказывается, училась на архитектора, так что в ее хронике было много необычных зданий, футуристических картинок и городских пейзажей. Ей, похоже, нравилась группа «Quinn», а еще Билли Айлиш и Билл Скарсгард, и она часто выкладывала интервью, треки, постеры.

Миша так и стоял, листая Лелину страничку, пока смартфон в его руках не зазвонил снова. Номер был смутно знаком, но вспомнить, кто это, он не смог.

– Добрый день, я с Михаилом говорю? – голос был мужской и тоже, кажется, знакомый.

– С ним, – ответил Миша, все еще прибывая в приподнятом настроении. – А вы кто?

– Я Роман Щеглов. Помнишь, ты к нам в редакцию приходил, Илья нас познакомил?

Все встало на свои места: телефон городской, Илья с него иногда звонил. И Романа Миша помнил: хороший парень, спокойный, работает ответственным секретарем в журнале. Как Илья говорил, ответсек – это правая рука главного редактора: планирует и ставит материалы в очередной номер, контролирует сдачу статей, координирует деятельность рекламной, информационной служб и отдела распространения.

– Помню, конечно. Извини, сразу не узнал.

– Слушай, ты же Илюшкин лучший друг.

Начало Михаилу категорически не понравилось. Хорошее настроение улетучилось без следа.

– Что случилось? – быстро спросил он, чувствуя, как похолодело в желудке.

– Мы, в общем-то, сами не знаем. Думали, ты скажешь. Мы – в смысле, в редакции. Ты с Ильей давно виделся? Знаешь, куда он подевался?

Глава одиннадцатая

Что-то взорвалось в голове у Чака. Мир на мгновение перестал существовать, окрасился огненно-багряным цветом. Глаза резануло белой, слепящей болью, и он закричал, прижимая к ним руки.

Потом боль отступила, алое сияние померкло, и он снова увидел комнату Таси. Все та же угольная чернота на потолке и стенах, то же запустение и затхлая, сырая, рыбная вонь. И мутное окно вместо волшебно-прекрасной картины, которая была здесь секунду назад.

«Не было! Ничего тут не было! Это все она!»

Словно в подтверждение его мыслям сбоку раздалось квохчущее хихиканье. Но все это почти не имело значения, куда важнее было другое.

Мама.

Она, похоже, все еще была во власти дурмана, все еще видела перед собою утраченную дочь и…

И открывала окно.

– Нет! – завопил Чак и бросился вперед, позабыв о преграде.

Но невидимая завеса, в отличие от восхитительного миража, никуда не делась. Напоровшись на нее, Чак отлетел назад, но тут же вскочил и снова попытался достучаться, докричаться до матери.

– Мама! Стой! Это я! Мама! Не делай этого!

Окно было распахнуто настежь. Помедлив мгновение, мать взобралась на подоконник.

Чак бился и бился о прозрачную стену, продолжая кричать. Только мама не слышала. Пребывая в призрачном, иллюзорном мире, она стояла на узком подоконнике, а прямо перед ней разверзла зубастую жадную пасть смерть. Четвертый этаж, голый асфальт под окнами…

– Не надо, мама! Мама!

От крика срывались связки, Чак все пытался преодолеть преграду, раз за разом врезаясь в нее, пока это, наконец, не удалось.

По инерции он влетел в комнату и, не удержавшись на ногах, повалился на пол. Ударился, но не заметил этого, не ощутил боли в ноге, поднялся, ринулся к окну, к матери, все еще отказываясь верить тому, что подоконник пуст.

Преграда исчезла ровно в то мгновение, когда мать шагнула вперед, навстречу своей гибели.

Чак закричал, завопил истошно, прижимая ладони к ушам. Боль была такой невыносимой, что сердце готово было лопнуть в груди. Он не мог вдохнуть, ничего не соображал и не видел.

И тут, в этом кипящем море страдания, затопившем его с головой, прозвучал голос, полный фальшивого сочувствия:

– По крайней мере, она умерла счастливой.

Чак вскинул голову. Отвратительная тварь, гнусное существо, отобравшее у него мать, стояло в двух шагах. На губах змеилось подобие улыбки, взгляд глубоко запавших глаз светился хитростью.

– Ты… – прохрипел Чак, и больше ничего не смог выговорить.

Сколько всего ему хотелось сейчас бросить в лицо Тасе (или кем она была в действительности)! Обвиняющие, горькие, полные отчаяния и ненависти слова душили его, бурлили, вскипали внутри, но не могли прорваться наружу. На грудь словно положили тяжелую плиту, и эта тяжесть на давала говорить.

Окно было открыто, снаружи было совсем темно, но темнота была живая. Кто-то голосил, кто-то, кажется, плакал.

«Они нашли ее», – подумал Чак, и стало еще больнее, хотя куда уж дальше?

Тася усмехалась, глядя на него. Издевалась над его горем.

Чак поднялся на ноги, не сводя с нее глаз. По-прежнему не произнося ни слова, двинулся к сестре.

– Что, сиротинка? В детский дом теперь отправят! Меня-то вы с мамашей вздумали в психушку сдать? И где теперь мамашка? – Тонкие губы раздвинулись в широкой улыбке. – Думаешь, я не знала? Не слышала, как вы шептались за моей спиной, втайне, как крысы? Я все знаю! Все обо всех! Знаю, как ты мечтал, чтобы я умерла! Только куда тебе со мной справиться! Кишка тонка!

Заткнуть ее. Заставить замолчать. Не слышать ее голоса, не дать произносить такие вещи. Навсегда.

Чак стоял к Тасе почти вплотную – их разделяли лишь несколько сантиметров. Он чувствовал, как с самого дна души поднимается мощная, тугая алая волна. С ним такое бывало несколько раз, на ринге, во время соревнований. Мозг как будто отключался, включались инстинкты. Прошлое, будущее – все уплывало, единственное, что оставалось – цель.

Тогда цель была – победить. Сейчас…

Убить.

Тася отступила к стене, прижалась к ней спиной.

Где-то вдалеке раздался вой сирены. С каждой секундой он приближался, пока, в конце концов, не стал слышен совсем рядом, во дворе. Скоро по лестнице загремят шаги, в дверь станут звонить, стучать, потом поймут, что не заперто, распахнут ее, ворвутся в квартиру.

– Что, мышонок? Испугался? – продолжала глумиться Тася. – Скоро придут добрые дяденьки…

Договорить она не успела. Его кулак врезался ей в челюсть, зубы громко клацнули. Это произошло так, словно от самого Чака ничего не зависело. Да так, скорее всего, и было.

Уничтожить проклятую тварью.

Стереть с ее рожи ухмылку. Заставить умолкнуть.

Руки Чака сомкнулись на ее горле. Шея была тощая, кожа сухая, как пергамент. Тася хрипела, но не сопротивлялась, не пыталась сбросить его руки, и это почему-то разожгло его ярость еще сильнее.

Чак зажмурился, сдавил горло, и продолжал сдавливать, сильнее, сильнее. Перед тем, как что-то хрустнуло, Чак открыл глаза и взглянул в лицо своей жертве.

Во взгляде Таси не было страха или боли. Торжество – вот что он увидел. Она ликовала в секунде от собственной смерти.

«Ты сделал то, что мне было нужно, – говорил этот взгляд. – Я вынудила тебя. Я добилась своего!»

Осознав это – сразу, в одно мгновение догадавшись, что Тасе зачем-то нужно было погибнуть от его руки, Чак хотел отпустить ее, но было слишком поздно.

Глаза померкли, закатились. Тело обмякло.

Когда маленькая комнатка наполнилась людьми, Тася была уже мертва.

Все, что происходило дальше, Чак воспринимал с трудом. Слова доносились до него словно через плотный слой ваты, они были вязкими, лишенными смысла.

Он тупо смотрел на то, как Тасе делают искусственное дыхание, пытаясь вдохнуть в нее жизнь, заставить биться остановившееся сердце. Ее трясли, как тряпичную куклу, тормошили, давили на грудную клетку, пока мужчина в белом халате не сказал, поднимаясь с колен:

– Бесполезно.

Все в этот момент сразу посмотрели на Чака – люди в форме, люди в белых халатах, соседи, что толпились в дверном проеме, хотя им все время говорили, чтобы они ушли.

Они смотрели – и в их совиных круглых глазах он видел отражение того, что случилось.

– Мама? – еле выговорил он.

– Мать тоже он убил! – выкрикнула соседка. Та самая, с первого этажа. И заговорила торопливо, пока не заставили замолчать: – Тася у них была немного того… Не в себе. Увидела мою дочь, и давай чушь пороть! А девочка-то беременная, рожать скоро! Я Светке-то говорю: зачем она мою Леночку пугает? Ты уж говорю, Свет, попроси ее так не делать. Я, говорю, понимаю, она больная у вас, но… А этот, волчонок, вызверился! Обозвал меня! Я так и знала – бандит растет!

– Женщина, прекратите! Я велел выйти всем! Это место преступления! – сказал высокий мужчина. Форма сидела на нем ладно, как будто он в ней родился.

Когда из его уст прозвучало слово «преступление», Чак точно проснулся. Плотный слой ваты, через который он прежде все слышал, пропал, и Чак вскинулся, подобрался:

– Вы что! Я не убивал маму! Это все она! – Он вскочил, указывая на тело Таси, но его взяли за плечо, усадили обратно на стул. – Она тут… Мучила нас, мама хотела ее на лечение… А она заставила маму в окно… Я видел, но не мог… Я хотел, но не мог войти в комнату!

Чак захлебывался, путался, не мог объяснить все, как надо. В двух словах рассказать невозможно, любые объяснения казались беспомощными и жалкими. А хуже того – лживыми.

Лживыми, потому что все в комнате изменилось. Чернота ушла с потолка и стен, как будто Тася забрала ее с собой, уйдя из жизни. Не было ни сырости, ни вони. Здесь все было, как всегда: узкая сестрина кровать, заправленная синим покрывалом, голубовато-лазоревые обои и занавески в тон, книжные полки со стройными рядами книг, письменный стол, а над ним, на стене – Тасины акварели в рамочках. Укоризненно смотрели плюшевые зайцы и медведи. Тася и мать улыбались с фотографии.

Чак прижал ладони к глазам, потом снова отнял их. Ничего не изменилось.

«Но я же сам видел! И мама видела!»

Он перевел взгляд на Тасю, которая лежала, вытянувшись в струнку. Старенькая синяя ночная рубашка в мелкий цветочек прикрывала голые ноги. Тонкие руки, худые лодыжки, острые ключицы. Искаженное предсмертной мукой, жуткое лицо с выпученными глазами.

Смотреть на лицо было страшно, но еще страшнее – сознавать, что и Тася совсем не такая, какой они с мамой видели ее в эти последние недели. Она снова была обычной девушкой: искривленные, вытянутые конечности и тело опять стали нормальными. Обритая налысо голова была обыкновенной, не бугристой, не уродливо-шишковатой. Рот был приоткрыт – и Чак видел, что зубы у Таси не острые и не кривые.

Перед ними лежала худенькая до прозрачности девушка-ребенок. Трогательная, беззащитная. Мертвая.

«Я убил ее. А что, если и маму тоже? – отстраненно, почти невозмутимо подумал Чак. – Может, это не Тася сошла с ума, а я?»

Голова разламывалась. Сознание раздваивалось. Он больше ни в чем не был уверен.

Когда на него надевали наручники, когда выводили из квартиры, усаживали в машину, Чак все пытался сообразить, было ли то, о чем он рассказывал Сереге, то, что творилось в их квартире, на самом деле?

Или им с мамой все только мерещилось?

Или, хуже того, мерещилось ему одному, а всего, что, якобы, говорила и делала мама, не было и быть не могло? Может ли случиться, что он напридумывал всякого? Что видел и слышал искаженные больным рассудком вещи?

Сидя в машине, Чак видел толпу людей. Соседи, знакомые и незнакомые люди стояли группами, переговаривались, качали головами. Какая-то женщина («Знаю я ее или нет?») плакала навзрыд.

На дворе была ночь, но в искусственном свете, который проливали фонари, Чак разглядел среди собравшихся Серого и его родителей. Друг тоже смотрел в его сторону, и на миг их взгляды скрестились. В глазах Сереги читался ужас: прыгал в светло-серых глазах трусливым зайцем, трясся мелко, как малиновое желе на блюдечке.

«Ему-то чего бояться? – вяло подумал Чак. – Думает, я выскочу из машины и его тоже придушу?»

Он отвернулся, опустил голову. Убийца, сумасшедший убийца собственной матери и сестры – вот кто он для всех с этой ночи. И неважно, правда это или нет.

В толпу ворвался еще один человек. Чак узнал тренера Ивана Игоревича. Он был в футболке и тренировочных штанах, как будто вернулся с пробежки. Иван Игоревич спрашивал о чем-то, что-то громко говорил – Чак не слышал, что именно. Он хотел понять, что могло случиться, и при этом на лице тренера не было страха и отвращения. Он был потрясен, это правда, но не вынес заранее обвинительного приговора, как все остальные.

Иван Игоревич был на его стороне, Чак чувствовал. И впервые за эту самую страшную в его настоящей и будущей жизни ночь он понял, что есть еще надежда. Сквозь окружавший Чака непроглядный мрак пробился робкий луч света, и на душе немного потеплело.

Глава двенадцатая

Жара, которая накрыла город недели три назад, все никак не желала смениться прохладой, несмотря на ежедневные прогнозы синоптиков. Зной упрямо держался, не сдавая позиций, цепляясь горячечными лапами за истрескавшуюся землю, пожухшую листву и плавящийся на жаре асфальт.

Но все же с сегодняшнего утра стало понятно, что перемены близки: в воздухе разлилась душная, влажная истома, и его, казалось, можно было выжать, как мокрую тряпку. Когда Миша в седьмом часу снова вышел (точнее, выбежал) из дому, наконец-то полил дождь.

Первые робкие дождевые капли осторожно касались раскалённых крыш домов и машин, словно бы пробовали свои силы, тут же превращаясь в пар, поэтому в первые минуты город окутала легкая полупрозрачная дымка. Но, по мере того, как ливень усиливался, окружающий мир все больше раскрывался ему навстречу, притягивая влагу, жадно ловя ее и страстно призывая. Становилось все холоднее, былой зной теперь уже казался неправдой, дождевые струи смывали его вместе с городской пылью и копотью, а само воспоминание о нем постепенно меркло, превращаясь в мираж.

Люди попрятались по домам, а те, кого непогода застала на улице, безуспешно пытались отгородиться от дождя разноцветными зонтиками, которые ветер рвал из рук, выламывая тонкие спицы. Миша вымок до нитки, пока бежал к машине и открывал дверцу. Зонт он позабыл дома, даже и не подумал посмотреть в окно, ошарашенный тем, что сказал ему Роман, а возвращаться, конечно же, не стал.

Тревога гнала Мишу, толкала в спину, и, хотя он понимал, что полчаса или час ничего не решат, ничего не мог с собой поделать.

– Разве он не в командировке в Нижнем Новгороде? – спросил Михаил, понимая уже, что Илья солгал.

Если бы он дал себе труд задуматься, то понял бы это уже тогда, когда они говорили по телефону. Ведь было что-то ненормальное в той торопливости, с которой Илья повесил трубку, в нервных, немного виноватых интонациях, в том, как друг настойчиво подчеркнул: звонить ему не стоит.

Никогда, никогда он себя так не вел! И в поездках, и в отпуске они всегда были на связи – прежде Илюхе в голову бы не пришло отговаривать Мишу его искать. Что же до виноватой поспешности, то теперь все стало яснее ясного: врать Илья никогда не умел, и уж тем более не обманывал лучшего друга. Потому и мучился совестью.

– Значит, вот что он тебе сказал, – беспокойство в голосе Романа обозначилось еще четче. – Интересно.

– А что он сказал вам?

– Что ему нужен отпуск по семейным обстоятельствам. Материалы Илья в номер сдал, так что главред не возражал. Да и вообще не стал бы отказывать: он же, знаешь, в Илье души не чает. Спросил, не надо ли чего, может, помощь какая-то. Илья отказался. Мы ему не звонили, не беспокоили. А в понедельник номер в типографию сдали, вчера планерка была. Илья ни за что бы ее не пропустил. Но он так и не пришел.

И не только не явился, все больше волнуясь, говорил Роман, но даже не позвонил, не предупредил! А это на Илью, с его гиперответственностью, совершенно не похоже. Кстати, телефон не доступен второй день… Миша, поговорив с Романом, на всякий случай тоже набрал номер Ильи, послушал прохладный механический голос оператора.

Теперь Миша ехал к Илье домой, на съемную квартиру, молясь, чтобы с ним все было нормально. Ругал себя, на чем свет стоит: знал же, знал, что-то не так! Но нет, не вытряс из Илюхи, что с ним происходит! Он запрещал себе думать о самом плохом (этого не может быть, потому что не может быть никогда!), стараясь сосредоточиться на дороге и на том, что станет делать, если Ильи дома не окажется.

Он был уверен, что так и будет – и, действительно, однокомнатная квартирка на улице Карбышева, в нескольких кварталах от участка, где работал Михаил, оказалась пуста.

Миша снова и снова нажимал на кнопки, домофон послушно пиликал, но Илья не отвечал, дверь не открывалась. Тогда он набрал номер соседней квартиры. Когда трубка отозвалась детским голоском, Михаил строго сказал, что он из полиции и потребовал открыть дверь.

Но и это оказалось бесполезно: похоже, в квартире никого не было. Михаил припал к двери ухом, прислушался, но так ничего и не услышал.

Где же Илья может быть? Возможно, его мать что-то знает. Ехать к ней желания не было, но выбора не оставалось. Миша снова вышел под дождь, который, похоже, и не думал заканчиваться.

Ехать пришлось обратно в Старый город. Путь с одного конца Быстрорецка до другого неблизкий: все же огромный мегаполис, город-миллионник. Повезло еще, что поток машин почти иссяк – большинство людей уже вернулось с работы домой, час-пик закончился, а желающих отправиться в поездку по такой погоде было немного.

Мост через Быструю остался позади, и еще через десять минут Миша оказался в местах, где прошло его детство. Мамина квартира, в которой он жил сейчас, находилась в другом районе Старого города, а сюда, в эти края, они с отцом переехали после смерти мамы. Миша тогда пошел в первый класс. Отец с Олесей и Лизой и сейчас жили тут, но Миша бывал у них нечасто.

Вот и школа, где он учился, а вот городской парк, а рядом – торговый центр «Быстрорецк» с кинотеатром и кафе «Сладкоежка», где продавали самое вкусное на свете мороженое. Правда, вполне возможно, если бы Миша попробовал его сейчас, то вкус оказался бы совсем не таким. Кроме того, он охладел к сладкому.

Мать Ильи жила в небольшой квартирке в девятиэтажном доме с белыми балконами странной формы, похожими на тазики. Пока они были мальчишками, Миша часто бывал в гостях у друга, ему нравилась его мама – молодая, веселая, красивая, смешливая. Она никогда не заставляла сына делать уроки и не проверяла ни дневника, ни тетрадок; исключительно редко ходила на родительские собрания и никогда ни в чем не ограничивала сына, ничего ему не запрещая.

Тетя Ира работала на хлебозаводе, не читала книг и не ходила в театр, но зато умела выпускать сигаретный дым колечками и вместе со своими подругами (такими же веселыми хохотушками) часто уходила куда-то, оставляя квартиру в полном распоряжении сына и его друга.

Мише казалось, что мама Ильи «добрая»: такое определение дети часто дают наиболее лояльным по отношению к своим чадам родителям. Он долго не мог понять, почему Илья этому не очень-то рад, хотя друг никогда не жаловался и ни разу не произнес ни слова упрека в адрес матери.

Сам Миша точно бы лоботрясничал, если бы отец, а после и мачеха, не стояли у него над душой. А Илью не нужно было контролировать. Он сам, добровольно, садился за уроки, часами мог корпеть над учебниками, а еще прибирал (поначалу неумело) квартиру и готовил еду себе и матери.

Лишь много позже, уже став подростком, Миша, наконец, осознал, что дело тут не в «доброте» тети Иры, а в ее полном – хотя ласковом, улыбчивом и беззлобном – равнодушии к собственному сыну. Она даже на выпускной к нему не явилась, не говоря уже о том, что не принимала никакого участия в менее значимых событиях.

С годами красота и улыбчивость пропали, и вместо нарядной смешливой красавицы дверь Мише открывала располневшая, оплывшая тетка с вечной сигаретой в зубах и осоловевшими глазами. Пила она с каждым годом все сильнее, в последние годы нигде не работала, и Миша знал, что Илья каждый месяц дает ей денег.

Миша давно признался себе, что терпеть не может некогда обожаемую тетю Иру. Ему было обидно за Илью, который молча и без жалоб, ни от кого не получая помощи, взвалил на себя заботу о непутевой матери, хотя запросто мог бы уйти, хлопнув дверью, и вычеркнуть ее из памяти. Сам Миша, скорее всего, так бы и сделал, но Илья был совсем другой.

Домофона в доме с балконами-«тазиками» не было. Точнее, он был, но не работал, и дверь оказалась приоткрыта. Мишу окутали запахи сырости и еще чего-то трудноопределимого, но малоприятного. Квартира была на втором этаже, и это радовало, потому что лифт тоже не работал.

А вот и хорошо знакомая дверь, обитая темно-бордовым дерматином с гвоздиками, образующими ромб. Помедлив секунду, Миша нажал на кнопку звонка.

Как было бы здорово, если бы ему открыл Илья! Пусть бы у него и в самом деле были семейные проблемы, связанные с матерью-алкоголичкой, о которых он не хотел никому рассказывать!

Но за дверью раздались неровные шаркающие шаги, и спустя мгновение Мишиному взору предстала тетя Ира. Миша не видел ее года четыре, и в день их последней встречи красой и свежестью мать Ильи не блистала, но к тому, какова она сейчас, он все же оказался не готов.

Пегие волосы, собранные в жидкий пучок, узкое желтое лицо, беззубый провалившийся рот, глаза-пуговицы без проблеска мысли. Единственное, что оставалось неизменным, – сигарета. На тете Ире был грязный фланелевый халат и шлепанцы на босу ногу. Пахло от нее так, что Миша старался дышать не слишком глубоко.

– Чё? – лаконично спросила она.

– Илья здесь? – спросил он, хотя уже понял, что нет.

– Илья? – На помятом лице отразились попытки вспомнить, о ком речь.

– Сын ваш!

Взгляд тети Иры внезапно налился тупой подозрительностью.

– А ты кто такой? – спросила она, прищурив глаза.

Тетя Ира была отвратительна Мише. Как у этой бабищи мог родиться такой сын, как Илья? Но повернуться и уйти нельзя, она может что-то знать.

– Это я, Миша Матвеев, друг Ильи. Не узнаете?

Пару секунд тетя Ира переваривала услышанное, а потом хлопнула себя руками по тощим бокам и зашлась хриплым смехом.

– Батюшки! Мишаня! Ты, что ли, Мешочек!? – Миша вспомнил, что она часто так называла его, когда они были маленькими. – Смотри, какой крендель! Офигеть!

Правда, тетя Ира выразилась покрепче. Миша выдавил улыбку.

– Чё давно не заходил-то? Илья говорит, ты в менты заделался?

– Тетя Ира, где Илья?

– Заходи, отметим встречу! Это же надо – нарисовался, не сотрешь!

– Сын ваш где? – Миша почувствовал, что теряет терпение. – Давно вы его видели?

Тетя Ира прекратила бессвязные выкрики и вытаращилась на Мишу. Взгляд стал обиженным. На этой стадии опьянения тетю Иру, видимо, мотало от вселенской радости до жалости к себе.

– Брезгуешь, значит? Как ходить к нам жрать каждый день на халяву, так это можно! Тетя Ира хорошая была! А теперь, значит, вон как! Тоже мне, хрен с горы.

Миша достал удостоверение и сунул ей под нос.

– Твой сын пропал, – прошипел он, переходя на «ты». – Или отвечаешь на мои вопросы или едешь со мной в участок!

На лице тети Иры отразился страх. Или, скорее, давно усвоенное подобными ей людьми испуганное преклонение перед полицией и власть имущими.

– Ты чего, Миш, – залебезила она. – Я же так, по дружбе. Не чужие же люди. А Илья-то… – Женщина наморщила лоб. – Илья-то с прошлой субботы не был. Он в субботу всегда приходит. Принести чего, помочь… Мать я ему или как?

– Значит, в прошлую субботу был, а в эту нет?

– Так я ж говорю. Паразит такой! Я его, главное, растила…

– То есть с прошлой субботы ты никаких известий о нем не получала и тебя это не встревожило?

«Вмазать бы тебе как следует, жаль, воспитание не позволяет!»

– Почему никаких? Он мне деньги на карточку перевел.

Миша чертыхнулся.

– Когда? Помнишь?

– Так в субботу же! Да чего стряслось-то?

– На работе его потеряли, – думая о том, куда теперь идти, где искать Илью, ответил он.

– Ой, – тетя Ира затряслась мелким, дробным смехом. – Большое дело! Кто хоть раз не загулял?

«Если бы ты немного знала собственного сына, то сообразила бы, что к нему твое умозаключение не относится», – подумал Миша, чувствуя, что злость набухает в груди, как нарыв. Он развернулся, чтобы уйти.

– Мишаня! – торопливо окликнула его тетя Ира и раболепно улыбнулась, демонстрируя почерневшие пеньки зубов. – У тебя нету… По старой памяти…

Миша вытащил бумажник, достал бумажку, сунул в иссохшую протянутую руку, стараясь не коснуться ее, и пошел к лестнице.

– Мешочек, ты… Ты человек! Я всегда говорила. Илья, говорю, вот Мишка – человек! Держись, говорю, Мишки! – неслось вслед.

Получается, в субботу Илья не пошел к матери, но деньги ей перевел. Значит, в субботу точно был жив.

«Разве можно о таком думать?» – разозлился на себя Миша. Конечно же, жив! Не может быть иначе.

Он шел к машине через двор, погруженный в невеселые мысли. Что делать дальше? Где искать Илью? Может, в полицию заявление написать, мелькнуло в голове. Но ведь он сам – полиция. Миша сел в машину, завел двигатель, но так и сидел, барабаня пальцами по рулю, не трогаясь с места.

Телефон ожил и призывно загудел в кармане. Миша полез за ним, взглянул на экран, мазнул по нему пальцем и проорал:

– Илья! Ну, ты даешь! Где тебя носит?

– Миш, это не Илья, – прозвучало в ответ. Голос был женский – мягкий, застенчивый, похожий на детский.

Глава тринадцатая

Чак не выносил темноты, даже темные углы в комнате его нервировали. Старался не смотреть туда, но взгляд все равно упрямо возвращался к ним, потому что быть в неведении, когда тебя могут внезапно подкараулить, – это еще хуже, чем увидеть нечто ужасное прямо перед собой.

Комната, где теперь жил Чак, точнее, не комната, а палата, была узкая, длинная, как пенал. Железная дверь, кровать вдоль стены, стол и стул – вот и вся обстановка. Мебель была прикреплена к полу. Окно располагалось высоко, под самым потолком, и было крохотным, забранным решеткой.

Он находился тут один: Иван Игоревич договорился обо всем. Но иногда Чаку казалось, что ему было бы лучше там, где, кроме него, есть еще кто-то – живой, теплый, кого можно взять за руку. Может, тогда призраки оставили бы его в покое.

Свет в палате на ночь не оставляли, и это тревожило сильнее всего. Можно было вынести тесноту, духоту, уколы, жесткое, колючее белье – а вот с темнотой бороться не получалось. Стоило закрыть глаза – она наваливалась сверху. А ночью, когда лежишь с открытыми глазами, тьма оживает, подкарауливает.

Если точнее, не сама темнота, а то, что в ней может обитать. Это раньше Чак думал, что монстры и чудовища – всего лишь персонажи детских сказок и фильмов ужасов. Теперь же, после случившегося, он точно знал, что тьма обитаема. После того, как нечто выбралось из нее, стало жить в их доме, а потом увело на темную сторону мать, Чака было не обмануть.

Когда мама брала его в церковь (это было всего несколько раз, а один, по своей воле, он туда не ходил), Чаку не верилось, что в мире может существовать что-то еще, кроме того, что видели его глаза и слышали уши. Было невозможно поверить, что где-то в вышине есть некое существо, которое наблюдает за тем, как живут на земле люди; которое знает, о чем они думают, что делают, кого любят или ненавидят, чего боятся.

Однако то, что Чак раньше не верил в нечто иное, не отменяло того факта, что оно существовало. И было злобным, жестоким, готовым отобрать у человека и душу, и саму жизнь. Не Бог с церковных икон, но адское создание и вправду наблюдало за людьми, в том числе и за Чаком, Тасей, их мамой, а потом почему-то облюбовало их семью и пришло за ними, чтобы погубить.

Чак был уверен, что виной всему – Происшествие. Именно тогда иное и выбрало Тасю. Чак не знал, чего в ней было такого особенного, что привлекло его, но какая теперь разница?

Его обследовали, признали невменяемым, а теперь лечили. Если Чак жаловался на кошмары и страхи, то ему делали уколы, от которых было сложно думать, потому что мысли становились по-медвежьи неповоротливыми, тягучими, как густой золотистый мед в пол-литровой банке, которая стояла у них на кухне, в шкафчике.

Чак понимал, что, если бы не Иван Игоревич, никто не стал бы долго разбираться. Его бы, скорее всего, судили за убийство сестры и посадили:

– Юрист говорил, ты, как «лицо, достигшее ко времени совершения преступления четырнадцатилетнего возраста», подлежишь уголовной ответственности за убийство, – сказал тренер.

Чак молчал – он вообще долго ничего не говорил. Не мог. Как умолк в ту ночь, так и не произнесил ни слова.

– Но ты не бойся. Я помогу. Я все знаю.

Знал он то, что Чак был не в себе – точнее, ему казалось, что он это знает. У Ивана Игоревича было много знакомых: коллег, учеников – настоящих и бывших, их родителей. Он подключил всех, кого смог, и потому уголовное дело не спустили на тормозах.

То, что Чак не убивал мать, выяснилось быстро. Жильцы дома напротив видели, как она забиралась на подоконник, открывала окно, шагала в ночь. Видели и то, что Чака не было рядом: никто не толкал ее, не тащил к окну – она все сделала сама.

Поэтому в итоге следствие пришло к выводу, что Чак, увидев самоубийство матери, тронулся умом от горя; решил, что во всем виновата сестра, и в состоянии аффекта, скорее всего, вовсе не сознавая, что делает, совершил убийство.

Учителя, соседи (кроме Клары с первого этажа), одноклассники в голос говорили о том, что Чак был вежливым и спокойным, хорошо успевал в школе, занимался спортом. Подтверждали, что Происшествие с Тасей, случившееся несколько месяцев назад, подорвало его психику.

В общем, в итоге его отправили на лечение и, по словам Ивана Игоревича, должны были исцелить и отпустить. Чак знал, что внутри него нет болезни, так что лечить нечего, но помалкивал.

– У него ведь и наследственный фактор, – говорил врач Ивану Игоревичу. Говорил так, словно Чака не было рядом, или же он был глухим или умственно отсталым, а потому ничего из сказанного не мог понять. – Мы нашли документы, медицинские карты. Неизвестно, говорила ли ему мать о том, что его отец покончил с собой, но в любом случае, психического здоровья это мальчику не прибавило.

– Отец, а теперь вот мать, – тренер с болью смотрел на Чака. – Да еще сестра… Бедный ребенок. Просто рок какой-то.

– Мистики сказали бы, что это карма, – вздохнул врач.

Чак давно не считал себя ребенком. Что такое карма, понимал весьма приблизительно. Но, понятное дело, ему в голову не приходило возражать – даже когда он снова стал говорить.

Заговорил Чак спустя месяц после начала лечения, и врачи считали, что он идет на поправку. Чак глотал пилюли, посещал групповые и индивидуальные занятия, послушно отвечал на вопросы и, как говорил доктор Ивану Игоревичу, активно способствовал своему выздоровлению. Слава Богу, ни рентген, ни терапия не могли заглянуть ему в голову, открыть то, о чем он думал на самом деле.

– Хочешь рассказать мне, что тогда случилось? – спросил тренер через полгода. – Я не знаю, правильно это или нет, с медицинской точки зрения, но, может, тебе полегчает, если выговоришься? Ты знаешь, все останется между нами.

Чак и сам не понимал, что лучше – проговорить вслух или промолчать. Подумал и решил, что рассказать можно. Это ведь как с уборкой: вымоешь пол, вынесешь мусор, и дышать легче. Так и тут: надо убрать всю муть, выпустить из себя.

Говорил Чак долго, почти час. Старался ничего не упустить, на Ивана Игоревича не смотрел, чтобы не сбиться. Если бы прочел на лице своего старшего друга и покровителя недоверие или насмешку, если бы почувствовал, что тот не верит, не смог бы закончить.

Когда поднял глаза на тренера, увидел, что тот смотрит сочувственно, понимающе и как-то очень участливо.

– Не верите, – с угрюмой обреченностью констатировал Чак. – Думаете, раз в дурке лежу, то псих.

– Нет, что ты, – досадливо поморщился Иван Игоревич. – Не думаю я ничего такого! Но ты же умный парень, должен понимать: все, что с тобой случилось, сильно тебя подкосило. Вот твое подсознание и выдумало это…я уж не знаю, как правильно сказать… чудовище. Я думаю, ты сердишься на сестру, с нее ведь все началось. Вот она тебе и виделась в таком обличье. – Тренер вздохнул. – Я не специалист, конечно…

– А говорите, как мой врач, – заметил Чак.

Иван Игоревич смешался, но поспешил взять себя в руки.

– Ты знаешь, какие фокусы с нами психика может выкидывать, на что мы способны! Особенно в стрессовой ситуации. Я как-то читал, у одной женщины ребенок под машину попал – автобус ему на ногу, что ли, наехал. Так она подскочила и приподняла его! Вместе с пассажирами!

– Я ничего такого не делал. – Чак уже жалел, что взялся откровенничать.

– Транспорт ты не поднимал. Но ты – бессознательно, конечно! – выдумал то, чего не было, чтобы защитить себя, спасти.

Наверняка после того разговора Иван Игоревич обсудил все с лечащим врачом Чака, потому что тот нет-нет да затрагивал вопрос о том, как изменилась Тася, что Чак чувствовал к ней и прочее в том же духе.

Но, в общем, жизнь в клинике была, в каком-то смысле, спокойнее, чем последние месяцы дома. Лекарства притупляли боль от потери мамы, единственного родного человека, и чаще всего Чаку удавалось поспать.

Но все же ночи пугали – и Чаку было, чего бояться. Он видел тени, что плясали в углу палаты, и ждал, что однажды они сплетутся в клубок и превратятся в злобную демоницу.

Врачи полагали, что Чак не помнит случившегося той ночью, но это было не так. Он все прекрасно помнил – даже слишком хорошо. И понимал, что тварь, погубившая его семью, вернется.

Только на этот раз Чак будет готов.

Часть вторая

Глава первая

Миша отвел телефон от уха и взглянул на экран. Так и есть – немудрено, что он решил, будто это Илюхин городской, домашний. Отличается всего одной цифрой. Значит, звонят из соседской квартиры, и понятно уже, кому принадлежит тонкий голосок.

– Привет, Томочка.

Ее все называли только Томочкой, она даже представлялась именно так, уменьшительно-ласкательно. Была она маленькая, кукольно-милая: крупные локоны кольцами, удивленно взирающие на мир голубые глаза, короткий носик, карамельно-розовые губки. Томочка была немного моложе Ильи и Миши, работала то ли воспитательницей, то ли методистом в детском садике и жила на одной лестничной клетке с Ильей в тесной «однушке» с бабушкой и котом.

Миша познакомился с Томочкой несколько лет назад, когда Илья стал снимать квартиру. То, что она влюблена в него, было очевидно всем и каждому по тому, как затуманивались Томочкины ясные глаза, как она краснела, глядя на Илью. Правда, Илья ее чувств не разделял, но Томочка не теряла надежды.

– Ты удивишься, почему я звоню, Миш, просто…

Он по голосу слышал, как сильно она нервничает.

– Что такое, Томочка?

– Я тебя сегодня видела. Когда ты приходил. Выглянула в окно – ты к машине шел. Илюша тебе не открыл?

– А он дома был?

Миша чувствовал, что сбит с толку.

– Он и сейчас там, наверное.

– Погоди, я приеду. Поговорим с тобой. Твоя бабушка не будет сердиться?

– Она умерла полгода назад, – грустно проговорила Томочка.

Во второй раз Миша подъехал к дому Ильи около десяти вечера. Окна его квартиры выходили на другую сторону, так что он не знал, есть ли кто-то дома.

Томочка открыла дверь подъезда, едва он успел нажать нужные кнопки на домофоне, и встретила Мишу возле квартиры. Она была такая же сахарно-воздушная, как всегда, только вдобавок вибрирующая от волнения.

– Зайди сначала ко мне, – быстро сказала она, покосившись на дверь Ильи.

Девушка посторонилась, и Миша вошел.

– Чаю хочешь?

– Какой чай? – Он нетерпеливо дернул плечом. – Илья на работу не ходит, телефон отключен. Наврал мне, что в командировку едет.

Томочка прислонилась к стене.

– Командировка, как же! Связался с этой… – Она скривила губы и впервые на Мишиной памяти произнесла грубое слово: – Шлюхой.

«Сильно!» – подумал Миша.

Илья, помнится, восхищался Настей и говорил, что она «не такая».

– Ты ее видела?

– Ясное дело! Сразу поняла, что он… – Глаза Томочки наполнились слезами. – Что у него появился кто-то. Видела, как он шел вечерами на свидание. – Щеки ее порозовели. – Ты только, пожалуйста, не думай, что я за ним следила! Просто у меня окна во двор! Я случайно. Понятно было, что он к девушке. Походка совсем другая, да и вообще… А потом я их встретила.

Ревность и обида прорвались сквозь тонкий флер мнимого спокойствия.

– Ты бы ее видел! Страшная, как атомная война! Тощая, черная, длинная, как кочерга. Они к нему шли, а обратно… Она у него ночевать осталась, точно говорю!

Миша слушал Томочку, и ему было жаль ее. Томочкино горе было неподдельным, но у него отлегло от сердца. Видимо, Илья просто втрескался по уши в эту «страшную» (на ревнивый Томочкин взгляд) Настю, потерял голову. На него это не похоже, конечно, но влюбленные и должны вести себя необычно, не так, как всегда.

– Он с тобой говорил о чем-нибудь?

Томочка обиженно поджала губки.

– Как будто и не узнал меня. Посмотрел и отвернулся. Он только на нее и пялился, прямо лебезил перед ней. Под ноги не глядел, даже споткнулся, чуть не упал. А страхолюдина эта… Глаза злые-злые. Идет и косится – меня прямо передернуло.

– Больше ты их не видела, – уточнил Миша.

– Зато слышала! Сегодня вечером, например. Он говорил ей что-то, она отвечала. Видно, переехала к нему.

Выходит, с Ильей все нормально. Поговорить бы с ним, конечно, но не будешь же ломиться в квартиру, если он не хочет открывать.

– Томочка, ты сможешь ему передать, что я заходил? Пусть позвонит мне.

– Я утром рано на работу ухожу. А возвращаюсь вечером. Могу, конечно, позвонить к нему, только он вряд ли откроет. Тебе же не открыл. Ему теперь никто не нужен. Если только случайно встречу – тогда скажу.

Миша подумал и попросил у Томочки бумагу и авторучку. Написал записку, сунул Илье в дверь. Станет открывать – она и выпадет.

Домой Миша вернутся уже ближе к полуночи. День был переполнен событиями, и он устал, но заснуть не мог. Ворочался в кровати, вставал то попить, то в туалет сходить.

Тревога за Илью немного отступила: Миша знал, что тот жив-здоров, но все равно на душе было неспокойно. Или это нечто сродни ревности? Миша привык думать, что их дружба для обоих всегда была превыше всего, а тут намечался явный перевес в сторону Насти.

«Надо бы с ней познакомиться», – подумал Миша.

С Ильи мысли его переползли на Лелю – вот уж действительно девушка-загадка, с такими никогда не знаешь, чего ждать. Миша пока не решил, хорошо это или плохо.

Одно точно: есть на свете женщины, с которыми лучше вообще никогда не встречаться, не знакомиться. Вон как Мыльникову не повезло – причем два раза подряд, и до чего страшно все закончилось.

«Нужно глянуть на эту Настю, – поворачиваясь со спины на живот, решил Миша. – И если она на самом деле стерва, как Томочка говорит…»

Что будет делать в этом случае, он понятия не имел, но то, что не бросит Илью на растерзание волчице, знал точно. А иначе зачем нужны друзья?

Илья позвонил около девяти. Миша, бледный от недосыпа, вливал в себя третью чашку кофе, когда зазвонил сотовый.

– Ты какого лешего дверь мне не открыл, партизан? – услышав голос в трубке, спросил он. – И не отпирайся, мне тебя Томочка с потрохами сдала.

– Томочка, конечно, – задумчиво проговорил Илья и прибавил с неожиданной злостью: – Вечно суется, куда не просят.

– В редакции тебя потеряли, мне Щеглов звонил. Ты на планерку не пришел.

Повисло молчание.

– Значит, ты в курсе, что я в Нижний не ездил?

– Зачем соврал?

– Все так… завертелось, – беспомощно проговорил Илья. – Со мной такого никогда не было. Эта девушка во мне все перевернула. Я как будто спал – и проснулся. Все прочее стало неважно, а хотелось только…

– Знаю я, чего тебе хотелось! – Миша слушал голос друга, и что-то не давало ему покоя, но он не мог сообразить, что не так. – Слушай, это свинство. Ты что творишь? Ладно, на работе про семейные обстоятельства наплел – с кем не бывает. А мне зачем? Кстати, видел я вчера твои «обстоятельства».

– У матери был? – спросил Илья. – Нашел, кого спрашивать! Она еще помнит, как меня зовут?

Вот оно, понял Миша, вот что странно. Илья, несмотря на то, что они были ближе братьев, всегда очень сдержан в эмоциях. А тут вдруг слова про девушку, произнесенные со страстью и даже экзальтацией, и то, как он говорил о матери. Понятно, что тете Ире нет дела до сына, но Миша ни разу не слышал, чтобы друг сказал об этом вслух. Какой бы они ни была, Илья на мать не жаловался, не поносил ее и не осуждал.

– Она сказала, ты ей деньги перевел на карточку.

– Настя предупреждала: не нужно этого делать. Я матери давно ничего не должен, надо жить своей жизнью и не позволять никому влиять на себя.

– Никому, кроме нее, очевидно, – вырвалось у Миши прежде, чем он успел сообразить, что такого влюбленному Илье говорит не следует.

– Настя хочет мне добра. – Тон мгновенно стал ледяным. – Она заботится обо мне. Если ты еще раз скажешь о Насте что-то подобное…

– Извини, – быстро проговорил Миша. Илья молчал. – Правда, прости. Ляпнул не подумавши.

– Ладно, забудь, – нехотя ответил Илья спустя пару минут.

Чувствовалось, что его всерьез задело Мишино замечание, и слова дались нелегко. И это тоже было необычно, потому что они никогда друг на друга не обижались. Поспорить, поорать – да, могли. Но вот «девочковое» надувание губ…

«Что с тобой такое?» – хотел спросить Миша, но не стал.

– Так ты на работу поедешь?

Уговаривать Илью отправиться в редакцию было за гранью. Но сегодня все шло не так, как надо.

– Собираюсь. Но странно, что ты об этом говоришь. – Теперь, кажется, Илья усмехался. – Ты же сам твердил, что мне пора перестать быть занудой, можно иногда расслабиться. Я расслабляюсь, а ты меня на работу гонишь.

– Ты когда меня с Настей познакомишь? – Миша решил сменить тему. – А то такими темпами ты жениться вздумаешь, а я все не при делах.

Илья откашлялся.

– Я спрошу у Насти, когда она…

– Слушай, у меня отличная идея! – Миша быстро рассказал другу про приглашение Володина. – Приезжайте с Настей!

Он чувствовал, что друг колеблется, но не отступал, и в итоге тот пообещал поговорить со своей девушкой. Миша продиктовал адрес, объяснил, куда ехать. Он сам не понимал толком, с чего вцепился мертвой хваткой в эту мысль, к тому же и разрешения позвать еще кого-то ему не давали.

Друзья попрощались, не слишком довольные друг другом, но то, что Илья нашелся, не могло не радовать Мишу.

Вечером он позвонил Леле.

– Решил пойти? – спросила она.

– Ага, – ответил он. – Слушай, можно друга с девушкой позвать? Они…

– Да ради Бога, зови, кого хочешь. Там будет полно народу, многие даже не знакомы, одним человеком больше, одним меньше – никто не заметит.

Леля говорила суховато, равнодушно, и Миша снова удивился тому, насколько разной может быть эта девушка. У него складывалось впечатление, что он говорил каждый раз с другим человеком.

– Я заеду за тобой?

– Как хочешь. Но было бы неплохо: у меня машина в сервисе.

Договорились, что Миша заедет в три.

У них в участке в этот день были приемные часы, но Ласточкин отпустил Мишу пораньше, так что он успел заехать домой и переодеться. Илья снова не брал трубку (это становилось уже обычным делом) и Михаил оставил ему голосовое сообщение, напоминая, что ждет его и Настю на Володинской даче.

Леля поразила пунктуальностью: не успел Миша подъехать к подъезду, как дверь открылась, и она вышла. Сегодня на ней были светло-серые джинсы, сиреневая блузка и белые кроссовки, за спиной – рюкзачок.

Девушка уселась на переднее сиденье, небрежно забросила рюкзак назад, обернулась к Мише и улыбнулась, как старому знакомому.

– Поехали, – по-гагарински сказала Леля, – надеюсь, будет не очень скучно.

Почти не накрашенная, она выглядела юной и милой. В ней не было ничего от того образа «роковухи», в котором Миша видел девушку в прошлый раз. Только глаза оставались такими же васильково-синими.

– Я думал, ты была в цветных линзах, – не сдержался Миша.

– И снова во мне ошибся, – подхватила она без тени кокетства. – Цвет волос я меняю часто, свой у меня не очень. Мышиный. А вот с глазами повезло, спасибо маме.

Выруливая со двора, Миша подумал, что ему уже нравится эта поездка, против которой он был изначально настроен.

Глава вторая

Леля оказалась права: народу было полно, и все друг друга едва знали.

На широкой зеленой лужайке позади дома стояли накрытые столы – сейчас возле них почти никого не было. День давно сменился вечером, обед закончился, и гости разбрелись по огромной территории: кто-то плавал в бассейне или сидел рядом в шезлонге, нежась в рыжих лучах заходящего солнца; кто-то бродил по саду или сидел на террасе с бокалом вина.

«Дача», вспомнилось Мише. Это все равно, что «Титаник» назвать лодкой. Никакая не дача, а настоящее поместье.

Отец, Олеся и Лиза были где-то здесь, Миша их не видел. Сегодня отец прямо-таки лучился довольством: Миша вел себя, как примерный сын, и они с Володиным одобрительно поглядывали на него и Лелю, должно быть, уже прикидывая дату свадьбы.

Мать Лели была похожа на водяную или русалку: синие глаза, длинные струящиеся волосы, тонкие черты лица, мелодичный голос, плавные движения. Элла – так она представилась – смотрелась старшей сестрой собственной дочери, и была бы потрясающе хороша, если бы не вялость, апатичность и равнодушие ко всему на свете, сквозившие в ее облике.

Миша с Лелей сидели в дальнем углу сада, в беседке, увитой диким виноградом. Еда была отменная, особенно шашлык, и Миша, объевшись, чувствовал приятную истому. Они взяли с собой бутылку белого вина и тарелку с фруктами.

– Ты понравился моей матери, – заметила Леля, делая глоток.

– Как ты поняла? Она не слишком… эмоциональна.

Леля усмехнулась.

– Что есть, то есть. Но если бы не понравился, она бы назвалась Еленой Васильевной.

Они не говорили ни о чем особенном, просто трепались о том о сем, но Миша не чувствовал неловкости во время пауз в разговоре и желания уйти поскорее, как это часто бывает в компании малознакомых людей. Возможно, дело было в общей расслабленности, разлитой в воздухе, или в качественной выпивке, а может, в чем-то еще.

– Мне здесь нравится, – сказал Миша.

– Дядя каждый год устраивает это показательное выступление, – Леля повела плечами. – Собирает всех, кормит, развлекает. Тут и нужные люди, и преданные слуги, и друзья, и коллеги. Потом все расходятся и думают, какой он гостеприимный, милый и так далее.

– Тебе это не по душе?

– Мне все равно. Но я бы так не делала.

– А как бы делала?

– Не стала бы строить эту махину в три этажа и покупать землю гектарами, чтобы рыть бассейны и разбивать километры газонов. Дядины фигурно выстриженные деревья напоминают дрессированных болонок. Нельзя так издеваться над живой природой! Я купила бы маленький домик с террасой на берегу озера и посадила розы. Или квартиру с окнами от пола до потолка на верхнем этаже небоскреба. И пусть бы ко мне в гости приходили только те, кого я на самом деле люблю. – Она посмотрела прямо ему в глаза и нахмурилась. – Не терплю показухи. Даже ради пользы дела.

«Потому и вела себя так тогда, – подумал Миша. – Что-то вроде протеста, наверное».

– Правильно, – сказал он. – Я тоже не люблю показуху и вранье.

– В тот раз, – Леля слегка запнулась, – когда я с тобой переспала… Обычно я так не делаю. То есть я вообще никогда…

Миша смутился сильнее, чем хотел показать.

– Мы можем просто забыть об этом, – быстро сказал он.

– Сейчас объясню все – и можешь начинать забывать. – Леля посмотрела себе под ноги. – У меня был парень, встречались со школы. Все думали, мы поженимся.

– А ты?

– Что – я? – не поняла Леля.

– Тоже так думала?

– Наверное. Но это оказалось неважно, потому что… – Она откинула прядь со лба и сделала глоток вина. – Он учился в Москве, и я узнала, что у него там девушка появилась. Мы друг другу никогда не лгали, вот я и спросила: правда или нет? Он тоже не стал отпираться и честно ответил, что влюбился, и что я слишком правильная, пресная. Скучно со мной, короче. А с ней весело.

– Поэтому ты раз в жизни решила повести себя неправильно. И выложила фото, чтобы он видел, что ты не скучная, и нашла ему замену.

Мише произнес это резче, чем собирался.

– Это было некрасиво и тупо. Согласна. Но вряд ли тебе стоит сердиться.

Сердиться, действительно, не стоило. Он ведь не ждал ничего от той встречи, да и продолжения не искал. И все же ощущал себя обманутым.

– Хорошо, что мы расстались. Вряд ли это была настоящая любовь, тут он прав. Просто привычка.

– Я не понимаю, как он мог считать тебя пресной, – вырвалось у Миши.

Леля посмотрела на него и, вроде бы, хотела сказать что-то, но промолчала.

– Жалко, что твой друг так и не пришел, – заметила она, внезапно меняя тему, и Миша собрался сказать, что ему тоже жаль, но в этот момент зазвонил телефон.

Михаил вытащил мобильник из кармана.

– Легок на помине. Привет, Илюшкин! – Он непроизвольно назвал друга детским прозвищем и услышал что-то похожее на растерянность в голосе Ильи:

– Привет. Мы тут, у ворот.

– Надо же, пришли все-таки! Я уж и не надеялся. – Миша встал, потянул за собой Лелю. – Сейчас мы вас встретим.

Они вышли из беседки.

– Ночь скоро, люди по домам расходятся. Как говорится, все туда, а мы оттуда.

Уже почти стемнело, на территории зажглось электрическое освещение. Легкая музыка, которая лилась словно бы ниоткуда, деревья в россыпях золотых и серебряных огоньков, фонари вдоль аллей, подсветка на клумбах – все кругом было сказочно-прекрасно, но было в этом что-то неестественное, ненатуральное, киношное. А может, так стало казаться после Лелиных слов.

Илью и идущую рядом с ним девушку Михаил заметил издалека. Они шли по аллее, взявшись за руки. На Насте было длинное платье-сарафан не то белого, не то голубого цвета. Худые руки, впалые скулы, длинные темные волосы. В ее внешности не было ничего выдающегося, сногсшибательного, от чего можно потерять голову, и Миша спросил себя, чем столь заурядная девица могла до такой степени увлечь Илью.

– Сто лет не виделись, – неуклюже сказал Миша, пожимая ему руку.

Было странно говорить так официально с лучшим другом, но между ними словно выросла преграда. Что-то холодное окутывало Илью, сквозило в его тоне, даже руки у него были ледяные и слегка влажные.

Миша познакомил его с Лелей. Илья кивнул, улыбнулся дежурной улыбкой и отвел взгляд.

– Миша мне говорил, вы с детства дружите.

Илья пробормотал нечто утвердительное. Леля протянула Насте руку.

– Привет! Я Леля.

Та посмотрела на протянутую ладонь, потом перевела взгляд на Лелино лицо и проговорила, почти не разжимая губ:

– Настя.

Илья не сводил с нее взгляда – и какой это был взгляд! В нем не было нежности и восхищения, а только неутолимая жажда. Так голодный человек смотрит на тарелку с едой. Или алкоголик на рюмку водку. Или игроман на двери казино.

Он выглядел измотанным, усталым; движения были нервными и суетливыми, точно он торопился и постоянно боялся не успеть; глаза горели лихорадочным блеском. Илья поминутно облизывал сухие губы и беспрестанно поправлял очки.

– Мы уже вас и не ждали, – сказал Миша, просто чтобы не молчать.

Илья сбивчиво и путанно отвечал, думая, кажется, совсем о другом. Леля взялась играть роль гостеприимной хозяйки и пригласила всех перекусить.

Они пошли к столам, а другие люди шли им навстречу по направлению к выходу. Все было несуразно, бестолково, и Миша чувствовал растущее беспокойство, для которого, в общем-то, не было причин.

Возле столов никого не оказалось, но площадка была ярко освещена, и в этом освещении желтоватая бледность Ильи бросалась в глаза еще сильнее.

– С тобой все нормально? – вполголоса спросил Михаил.

– А что, не похоже? – Илья нервно дернул плечом.

– Не очень.

– Спал плохо.

Они подошли к одному из столов, на котором стояли закуски и фрукты.

– Кто что пьет? – громко и преувеличенно бодро спросила Леля, желая разрядить обстановку, потому что напряжение висело в воздухе грозовым облаком.

Миша посмотрел на Лелю, но она не ответила на его взгляд – смотрела на Илью, и при этом казалась сконфуженной, немного неловкой. Такой Миша ее еще не видел и подумал, сколько всего таится в этой девушке. Волшебная шкатулка, а не Леля.

Все молчали, и Миша взял инициативу в свои руки: разлил по бокалам вино, схватив первую попавшуюся бутылку. Столик был небольшой, и все они стояли близко друг к другу. Миша оказался напротив Насти, лицом к лицу, и, поднимая бокал, задержал на ней взгляд.

Слегка размытые, чуточку неопределенные черты были тонкими, даже изысканными. Глаза казались бездонными, их глубина завораживала. Удивительное лицо, подумалось Мише: если наложить умелый макияж, Настя стала бы потрясающе красива, но и сейчас, без тени косметики, она была хороша настолько, что у Миши перехватило дыхание. В этой девушке было что-то неземное, манящее, и он не понимал, почему поначалу она показалась ему простоватой и неприметной.

Настя напоминала фею – эфемерное создание, готовое воспарить над грешной землей, и Миша все смотрел и смотрел на нее, и мог бы смотреть вечно, но Илья окликнул его, вынудив отвести взгляд.

«Стою и пялюсь, как дурак», – запоздало сообразил Миша.

Запасть на девушку лучшего друга? Что за бред! Такого просто не могло случиться между ним и Ильей!

Миша тряхнул головой, отгоняя непрошенный морок, и наткнулся на взгляд Ильи. Тот, несомненно, заметил, что Миша не мог оторваться от Насти: они знали друг друга, как облупленные. Глаза Ильи подернулись злобой – ясная, холодная, она искрилась, как снег на солнце в морозный день.

– Настя, Илья, хотите, я покажу вам сад? – невпопад спросила Леля.

– Нам пора, – голос Насти прошелестел, как легкий ветерок в вершинах деревьев. – Правда, Илюша?

От этого «Илюша» в груди Миши зашевелилось недоброе чувство.

«Я ревную?» – смятенно подумал он, постаравшись отбросить эту мысль.

Миша широко улыбнулся, заговорил, сам не вникая в смысл собственных слов, стараясь скрыть за ними растерянность. Пока шли обратно к воротам, его не покидало чувство нереальности происходящего.

Это как будто был не он, и рядом шел не Илья, а девушки были кем-то вроде персонажей из фильма. Время от времени Настя смотрела на Мишу, и тогда ему хотелось, чтобы Илья и Леля очутились где-нибудь на другом конце земного шара.

Они распрощались, и Илья с Настей скрылись за воротами. Темнота проглотила их, как жаба – мотыльков.

Миша стоял, не двигаясь с места. Все тело зудело, покалывало, как будто в грудь, плечи, руки втыкали крошечные булавки. Он взмок, словно ему поставили горячий укол, лицо пылало, но при этом ему было так холодно, что он с трудом сдерживал дрожь.

– Какая странная пара, да? – спросила Леля, повернувшись к Мише. Тот не ответил, занятый своими ощущениями, и она продолжила: – Меня от этой Насти колотит.

– Что ты… – начал было Миша, собираясь сказать, что Настя – самая потрясающая из всех девушек, которых он когда-либо встречал, и тут вдруг понял, что согласен с Лелей.

В памяти всплыли Настино лицо и долговязая фигура в тот момент, когда они познакомились. Миша не нашел в ней ничего примечательного, а потом… Что случилось потом?

С чего ему почудилось, будто она на редкость привлекательна? Почему он оказался настолько очарован ею, что даже не сумел этого скрыть? Не хватало еще с Ильей из-за Насти поругаться!

Миша готов был броситься за другом, чтобы объяснить: на него просто нашло помрачение! Возможно, выпил лишнего.

«А если это ощущение вернется, стоит нам снова встретиться?»

Мысль была абсурдной, но все же в ней имелось рациональное зерно. Ведь очарование Насти растаяло, стоило Мише выпустить ее из виду.

– Необычная девушка, – согласился он, желая закрыть тему, но Леля не успокаивалась:

– Она совсем ему не подходит!

Миша вспомнил, как Леля смотрела на Илью.

– Кто же ему подходит? – хотел сказать с иронией, а вышло обиженно.

Неужели снова ревность? Второй раз за вечер, причем по отношению к разным девушкам. Рассердившись на себя, Миша сердито посмотрел на Лелю и поймал точно такой же насупленный взгляд.

– Пойдем допивать вино в беседку? – спросил он.

Леля на секунду замешкалась, колеблясь, но потом все же кивнула. Они вернулись в беседку, но обнаружили, что кто-то убрал бокалы и бутылку, видимо, решив, что гости уже ушли.

Поднялся ветер, и в беседке сделалось неуютно. Они побрели к дому: Миша решил проводить Лелю, которая собиралась остаться с ночевкой, а потом уехать. Территория поместья, еще недавно наполненная людьми, сейчас была пустынна, только уборщики сновали туда-сюда.

Дрожь, которая била Мишу несколько минут назад, постепенно прошла, как прошли и покалывание, и зуд. Произошедшее стало казаться нереальным: и Настя, и то, какие мысли лезли ему в голову при виде ее, и злость во взгляде Ильи, и сам их короткий визит, который они непонятно зачем нанесли.

Миша чувствовал себя уставшим, как будто вагоны разгружал, и хотел домой.

– Илья, кажется, хороший парень, – сказала Леля. – Но все было… как-то дико. Пришли на минутку, постояли и ушли.

– Я и сам мало что понял, – признался Миша.

– А Настя! – Леля обхватила себя руками. – Она как из ужастика. Взгляд прямо под кожу заползает. Глаза колючие, холодные, как у змеи. Мне кажется, она меня сожрать была готова! Ты видел ее зубы?

От удивления Миша замедлил шаг. На зубы он внимания не обратил. Глаза – да. Настоящие омуты, и, похоже, в них есть нечто гипнотическое. Но зубы?

– А что с ними не так?

– Острые, мелкие, как у кошки.

Миша вздохнул.

– Ладно, шут с ней. Забудь.

– Но ведь… – начала было Леля, но осеклась.

Они стояли возле задней двери дома. Где-то наверху слышались голоса и смех. Видимо, кто-то из гостей припозднился. Леля выглядела утомленной и, кажется, неотступно думала о чем-то.

– Я поеду, – сказал Миша. – Спасибо за вечер. Мне понравилось.

Сказал – и понял, что это правда. Пока не пришли Илья и Настя, все вправду было здорово. На секунду ему захотелось остановить Лелю, попросить, чтобы она не уходила, предложить съездить куда-нибудь вместе.

Но он не поддался порыву, решив, что это неуместно. То, что было между ними, казалось невзаправдашним, ненастоящим, никогда не существовавшим. Миша промолчал, и Леля, чмокнув его на прощание в щеку, взбежала по ступенькам и скрылась за дверью.

Глава третья

Погода взбесилась и вела себя, как истеричная женщина: то заливалась слезами, выказывала буйный нрав и разражалась воплями – и тогда Быстрорецк заливало ливнями, а громы и молнии рвали небо в лоскуты; то хмурилась, то вдруг озаряла все кругом улыбкой, заключая город в жаркие объятия.

Метеозависимые, наверное, переживали худшие времена, страдая от перепадов температуры и давления. Мише надоели эти погодные выверты, настроение и без того было ни к черту.

Документы на Мыльникова он подготовил и сдал, Ласточкин его похвалил, но Мише все время казалось, что он не сделал чего-то важного. Хотя, скорее всего, причиной дурного настроения был вовсе не бедолага Мыльников, а размолвка с Ильей.

Они отдалялись друг от друга, и это нарастало, ширилось. Миша и подумать не мог, что наступит время, когда они будут общаться, как едва знакомые люди.

После неудавшейся вечеринки Миша пытался звонить другу, но тот, если и брал трубку, всячески давал понять, что занят и не настроен говорить. Отделывался общими фразами, и в итоге разговор скатывался до пустых обещаний созвониться позже.

Миша чувствовал себя идиотом. Илья, очевидно, обижался на то, что он тогда пожирал Настю глазами. Надо было как-то оправдаться, но Миша не мог объяснить, что с ним тогда приключилось, откуда взялось внезапно возникшее и тут же погасшее влечение.

Той ночью, после поездки за город, Миша отвратительно спал. С вечера вроде бы заснул, едва коснувшись головой подушки, но проснулся около двух часов ночи от головной боли. Затылок жгло огнем, перед глазами все плыло. Кое-как добравшись до аптечки, Миша выпил сразу две таблетки от головной боли, но это не помогло.

Видимо, поднялась температура, потому что снова начало трясти так, что зубы стучали; вернулись и покалывания, и противный зуд – все, как тогда, в поместье, после ухода Ильи и Насти.

К утру его стало потихоньку отпускать, но целое воскресенье Миша провалялся в постели: сил подняться не было. Он так и не понял, что с ним случилось, что за хворь напала. Глупо было связывать недомогание с Настей – как она могла бы вызвать его?

Но все равно ее имя постоянно приходило на ум, и ему, вопреки логике, казалось, что она невероятным образом причастна к этому. Возможно, девушка обладала способностью гипнотизировать людей, потому и Илья настолько сильно запал на нее, невзирая на внешнюю неказистость.

Эх, Илья… С ним творилось неладное, но он никого не желал подпускать, выстроил вокруг себя крепостную стену. На работу по-прежнему не ходил: Миша позвонил Роману, и тот сказал, что Илья взял отпуск за свой счет. Главный редактор уже начал выказывать недовольство, выстроенная с таким трудом карьера грозила покатиться под откос, но Илью это, похоже, не волновало.

Был четверг. Вчера Миша с Лелей ходили в кино, на премьеру модного фильма, а потом в кафе, но даже там расслабиться и перестать думать об Илье не получилось.

К тому же фильм был пошлый и пустой, герои все время куда-то бежали, натужно шутили и делали раздражающие глупости. Миша был напряжен и чувствовал, что все сильнее злится, хотя и пытался это скрыть. В конце концов Леля заметила его состояние и спросила, в чем дело.

– Я его не узнаю. Он выглядит, как Илья, но это будто кто-то другой, – сказал Миша, закончив свой невеселый рассказ.

Леля задумчиво болтала соломинкой в стакане с коктейлем.

– Это ведь она, верно? Ты тоже так думаешь? Она что-то с ним сделала.

– И что, по-твоему? – Миша тоже так считал, но его собственные предположения, высказанные Лелей, вызвали досаду.

Девушка поправила непослушную прядь. Сегодня на ней был сине-голубой брючный костюм, оттенявший цвет глаз, и Миша невольно любовался ею.

– Может, приворот. Или гипноз, – проговорила Леля. – Кто знает. Ты не веришь в такие вещи?

Миша и сам уже не знал, во что верит.

Сейчас, сидя в кабинете напротив уткнувшегося в бумаги Ласточкина, он подумал, что ему стоит пойти к Илье и поговорить начистоту: хватит уже прятаться друг от друга.

После обеда начнется прием посетителей, а пока никакой срочной работы не было. Чтобы как-то себя занять, Миша решил навести порядок в письменном столе. Разобрал и разложил документы по папкам, выбросил в мусорную корзину обломки карандашей, сломанные скрепки, бумажки с телефонными номерами и прочую чепуху.

А потом наткнулся на папку Белкина.

Тот так и не явился забрать ее, а Мише было недосуг как следует изучить содержимое. Он заглянул туда после самоубийства Мыльникова, увидел бесконечные списки фамилий и адресов, нашел нужный и убрал папку, а теперь решил внимательнее посмотреть, что еще там есть.

За ворохом бумаг обнаружилась прозрачная папка с кнопкой посередине. Миша открыл ее – внутри лежала пачка листов, каждый из которых был озаглавлен и заполнен информацией по одному и тому же принципу: сверху значились имя, фамилия и отчество, после следовали дата и время смерти, а дальше перечислялись обстоятельства, при которых это случилось.

Некоторые листы были исписаны сверху донизу, на других сведений было совсем мало. Похоже, это зависело от того, что смог раскопать Белкин.

Миша читал о том, какую смерть нашли эти люди, и от перечисления тошнотворных подробностей, деловито описанных Белкиным, его замутило. Вывернутые из суставов конечности, сломанные руки и ноги, распоротые животы, залитые кровью комнаты – было невозможно поверить, что все эти жестокие вещи несчастные сотворили с собой сами. Дойдя до описания того, как один из пострадавших пытался содрать с себя кожу, Миша не выдержал и чертыхнулся.

– Ты что там читаешь? – спросил Ласточкин, оторвавшись от своих бумаг, и Миша промычал в ответ что-то неопределенное.

Капитан вытянул шею и, увидев серую папку, неодобрительно хмыкнул.

– Опять ты за свое.

– Но это все и вправду необычно. Хорошо, пусть то, что во всех случаях фигурирует некая женщина, можно назвать совпадением, все же самоубийства чаще связаны с неудачами в любви. Но тут такие зверства.

– Да, – согласился Ласточкин, – может, и необычно. Но никакой другой связи между пострадавшими нет. Они друг друга не знали.

– Но убийца мог знать их всех! – вставил Миша.

– Вот мы и до убийцы договорились, – поморщился Ласточкин. – Если хочешь знать, я поначалу тоже проникся и проверил. – Он вздохнул и поглядел в окно. – Молодой был, вот как ты. Думал, проморгали серийного убийцу-маньяка, а я выйду на него, раскрою серию! – Ласточкин грустно усмехнулся. – Но это только в книжках бывает, ясно? Во всех случаях установлено самоубийство. Без вариантов. – Глядя на Мишино недоверчивое лицо, он добавил: – И потом, пойми: все происходило на протяжении нескольких десятков лет! Если бы и орудовал какой-то псих, то хоть раз выдал бы себя! Ну невозможно ни разу не ошибиться, ни в чем, ни малейшего следа не оставить! В общем, не ищи ответа там, где тебя никто ни о чем не спрашивал. У нас прием через десять минут, мне в Управление надо, так что ты на баррикадах.

Вскоре Ласточкин ушел, оставив Мишу на растерзание посетителям. К счастью, на сей раз обошлось без ходоков, народ приходил весьма адекватный: кому справку выдать, кому характеристику написать. Да и не так много было желающих пообщаться с участковым.

Когда очередь рассосалась, Миша, вместо того чтобы пойти домой, заперся в кабинете, опустил жалюзи и заварил себе чаю. Ласточкин был убедителен, но Мише все же чего-то не хватило. Он решил раз и навсегда закрыть для себя этот вопрос, перечитав все документы повнимательнее, и, если ничего интересного не обнаружится, отдать папку Белкину и посоветовать ему подлечить голову.

Что именно подразумевалось под «интересным», Миша и сам не знал.

Когда он бегло перечитывал все это утром в первый раз, что-то зацепило его, царапнуло, но Миша не осознал, что это было. А теперь надеялся обнаружить, как следует вчитавшись в текст.

Спустя примерно час, когда чай, который он так и не выпил, остыл и покрылся противной коричневой пленкой, Миша натолкнулся на то, что его насторожило.

Женщин, встречи с которыми переворачивали жизни будущих самоубийц вверх тормашками, почти никто никогда не видел. Были лишь четыре случая, когда находились те, кто видели пострадавших в компании новой пассии. Описания были смазанными и бестолковыми, поскольку никто не думал о том, чтобы обвинять женщин в убийствах.

Однако прослеживались детали, на которые указывали все свидетели.

Итак, женщины были высокими, очень худыми, с длинными темными волосами, а в одном случае мать пострадавшего, которая видела сына с девушкой в парке, обмолвилась, что у нее были зубы мелкие, «как у хорька», при этом «очень частые и кривые».

«Ты видел ее зубы? – всплыло в голове. – Острые, мелкие, как у кошки».

Миша отложил бумагу и помассировал пальцами веки. Да, в описаниях загадочных незнакомок имелось явное сходство, и хотя приметы были весьма общими, расплывчатыми – под них попадало множество девушек! – но все же никто ни разу не указал на пышную короткостриженую блондинку низкого роста! И потом, зубы…

– Илья встречается с похожей девушкой, – сказал Миша, и слова, произнесенные в пустой комнате, прозвучали зловеще.

Но ведь это бред! Такого просто не может быть!

Память услужливо подкинула и еще некоторые детали. Все умершие незадолго до гибели сильно изменились – и Илья тоже стал другим человеком. Все буквально зацикливались на новой любви – и Илья, встретив Настю…

Стоп. Имена.

Миша принялся лихорадочно перебирать документы. Кроме внешности в некоторых случаях упоминались и имена, и только сейчас он отчетливо понял, что привлекло его внимание.

Некто Пахомов без оглядки влюбился в Асю.

Предметом страсти Захарченко и Сомова была Ната.

Мать Мослакова, упомянувшая про зубы, говорила, что сын встречался с девушкой по имени Тая.

Мыльникова увлекла Анюта.

Мужчина по фамилии Костин, который ушел из жизни, размозжив себе голову о стену, полюбил Нану.

Миша торопливо пошарил в бумагах, нашел нужный телефон, схватил трубку.

– Слушаю вас, – отозвались на том конце провода.

Наспех представившись, Миша спросил:

– Сын случайно не называл вам имени женщины, с которой встречался в последнее время?

– Отчего же, называл, – ответила Копосова. – Ее звали Стася. Вероятно, это сокращенно от Анастасии.

Миша медленно положил трубку на рычаг.

Ася. Ната. Тая. Анюта. Нана. Стася.

Сомнений не было, но он все же вышел в Интернет и загуглил. Все верно. Перечисленные женские имена представляли собою сокращенные формы имени Анастасия, которое, кстати, в переводе с греческого означало «бессмертная», «воскресшая», «возрожденная».

А Илья встречался с Настей.

Миша вскочил со стула и принялся ходить из угла в угол.

Это ведь невероятно, так? Невозможно! Просто совпадение!

«А если нет?»

«Копосов Клим Константинович, – прозвучал в голове голос Белкина. – Две недели назад умер. Скоро следующий. А потом еще один».

После Копосова был Мыльников. Что, если Илья – следующий?

Миша побросал документы обратно в папку, рванул с вешалки ветровку, погасил свет и вылетел из кабинета. Запирая дверь на ключ, он подумал, что нужно бы, наверное, сначала позвонить, спросить: неудобно вваливаться поздним вечером, без приглашения, но решил, что сойдет и так.

Его охватила иррациональная уверенность, что нельзя терять ни минуты, потому что время уходит слишком быстро.

Глава четвертая

Белкин открыл сразу. В тесной прихожей стояла деревянная тумбочка-обувница, и Мише пришло в голову, что Анатолий Петрович сидел на ней и терпеливо ждал, когда в его дверь позвонят.

– Я ждал, что вы придете, – ничуть не удивившись, проговорил Белкин, запирая допотопный замок.

– Как интересно. – Миша протянул Анатолию Петровичу его папку. Тот взял и положил на обувницу. – Я и сам не знал, что приду.

– Я не буквально сегодня имел в виду. Пойдемте на кухню. В прежние времена вся жизнь проходила на кухне. Ели, пили, беседовали, решали проблемы.

Миша прошел за Белкиным по узкому коридору и попал в маленькую, но уютную кухоньку. Лампа с зеленым абажуром освещала стол, застеленный клеенкой того же травянистого оттенка. Белкин принялся выставлять на него варенье, мед, печение в вазочке.

– Вы же с работы, наверное? Сейчас чай пить будем.

Миша хотел отказаться, но вспомнил, что ничего не ел с самого утра, даже пообедать забыл, и понял, что голоден.

– Можно, руки помою?

– Разумеется.

Анатолий Петрович жил один – об этом говорила и одинокая зубная щетка в стаканчике, и полупустая вешалка для верхней одежды, но квартира выглядела ухоженной и опрятной и без женской руки.

Вернувшись в кухню, Миша присел на табурет возле окна. На столе уже стояла большая зеленая кружка с горячим чаем.

– Вам с молоком? – спросил Белкин. – Сахар вот тут, если нужно.

От молока Миша отказался, как и от сахара.

– Я тоже безо всяких добавок пью, а иначе аромат не почувствуешь. Зачем же портить? И чашка чтоб большая, терпеть не могу, когда они размером с наперсток.

Печенье было вкусное, варенье – тоже.

– Сам варю, – с трогательной и немного забавной гордостью сказал Белкин, с удовольствием глядя, как Миша в один присест слопал целую вазочку. – Я много чего умею – солить, мариновать, варенье варить. С тех пор, как жена ушла, научился. Покупное не ем, а себя побаловать хочется.

Миша почему-то решил, что Белкин вдовец, а он, оказывается, разведен.

Анатолий Петрович поболтал ложкой в кружке.

– Она решила, что я сошел с ума. Повернулся на своей идее. – Он печально улыбнулся. – Мне никто не верит, но я-то знаю, что прав.

Белкин внезапно закашлялся, и Миша наконец заметил, что выглядит он плохо: болезненная худоба, землистая кожа, потухшие глаза. Со времени их первой встречи он постарел лет на десять и выглядел почти стариком, хотя было ему около пятидесяти.

– Вы нездоровы?

Анатолий Петрович отмахнулся:

– Обычные старческие болячки. Ничего особенного. – Тон был слишком легким, и Миша сразу понял, что Белкин врет. – Вы мне сразу понравились. У вас добрые глаза. И видно, что вы въедливы и упорны, таким и должен был настоящий служитель закона.

Миша хотел сказать, что в «служители» он попал волею случая, никогда не стремился стать полицейским, но промолчал.

– За эти годы погибли двадцать девять человек, включая Мыльникова. Она погубила двадцать девять молодых здоровых мужчин, сломала жизни их близким. И будут еще смерти, трагедии, если… – Анатолий Петрович снова закашлялся. – Мы должны это прекратить.

– Вы сказали «она»? – осторожно спросил Миша. – То есть вы подозреваете конкретную женщину?

Белкин пожевал губами, затравленно глядя на него, как будто никак не мог выговорить что-то важное.

– Не подозреваю, – сказал он, – знаю совершенно точно, но никому не могу сказать, потому что мне не поверят. Я попытался рассказать жене, но… Ласточкин попробовал было разобраться, но прошелся по верхам, и его интерес угас. Вы первый человек, который отнесся серьезно к моим словам, и поэтому вам я скажу все, как есть. Только сначала ответьте на один вопрос. Почему вы поверили мне?

– Не могу сказать, что поверил. – Миша немного помолчал, подбирая слова. – Просто заметил некоторые… факты. – Он рассказал, к каким выводам пришел, а потом, решив ничего не утаивать, поделился и подозрениями. – Мой лучший друг встречается сейчас с девушкой по имени Настя и…

Анатолий Петрович побелел.

– Думаете, он станет третьим? Завершит цикл?

От слов Белкина Мише стало не по себе. Возможно, сейчас от него – его решения, его усердия в попытках докопаться до истины, его веры или, наоборот, неверия, зависит жизнь Ильи!

– Он не живет на Октябрьской. И не жил никогда. Так что, скорее всего, я ошибаюсь, – сказал Миша.

Анатолий Петрович поправил очки – и в этом жесте Михаил узнал Илью. По спине пробежал холодок. Происходящее стало казаться еще более нереальным, сумасшедшим.

– Она выбирает жертв вовсе не по их прописке. Я это тоже не сразу понял, потому и вел записи обо всех жителях Октябрьской. Впрочем, справедливости ради надо сказать, что почти все убитые жили именно на этой улице, так что они подвержены большему риску. У нас спальный район, это ведь не центр города, куда стекаются жители со всего Быстрорецка.

– По какому тогда принципу…

Белкин, словно бы не заметив Мишиной реплики, продолжал:

– Я понял, что ошибся, когда появилась первая жертва, никогда не жившая на Октябрьской. Тогда до меня дошло, что… – Он перебил сам себя и посмотрел на Мишу воспаленными глазами. – Как они познакомились? Ваш друг и та девушка?

Миша задумался, припоминая.

– Точно не знаю. Илья сказал, что был у меня на работе, тем вечером они и познакомились. У меня было ночное дежурство.

Анатолий Петрович прикрыл глаза рукой.

– Выходит, ваш друг заглянул к вам поздно вечером?

– Кажется, он ушел от меня около девяти или в половине десятого. Говорил, что хочет успеть на автобус. У него нет машины.

– Получается, он вышел и по пути к остановке встретил ее.

– Или в автобусе.

Белкин вздохнул.

– Дай Бог, чтобы в автобусе. Тогда ему ничего не грозит. Но если все случилось на Октябрьской, то это точно она. Она ищет их поздно вечером, на этой улице, потому что… – Анатолий Петрович с трудом сглотнул, как будто что-то мешало ему говорить. – Потому что все началось именно там. Там случилось Происшествие.

Он произнес последнее слово так, словно это было название всем известного события, вроде Олимпиады или кинофестиваля в Каннах.

– Что за происшествие? – спросил Миша.

Не отвечая, Белкин встал и вышел из кухни. Вскоре в комнате за Мишиной спиной что-то скрипнуло – очевидно, открылась и закрылась дверца шкафа, а спустя мгновение Анатолий Петрович снова появился возле стола.

В руках у него были плоская бутылка и фотография в деревянной рамке. Он положил рамку на стол стеклом вниз, достал из навесного шкафчика две хрустальные рюмки.

– Я за рулем, – предостерегающе сказал Миша.

– Не волнуйтесь, мы по чуть-чуть. Мне нельзя пить, врачи запрещают, но на абсолютно трезвую голову, боюсь, не осилю. – Белкин разлил по рюмкам пахучую темную жидкость. – Пейте, не бойтесь. Это водка на ореховых перегородках. Полезно для иммунитета и для легких. Сам настаиваю.

Анатолий Петрович сел, поднял рюмку и опрокинул в рот привычным жестом. Миша тоже отпил немного: настойка оказалась терпкой, приятной на вкус, и пилась легко.

Выпив, Белкин взял со стола фотографию, посмотрел на нее пару секунд и протянул Мише. Тот машинально взял.

Снимок был цветной, с него на Мишу смотрели: симпатичная стройная женщина лет сорока, парнишка-подросток и девушка не старше восемнадцати. Все трое были неуловимо похожи, и Миша решил, что это мать с детьми. Судя по одежде и прическам, фото было сделано в конце восьмидесятых или в начале девяностых.

– Восемьдесят шестой год, – словно бы угадав, о чем он думает, проговорил Анатолий Петрович. – Моя мать, я и старшая сестра. Анастасия. Мы звали ее Тасей.

– Анастасия! Вы хотите сказать…

– Уверен. Та женщина, которая утянула в могилу одного за другим всех этих людей, – моя родная сестра.

Миша шумно выдохнул. Нет, Белкин, определенно, не в себе.

– А вас не смущает ее возраст? Вашей сестре сейчас за пятьдесят! Я сам видел Настю, и ей лет двадцать максимум. А то и меньше.

Белкин посмотрел на Илью свинцовым взглядом.

– Ей только-только исполнилось девятнадцать. Такой она навсегда и останется. – Он снова плеснул себе в рюмку. – Тася умерла. Я убил ее. Это случилось больше тридцати лет назад.

Миша оторопело молчал. Он не знал, чему удивляться сильнее: тому, что Белкин совершил такое страшное преступление, или тому, что он верит, будто призрак его сестры убивает людей.

– Я по вашему лицу вижу, о чем вы думаете, – усмехнулся Анатолий Петрович. – Понимаю, я бы и сам так думал: тронулся, мол, старый дурак. Но все же попробую вас переубедить. Прошу, приглядитесь к фотографии. Похожа ли Тася на Настю?

Миша снова взял снимок в руки.

То ли он повелся на умозаключения Белкина, то ли это в самом деле было так, но только девушка с фотографии и вправду напоминала Настю.

Сразу он этого сходства не уловил потому, что Тася была не такой тощей: стройной, с хорошей фигурой, но без лишней худобы. Волосы, струившееся по плечам, были густыми и блестящими, а не тусклыми, как у Насти. Но главное – взгляд, улыбка, выражение лица. Тася выглядела нежной, мечтательной, в ней были покой и некоторая отрешенность, и потому она казалась совсем другой, не похожей на Настю.

Однако чем дольше Миша вглядывался в снимок, тем сложнее ему было убедить себя, что Тася и Настя – две разных девушки.

Белкин, оказывается, наблюдал за ним: Миша увидел это, подняв глаза.

– Вы склоняетесь к тому, что я прав. Погодите, вы еще ничего не знаете.

Немного помолчав, собравшись с мыслями, Белкин рассказал ему свою историю. Миша слушал, не перебивая, думая о том, что довелось пережить сидящему перед ним человеку, причем окунулся он во весь этот мрак, когда ему не было и шестнадцати.

– Насколько сильно я любил Тасю до Происшествия, настолько же сильно ненавидел и боялся то существо, в которое она превратилась после.

– Вы так и не сказали, что это было за Происшествие, – негромко заметил Миша. – Что случилось с Тасей?

Белкин посмотрел на него, словно не понимая, кто перед ним, потом сморгнул и проговорил:

– Никому не рассказывал. Мы с мамой договорились никогда об этом не говорить. Это было слишком… – Он потер лицо руками. – Чудовищно. Наша Тася была… она была… неземная, чистая, одухотворенная, творчески одаренная. Люди считали ее странной, но то была не чудаковатость, а, знаете ли, оторванность от земли, ранимость. Тася как будто была подвешена между нашим миром и иным, и потому не могла твердо стоять на земле обеими ногами. Сейчас я думаю, что сестра была слишком нежна и невинна для этой жизни. Вот жизнь ее и покорежила, сломала.

Глава пятая

То, о чем поведал Белкин, выходило за рамки обычной уголовщины.

Это случилось в конце февраля. Был морозный зимний вечер, и Тася возвращалась домой. Лекции в университете закончились около шести, а после она пошла в библиотеку, чтобы подготовиться к завтрашнему семинару. Это можно было сделать и с утра, перед лекциями, но девушка решила, что утром лучше поспит подольше, и это решение стало роковым и для нее самой, и для всей семьи.

Из библиотеки Тася вышла уже в девятом часу. Мать давно взяла с нее слово: если ей когда-то потребуется задержаться допоздна, Тася должна позвонить домой, предупредить, и тогда брат-боксер или она сама встретят ее возле автобусной остановки. Дорога от остановки до дома шла через большой темный пустырь, и мама боялась за дочку.

В тот вечер Тася тоже позвонила из телефонной будки возле библиотеки. Но мать взяла ночное дежурство: им вечно нужны были деньги, и она хваталась за любую возможность подработать. Чак должен был сидеть дома, но они с Серым ушли на матч, который проходил в спортшколе.

Так и вышло, что на звонок никто не ответил, и Тася пошла через пустырь одна.

– Теперь этого пустыря нет, на том месте построили дома. Октябрьская растет вширь и вдаль, – сказал Белкин.

Нападения Тася не ожидала: как обычно, шла, погрузившись в свои мысли, и только когда перед ней выросли темные фигуры, сообразила, что ей ни в коем случае не следовало соваться сюда одной, ведь был и обходной путь, пусть идти пришлось бы намного дольше.

Трое мерзавцев, которые решили поразвлечься, ударили Тасю по голове, и очнулась она уже в машине. Ее куда-то везли, голова болела и кружилась, в горле пересохло, девушку мучила жажда. Она хотела поднять руку, ощупать голову, но не смогла: руки были связаны.

Из-за дурноты и головокружения видела она плохо, в глазах двоилось. К тому же зрение у нее было неважное, хотя очков Тася не носила. В машине, кроме нее, был водитель, рядом с ним – парень с бритым мясистым затылком, а возле Таси – еще один тип в черной куртке. В руке у него была бутылка, он пил из горла, и, заметив, что Тася пришла в себя, пьяно загоготал:

– Очухалась! – И выругался.

Машина остановилась. Сильные грубые руки выволокли ее на снег и потащили в темноту. Шапка свалилась с головы еще там, на пустыре, и холод обжег Тасю серебряным огнем. Это привело ее в чувство, и она принялась отбиваться и кричать.

– Надо заткнуть ее, разоралась, – озабоченно сказал бритый.

– Пусть орет. Кто ее услышит? – заржал тот, что был за рулем. – Местным по фигу!

Все трое расхохотались, словно это была удачная шутка, и спустя мгновение Тася поняла причину их веселья.

Ночь была ясная; белая круглоглазая луна выглянула из-за набежавшего облака, осветив все кругом призрачным светом. Насильникам и впрямь нечего было бояться: никто не пришел бы Тасе на помощь, кричи-не кричи. Кругом стояли укутанные снегом, облитые скупым лунным сиянием кресты и надгробия: бандиты привезли свою жертву на кладбище, причем это было не одно из городских кладбищ, а то, что находилось за чертой Быстрорецка, в районе Сухого русла; там давно уже не хоронили.

Тася стала рваться прочь, забилась и закричала еще громче, едва не теряя сознание от страха и отчаяния. Кажется, одного из своих мучителей она умудрилась ударить довольно сильно, потому что ее снова ударили в ответ и дальше уже волокли по снегу еле живую, не помнящую себя от боли.

В дальнем конце кладбища торчали из снега покосившиеся старинные склепы, похожие на обломки зубов древнего чудища. В одно из таких строений и затащили Тасю, швырнули на каменный пол.

– Я пришел около десяти. Сестры все еще не было, и я стал волноваться. Позвонил матери на работу. – Губы Белкина затряслись. – Вместе мы обзвонили всех, кого могли. Однокурсниц, с которыми она общалась, куратора их группы, даже бывших одноклассниц. Никто ничего не знал, выяснили только, что Тася собиралась в библиотеку. Была полночь, она не возвращалась, и, помню, я осознал тогда, что наша жизнь больше не станет прежней, что сестра не вернется. Мать прибежала с работы, начались поиски. Вскоре милиция нашла Тасину шапку. Синюю, она носила вещи почти исключительно этого цвета. – Анатолий Петрович горестно вздохнул. – Прошел день, потом еще один. Тогда мне казалось, что это были самые ужасные дни в моей жизни. Мама была как безумная. Металась, плакала. Тася вернулась на третий день.

– Вернулась? – пораженно спросил Миша. – Она смогла сбежать?

– Эти подонки насиловали ее всю ночь. Избивали так, что места живого не оставалось. Ребра сломали, сигареты прижигали о кожу. Утром заперли в склепе и ушли. Мороз был минус двадцать, а она в рваной одежде, на ледяном полу, измученная, истерзанная. Ни еды, ни воды. – У Белкина вырвался сухой всхлип. – Вечером негодяи вернулись и все повторилось. Думаю, они не собирались оставлять ее в живых, потому что не прятали поганые рожи за масками. Под утро они опять ушли, чтобы вернуться вечером.

– Как она вытерпела все это! – вырвалось у Миши.

– Я не знаю, в какой момент рассудок ее повредился. Она говорила потом, что сначала звала на помощь, молилась. А когда поняла, что никто не придет, что Бог не слышит ее, обратила свои мольбы в другую сторону. – Белкин допил вторую рюмку. – Раз Бог не захотел помочь, то, значит, поможет Его враг. Она стала просить, чтобы он дал ей сил спастись. Повторяла раз за разом, что готова сделать что угодно, отдать все, лишь бы ей позволили вырваться.

«Ее трудно винить», – подумал Миша.

– На сей раз ее мольбы были услышаны. – Голос Белкина стал сухим и скрипучим, как песок у реки. – Тасины мучители вернулись, только их было не трое, а двое, третий попал в небольшую аварию, машину помял. Она лежала, и они подошли ближе. Один, Сивко его фамилия, склонился к ней – подумал, умерла, не дышит. И тут она вскочила – позже он говорил, «извернулась, как кошка», ударила его с такой силой, что он отлетел к стене и стукнулся спиной, затылком. Позже выяснилось, что у Сивко трещина в черепе и поврежден позвоночник.

– Господи, – выдавил Миша.

Разве хрупкая, обессилевшая от побоев, полумертвая от холода, голода и жажды девушка может сделать такое голыми руками со здоровенным мужиком?

– Сивко и понять ничего толком не успел, все было очень быстро. Второй растерялся, так и стоял, как вкопанный. Сивко сказал, что Тася подлетела к нему и… – Белкин слепо пошарил рукой по столу, взял рюмку, но больше наливать не стал. – Сестра вцепилась ему в горло. Можете проверить по своим источникам, это правда. Она вгрызлась в него, как дикий зверь, прокусила артерию, рванула ее зубами. Он закричал, упал, а Тася навалилась сверху, продолжая терзать его. Сивко не мог пошевелиться, пытался встать, но не сумел, потерял сознание. Тася выбежала из склепа, добралась до ворот кладбища, села в машину, на которой приехали эти двое. Добралась до милиции, рассказала, где ее держали.

Белкин обессиленно замолчал.

– Что стало с насильниками? – спросил Миша.

– Один умер от потери крови. Сивко и третьего негодяя, Дергачева, арестовали. Громкое было дело.

Белкин снова умолк. Миша подождал, пока тот соберется с мыслями.

– Они оба умерли, не дожили до суда. Дергачев повесился, а у Сивко в госпитале сердечный приступ случился. Мы об этом узнали, когда у нас самих в доме творилось… то, о чем я рассказывал. Все случилось после того, как Тася сбежала из дому на кладбище. Убила их, потом маму, а потом заставила меня убить ее саму. Ей нужно было умереть именно так, чтобы обрести полную силу, возродиться и обитать где-то… – Он содрогнулся всем телом. – Где-то рядом с нашим миром. Но время от времени она возвращается сюда, убивает людей, причиняет им боль. Это и есть цикл.

Не сразу, но до Миши дошел смысл его слов.

– То есть вы хотите сказать, что все эти люди не самоубийцы? Что она не доводила их до самоубийства, а убивала сама?

– Конечно, – отозвался Белкин.

Мише захотелось еще настойки: внутри поселился холод, который требовалось растопить. Слушая все это, Миша не понимал, верит ли словам Белкина. Пока он просто слушал, не пытаясь анализировать.

– С чего вы взяли, что она убила своих мучителей?

– Конечно, я не могу знать на сто процентов, но учитывая все, что случилось потом… То существо, в которое она превратилась, не стало бы ждать человеческого суда. Тася хотела вынести свой приговор. Матери сказали, что Сивко перед смертью двинулся рассудком. Он не мог оставаться один, боялся темноты, плакал, как ребенок. Адвокат звонил матери по его просьбе: Сивко умолял о прощении.

– Это обычное дело, – сказал Миша, хотя опыт его был основан не на практике, а на просмотренных и прочитанных детективах.

– Вы не поняли. Сивко не о приговоре беспокоился. Он хотел, чтобы Тася оставила его в покое, молил передать это ей. Говорил, что не спал уже несколько недель, потому что Тася стоит в дальнем, самом темном углу, и смотрит на него. Стоит ему закрыть глаза хоть на минуту, как она приближается. Каждый раз, когда он смыкает веки, Тася оказывается чуть ближе. Когда она стояла уже в шаге от него, Сивко и уговорил адвоката на звонок. Защитник собирался настаивать на экспертизе о невменяемости подсудимого, но не успел. В ночь после того телефонного разговора Сивко скончался.

«Видимо, она не вняла просьбе и сделала последний шаг», – продумал Миша.

– Она добралась до него, – вторя его мыслям, сказал Анатолий Петрович.

– Или он просто сошел с ума. А Дергачев?

– Если бы не сходство их историй, можно было бы согласиться с вами. – Белкин дернул углом рта. – Но Дергачев оставил предсмертную записку. У меня ее нет, так что вам придется поверить мне на слово. Уверяю вас, я не лгу.

– Что он написал?

– Писал, что не может жить в таком страхе. Что он никогда не бывает один: Тася стоит рядом, но только это уже не человек, а демон. Ночами она склоняется над ним и шепчет, и мучает его, не давая спать. Самое жуткое, что он описывает «демона» так, как выглядела Тася в последние недели перед смертью: тощее, вытянутое тело, непропорционально длинные руки, лысый череп, черные десны, острые кривые зубы.

Белкин порывисто встал, налил воды прямо из-под крана, выпил жадными глотками.

– Это не совпадение, согласитесь. Если, конечно, поверить, что я не сошел с ума и не выдумал все это.

«Вот именно!»

– Вы верите мне, Михаил?

– Не знаю, – чистосердечно ответил он. – Нужно все обдумать.

Белкин поставил стакан на стол.

– Спасибо за честность. Только не тяните с обдумыванием. У вашего друга не так много времени. Вы не замечали, у него есть на теле повреждения?

– Повреждения? Какие?

– Разные. Следы от щипков, сигаретные ожоги, порезы, синяки. На последней стадии, незадолго до убийства, это существо заставляет людей причинять себе боль. Почитайте протоколы вскрытия. Я видел, разумеется, не все, но в тех, что попали мне в руки, описывались всевозможные свежие повреждения. Они всегда находились на тех местах, куда человек мог легко дотянуться руками, так что не было сомнений: погибшие наносили их себе самостоятельно. Никто не придавал этому значения: человек, лишивший себя жизни, мог наказывать себя и таким способом. – Белкин посмотрел Мише прямо в глаза. – Но я вам точно говорю: если раны появились, значит, жертве осталось недолго.

Глава шестая

Когда его гость ушел, Анатолий Петрович закрыл за ним дверь и некоторое время стоял в прихожей, глядя в одну точку, будто думал, что Миша может вернуться.

Но, разумеется, тот о возвращении не думал и, наверное, уже садился в машину, чтобы ехать домой. Поверил ли он? Как знать. В мысли к другому человеку не заглянешь.

Белкин вздохнул и отошел от двери. Было уже поздно, время клонилось к полуночи, но спать не хотелось. Он был возбужден, взбудоражен: нервы на взводе, на месте не усидеть. Может, это от того, что он впервые за долгие годы рассказывал о случившемся с Тасей, с мамой, с ним самим.

Ему пришлось вытащить воспоминания из глубин памяти, он с трудом и болью выволакивал упирающуюся, немыслимую, невероятную правду на свет из темного подземелья, куда запрятал ее давным-давно.

Да, Анатолий Петрович в последние полтора десятка лет вел свои записи, но, даже записывая, старался не подпускать случившееся слишком близко, чтобы не воскрешать в душе того, что было похоронено и надежно спрятано.

И вот сегодня прошлое ожило. Оно было грязью на дне сосуда, и, когда Анатолий Петрович встряхнул сосуд, муть и грязь поднялись со дна, поэтому теперь он снова чувствовал себя замаранным, нечистым.

То, что случилось с Белкиным в ранней юности, отравило всю его жизнь. Он провел в психиатрической лечебнице несколько лет, а потом, когда все же вышел, то понял, что у него нет ничего, никакой зацепки, чтобы жить дальше.

Родственников не было, друзья давно забыли о нем – у них была своя жизнь. Да его и самого как будто не стало: шустрый, отчаянный, бесстрашный задира-Чак давно исчез, потерялся где-то, оставив вместо себя притихшего, измочаленного жуткими воспоминаниями и слишком рано пережитым горем Толю Белкина.

Тренер Иван Игоревич не оставлял своего подопечного. В неразберихе девяностых ему удалось добиться, чтобы Белкина сняли с учета в психоневрологическом диспансере, хотел помочь с работой или учебой, но Толя отказался. Он не мог вернуться домой – там прошлое глядело бешеными глазами из каждого угла. Да и клеймо убийцы никуда не делось.

Толя уехал в Москву, туда, где его никто не знал, и это было правильным решением. У Ивана Игоревича были там знакомые, так что Толю зачислили в училище – больше никуда бы не взяли, он ведь не окончил десятый класс, устроили в общежитие.

В чужом городе, среди незнакомых людей Толе, как ни странно, полегчало. Он быстро втянулся в учебу, вечерами подрабатывал, а еще дважды в неделю еще ходил в спортзал, восстанавливал форму.

С другими ребятами почти не общался: однокурсники были намного моложе его, смотрели настороженно и втайне посмеивались. В глаза никто бы не посмел: было в угрюмом, жилистом парне что-то такое, что отбивало охоту поиздеваться. От соседей по общежитию Белкин тоже держался на расстоянии, но вынужденное одиночество его не тяготило.

Окончив училище, Толя поступил на заочное отделение железнодорожного техникума, потом пришла очередь университета. Белкин работал и учился, чувствуя, что жизнь в Быстрорецке постепенно становится чем-то похожим на далекий сон.

Он прожил в Москве уже больше десяти лет, когда судьба его снова сделала поворот. Или, лучше сказать, причудливый зигзаг. Со своей будущей женой Толя познакомился на вокзале, совершенно случайно: у нее были сложности с билетами.

Оказалось, что Лида живет в Быстрорецке, в Москву приехала по работе. Красавицей она не была, но лицо ее, с чувственным подвижным ртом, озорными глазами орехового цвета, милыми ямочками и веснушками, приковывало взгляд. Толя глянул и пропал.

Почти два года они жили на два города. То Лида приезжала в Москву, то Толя ехал в Быстрорецк. Они переписывались и перезванивались, ездили вместе отдыхать на море, а в итоге решили пожениться.

Встал вопрос где жить, и Лида была непреклонна: в Быстрорецке у нее родители и хорошая работа – она была фармацевтом, заведовала аптекой. Белкин подумал, взвесил все. В Москве у него лишь комната в общежитии, а в Быстрорецке – квартира.

Анатолий приезжал туда, встречаясь в Лидой, и не испытывал каких-то невыносимых мук. Даже наоборот. Проявилась ностальгия, плохое стало забываться. К тому же соседи за прошедшие без малого двадцать лет поменялись, мало кто помнил страшную историю, да и узнать в Белкине прежнего Чака было невозможно.

С работой вышло удачно: при переводе в Быстрорецк ему светила более высокая должность с хорошей зарплатой. Так Белкин снова очутился в родном городе.

Они с Лидой сделали в квартире ремонт, сменили мебель. Белкину хотелось пригласить на новоселье Ивана Игоревича, но тот уже шесть лет покоился на местном кладбище.

Анатолий рассказал жене удобную полуправду о прошлом, умолчав об обстоятельствах смерти матери и сестры и годах, проведенных в психиатрической лечебнице.

Следующие три года пролетели, как один день. Супружескую жизнь омрачало лишь отсутствие детей, но Белкин, не говоря о том жене, был этому даже рад: боялся дурной наследственности. С годами все случившееся с Тасей стало восприниматься иначе, он почти поверил и врачам, и Ивану Игоревичу: стал думать, что горе, потрясение, переживания и не в меру разыгравшееся воображение сыграли с ним дурную шутку.

Все было хорошо и спокойно до того момента, пока Лида однажды за ужином не рассказала ему, что случилось в соседнем доме. Белкин вернулся из командировки и не знал подробностей того, о чем судачили все соседи.

История была довольно банальна: примерный семьянин, учитель физики с гоголевской фамилией Плюшкин, познакомился с девушкой и слетел с катушек. Бросил жену и детей, забил на работу, а потом, по-видимому, осознав, что натворил, покончил с собой. Единственным, что выбивалось из общего ряда, был способ самоубийства.

– Обварил себя кипятком, представляешь, – говорила Лида, – вскипятил два огромных чана с водой, вылил на себя один, а потом и второй. Представить невозможно, какую боль он при этом испытывал! Один за другим, два раза! Потом потерял сознание от болевого шока и умер. Сердце не выдержало, у него раньше уже был один инфаркт.

Белкин слушал и чувствовал, как в груди зарождается страх, вгрызается отравленными зубами в душу. Он не понимал, почему эта история заставляет его вспоминать о Тасе, но никак не мог выкинуть ее из головы тем вечером.

Ночью ему приснился кошмар. Он снова лежал в своей комнатушке, в нескольких метрах от существа, которым стала его сестра, а по стене ползли, извиваясь, червеобразные тени. когда скользкие щупальца сомкнулись на его шее, Белкин заорал и проснулся.

Наутро, вместо того, чтобы пойти на работу, он направился к дому самоубийцы. Жена несчастного Плюшкина была дома. Это оказалась совсем не знакомая ему женщина, потерявшаяся от свалившегося на нее несчастья. От нее Белкин узнал, что любовницу мужа звали Таей, однажды жена видела ее – худощавую, темноволосую, в синем платье в пол.

Имя, описание, а главное, синий цвет одежды обескуражили Белкина, и он уже не мог заставить себя не думать, забыть о случившемся. Воспоминания юности вернулись, будто родственники, у которых был ключ от дома: отомкнули дверцу подвала, где Белкин их прятал, и снова стали хозяйничать в его голове.

Интернет, библиотека, городской архив – Анатолий Петрович собирал информацию везде, по крупицам. Так было положено начало его записям, его мании. Довольно быстро он выяснил, что случай с Плюшкиным был далеко не первым. Пока он лежал в больнице, а потом начинал новую жизнь в Москве, в Быстрорецке ужасной смертью умерли почти двадцать человек – по трое за трехлетний цикл. Закономерность – то, что умирали именно трое, а потом все прекращалось на три года, Белкин тоже вскоре установил, как и тот факт, что происходило все в первой половине года – с февраля по июнь.

Имена девушек всегда были вариантами имени Анастасия.

Выглядели они так, как описывала жена Плюшкина, то есть поразительно похоже на Тасю.

Белкин беседовал с родственниками пострадавших, соседями и друзьями, составляя свои отчеты, и каждый раз убеждался, что к диким смертям была невероятным образом причастна его мертвая сестра.

Чем сильнее прошлое вторгалось в его жизнь, тем легче слетал с нее налет «нормальности», который Белкин так старательно, слой за слоем, наносил. Ни одна ночь не проходила спокойно: умершая сестра являлась в своем жутком обличье, виделась ему такой, какой была в последние дни перед смертью.

Во сне он снова и снова смотрел, как мать идет к окну, берется за створку, взбирается на подоконник. Видел собственные руки, стискивающие горло Таси, видел ее наливающиеся хитрым торжеством глаза. Видел погруженную во тьму квартиру, черные тени на потолке, слышал за спиной нечеловеческий голос, смех и бормотание демона.

Лида терпела больше четырех лет. Анатолий Петрович рассказал ей правду – вынужден был, да она и сама уже стала догадываться, что он скрывал от нее обстоятельства смерти матери и сестры.

Белкин думал, что этим признанием оттолкнет жену, но она любила его больше, чем он предполагал, так что, несмотря на шок от услышанного, все же продолжала бороться с его, как она полагала, недугом. Надеялась, что это пройдет – ведь было же все хорошо! Уговаривала забыть, просила продать квартиру и переехать. Но, поняв, что все бесполезно, и Белкин одержим, все-таки ушла.

Анатолий Петрович, конечно, горевал после ее ухода, но, вместе с тем, почувствовал облегчение. Не только потому, что теперь можно было открыто, не таясь, делать записи, читать, просиживать часами за компьютером, собирая информацию, но и потому, что не нужно было бояться за Лиду. Она выпала из его окружения, сошла с орбиты – и потому оказалась в безопасности.

В отличие от самого Белкина.

Чем дольше он погружался во все это, чем больше информации находил, чем тщательнее вел записи, тем острее чувствовал присутствие в своей жизни чего-то черного. Сестра – точнее, демон, которым она стала – всегда была поблизости. От Белкина ее отделяла тонкая грань, которую она пока не переходила, но при желании, наверное, смогла бы перейти.

В первые годы все ограничивалось снами, которые становились более и более похожими на видения, поскольку Белкину казалось, что он и вовсе перестал спать. Но на протяжении последних трех или четырех лет, это было ощущение присутствия. Ему казалось, он чувствует зловонное ледяное дыхание, ловит на себе полный ненависти и злорадства взгляд.

Все стало совсем плохо в последние месяцы. Белкину казалось, что еще немного – и он не выдержит. Перегородка, которая отделяла его от мира, где обитала покойная сестра, истончилась, зло то и дело прорывалось, а у Анатолия Петровича оставалось все меньше сил для сопротивления. Иногда ему казалось, что он цепляется за жизнь только потому, что надеется найти способ уничтожить демона.

Все книжные полки в его доме были уставлены книгами по эзотерике, теологии, мифологии, он перечитал горы литературы, беседовал с учеными, священниками и даже с экстрасенсами и медиумами (которые все, как на подбор, оказывались шарлатанами), но лишь совсем недавно его усилия все же были вознаграждены.

Белкин нащупал ниточку, за которую нужно потянуть. Понял, что можно предпринять, и тут стало ясно, что одному ему не справиться, а желающих не то, что помочь, но хотя бы поверить – нет.

Он запаниковал, да к тому же состояние его ухудшалось день ото дня, так что Анатолий Петрович почти отчаялся. Чувствовал, что начавшийся цикл станет для него последним, что его тайна сгинет вместе с ним, а вот смерти будут продолжаться, и это никогда не кончится.

А потом появился Михаил Матвеев, и Белкин поверил, что ничего еще не потеряно. Анатолий Петрович почувствовал в симпатичном, даже красивом парне пытливый ум и чуткую душу, способную сопереживать чужой боли. Ни в коем случае нельзя было отпугнуть его, но как заставить нормального современного человека поверить в эту чертовщину?

Когда Миша возник у него на пороге и рассказал о своем друге, Белкин поверил в руку судьбы. Или в руку Бога.

Анатолий Петрович очень старался быть убедительным, надеялся, что Михаил поверил ему и завтра обязательно вернется.

– С утра схожу к Илье, – сказал Миша. – Если вы правы, и его Настя – это ваша Тася, значит, утром ее там не будет, и мы с ним поговорим.

– Приводите его ко мне, – предложил Белкин, – ведь я живое доказательство…

– Хорошо, хорошо, – перебил Михаил. Он выглядел больным и усталым. – Ждите нас.

Белкин ждал – и Мишу, и его друга, и… еще чего-то. В воздухе витало напряжение, похожее на потрескивающие электрические разряды. Дыхание сбивалось, по позвоночнику струился холод, и все волоски на теле кажется, готовы были заискрить.

Ему нужно было позвонить, и он взялся за телефон. От волнения ошибся цифрой, набрал не тот номер, и его строго отчитали за звонок в позднее время. Вторая попытка оказалась удачной, и Белкин сказал то, что собирался.

Он думал, что разговор придаст ему уверенности, но ошибся: его трясло все сильнее. Пытаясь преодолеть страх, Анатолий Петрович занялся привычными домашними делами: вымыл и вытер посуду, убрал варенье в холодильник, а настойку – в шкаф. Протер мягкой тряпочкой стол, погасил свет в кухне и пошел в комнату.

«Надо бы таблетку принять», – подумал он, чувствуя, как внутри маленьким жгучим вихрем зарождается боль.

В комнате было темно, и знакомая до мелочей обстановка показалась Белкину чужой. Он поспешно протянул руку к выключателю, и тут в темноте раздался знакомый насмешливый голос:

– Не торопись, мышонок. Ты уверен, что готов наконец-то увидеть меня?

Глава седьмая

От Белкина Миша вернулся глубокой ночью. Душ и сон – вот чего ему хотелось, но заснул он не сразу. В голове крутилось рассказанное Белкиным, не покидало двойственное чувство: поверить в услышанное было невозможно, но не поверить – нельзя, потому что история Анатолия Петровича слишком уж походила на правду.

Белкин не врал, сомнений в этом у Миши не было. На сумасшедшего он тоже не походил, хотя, конечно, и лечился когда-то в психиатрической клинике. Что же до того, насколько невероятна была его история, так правда вообще штука удивительная, думалось Мише, когда он в десятый раз переворачивался с одного бока на другой, пытаясь найти удобную позу.

Зачастую именно ложь выглядит наиболее гладкой и честной, тогда как правда бывает колючая, неприглаженная-неумытая, вся сплошь состоящая из совпадений, неудобных выводов и невероятных фактов, которым трудно найти приемлемое объяснение.

Незаметно для себя заснув, Миша открыл глаза за три минуты до звонка будильника. Сон слетел моментально, голова была ясной, хотя спал он всего часа четыре.

Покончив с утренними процедурами, Миша сварил себе кофе и сделал бутерброды. Через полтора часа ему нужно быть на службе, но ехать туда он не собирался. Сегодня были дела поважнее. Позвонив Ласточкину, он наплел о срочных делах, сказал, что не сможет прийти, и отпросился до обеда. Капитан легко разрешил не приходить: они, бывало, прикрывали друг друга, а если вдруг объявится начальство, всегда можно сказать, что сотрудник на участке, работает с «контингентом».

В половине девятого Миша уже стоял под дверью квартиры Ильи и давил на кнопку звонка. Он слышал трель, раздающуюся в тишине квартиры, но никто не подходил.

За Мишиной спиной щёлкнул замок, открылась дверь.

– Привет, – сказала Томочка.

Миша оглянулся и поздоровался. На Томочке был домашний халат и тапочки. Видимо, сегодня она работает во вторую смену.

– Не откроет.

– Не он, так я, – пробормотал Миша, оглядывая дверь. Она выглядела не слишком надежной. Но это, конечно, крайняя мера.

Он нажал на кнопочку и долго не отпускал, а потом ударил по двери кулаком и проорал:

– Илюха, ты меня знаешь, я не уйду! Надо поговорить! Если не откроешь, я выбью дверь!

Не успел он выговорить последнюю фразу, как в двери повернулся ключ, и она открылась.

– Полицейский, называется, – буркнул Илья, на миг становясь похожим на себя прежнего. – Вот на каких типов идут наши налоги.

– Илюша, привет!

Томочка попыталась выглянуть из-за Мишиного плеча, но тот мягко оттеснил девушку, не давая ей посмотреть на Илью. Томочке точно не стоило видеть его в таком виде. Щеки заросли колючей щетиной, глаза красные, чумные, волосы дыбом. Илья стоял, покачиваясь, точно пьяный, хотя алкоголем от него не пахло. Из одежды на нем были клетчатый плед и один-единственный носок.

Михаил шагнул внутрь квартиры и закрыл за собой дверь.

– Ребята, если что нужно, вы скажите! – прокричала снаружи Томочка.

– Непременно! – пообещал Миша, защелкивая замок. – Скажем.

Когда он обернулся, Ильи в коридоре не было: видимо, возвратился в комнату. Квартира у него однокомнатная, небольшая, с маленькой прихожей и кухонькой, но, благодаря хорошему ремонту, новой мебели и порядку, который всегда поддерживал Илья, очень уютная и даже стильная.

Правда, сейчас порядком тут и не пахло. На большом зеркале – разводы, пол грязный, кругом пыль. Воздух затхлый, как будто сто лет не проветривали.

Миша заглянул в кухню. Объедков и немытой посуды не наблюдалось, но в корзинке лежали заплесневевшие куски хлеба, в вазе – подгнившие яблоки и обожаемые Илюхой груши (тоже испорченные). Холодильник был пуст, если не считать пакета молока и баночки горчицы, а раковина – совершенно сухая. И снова кругом пыль. Было видно, что Илья не заходил сюда уже несколько дней.

– Ты вообще что-нибудь ешь? – громко спросил Миша. Прислушался, но ответа не услышал.

Он открыл окно, впуская свежий воздух, и пошел в комнату. Илья, как он и думал, свернулся калачиком на неразобранном диване, закутавшись с головой в плед.

На столе в беспорядке валялись авторучки, раскрытые блокноты, листы бумаги, будто Илья хотел поработать, покопался в документах, а после передумал, да так и оставил все, как есть.

Новенький ноутбук, над которым Илья еще недавно трясся, был небрежно сдвинут на край, рядом стояли два бокала и пустая бутылка из-под шампанского. Возле стола теснилась батарея пивных бутылок – и это при том, что прежде Илья практически не пил. Зеркальная поверхность шкафа-купе была в пыли и пятнах, на креслах – куча одежды, пол давно следовало вымыть.

Если Мише и нужны были подтверждения, что с Ильей что-то сильно не в порядке, то он получил их, оказавшись у него дома. Чистюлей-фанатом вроде Ласточкина Илюха не был, но беспорядка и грязи возле себя не выносил. Насмотрелся на неряшливость матери, которая с годами вовсе махнула рукой на уборку, и, если бы не сын, превратила свое жилище в свалку.

Миша и тут отворил окно и балконную дверь, раздвинул занавески. Солнечный свет сделал окружающий бедлам еще непригляднее, но зато немного оживил мрачную атмосферу.

Взяв стул, Миша сел возле дивана и решительно стянул плед с головы Ильи.

– Давай поговорим.

Илья попытался вернуть плед на место, но Миша не дал ему такой возможности.

– Ты идешь в ванную, я варю кофе. Спорить бесполезно.

Минут через сорок друзья сидели в кухне. На Илье была водолазка, джинсы и оба носка. В кухне было тепло, но он, видимо, мерз.

Пока Илья мылся в душе, Миша выбросил бутылки и испорченные продукты в мусорный пакет, поставив его возле двери, вытер пыль со стола, так что квартира начала принимать нормальный вид и была похожа на выздоравливающего больного.

Чего нельзя было сказать об Илье. Хоть и побритые, щеки его были впалыми, воспаленные глаза – мерклыми, волосы давно следовало подстричь. Он вяло кромсал печенье, которое Миша отыскал в шкафчике, и безо всякого желания прихлебывал кофе, хотя был кофеманом.

Миша никак не мог начать разговор, не знал, как подступиться к сути, и потому, чтобы не запутаться окончательно, рубанул:

– Можешь мне прямо сейчас дать по морде, но твоя Настя – не та, кем ты ее считаешь.

Илья перестал крошить печенье и непонимающе посмотрел на Мишу. Потом лицо приобрело упрямое и вместе с тем злое выражение.

Ну, хотя бы проблеск интереса.

– Что ты имеешь против нее? Я сразу понял, когда ты на нее уставился! Настя… Она… – Илья за словом в карман не лез, недаром был журналистом, но тут забуксовал. – Она не жеманная, не наглая. В ней есть то, чего нет больше ни в ком – наполненность, загадка. Ты все равно не поймешь! И она ничего от меня не требует, не хочет – ни денег, ни ресторанов, ни подарков. Ей просто нужно, чтобы я был рядом!

«Еще бы!» – подумал Миша.

– Не кипятись, послушай меня, хорошо? Я хочу, чтобы ты поехал со мной к одному человеку.

– Какому еще человеку? – Запал прошел, Илья снова обмяк на стуле.

– Илюха, то, что я скажу, прозвучит, как сценарий фильма ужасов. – Миша сжал пальцы в кулак. – Помнишь, когда мы в пятом или шестом классе были, ты сказал, что видел привидение в доме у какой-то твоей родственницы? У бабы…

– У бабы Зои.

– Да, точно. Тебя мать туда отправляла на каникулы, а ты боялся. Говорил, какое-то существо появляется по ночам, садится в ногах твоей кровати, смотрит на тебя, пока ты спишь. А потом мой отец пришел к тете Ире и предложил, чтобы ты у нас пожил.

– И что? – губы Ильи сморщились в подобии улыбки. – Ты к чему об этом вспомнил?

– Ты правда видел там что-то, так ведь?

Илья поерзал на месте, потом откинулся на спинку стула.

– Я маленький был. Почудилось, наверное. – Он помолчал немного. – Но, честно говоря, страшно было до чертиков.

– Было там привидение или нет, не важно. Важно, что я тебе поверил. И ты мне сейчас поверь.

Улыбка Ильи сделалась шире, при этом лицо стало выглядеть диковатым.

– Хочешь сказать, что Настя – привидение?

Миша не нашел сил улыбнуться в ответ.

– Несколько недель назад ко мне пришел человек. – Он быстро рассказал о Белкине и его папке. – Сначала я не придал значения. Но потом у нас на участке погибли двое. Оба они познакомились с девушкой, и вскоре убили себя. Один воткнул струну себе в глаз, второй распорол живот.

Илья откашлялся и сказал:

– Это все, конечно, интересно, но…

– Умерли почти тридцать человек. Каждые три года умирают трое. С февраля по июнь. И я думаю, – Миша поймал взгляд друга и выговорил: – ты следующий.

– Какая фантастическая чушь, – скучающе сказал Илья, но в глазах его что-то промелькнуло, и Миша приободрился.

Быстро пересказав историю Таси, Чака и их матери, он спросил:

– Слишком много совпадений, тебе не кажется? И внешность, и имя.

– То есть я встречаюсь с девушкой, которая умерла больше тридцати лет назад? – Илья приподнял брови. – Что она поднимается из могилы и… Миха, да она живее всех живых! А ты сам сказал, что этот Белкин в психушке лечился. Он убил родную сестру! Может, у него на этой почве сдвиг, и он до сих пор с головой не дружит?

– Не может, – отрезал Миша. – Он нормальнее нас. Сейчас сам убедишься.

– Я очень устал, – апатично проговорил Илья.

– Ничего, в машине поспишь. Я знаю, что с тобой творится, Белкин сказал. Ты слабеешь, днем можешь только спать, а ночью приходит она и… Ты сам должен замечать: работать не способен, все время спать тянет. Это потому, что она сосет из тебя энергию! А когда ты окончательно ослабнешь, убьет! И ждать уже… – Миша хотел сказать «недолго» и осекся. Как он мог забыть? – У тебя есть на теле раны?

Илья недоуменно смотрел на него, и тогда Миша, не дожидаясь ответа, подошел к нему и задрал водолазку. На животе и груди виднелись свежие синяки. Все так же молча он закатал рукава водолазки и увидел ссадины.

– Откуда у тебя это?

Илья поднялся, тяжело опираясь на стол, потрогал синяки, сморщился от боли.

– Ударился, наверное, или в ванной упал.

Он беспомощно посмотрел на Мишу, и тот вдруг вспомнил, каким Илья был в начальной школе: маленький, щуплый, темноволосый мальчишка в очках с огромным ранцем.

– Ты не знаешь, откуда они, верно? Это она сделала! Настя. Белкин сказал, если на теле появляются раны, то конец близок.

– Я не могу поверить.

– А у тебя выбора нет. Если не поверишь, она тебя убьет сегодня или завтра ночью. Но я тебе в любом случае не дам дурака валять. Поехали.

Они стояли друг напротив друга, и Мише казалось, что все это ему снится.

Вчера Белкин велел не оставлять Илью:

– Пусть он все время будет у вас на глазах. Это существо появляется только ночью, днем вам ничего не грозит, но чем ближе вечер, тем силы его растут. Мне кажется, оно будет пытаться повлиять на свою жертву, поэтому оставайтесь рядом.

– Ты нанес такой пурги, – сказал Илья. – Но я неважно себя чувствую и не могу заставить тебя заткнуться, оставить меня в покое.

– И не пытайся.

Несколькими минутами позже они вышли на лестничную клетку. Пока Миша запирал замок, появилась Томочка. На этот раз она оделась в платье и накрасилась.

– Все хорошо? – спросила девушка.

– Лучше некуда. – Илья прислонился к стене.

Миша повернулся к Томочке. Она была само волнение: ручки прижаты к груди, глаза круглые, как у совы из мультика про Винни-Пуха.

– Вы в больницу или…

– Или. Не переживай, Томочка, все будет хорошо.

– Я хочу как-то помочь! – Она поглядела на мешок с мусором, который Миша забрал из квартиры. – Давай выброшу, вы, наверное, торопитесь.

Из подъезда они вышли втроем.

– Ты уверен, что с Илюшей все хорошо? – шепотом спросила Томочка. – Та стерва больше не придет?

Миша посмотрел на девушку и чистосердечно ответил:

– Постараюсь, чтобы не пришла. Она Илюхе не подходит.

Томочка, похоже, поняла эту фразу на свой лад, потому что зарделась и смущенно переступила с ноги на ногу. Пока они садились в машину, девушка не сводила с Ильи влюбленного взгляда. Автомобиль выруливал со двора, а Томочка так и стояла – в нарядном платье, на каблуках, с мешком в руке.

Ехали в тишине: Илья привалился к стеклу и задремал. Час пик уже закончился, но машин кругом все равно было много.

Водители в Быстрорецке агрессивные: сигналили почем зря, превышали скорость, подрезали друг друга, не пропускали, матерились. Миша давно привык к этому, он и сам не был паинькой. Но сегодня вел осторожно, будто у него в машине находилась беременная женщина. Не хватало еще попасть в ДТП.

Загудел телефон, высветился номер отца.

– Я тебе на работу звонил.

«Ясно, проверяем, значит!»

– Твой Ласточкин сказал, у тебя какие-то проблемы, ты позже будешь. – Голос отца с каждым словом все больше наливался подозрительностью. – Что-то случилось?

– Ничего страшного.

– Это связано с Лелей?

– Нет.

– Тогда что? Можешь объяснить по-человечески?

Миша покосился на Илью. Тот, кажется, ничего не слышал.

– У меня все нормально. Небольшая сложность, но я все решу. Пап, расслабься, не надо меня пасти.

– Пасти его не надо! – взвился отец. – Расслабишься с тобой. Михаил, я тебя предупредил: никаких фокусов!

– Ты предупредил, я понял. Извини, я за рулем. Привет Лизе и Олесе.

Миша чувствовал раздражение, но постарался подавить его. Через десять минут они оказались в знакомом районе. Илья зашевелился и открыл глаза, будто поняв сквозь сон, что они почти на месте.

Свернув на Октябрьскую, Миша проехал еще немного, прежде чем оказаться в нужном дворе.

То, что произошло неладное, он понял сразу. Возле подъезда, где жил Белкин, стояли несколько человек и оживленно разговаривали. Случиться могло что угодно: трубу прорвало или кто-то кого-то затопил, но Миша был уверен – дело в Белкине.

Выскочив из машины, он пошел к подъезду и только тут заметил в толпе Ласточкина.

– А ты здесь с какого боку? – удивился капитан. – Вроде по делам бегать должен.

– Вот и прибежал, – проговорил Миша. – Что стряслось?

Ласточкин смерил его недоверчивым взглядом и ответил:

– Белкин твой пожар устроил. Полквартиры выгорело. Хорошо еще, соседи пожарных вовремя вызвали.

– Пожар? А сам он что? – выдохнул Миша.

Краем глаза он увидел, что Илья вышел из машины.

– Умер, – коротко ответил Ласточкин.

Глава восьмая

Миша стоял и смотрел на Ласточкина, не зная, что сказать. Из ступора его вывел Илья, который подошел поздороваться с капитаном.

– Привет, Илья. Ты смурной какой-то. Приболел?

– Немного, – уклончиво ответил тот.

«Что теперь делать?» – пытался сообразить Миша. Без Белкина все рассыпалось в прах. Но хуже всего была мысль о том, что смерть Анатолия Петровича не могла быть случайной.

– Как это случилось? – спросил Миша.

– Разберутся, – сказал капитан. – Может, проводка. Или покурил неаккуратно.

– Он не курил, – сказал Миша, – и был очень аккуратен.

Капитан удивленно глянул на него.

– Тебе-то откуда знать?

Миша сообразил, что сказал лишнего, вызвав неудобные вопросы, но, с другой стороны, может, это и к лучшему.

– Я вчера к нему заезжал, папку вернул.

Ласточкин внимательно посмотрел на Михаила:

– Вижу, все-таки задолбал он тебя своими историями.

– Вчера мы с ним разговаривали и…

– Этот Белкин вроде городского сумасшедшего? – перебил Илья. Голос его окреп, сонная поволока спала с глаз.

Стоявшая рядом старуха в коричневом платье-халате осуждающе покачала головой.

– Не был он сумасшедшим! – сказал Миша и, прежде чем Ласточкин или Илья смогли возразить или спросить о чем-то, быстро проговорил: – Товарищ капитан, можно вас на два слова?

Обычно на людях он обращался к капитану по званию или имени отчеству. Они отошли на пару метров, Миша огляделся по сторонам и, убедившись, что их никто не слышит, вполголоса сказал:

– Это очень важно. Честное слово. Мне нужно знать, кому он звонил вчера вечером.

Мысль о том, что у него осталась всего одна зацепка, пришла Мише в голову минуту назад. Вчера, когда они уже заканчивали свой долгий разговор, Миша спросил, что, по мнению Белкина, им нужно сделать, если они хотят спасти Илью и предотвратить дальнейшие убийства.

– Я много лет искал способ, это сложно, поверьте. О подобных вещах в открытом доступе не пишут, нужно знать, где искать, а я не знал. Но в итоге, несколько месяцев назад, вышел на нужного человека. Он знает, что нужно сделать. Только вот сам я этого не могу, поэтому важно, чтобы вы согласились.

– Допустим, я согласен. А что делать-то?

– Я позвоню, попрошу о встрече, и он все объяснит вам и Илье, без его участия никак. Так что вы должны сперва добиться, чтобы он поверил.

В чем участвовать, каким образом действовать, Миша так и не узнал – им предстояло выяснить это сегодня. То, что враждебная сила вмешалась, чтобы остановить их (а сомнений в том, что без демонической сущности не обошлось, у Миши не было), свидетельствовало о том, что способ был верный.

– Как ты себе это представляешь? – возмутился Ласточкин. – И зачем это?

– Нужно, и очень срочно. Поверь, пожалуйста. – Он поглядел на Илью, который в этот момент уткнулся в свой мобильник. Ласточкин проследил за его взглядом. – Думаю, он следующий.

– Ну, знаешь! Ладно, у Белкина с башкой не в порядке, но ты-то куда?

– Понимаю я, что ты не веришь! – Миша сжал челюсти. – Но, если с Илюхой случится что-то, я себе не прощу. А ты?

Он смотрел на Ласточкина, пока тот не отвел взгляд.

– Есть у меня человек, может помочь. Но это полная дичь, имей в виду!

– Спасибо. – Миша хотел сказать еще что-то, поблагодарить, но Ласточкин уже отвернулся и взялся за телефон.

– Твой знакомый умер. – Илья подошел к Мише. – Нам тут делать нечего.

Он произнес это не то злорадно, не то насмешливо, не слишком усердно стараясь скрыть свои эмоции за мнимой небрежностью. И снова Мише показалось, что перед ним – незнакомый человек.

– Подождем немного.

– Чего?

Миша хотел ответить, но увидел в глазах Ильи недобрые искорки. То ли он просто не верил ничему и хотел уйти отсюда, то ли это было нечто иное.

«Чем ближе вечер, тем силы его растут… оно будет пытаться как-то повлиять на свою жертву», – сказал вчера Белкин.

– Надо кое-куда позвонить.

Это ничего не объясняло, но Илья больше не стал расспрашивать. Они пошли к машине, забрались в салон, перебрасываясь ничего не значащими фразами.

Ласточкин расхаживал по двору, прижав трубку к уху. Миша наблюдал за ним и думал, что если ничего не выйдет, нужно будет пробраться в квартиру к Белкину: вдруг там уцелело что-то? Например, компьютер, ноутбук или записная книжка.

Они были слишком мало знакомы, но все же Михаил чувствовал скорбь и горечь утраты – и не только потому, что теперь некому было помочь ему и Илье. Анатолий Петрович был хорошим человеком, прожившим сложную жизнь, и все, что с ним случилось, было тем более ужасно, что он ничем не заслужил этих бед, не накликал их на себя собственной злобой, жестокостью, неправедными поступками.

Мише пришло на ум, что сидевший с ним рядом Илья тоже оказался помимо воли втянутым в водоворот страшных, смертоносных событий, и тоже, как и Белкин, не сделал ничего плохого. Наоборот, был порядочен, добр, честен и – старомодное понятие с неустаревающим смыслом! – благороден.

Чаку, который вырос и стал Анатолием Петровичем, никто не сумел помочь. Но он, Миша, защитит Илью, чего бы ему это ни стоило.

Углубившись в свои мысли, Михаил не заметил, что Ласточкин закончил бесконечные телефонные переговоры и направляется к его машине. И потому, когда капитан постучал костяшками пальцев по стеклу, вздрогнул.

– А кто-то еще говорит, что у меня нервы ни к черту, – проворчал Илья.

Миша выбрался из машины.

– Получилось?

– Есть. – Капитан хмуро посмотрел на Мишу. – Мне на почту кинули. Пойдем к нам, распечатаю.

– Спасибо тебе огромное. Ты отличный мужик. С меня причитается.

– Это уж точно. И никакого коньяка. Я джин люблю.

– Не вопрос.

Миша вернулся в машину вместе с Ласточкиным, который к дому Белкина пришел пешком, так что был без автомобиля.

– Сейчас заедем ко мне на работу. Нужно кое-что…

Илья ничего не ответил – снова задремал. Ехать было всего ничего, и уже через несколько минут Миша притормозил возле пункта полиции. Илья все так же сидел, прислонившись к стеклу, грудь едва заметно вздымалась. Он спал, и Миша подумал, что не стоит его будить, тащить в кабинет. Пусть поспит, да и вопросов меньше задавать будет.

Они с Ласточкиным вышли из машины, поднялись по ступенькам.

– Выглядит Илюха и правда не ахти, – заметил Ласточкин.

Включив компьютер, Миша посмотрел в окно. Спящий Илья, неловко приткнувшийся к стеклу, казался совсем мальчишкой.

Принтер закряхтел и выплюнул листок с распечаткой.

– Не густо, – сказал Ласточкин. – Всего четыре исходящих за день.

«И это здорово, – подумал Миша. – Скорее разберусь, кто есть кто».

Городской телефон выстрелил короткой трелью, и Ласточкин поднял трубку. Звонили из бухгалтерии, просили зайти, поэтому спустя минуту капитан ушел, оставив Мишу в одиночестве, чему тот был рад, потому что звонить при Ласточкине не хотелось.

По первым двум номерам Белкин звонил утром, так что их проверять смысла не было. Два других Анатолий Петрович набирал вскоре после Мишиного ухода, причем они отличались всего одной цифрой.

Михаил подумал, что сначала Белкин, должно быть, просто ошибся, тем более разговор длился всего десять секунд, поэтому решил в первую очередь позвонить по второму номеру.

– Слушаю вас, – отозвалась трубка сухим старческим голосом. Не голос, а шелест осенних листьев.

Миша поздоровался и спросил:

– Скажите, вы знакомы с Анатолием Петровичем Белкиным?

После крошечной паузы прозвучало лаконичное «да», и тогда Миша сказал:

– Меня зовут Михаил Матвеев. Я…

– Знаю, кто вы. Анатолий Петрович говорил. Странно, что вы звоните. Он дал мой номер? Мы ведь обо всем договорились.

Миша перевел дыхание и рассказал, что случилось. В трубке повисло молчание, а потом старик снова заговорил, и голос его стал еще более слабым.

– Это плохо. Очень, очень плохо. Но раз вы звоните, значит, не передумали? Правильно я понимаю?

– Куда мне приехать?

– Записывайте адрес.

Миша схватил ручку и записал название улицы, номер дома и квартиры. Ехать придется минут тридцать, если без пробок.

– Домофон у нас сломан, так что входите и поднимайтесь на второй этаж. Вы один?

– С другом.

– Да-да, Анатолий Петрович говорил.

– Мы будем у вас примерно в половине второго.

Повесив трубку, Миша почувствовал себя увереннее. Он позабыл спросить у старика, как его зовут, но это ничего, познакомиться можно и при встрече, которая, слава Богу, состоится.

Миша подумал, что находится хоть на маленький шажок, но впереди сущности, которая преследовала Илью. Как бы она ни хотела помешать, ничего у нее не вышло.

Сунув в карман бумажку с адресом, Миша выключил компьютер и вышел из кабинета. Сбежав бегом по ступенькам, подошел к машине, и только тут заметил, что она пуста. Мирно спавший Илья исчез.

Миша в панике огляделся по сторонам, даже окликнул друга, хотя и понимал, что это бесполезно. Илья дождался подходящего момента, чтобы сбежать. Сделал ли он это сам, или на него все сильнее влияла «Настя», особого значения не имело.

– Черт! – громко выругался он и в сердцах шлепнул ладонью по дверце машины.

Что делать: попробовать найти Илью или ехать к старику? Поразмыслив, Миша решил, что лучше поехать. Перед тем, как завести двигатель, он наудачу набрал номер Ильи. Думал, что телефон будет отключен или же Илюха не возьмет трубку, но спустя мгновение раздалось знакомое «алло».

«Может, отошел купить чего-нибудь?» – мелькнуло в голове.

– Ты куда делся? Взял и смылся!

– Нужно было уйти. – Илья говорил рублеными фразами, но достаточно спокойно. – Слушай, прекращай это. Поиграли и хватит. Не знаю, что у тебя в голове, но мне надоело. Мы не в триллере.

– Я же тебе все объяснил!

– Тебе даже Ласточкин сказал, это чушь собачья. Все, не могу говорить. Созвонимся позже.

Илья нажал отбой, застучали-запикали короткие гудки. Илья не прятался, он давал понять, что не желает Мишиного вмешательства. Что ж, ладно.

Он повернул ключ зажигания, и машина тронулась с места.

Возле нужного дома Миша оказался, как и ожидал, через полчаса. Ему повезло: машин на дорогах было много, но он поймал «зеленую волну», не стоял на светофорах, да и в пробки не попадал.

Знакомый Белкина жил на одной из окраин Быстрорецка. Район был старый, застроенный двух– и пятиэтажными домами. Тут было зелено, тихо, спокойно, ни торговых центров, ни стеклянно-кирпичных высоток, ни промышленных предприятий.

На короткое мгновение Мише показалось, что он не в родном Быстрорецке – большом, шумном, постоянно меняющемся и вечно куда-то спешащем, а в крохотном провинциальном городишке, где живут всего несколько тысяч человек, и все друг друга знают если не по имени, то в лицо.

Приткнув машину на углу нужного дома (при этом, похоже, заняв чье-то место), Миша подошел к подъезду и, как было велено, проигнорировав домофон, вошел.

Дверь квартиры старика была обита реечками: когда-то это было модно, многие так делали, вместо того чтобы использовать дерматин. Миша позвонил и стал ждать. Секунды потекли одна за другой.

«Что, если с хозяином тоже, как с Белкиным, случилось несчастье?»

Однако не успел он по-настоящему озаботиться этим, как за дверью послышались шаги, щелкнул замок и перед Мишей возник седобородый старичок в вязаной кофте и очках, похожий на сказочного гнома. Ростом он едва ли доставал Мише до плеча и потому глядел на своего гостя снизу вверх.

– Кравченко Семен Ефремович, – представился «гном». – Вы, я полагаю, Михаил. А где же ваш друг?

Глава девятая

В квартире Семена Ефремовича жили книги. Они вольготно расположились всюду: на полках шкафов и высоких, от пола до потолка, этажерок, на столах, тумбах, подоконниках и на пианино. Томов на разных языках было так много, что они, кажется, постепенно вытесняли хозяина из собственного дома, отвоевывая пространство сантиметр за сантиметром. Но в то же время здесь было уютно: никакого беспорядка и хаоса, все книги размещены аккуратно – похоже, по какой-то особой системе, чтобы было легче их найти.

– У вас внушительная библиотека, – сказал Миша, который прежде ни у кого не видел такого книжного засилья.

– Мои единственные друзья и родственники, – ответил хозяин. – Самые надежные советчики и помощники. Никогда не предадут, не подведут; если что-то знают, то поделятся этим знанием, если же нет – не станут вводить в заблуждение. – Он подвигал очки на переносице и спросил: – Вы что предпочитаете в это время суток – чай, кофе?

Миша хотел отказаться, полагая, что торопится, но в этом книжном храме время таинственным образом останавливалось. Суетиться, спешить было неуместно, даже неправильно. Мише показалось, что в этом случае нарушится баланс, и тогда он рискует недополучить какую-то важную информацию.

– Пожалуй, я бы выпил чаю, – немного церемонно ответил Михаил.

Семен Ефремович одобрительно глянул на него, словно это был тест, и Миша успешно его прошел.

– Зеленый, черный?

– Лучше бы черный. Но в целом на ваш вкус. Не утруждайтесь из-за меня.

Старик вышел из комнаты, а спустя минут пять вернулся с подносом в руках. Чай, конечно же, был в фарфоровом пузатом чайничке, и Семен Ефремович неспешно разлил его по чашкам. К напитку предлагались сахар, печенье и исходящий соком золотистый лимон, нарезанный полупрозрачными ломтиками.

Миша положил лимонное полукружье в чашку и сделал глоток. Чай был на удивление вкусный, ароматный, Миша никогда такого не пил, о чем и сказал хозяину.

Семен Ефремович благосклонно прикрыл глаза: реакция Миши пришлась ему по душе.

– Я завариваю особым способом – это мой секрет. Если вам понравится мой чай, вы навестите меня еще раз. – Он помолчал. – Хотя, по правде сказать, в визитерах я не нуждаюсь. Но вы кажетесь приличным человеком.

Миша хотел поблагодарить за лестную оценку, но не успел, потому что Семен Ефремович быстро сменил тему.

– Так что с вашим другом? Передумал?

– Можно и так сказать. – Миша коротко поведал, в чем дело.

Семен Ефремович переплел пальцы и, глядя в угол комнаты, проговорил:

– Мне жаль, что Анатолия Петровича больше нет. Хороший был человек. – Теперь он поднял глаза на Мишу. – Но это было ожидаемо. Как и то, что Мортус Улторем не позволит вашему другу прийти сюда, ко мне.

– Мор… как вы ее назвали?

– Мортус Улторем, – терпеливо повторил Семен Ефремович. – Это латынь. Переводится примерно как «мертвая мстительница».

– Расскажите мне, кто она.

– Разумеется. – Он покивал и после короткой паузы продолжил: – Упоминания об этом существе можно встретить у разных народов, в разные эпохи. Описания могут немного отличаться, но я вам постараюсь объяснить в общих чертах, чтобы не утомлять подробностями. Я назвал ее Мортус Улторем, хотя на самом деле это создание называют по-разному: с японского его имя можно перевести как «Пожиратель Страха», у кельтов это Аннен-ку, «Убивающая путников», в валлийском – Уфед Энаид, что примерно переводится как «Выпивающая душу». Характерно, что этим существом становится обычная девушка.

– Это примерно как стать вампиром? – уточнил Миша.

– Приблизительно, – согласился Семен Ефремович. – Обращение происходит при трагических обстоятельствах, когда девушка – по незнанию или осознанно – призывает Черную Заступницу, Черного Ангела. В разных религиях это разные персонажи, мы с вами для удобства будем использовать христианскую мифологию. Так вот там говорится, что на мольбу несчастной отвечает Лилит.

– Первая жена Адама? – блеснул эрудицией Миша.

– Да. Самая знаменитая верховная демонесса, главная жена Дьявола. Лилит является лишь к той, кто невинна телом и чиста душой – другие ей не интересны. Причем девушка, как я уже сказал, должна оказаться в трагической ситуации, когда ее жизнь в опасности, а честь поругана.

– Тася, сестра Белкина, как раз в такой и оказалась. Но интересно, откуда она могла знать, кого и как вызвать?

– А она, я уверен, и не знала. Нет какой-то формулы, особого ритуала – важны лишь явная угроза смерти в сочетании с попранием чистоты. У Лилит, как и у всех демонов, чуткое ухо. Существа из Нижнего мира постоянно пребывают в поиске душ.

«Неужели он сам в это верит? Он же, вроде, ученый! – подумал Миша. – А верю ли я?»

– Лилит всегда слышит мольбы и страдания, но не сочувствует, не является всем подряд. Она приходит к тем, кто может оказаться полезен ей. – Старик вздохнул. – Что ж, в случае с Тасей, как и во многих других случаях, Божий Ангел оказался не столь расторопен, как дети Ночи: он не явился в белых одеждах и не распростер крыла над несчастной мученицей, не покарал тех, кто ее истязал и унижал.

– Значит, Лилит явилась к Тасе, и что дальше?

– Как что? Помогла. Тасе удалось выбраться, спастись, да еще и наказать своих мучителей. Но, конечно, не безвозмездно. По преданию, Лилит целует призвавшую ее жертву ледяным поцелуем, отчего душа стынет, сжимается. Чем чище и добрее девушка была прежде, тем более злобным, страшным существом станет после прикосновения Лилит, тем ревностнее будет служить своей повелительнице. Погубив с помощью обретенной силы, при поддержке Черной Заступницы тех, кто над ней издевался, будущая Мортус Улторем подтверждает свою преданность Лилит. Это что-то вроде печати на договоре, который нельзя нарушить. С момента смерти обидчика начинается подлинное обращение. Если говорить о Тасе, ее превращение началось уже там, в склепе, когда она убила первого насильника. Дальше все развивалось шаг за шагом. Черная сила крепла, росла внутри нее: Тася стала воздействовать на людей, являться им во снах и видениях, пугать, доводить до безумия – и наслаждалась этой властью. Еще один поворотный момент, когда сила обращенной крепнет, и она готова к следующему этапу – ритуал с кладбищенской землей.

– Белкин рассказывал, что его сестра убегала на кладбище.

– Затем – заключительная фаза. Насильственная смерть от руки близкого. Тасю убил родной брат.

– Но самое жуткое, как я понимаю, начинается после смерти.

– Вы правы. Мортус Улторем делает то, чего, собственно, и ждет от нее Лилит: снабжает ее новыми душами – душами своих жертв. Но вместе с тем убивает она еще и потому, что это дает ей возможность существовать. Существование циклично: в определенное время Мортус Улторем должна подпитываться человеческой энергией, которую вызывают сильные эмоции – сексуальное влечение, страх, боль. Находясь рядом со своими жертвами, она кормится ими, понимаете? Потому они слабеют день ото дня. Когда их силы на исходе, Мортус Улторем устраивает себе, так скажем, прощальный праздничный ужин: убивая человека с извращенной жестокостью, она получает огромную порцию страданий и ужаса – а значит, колоссальную порцию «еды», энергии, чего не было бы, умри человек быстро, без мучений.

Миша против воли содрогнулся, вспомнив жуткие подробности смертей.

– Почему именно трое и через три года?

Семен Ефремович пожал плечами.

– Этого я вам не скажу. Нигде мне не приходилось читать именно о такой последовательности. Могу предположить, что цикл всегда разный и, быть может, зависит от обстоятельств смерти обращенной. Насильников Таси было трое, напали на нее на исходе зимы, умерла она в конце весны – вот вам и число жертв, и временные промежутки. Надо сказать, потусторонние сущности строго придерживаются определенных условий, которые нельзя нарушить. Например, Мортус Улторем, как, например, те же демоны, не может отказаться от своего имени, потому использует именно его, пусть и в разных вариациях. Начать охоту летом или осенью не может тоже, как и обойтись, например, всего двумя жертвами или встретить их в другом месте: Мортус Улторем всегда возвращается в те места, где когда-то умерла – отсюда привязанность к Октябрьской. Очередную жертву она ищет исключительно там.

– Значит, Мортус Улторем наедается, и на какое-то время энергии ей хватает, а потом все повторяется снова?

– Это похоже на то, как если бы она впадала в спячку.

– А как она выбирает жертв?

Старик снова взялся за чашку и с видимым удовольствием допил чай.

– Воля случая. Появляясь исключительно в темное время суток, она бродит по улицам в поисках мужчины, который откликнется на ее зов. Слышали, наверное, поверье, что после заката, оказавшись в одиночестве в незнакомом месте – будь то поле, лес или просто улица в чужом городе – никогда нельзя оборачиваться, если кто-то вдруг окликнет вас по имени?

– Я видел ролики на YouTube про японские городские легенды. Там рассказывали о призраке девушки, который ночью ходит по улицам, приманивает мужчин и потом их убивает.

– Полагаю, это отголоски легенд и преданий о Мортус Улторем. Суть в том, что если женский голос окликнет вас, и вы оглянетесь, то с той минуты будете обречены. Вам уже не спастись: Мортус Улторем прилипнет, будет постепенно забирать вашу душу, выпивать ее, пока…

– Хорошо, хорошо! – Миша вскинул ладони. – Я понял.

– Боюсь, не совсем. Ваш друг сейчас во власти той, кого считает Настей. Он не то, чтобы не желает вырваться, он не в состоянии этого сделать! То, о чем вы ему рассказали, в чем пытались убедить, существовало в его сознании недолго. Илья больше не воспринимает вас, тогда как «Настя» для него – весь мир. «Та, кто заслоняет Луну и Солнце» – вот как называли ее древние славяне.

Миша вспомнил, как на короткое мгновение был настолько очарован девушкой Ильи, что готов был любому глотку за нее перегрызть. А ведь Илья был с ней каждую ночь!

– Она говорит с ним, ласкает его, занимается с ним любовью так, как не способна ни одна земная женщина. После того, как человек познает Мортус Улторем, обычные женщины кажутся подделками, бледными копиями, а все прочие удовольствия – пресными. Как при этом заставить жертву отказаться от своего палача? Никак.

Со стороны приоткрытого окна повеяло прохладой. Послышался шорох и дробный перестук капель о подоконник: снова начался дождь. Здесь, в книжном царстве, было мирно, спокойно, и шепот дождя добавлял умиротворения.

Обыденная обстановка, тишина и покой шли настолько вразрез с фольклорными, похожими на выдумку вещами, о которых говорил Семен Ефремович, что у Миши появилось ощущение, будто он смотрит фильм со своим участием. Это было нереально, не взаправду!

А может, его, Мишу, все-таки водят за нос, и все, что происходило с Тасей, Белкиным, остальными мужчинами и Ильей, – не более, чем череда совпадений? Невероятных, но все же случайностей? Ведь в жизни такое порой происходит, чего ни в одном романе не прочитаешь!

– Семен Ефремович, вы же ученый? – внезапно спросил Миша. – В какой области? Литературовед? Или историк? То есть… я хочу сказать, разве наука не отрицает всего этого? – Фраза вышла неуклюжей, и Миша почувствовал себя глупо.

Старик чуть заметно усмехнулся.

– Вам показалось, что я несу дичь?

Миша открыл рот, чтобы возразить, но старик остановил его взмахом руки.

– Я биолог. Доктор наук. Если точнее – орнитолог. Знаете, что изучает орнитология?

– Птиц, – промямлил Миша, все еще чувствуя себя неловко.

– Верно. Долгие годы я преподавал в университете. Среди этих книг, – он обвел взглядом полки, – есть и мои скромные труды. Всю жизнь я считал себя атеистом, реалистом и прагматиком, но, когда мне было пятьдесят четыре, случилось кое-что… Когда-нибудь, возможно, я расскажу вам, но сейчас не время. Так вот, когда это произошло, я стал изучать область знаний, которой прежде не увлекался. История культуры, теология, богословие, особенности вероучений разных народов, даже парапсихология, которая считается псевдонаукой. Выйдя на пенсию, я посвятил этому все свое время, заслужил кое-какую репутацию. Я не даю объявлений, не афиширую род занятий, но желающие находят меня, обращаются за консультацией и помощью – как это сделал и Анатолий Петрович. – Семен Ефремович помолчал. – Я провел для него кое-какие исследования. Это был тот редкий случай, когда человек обратился не с научной или коммерческой целью, а ради спасения жизни. Правда, ему самому это не только не помогло, но даже ускорило его кончину. Вы знали, что у Анатолия Петровича был быстро прогрессирующий рак?

Миша вспомнил, что Белкин с каждой их новой встречей выглядел все хуже.

– Нет, не знал.

– Однако умер он, как вы понимаете не от болезни. Мортус Улторем почувствовала исходящую от него угрозу и убила.

– Почему она не сделала этого раньше?

Старик вздохнул, весь как-то сник. Морщины на лице стали глубже и обозначились четче.

– Между ними всегда была связь: прежде Тася любила его, как брата, потом вынудила стать убийцей и сломала ему жизнь. Думаю, этому существу нравилось мучить его, при этом подпитываясь от бедняги: Анатолий Петрович в последние годы жил с постоянным чувством вины, непонимания, страха. Он искал ответы и не находил, потому был безопасен и даже полезен Мортус Улторем. Но обратившись ко мне, получив поддержку в вашем лице… – Семен Ефремович не закончил фразу, но все и так было ясно.

Повисла пауза, которую заполнял лишь усиливающийся грохот дождя. Вдалеке прогремело, и Миша подумал, что синоптики нашаманили-таки грозу.

– Вы спросили, не отрицает ли наука безумные вещи, о которых я говорил? Конечно, традиционная наука их игнорирует. Плюет с высоты своего материализма и косности. Но я скажу вам так: только сомневаясь в чем-либо, только задавая вопросы и не боясь получить нестандартные ответы, только прямо глядя в лицо обстоятельствам и не пытаясь прикрыть их шелухой привычного мировоззрения, можно двигаться вперед, развиваться. Квантовая физика тоже кажется нереальной, но она дает объяснения тем вещам, которые долгое время считались необъяснимыми. «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам», – написал однажды Шекспир. Вдумайтесь в это, Михаил.

Глава десятая

Когда Миша вышел от Семена Ефремовича, на часах была уже половина шестого. Ливень закончился, но мелкий дождик продолжал моросить. Водяная пыль висела в воздухе, мокрый асфальт был в пятнах луж, а стоящие во дворе машины казались побывавшими в автомойке.

Лавка возле подъезда была влажной, но на ней уже примостилась старушка. Постелив на скамью полиэтиленовый пакет, чтобы не замочить одежду, она зорко следила за редкими прохожими. Миша удостоился внимательного взгляда, поздоровался и получил в ответ короткий величественный кивок.

Впрочем, едва потеряв бабку из виду, Миша забыл о ее существовании: его занимали куда более важные вещи.

– То, что на теле Ильи появились следы истязаний, дурной знак, – сказал Семен Ефремович. – Сегодня или завтра, в крайнем случае, через день Мортус Улторем убьет его, в этом у меня нет никаких сомнений. Он, конечно, молод, а значит, сил и энергии, в том числе сексуальной, у него больше, поэтому она оставляет его в живых на более долгий срок. Но то, что он постоянно хочет спать, испытывает сильнейшую апатию и ничего не ест, говорит о том, что силы его на исходе. К тому же она знает: вы собираетесь ее остановить, так что я не стал бы ждать завтрашнего дня. Действовать нужно сегодня же.

Действовать…

Илья сел за руль и, пока двигатель прогревался, смотрел перед собой и вспоминал слова Семена Ефремовича. Когда он спросил старика, что надо делать, то (очевидно, под влиянием фильмов ужасов и романов в стиле хоррор) подумал, что сейчас его посвятят в детали мудреного ритуала с вычерчиванием экзотических знаков, окроплением святой водой и заговорами на древних мертвых языках.

Однако услышал совсем другое.

И, в некотором смысле, лучше бы это были детали экзотического ритуала.

– Ваша задача – не оставлять Илью одного. Мортус Улторем явится с приходом ночи, и вы должны быть с ним. Конечно, для вас это тоже опасно. А самое главное, вы не можете быть один, – сказал Семен Ефремович.

Мортус Улторем обладает умением воздействовать на мужчин, а вот против женщин в этом смысле бессильна. Они видят ее такой, какова она есть, очаровать их это существо не способно. Поэтому только с помощью женщины Миша сможет прогнать Мортус Улторем – вот что говорил старик.

И кого же позвать на помощь?

Кто поверит тому, что расскажет Миша, и согласится рискнуть?

Единственная, кто приходила на ум, – Леля. Но может ли, имеет ли он право просить о таком девушку, которая…

«Которая что?»

Миша не успел ответить себе на этот вопрос, как услышал телефонный звонок. Вытащил сотовый и не поверил своим глазам: Леля. Он думал о ней, и она словно почувствовала это.

«Сказать или нет?»

– Привет, – поздоровалась Леля и, услышав ответ, спросила: – Что с голосом? Ты как будто вот-вот расплачешься.

– Есть кое-какие проблемы, – суховато ответил он.

Девушка подождала, не скажет ли Миша еще чего-то, а потом проговорила:

– Угадай, кого я видела сегодня.

– Илью, – не успев задуматься, брякнул он.

– Угадал, – Леля, кажется, не удивилась его прозорливости. – Я была в центре, мы с подругой на ее машине ехали из… это не важно. В общем, мы стояли на перекрестке, а Илья переходил дорогу.

– Вы поговорили о чем-то?

– Он меня даже не заметил. – Леля говорила легко, но за показной беззаботностью тона чувствовалось беспокойство. – Илья выглядел так, что я поверила в вампиров.

– Что? – Миша нервно хохотнул. Тему вампиров они с Семеном Ефремовичем сегодня уже обсуждали, и то, что об этом упомянула Леля, было необычно. – Почему?

– Он был слишком бледный и… не знаю, как будто и солнце, и уличный шум, и вообще весь мир действовали ему на нервы. Но главное даже не в этом, а… – Девушка замялась. – Не знаю, как объяснить. Может, ты посмеешься или посчитаешь меня чокнутой. – Теперь в голосе зазвучал вызов. – Иногда я чувствую некоторые вещи, вижу что-то вроде ауры. Я не экстрасенс или ясновидящая, ничего такого. Но, например, когда человек тяжело болеет или наркотики принимает, я могу это увидеть.

– И что такого с Илюхой? По-твоему, он болен?

Леля не услышала в вопросе насмешки и ответила уже более спокойно, спрятав иголки:

– В прошлый раз, на даче, я так и подумала. А сегодня… Понимаешь, ауры будто вовсе не было. Я много читала на эту тему и не понимаю, как это возможно! Илья как будто… Даже не знаю, как сказать. Как будто мертвец. Когда человек умирает, аура гаснет, и вот у него погасла.

У Миши по спине пробежал холодок.

«Нужно все сделать сегодня, иначе опоздаем».

– Послушай… – начал он.

– С ним творится что-то нехорошее! И мне на ум приходит Настя, не знаю, с какой стати!

Выговорив это, Леля умолкла, ожидая, что скажет Миша.

– Правильно приходит, – сказал он.

Получив столь неожиданное подтверждение всему тому, что узнал за последние сутки, Михаил почувствовал облегчение. Ему перестало казаться, что все происходящее – глупый розыгрыш, и что один из его участников скоро выскочит, как черт из табакерки, с криком: «Ага! Попался, простофиля! Обманули дурака на четыре кулака!»

Да и с выбором помощницы вопрос решился сам собой.

– Что ты имеешь в виду? – осторожно спросила Леля.

– Нужно поговорить. Прямо сейчас.

Она согласилась сразу же, будто только этого и ждала. Миша заехал за ней и, заруливая во двор, увидел, что Леля, как и в тот раз, когда они ездили на дачу, стоит у подъезда.

Не успел он притормозить, как она подбежала к машине, открыла дверцу и уселась рядом. Леля была в темных брючках и ярко-синем свитере, который подчеркивал необычный цвет глаз и очень ей шел. Она выглядела юной, милой и такой красивой, что Мише немедленно захотелось ее поцеловать. Он уже подумал наклониться к ней, но на него вновь напала робость, словно не было между ними ничего, что могло бы дать ему повод так поступить и не получить по морде.

– Рассказывай, – потребовала Леля, и Миша, выкинув из головы мысли о поцелуе, рассказал обо всем, что знал сам.

Леля умела слушать: не перебивала, не встревала с замечаниями, не задавала дурацких вопросов, не выказывала скептицизма. Поэтому весь рассказ занял не больше двадцати минут, в течение которых они сидели в машине.

– Значит, если мы сегодня что-то не предпримем, Илья погибнет, – резюмировала Леля. – Не зря я не увидела у него ауры. Но что именно нам нужно сделать?

– Семен Ефремович сказал, что перерыл все источники, где упоминается об этом существе, но вразумительного ответа не нашел. Единственное, что сказано, надо соблюсти одновременно два условия: вынудить Мортус Улторем увидеть свой истинный облик, потому что это ее испугает, а жертву заставить увидеть не пленительную деву, а жуткое чудовище. Тогда тварь уберется туда, откуда вылезла.

– Илья от нее без ума. Заставить влюбленного открыть глаза трудно.

– Но только это ослабит Мортус Улторем, перекроет канал, по которому энергия Ильи переходит к ней. И тогда он сможет прогнать ее.

– Каким образом?

– Не представляю, и Семен Ефремович тоже не знает. Возможно, просто отказавшись от нее. Потому-то это может сделать только жертва, то есть Илья! Если он откажется от Мортус Улторем, цикл прервется. Не будет третьей жертвы – и она уйдет, не набрав нужной силы, и больше не сможет вернуться.

– А она не может перекинуться на кого-то еще?

– Похоже, нет. Время ее на исходе, она же появляется в строго отведенные сроки: каждые три года в течение трех месяцев. Сейчас конец мая, третий месяц на исходе. Семен Ефремович говорил, что соблюдение всяческих условностей строго обязательно для потусторонних существ. Они не могут менять условия по своему хотению.

На город постепенно опускались сумерки, и это было особенно заметно в хмурый дождливый день. Скоро стемнеет, «Настя» явится к Илье, и им тоже нужно прийти туда, только вот все еще не ясно, что делать дальше.

– Хорошо, допустим, мы застали ее у Ильи. Что значит «увидеть свой истинный облик»? К зеркалу, что ли, подвести?

– Я тоже так сначала подумал, – отозвался Илья. – Но сунуть ей зеркало под нос – это слишком просто. Семен Ефремович считает, что «истинный» означает «первозданный», то есть…

– Тот облик, который был у сестры Белкина до обращения! – закончила Леля.

– Похоже на то. Семен Ефремович говорит, что, став этим чудовищем, Тася забыла саму себя, но память все еще живет где-то в глубине ее существа, и воспоминания можно вытащить на поверхность. Потому так опасно было бы для «Насти», если бы Белкин объединился с кем-то, чтобы остановить ее. Кто, как не он, мог заставить Тасю вспомнить о прошлом?

– Но Белкина нет. А как мы можем это сделать, если понятия не имеем, какой была Тася?

Миша повернулся и посмотрел на Лелю.

– Она очень старалась все уничтожить, но Ласточкин сказал, выгорело полквартиры. А другая-то половина осталась.

– И там можно найти что-то полезное, – подхватила Леля.

Спустя пару минут они уже ехали на Октябрьскую.

– Как мы попадем внутрь? – спросила Леля. – Квартира, наверное, опечатана.

– Пожарные взломали дверь, когда приехали: открыть им точно никто не мог. Вряд ли кто-то озаботился тем, чтобы починить дверь и врезать новые замки.

Октябрьская была далековато, время утекало, и Миша нервничал. Скоро станет темно, а им еще предстоит обыскать квартиру, и неизвестно, найдется ли что-то полезное, не уничтоженное огнем. А потом придется ехать к Илье, и что делать там, совершенно не понятно.

Судя по напряженному Лелиному лицу, девушка думала примерно о том же.

«Хорош паниковать. Будем решать проблемы по мере их поступления», – подумал Миша и ободряюще улыбнулся Леле.

Всю дорогу они молчали: главное было сказано. Подъехав к дому Белкина, Миша припарковал машину, вышел и поднял голову. Посмотрел на почерневшие рамы, разбитое окно кухни, где еще совсем недавно они сидели и беседовали с Анатолием Петровичем. В голову полезли мысли о скоротечности бытия и всего сущего.

– Жалко его, – сказала Леля. – Что за жизнь была у человека.

Миша не мог с ней не согласиться. Они вошли в подъезд и поднялись на четвертый этаж. Как и предполагал Михаил, дверь была взломана, проникнуть внутрь не составило никакого труда. Леля вошла первой, и он хотел было последовать за ней, как дверь соседней квартиры открылась и оттуда высунулась старушка – низенькая, сморщенная, похожая на сушеный гриб.

– Вы куда это намылились? – Голос у нее оказался резкий и визгливый. – Жулики! Сейчас милицию вызову!

Этого еще не хватало.

– Я сам полиция. – Миша не хотел афишировать свой приход, но теперь придется. Он достал удостоверение. – Участковый ваш.

– Не разберу ничего! – Агрессии в тоне не убавилось. – А участкового я нашего знаю!

– Мы теперь вдвоем работаем, – злясь на вынужденную задержку и на то, что приходится оправдываться перед любопытной старухой, ответил Миша.

– Ну-ну, – недоверчиво протянула та. – Чего вам там делать-то?

– Это уж наше дело. – Миша включил грозного представителя власти. – Не мешайте вести расследование.

– Расследование, – проворчала бабка. – Расследуй – не расследуй, человека не вернешь.

Миша снова сделал попытку войти внутрь.

– А эта с вами кто? Девка-то? Тоже расследователь? – ехидно осведомилась бабка.

– Всего доброго, идите домой! – отрезал Миша и скрылся за дверью, постаравшись прикрыть ее за собой.

– Бойкая старушка, – хмыкнула Леля.

– Бдит, – отозвался Миша, – враг не пройдет. Что ж, товарищ «расследователь», приступим?

Глава одиннадцатая

В квартире было сыро и пахло гарью. Смотреть на то, во что превратилось жилище Белкина, было больно. Разоренная, выпотрошенная, лежавшая в руинах квартира напоминала изувеченного человека.

Почерневшие обои, обгоревшие тряпки вместо штор, уродливые разводы на потолке, усыпанный обломками пол, остатки мебели, горы жженой бумаги вместо книг… Сильнее всего пострадала большая комната – тут нечего было и надеяться найти что-то полезное. Они осматривали все внимательно, хотя было очевидно, что тут нет ничего подходящего.

Спальня тоже являла собою жалкое зрелище, но здесь чудом сохранилась кровать, на которое даже лежало грязное от копоти покрывало.

– Не густо, – заметила Леля, открывая дверцы полуобгоревшей тумбочки, где хозяин мог хранить нечто важное.

Но на полках были только лекарства, аппарат для измерения давления и какие-то медицинские документы.

Миша заметно пал духом, но не хотел показывать этого своей спутнице.

– Остается кухня, – нарочито бодро проговорил он. – Схожу, гляну.

Ни на что уже особо не надеясь, Миша вышел в коридор и повернул в сторону кухни. За окном почти стемнело, время поджимало, и он усилием воли постарался выкинуть из головы мысль о том, как там Илья.

Кухня пострадала меньше всего: пламя пощадило ее. Пожарные все же успели погасить огонь и спасти хотя бы небольшой уголок квартиры.

Маленький столик, табуретки, холодильник стояли нетронутые. Не зря соседка переживала: при желании тут было, что украсть. Миша открыл шкафчик над разделочным столом и увидел банки с крупой, мукой и специями.

Подошедшая Леля открыла посудный шкаф и воскликнула:

– Кажется, кое-что есть!

Миша повернулся к девушке и увидел, что она держит в руках рамку с фотографией. Ту самую, которую Белкин вчера показывал Мише. Похоже, Анатолий Петрович машинально сунул ее в шкафчик, убирая со стола после ухода гостя.

– Отлично! – Миша бережно спрятал рамку в сумку, которую прихватил с собой. – Нам повезло. Ты молодец.

Посудный шкаф оказался настоящей сокровищницей: они нашли две разделочные доски, разрисованные цветами и фруктами, покрытые лаком, которые были подписаны: «Любимой мамочке от Таси» и «От любящей дочери самой лучшей маме», а также подставки под горячее, созданные той же рукой.

– Она была художницей, – сказал Миша. – Все картины, похоже, сгорели, хорошо, хоть это осталось.

Покопавшись еще на полках и не найдя больше ничего полезного, они пошли к выходу из квартиры, но не успели открыть дверь, как та сама отворилась, и на пороге возник полицейский. За спиной его маячила зловредная старуха-соседка.

Миша чертыхнулся про себя. Чего ей неймется-то?

– Что здесь делаем? Предъявите документы.

Парень был примерно Мишиного возраста и того же звания. Смотрел сурово и говорил жестко.

– Смотрю – лезут! Жулики! Из милиции, говорит! Как будто я не знаю…

– Помощник участкового уполномоченного лейтенант Матвеев, – игнорируя старуху, доставая удостоверение, сказал Миша.

Полицейский принялся изучать документ. У Миши зазвонил сотовый.

– Простите. – Он достал мобильник и сердито глянул на бабку. Всех на уши поставила!

– Ты чего у Белкина делаешь? – устало спросил Ласточкин.

– Мы же с вами договорились, товарищ капитан, что я подойду вечером, посмотрю для отчета, – принялся импровизировать Миша, надеясь, что Ласточкин, если что, подыграет.

Но этого не потребовалось: полицейский уже потерял к нему интерес.

– Он чё, правда из ваших? – спросила бабка, наконец-то сконфузившись.

– Участковый ваш, между прочим, – ответил ей полицейский, возвращая Мише корочку.

Из подъезда они вышли все вместе.

– Девушку свою не надо было брать, – назидательно сказал полицейский. Показная суровость слетела с него, но все равно он выглядел серьезным и озабоченным. – Народ видал, какой? Потом проблем не оберешься.

Миша покивал, поблагодарил, не зная, что еще сказать. Попрощавшись с коллегой, он пошел к машине, Леля – следом.

– Обошлось вроде, – шепотом проговорила она.

«Лишь бы до отца не дошло», – подумал Миша.

– Ласточкину придется что-то объяснять. И в вызове моя фамилия будет… Ладно, это мелочи.

На улице было немного светлее, чем это казалось, когда они находились в квартире Белкина. Но все равно стоило поторопиться: «Настя» скоро явится. Если уже не явилась.

Отогнав вновь подступившие беспокойные мысли, Михаил сконцентрировался на дороге. С неба продолжала сыпаться мелкая водяная крупа, и дорога впереди блестела, как лакированная.

– Далеко нам? – спросила Леля.

Миша объяснил, где находится дом Ильи.

– Дорогие пустые, скоро приедем. – После секундной паузы Леля задала новый вопрос: – Как мы попадем в квартиру? Илья вряд ли будет нам рад. Да и «Настя» не даст ему нас впустить.

Миша и сам об этом думал. Взламывать дверь не годится, добровольно Илья не откроет. Оставался один вариант.

– У него соседка есть, Томочка. Илья говорил, что на всякий случай оставляет ей запасную связку: он часто по командировкам мотается, мало ли, трубу прорвет или еще чего. Если не забрал, возьмем ключи у Томочки.

Леля с любопытством посмотрела на Мишу.

– Почему ты называешь ее «Томочкой»?

– Увидишь ее, поймешь, – усмехнулся он.

Паркуя машину возле дома Ильи, Миша почувствовал, как колотится сердце. Он волновался за Илью, ему было страшно: и от предстоящей встречи с неведомым существом, и от того, что эта встреча может не состояться.

Они подошли к подъезду и увидели, что дверь заперта. Если Томочка дома, то откроет. На окнах ее квартиры были плотные шторы: не поймешь, там ли она.

Миша набрал номер квартиры и вскоре услышал звонкое «да!»

Первый этап пройден.

– Томочка, это Миша.

– Ой, – сказала та, и тут же раздалось пиликанье, возвещающее, что дверь открыта.

Они вошли в слабо освещенный подъезд и поднялись на нужный этаж. Томочка караулила возле двери. На ней был розово-белый спортивный костюм, делавший ее похожей на воздушную зефирину.

Увидев, что Миша не один, девушка насторожилась, но Миша не дал ей времени на вопросы и без лишних разговоров вошел в Томочкину квартиру, потянув за собой Лелю.

Только прикрыв дверь, он представил девушек друг другу и спросил:

– У тебя есть ключи от квартиры Ильи?

Томочка захлопала глазами.

– Есть, он мне сам оставил, а что…

– Дай их мне. Нам нужно туда попасть.

Миша не хотел ничего объяснять Томочке, чтобы не втягивать в это опасное дело еще одного человека, но девушка упрямо поджала губки, свела брови к переносице и заявила, что он должен сейчас же объяснить, в чем дело.

– С Ильей случилось что-то? Я хочу помочь! Я тебе уже говорила сегодня!

Пока Миша молчал, думая, что ответить, Томочка продолжала наседать:

– Все дело в этой стерве? Она с ним что-то делает, и ты хочешь…

– Не знаешь, она там? – перебил Миша.

– Я же не торчу круглые сутки возле дверного глазка! – возмутилась Томочка и покраснела. – Но так-то слышала, что его дверь хлопнула. Может, пришла.

Миша и Леля переглянулись.

– Что с ней не так? Она преступница? Ее полиция ищет?

«Если бы!» – подумал Миша, и тут вмешалась Леля:

– Она хочет убить Илью.

Глаза Томочки стали круглыми, как плошки.

«Да уж, Леля умеет найти нужные слова».

– Томочка, послушай. Это долгая история. Но я тебе потом все расскажу, честное слова. Просто сейчас нет времени. Если мы не попадем туда, будет поздно.

Девушка, ни о чем больше не спрашивая, открыла висящую возле входной двери ключницу в форме деревенской избушки, сняла с крючка связку (на колечке болтались два ключа и брелок-яблочко) и протянула Мише. Потом уважительно посмотрела на Лелю и спросила:

– Вы, значит, тоже из полиции?

– Почти, – ответил он за нее, и Томочку вполне устроил этот половинчатый ответ.

– Оставайся тут, – велел ей Миша, – никуда не выходи. Жди нас.

Он не сомневался, что девушка теперь не отойдет двери, но тут уж ничего не поделаешь.

Чуть ли не крадучись, Леля и Миша вышли из Томочкиной квартиры на лестничную клетку. Ключи в его руке тихонько звякнули, когда он выбирал нужный: вот этот, плоский, должен открывать верхний замок.

Сунув ключ в скважину, Миша повернул его, стараясь действовать бесшумно: незачем заранее оповещать Илью (и, возможно, «Настю») о своем появлении. Ключ повернулся тихо и легко. Сделав два оборота, Миша вытащил его и вставил ключ в нижний замок. Тот оказался более тугим, повернулся со скрипом.

Михаил хотел вытащить ключ из скважины, но не успел: дверь вдруг распахнулась.

– Так и знал, что это ты! – Было видно, что Илья едва сдерживается. – Какого черта тебе нужно?

– Поговорить.

– Настя предупреждала, что ты можешь заявиться. Сказала, чтоб я тебя не пускал…

– Еще бы!

– … но я понятия не имел, что ты возьмёшь и вломишься! Как вор!

Миша слегка опешил: ожидал чего-то подобного, но все же не думал, что Илья настолько разозлится. Друг никогда не общался (ни с ним, да и вообще ни с кем) в таком тоне.

– Мы уже обо всем поговорили! – Отрывисто сказал, будто пролаял, Илья и тут заметил Лелю. На лице его появилась растерянность. – А она тут зачем?

– За тем же самым, – спокойно ответила Леля, и Миша про себя восхитился ее самообладанием. – Нам нужно кое-что тебе рассказать.

Воспользовавшись минутной заминкой Ильи, Миша не стал больше медлить и, оттеснив хозяина, прошел в квартиру. Леля шла за ним. Илья хотел было помешать, но был сейчас слишком слаб, чтобы вытолкать Мишу взашей. Поэтому непрошенные гости оказались внутри.

И, как тут же выяснилось, в квартире были не только они трое.

Не успел Миша войти, как увидел ее. Та, кого Илья считал своей возлюбленной, стояла посреди комнаты, в упор глядя на Михаила. Глаза-дыры, узкие губы, черные волосы, болезненная худоба… Он вспомнил, как во время их прошлой встречи попал под воздействие ее колдовства, магии, и поспешно отвел глаза, опасаясь повторения.

– Зачем явились, мышата? – насмешливо проговорило существо, которое Семен Ефремович называл Мортус Улторем.

При слове «мышата» Миша вздрогнул. Он вспомнил, что Тася называла так Чака и его мать: Белкин рассказал ему, и словечко осталось в памяти.

Если и нужно было еще одно доказательство того, что Тася и Настя как-то связаны, то вот оно, подумалось Мише.

Глава двенадцатая

Илья быстро пересек комнату и встал рядом с «Настей», обняв ее за плечи, желая взять под защиту. Леля и Миша стояли напротив них, и ни тот, ни другая не знали, что делать дальше.

Почуяв их неуверенность, Мортус Улторем усмехнулась.

Люстра под потолком не горела. Но светильник возле дивана освещал комнату, высвечивая беспорядок и запустение: сброшенное на пол покрывало, наваленные всюду горы бумаг и книг.

Ночная тьма за окном была густой и плотной, как сметана. Ее не рассеивали ни фонари, ни свет, льющийся из окон соседних домов, и Мише (как когда-то давно – Чаку) показалось на секунду, что нет снаружи ничего: ни города, ни улицы, ни людей, ни машин. Весь привычный мир сгинул куда-то, оставив вместо себя вязкую, смолистую мглу, которая затянет, проглотит, стоит только очутиться там.

Леля взяла его за руку, и это прикосновение – живое и теплое – придало сил и уверенности. Не выбирая слов и не раздумывая, Миша сказал:

– Все, о чем я тебе говорил – правда. Рядом с тобой не девушка, а потусторонняя тварь, которая хочет тебя убить!

Сказал – и сам услышал, до чего нелепо, по-идиотски звучат его слова. Мортус Улторем, существо из мира мертвых, возрождающееся каждые три года, чтобы питаться, убивать, губить души, сейчас выглядело обычной девушкой. Кто в здравом уме поверит ему?

Миша смотрел Илье в глаза и с тоской понимал, что его друг не то, чтобы не верит – не воспринимает того, что ему говорят, да и не слушает. Пока Мортус Улторем настолько сильна, у них с Лелей не получится убедить его.

– Илюша, я же тебе говорила, чего он добивается, – пропела «Настя».

Илья повернулся к ней, и она провела ладонью по его щеке. Этот жест – самый обычный, вполне невинный – выглядел интимным, чувственным, почти неприличным. Миша увидел, что лицо Ильи дернулось, словно бы поплыло.

– Пытается разлучить нас, старается убрать тебя с дороги, потому что сам хочет меня. Я сразу поняла это, и ты тоже понял, милый. Ты видел, как Михаил на меня смотрит? Разве так нужно смотреть на девушку лучшего друга?

Она программировала Илью, вкладывала в его сознание собственные мысли. Тот слушал, впитывал их жадно, без остатка, как сухая земля впитывает воду.

«Чушь!» – хотел сказать Миша, но слова застряли в глотке.

Горло сдавило, он не мог выдавить ни звука; стоял и беспомощно смотрел на Илью, который повернулся к нему и бросился вперед, стремительно, как выпущенная из пистолета пуля.

Леля вскрикнула, когда Илья врезался в Мишу, едва не сбив его с ног. Первый удар пришелся в челюсть, но получился смазанным, второй – под дых. Илью, хотя и истощенного, ослабшего, переполняла бешеная энергия.

Миша не хотел бить друга, понимал, что тот не в себе, поэтому поначалу пытался просто уклоняться от ударов. К тому же и физически он всегда был сильнее, и по службе ему приходилось заниматься спортом, сдавать нормативы.

Однако сейчас они были, можно сказать, на равных. Илья компенсировал отсутствие физподготовки яростным желанием причинить боль, покалечить.

– Прекрати! – выкрикнул Миша, ошарашенный этой злобой, и тут же кулак врезался ему в скулу.

– Сволочь! – прохрипел Илья. – Убью!

Миша отшатнулся, неловко попятился и едва не упал, наткнувшись на стоящий позади него стул. Леля что-то говорила громким испуганным голосом – Миша не мог разобрать слов. Голова гудела, во рту чувствовался металлический привкус: Илья в кровь разбил ему губу.

«Если он меня вырубит, то все окажется зря!» – промелькнула мысль.

Он ушел в сторону, пропустив следующий яростный бросок Ильи, и, в свою очередь, ударил друга. Удар вышел сильнее, чем он предполагал. Илья отлетел назад, врезавшись затылком и спиной в шкаф. Миша метнулся к нему, схватил за плечи.

– Перестань! Не дергайся!

Илья попробовал вырваться, но запал уже прошел. Всплеск энергии закончился, и теперь он выглядел выдохшимся. Миша силком усадил его в кресло, радуясь, что Илья оказался подальше от «Насти», и пообещал себе, что не подпустит Мортус Улторем к другу.

Она, по всей видимости, тоже осознала слабость своей позиции. Или, может быть, ей не нравилось, что живительная энергия Ильи была растрачена, а Мишу прогнать все равно не получилось.

Мортус Улторем подалась вперед. Миша заслонил собой Илью и посмотрел ей в лицо, встретился с нею взглядом. Только когда их взоры скрестились, он подумал, что не стоило этого делать, но поймал себя на том, что покорно глядит в бездну ее глаз, как кролик на удава.

Миша физически чувствовал, как гаснет его сопротивление, тело становится безвольным, а мысли – паточно-клейкими, ленивыми. Стоящая перед ним девушка глядела манящим, чарующим взором, была прелестна и загадочна, как луна, рассеивающая прозрачно-хрустальный свет на лежащую у ее ног землю.

Он тянулся к ней душой и телом, позабыв обо всем – об Илье, о Леле, о Белкине, о том, зачем пришел сюда. Мишу влекло с такой силой, что он готов был смести любое препятствие, преодолеть любое сопротивление.

«Я люблю тебя! – рвалось с его губ. – Ты восхитительна! Прости, я чуть было не погубил Красоту».

Он, наверное, выговорил бы это, но тут ощутил ожог. Щека и разбитая Ильей губа взорвались болью, и Миша вскинул руки к лицу.

Не ожог, а пощечина, понял он спустя секунду. Рядом с ним стояла Леля, готовая влепить еще одну оплеуху, если потребуется.

– Больно же, – пробормотал Миша.

– Поплыл, да? – спросила она, скорее утверждая. – Ты как? Отпустило?

«Мортус Улторем обладает умением воздействовать на мужчин, а вот против женщин в этом смысле бессильна. Они видят ее такой, какова она есть, очаровать их это существо не способно», – прозвучали в памяти слова Семена Ефремовича.

Миша хотел ответить, что все прошло, но понял, что это не совсем так. Он ощущал ватную мягкость во всем теле; слегка мутило и хотелось пить.

Не рискуя смотреть на проклятую тварь, он оглянулся на Илью. Тот по-прежнему сидел в кресле, почти не реагируя на происходящее, и выглядел еще более измочаленным.

– Оставь нас в покое, – с трудом выговорил он. Во взгляде Ильи больше не было полыхающей ненависти, только глухая злость.

Миша отвернулся от него и услышал, как Леля произносит:

– Я хочу показать тебе кое-что!

Говоря это, она сунула руку в сумку, которую Миша принес и отшвырнул во время драки, достала разделочные доски, взятые из квартиры Белкина.

– Тася…

– К кому ты обращаешься? – перебило существо.

– Тася еще живет внутри тебя! Она страдает, и я говорю сейчас с ней! Тася, это сделала ты – для своей мамы. Тася – так тебя называли мама и брат. – Леля твердила это имя, как мантру, надеясь вызвать призрак из глубин памяти. – Ты любила ее, у вас была хорошая, дружная семья.

– Ну да, – ухмыльнулось создание из ночного кошмара, которое Миша снова видел без мистически-прелестного флера. – Но мамуля так тосковала по своей девочке, что решила прогуляться в окно.

Миша посмотрел на Илью: слышал ли он? Ведь эти слова подтверждали все, о чем Михаил ему говорил. Но Илья смотрел на свою «Настю», как зачарованный, и, кажется, видел и слышал что-то совсем иное.

– Смерть мамы привела тебя в ужас! – продолжала Леля. Не отрывая взгляда от Мортус Улторем, девушка вынула из сумки подставки под горячее, расписанные Тасиной рукой. – Ты хотела остановить ее, но не могла.

Миша поразился уверенности, с которой говорила Леля: разумеется, она ничего не могла знать наверняка, но в тоне не было и тени сомнения.

– Я не верю, что ты спокойно обрекла мать на смерть. Это была не ты!

– Не я? Кто же, по-твоему? – Существо захохотало, но Мише почудилось, что смех не вполне искренний. Судя по всему, Леля била в нужную точку.

– Лилит, демонесса, которая пожирает души, которая превратила тебя в это чудовище, хотела ее смерти. А Тася – нет!

– Откуда тебе знать, маленькая дурочка?

Но, как совсем недавно Миша попал под воздействие Мортус Улторем, так теперь и она сама, зацепившись взглядом за вещи, которые извлекла из сумки Леля, не могла оторваться от них.

– С тобой обошлись жестоко, бесчеловечно. Ты хотела спастись, поэтому искала способ сбежать. Ты имела право на гнев! – Почувствовав крошечный перевес в свою пользу, сознавая, что идет в правильном направлении, гнула свое Леля. – Но ты не хотела убивать невинных! Любила маму, брата, и все еще любишь! Ты не желала их страданий и смерти.

– Заткнись!

– Посмотри, – Леля положила на стоящий рядом журнальный столик все прочие сделанные Тасей вещи и достала из сумки последний аргумент – рамку с фотографией. – Вы были так счастливы, так любили друг друга! Тася, ты замечательная, талантливая художница. Ты любила рисовать, помнишь, как ты рисовала? Что ты чувствовала – радость? Удовольствие? Ты – настоящий творец, и была рождена дарить людям красоту, а не убивать их! Вспомни…

– Довольно! – взревело существо, и рамка, которую держала Леля, вырвалась из ее руки, стекло лопнуло.

Леля вскрикнула: осколки упали на пол, но один поранил ладонь. Из раны полилась кровь. Миша подскочил к девушке.

– Все в порядке! – быстро проговорила она и хотела взять доски и все остальное, чтобы продолжить говорить, но не успела протянуть руку, как вещи, заботливо сохранённые Белкиным, вспыхнули, будто кто-то поджег их, и загорелись.

Деревянные доски, подставки, снимок, выпавший из сломанной рамки, полыхали так, словно их полили бензином, и в считанные минуты от расписанной девичьей рукой кухонной утвари остались лишь почерневшие бесформенные угли.

Миша смотрел на это, не в силах помешать, и отчаянием понимая, что Мортус Улторем одерживает победу, а их шансы тают, хотя они (особенно Леля!) все делали правильно и могли бы переломить ситуацию.

«Настя» снова засмеялась – теперь в хохоте слышалось торжество:

– Что теперь, мышата? – Она издевательски аплодировала Леле. – Какая была речь! По тебе сцена плачет, детка!

Леля стояла, уронив руки. Оглянулась, посмотрела на Мишу и увидела, что он пребывает в такой же растерянности.

Смех резко оборвался.

– Пошли прочь! – прошипела тварь. – Вы мне надоели.

– Мы не уйдем, – как можно тверже сказал Миша, хотя и не понимал, что еще они могли бы сделать.

– Убирайтесь, пока живы. А то ведь я могу и передумать. – Она сделала выпад в их сторону, как будто собиралась броситься на Лелю, и Миша инстинктивно отшатнулся, потянув девушку за собой.

– Страшно? Вон отсюда!

На Мишино плечо опустилась рука. Не успев толком испугаться, он обернулся и увидел, что Илья встал с кресла и стоит рядом. На его отрешенном лице блуждала улыбка. Невозможно было догадаться, помнил ли он хоть слово из того, что говорила Леля, или хотя бы драку с Мишей.

Пока они не добились ничего, пришли к тому, с чего начали: и Илью не заставили усомниться в своей любимой, и жуткую тварь не лишили сил, не прогнали. Хотя нет, все стало даже хуже: теперь у них нет ничего, что могло бы подтолкнуть Тасю вспомнить себя прежнюю.

– Вам пора уходить, – безжизненным голосом проговорил Илья. – Ты слышал, что велела Настя?

– Это тебе она может «велеть», а я и без ее велений обойдусь, – огрызнулся Миша, понимая, что это прозвучало по-детски.

– Я соскучилась, любимый! – пропела «Настя», и лицо Ильи исказилось от болезненного вожделения.

«Если мы сейчас уйдем и оставим их, до утра Илюха не доживет, – со всей ясностью, почти спокойно подумал Миша. – А значит, я никуда не уйду».

– Не дождешься, стерва, – сказал он, в упор глядя на «Настю», – я тебя к Илюхе не подпущу.

Она широко осклабилась и погрозила пальцем, как взрослые обычно грозят неразумным малышам.

– Пеняйте на себя, мышата! Теперь я заберу вас всех. Черная Заступница будет довольна.

Глава тринадцатая

Лампочка в светильнике замигала. В комнате и раньше было сумрачно, теперь же свет и вовсе стал тусклым, неровным. В углах сгустились тени, заклубилась тьма. Появился запах – противная рыбная вонь сырости, плесени, стоячей воды.

Миша и Леля придвинулись ближе друг к другу в напрасной попытке защититься от того, что надвигалось на них.

– Змеи! – выдохнул Миша, вмиг вспомнив рассказ Чака.

Но никакой, даже самый красочный пересказ не мог передать ощущения жути, которое постепенно окутывало их. Черные, как мазут, полосы, похожие на щупальца огромного осьминога или ветви диковинного растения, извиваясь, ползли по стенам, скручивались в клубки, снова распрямлялись. Они казались живыми, разумными, и Миша понимал, что их мишень – они с Лелей.

Казалось, будто языки черного пламени лижут стены, поглощая их, и подбираются к потолку. А потом, наверное, свесятся сверху, как лианы в тропическом лесу.

«Что будет, если они коснутся нас?» – смятенно подумал Миша, точно так же, как много лет назад думал дрожащий в своей клетушке Чак.

Одновременно со щупальцами на комнату наползал холод. Не такой, какой бывает, если выйти плохо одетым на мороз, и не такой, когда принимаешь контрастный душ.

Тот холод острый, будоражащий и, несомненно, живой. Кровь начинает разгоняться по венам, стремясь согреть твои руки-ноги. Ты стучишь зубами, дрожишь и ежишься, приплясываешь на месте; ты борешься, ты весь в движении, в стремлении побороть стужу, и рано или поздно она отступит, поддастся.

Этот холод был другим. Мертвым.

Такой холод идет от тела покойника, лежащего в морге. Все думают, что в Аду жарко, что черти жарят грешников на сковородках и кипятят в котлах. Между тем, в центре Ада есть Ледяное озеро Коцит. Холод, который наполнял сейчас обычную квартиру на неприметной улочке, был таким, какой, должно быть, исходит от этого озера.

Окутанный им, застываешь навек. Он выстуживает изнутри: мозг больше не способен думать, печень и легкие перестают работать, а сердце – качать кровь. Оно бьется все реже, реже и, вместо того, чтобы бешено бежать по сосудам, кровь густеет, застывает. Сама душа леденеет и покрывается коркой, потому что это холод безнадежности, бессмысленности борьбы.

Пораженным этим холодом, как вирусом, Миша не сумел по-настоящему ощутить ужаса при виде того, как существо, которое Илья считал девушкой Настей, приняло иной облик.

Тело на глазах стало вытягиваться, руки и ноги удлинились. И прежде худое тело стало еще более костлявым, кожа пожелтела и натянулась на скулах, обведенные темными кругами глаза провалились. Леля глухо вскрикнула, когда длинные волосы непостижимым образом втянулись внутрь шишковатого, бугристого черепа.

Теперь Мортус Улторем выглядела такой, какой видел ее Чак: отвратительное, мерзкое, паукообразное существо, одним своим видом способное довести человека до безумия. Это и был истинный вид Мортус Улторем – тот самый, который должен был узреть Илья.

Только он ничего не замечал, не сводя с «Насти» восторженного взгляда.

Раздвинув в ухмылке узкие губы, тварь обнажила гнилые почерневшие десны с мелкими, острыми кривыми зубами.

– Взгляни, любимый! – проговорила она, обращаясь к нему. – Разве я не прекрасна?

Уродливое создание сделало шаг вперед, и Илья, как заколдованный, качнулся навстречу, медленно приближаясь к существу, которое, кажется, собиралось погубить его на глазах друзей.

Миша в отчаянии скрипнул зубами, понимая, что не может остановить Илью, не может помешать: холод парализовал каждую клетку, свел судорогой конечности.

Чаку в похожей ситуации удалось спастись, и это давало надежду. Хотя, скорее всего, Мортус Улторем и не имела намерения его убить. Теперь же все было иначе.

«Зачем я притащил сюда Лелю? Почему не настоял, чтобы она ушла, пока нас отпускали? – с запоздалым раскаянием подумал Миша. – О чем я думал!»

Если бы хоть у Лели, которая вообще не должна была оказаться замешанной в эту историю, появилась возможность выбраться отсюда!

С трудом ворочая языком, Миша кое-как выговорил:

– Уходи…

Но она осталась рядом – то ли не могла, то ли не хотела.

Мортус Улторем раскинула руки, готовясь принять Илью в объятия.

Миша собрал все силы, желая сломать ледяной панцирь, в которой было заковано его тело, но тут произошло то, чего он никак не ожидал.

За спиной хлопнула, ударившись о стену, дверь.

– А ну, отойди от него, дрянь! – раздался звонкий голосок. – Не смей его трогать!

Никогда прежде Миша не слышал в этом голосе такой ярости. Томочка, совершенно не испугавшись того, что открылось ее взору, бело-розовым сердитым вихрем промчалась через всю комнату и подскочила к монстру, который уже почти склонился над Ильей. То, что «Настя» превратилась в чудовище, ее не остановило, не испугало.

По всей видимости, после ухода Миши и Лели девушка ждала, когда все разрешится, но, так и не дождавшись, поспешила на помощь. Миша вспомнил, что не вытащил ключ из замка, и он остался торчать в незапертой двери.

Бесстрашная, прекрасная в своей стремительной смелости, Томочка обхватила Илью обеими руками, оттащила от Мортус Улторем, готовая защитить, укрыть его от опасности собственным телом, как маленькая птичка защищает своих птенцов от алчного хищника.

Несмотря на кукольную внешность и смешной наряд, сейчас Томочка выглядела бесстрашной воительницей, и Миша подумал, что впервые в жизни по-настоящему разглядел ее.

Томочка действовала решительно и не особо раздумывая, повинуясь проснувшемуся инстинкту. Не обращая внимания на ирреальный мрак, царивший в комнате, на ужасающую фигуру в двух шагах, она развернула к себе Илью, обняла его.

– Не смотри на нее! – приказала Томочка. – Смотри только на меня, слышишь?

И, не успел Илья ничего ответить, поцеловала.

Томочка крепко прижимала его к себе, приникнув к Илье всем телом, согревая своим теплом. Мише показалось, что поцелуй – торжество жизни на празднике смерти – длился очень долго.

Мортус Улторем издала разочарованный вой: у нее отобрали добычу, связь между нею и Ильей прервалась.

Одновременно с этим Миша почувствовал, что снова может двигаться, а обстановка в комнате начинает меняться.

Лампочка затрещала, заискрила и загорелась ярче. Мертвенный холод отступил, запах гниения стал не таким удушающим, а черные щупальца перестали двигаться и побледнели, хотя и не пропали совсем.

Поняв, что другого шанса не будет, Миша, сам толком не представляя, что собирается сделать, бросился на Мортус Улторем.

– Бегите отсюда! Все! – прокричал он на ходу.

Да, Мортус Улторем уже мертва, так что убить ее второй раз не получится, но ведь, являясь из Темного мира, это существо обретало тело – а значит, пусть и на время, но все же повиновалось физическим законам!

Михаил обеими руками вцепился в предплечья адского создания. Худое, костистое, тело было каменно-твердым и ледяным, как статуя. Он изо всех сил толкнул свою жуткую противницу, и та, видимо, не ожидая такого напора, попятилась назад, наткнувшись на стену позади себя.

Миша и Мортус Улторем стояли друг против друга, словно борцы на ринге. От усилившегося вблизи запаха тлена кружилась голова, хотелось отвернуться, но Миша смотрел на Мортус Улторем в упор, не боясь, что она вновь его околдует: был уверен, что ничего у нее не получится. Он видел растерянность Мортус Улторем, и то, что она дала слабину, прибавило сил.

Безобразное лицо существа исказилось, зубы обнажились, и Миша немного отстраненно, вроде бы даже равнодушно подумал, что сейчас оно вцепится ему в глотку, но не разжал рук.

Он понятия не имел, что происходило за его спиной, но видел, что свет не гаснет, черные полосы не двигаются, чувствовал, что стало чуть теплее. Миша надеялся, что Леля успеет убежать, пока он сдерживает Мортус Улторем, что вдвоем с Томочкой они уведут Илью, смогут вывести из-под ее власти.

Но тут стало ясно, что все трое еще здесь.

– Господи! Кто это? – хрипло крикнул Илья, и, на миг повернув голову, Миша увидел, что его друг стоит рядом с Томочкой и, вытаращив глаза, смотрит на «Настю».

«Наконец-то ты ее разглядел, болван! – с облечением подумал Миша. – Мы своего добились!»

Он отвлекся – и короткого мгновения хватило, чтобы Мортус Улторем воспользовалась этим. В районе ключицы вспыхнула острая боль, и Миша, не совладав с собой, отпрянул от твари, прижимая руку к тому месту, куда она вцепилась зубами.

«Укусила! Эта гадина меня укусила!»

Последовавшего за этим удара Миша почти не почувствовал. Он полетел на пол, оказавшись у ног Мортус Улторем, и та змеиным броском рванулась к нему.

– Сдохнешь! – прошипела она, занося над ним когтистую лапу.

Дальше все происходило быстро, но каждая секунда загадочным образом растянулась и длилась, длилась, навеки отпечатываясь в памяти.

Боль от укуса полыхала ледяным огнем. Миша не знал, что так бывает: шея и ключица горели, будто к ним прижимали раскаленный металл, но одновременно с этим ему было так холодно, что зуб на зуб не попадал, он дрожал и трясся.

Сопротивляться или хотя бы отодвинуться от Мортус Улторем он не мог. А закрывать глаза, чтобы не видеть свою смерть, не хотел.

– Не дождешься, – еле слышно выговорил Миша, чувствуя, что губы не слушаются.

Илья и Томочка метнулись к нему, и он хотел сказать, чтобы они не дурили, не дергались: ему уже точно не помочь! Но тут прямо перед ним, загораживая Мишу от смертоносной Мортус Улторем, возникла Леля.

– Нет! – Она зачем-то сняла с себя свитер, оставшись в белой маечке на тонких бретельках, и в следующий момент подскочила к чудовищу и накинула свитерок ему на плечи, завязав рукава спереди узлом.

– Тася, прошу тебя! Вспомни, кто ты такая! Ты любила синий цвет! Помнишь? Синий, как этот свитер!

«Потому что васильки – синие, Тотоша!» – раздалось у Миши в голове, как будто кто-то шепнул эти слова ему на ухо, и он, как попугай, повторил:

– Потому что васильки – синие.

Странная фраза прозвучала громко, Миша и не думал, что его сведенное болью горло способно на такое.

Мортус Улторем вздрогнула и застонала. Попыталась то ли сбросить с себя свитер, то ли оттолкнуть стоящую почти вплотную Лелю, но не сделала ни того, ни другого.

– Тася, вернись к нам! Тася, пожалуйста, вспомни, кто ты! – Раз за разом, как заклинание, твердила Леля. – У нас ведь недавно почти получилось, я знаю! Попробуй снова, пожалуйста!

Руки Мортус Улторем опустились, повисли вдоль тела, и тут стало происходить нечто удивительное.

Долговязая тощая фигура осветилась ярким сапфировым сиянием. По лицу существа пробегали волны, оно плавилось, как масло на раскаленной сковороде, и сквозь уродливые черты проступал совсем иной облик.

Раскрыв от изумления рты, Миша и все остальные увидели перед собой совсем юную девушку. По плечам ее струились густые блестящие темные волосы, перехваченные синей лентой. Большие светлые глаза смотрели мечтательно и кротко – эти глаза не видели зла, даже не подозревали о его существовании.

На девушке было синее платье, ладно сидевшее на хрупкой стройной фигурке, на запястье серебрился браслет. Тася не произносила ни слова, лишь молча улыбалась. Она стояла совсем близко – и вместе с тем была недосягаема. Ведь там, где она пребывала, не было места живым.

Леля прижала ладони к лицу.

– Твой истинный облик, – сквозь слезы проговорила она.

Томочка поддерживала Илью, который, кажется, был на грани обморока.

Миша почувствовал, как сердце его заныло. Он испытывал жгучую муку, горечь и вместе с тем гнев. Какими ублюдками нужно быть, чтобы растоптать трепетную красоту, и какой же хрупкой, незащищенной бывает эта красота, лишенная шипов.

Милая девушка с ласковой улыбкой могла бы прожить долгую счастливую жизнь, но вместо этого превратилась в кровожадного монстра, погубившего десятки ни в чем не повинных людей.

– Ты знаешь, кто ты, – прошептал Миша, думая об Илье, который едва не погиб. – А теперь уходи! Оставь нас в покое и больше не возвращайся!

Синее сияние померкло так же внезапно, как и разгорелось. Прекрасная девушка пропала, вновь оставив вместо себя чудовище.

Только сейчас все было иначе. Мортус Улторем, не обращая больше внимания на людей, завывала от боли и страха. Вскинув руки к лицу и глядя на них, точно впервые видела, она выкрикивала слова на непонятном языке и волчком вертелась на месте.

Должно быть, истинный облик испугал ее, она не могла выносить самоё себя: свет чистоты, который исходил от Таси, ее красота и нежность выжигали нечто внутри Мортус Улторем, разъедая изнутри, как ржавчина.

Чудовище разразилось воплем, от которого заложило уши, под потолком словно разорвался снаряд, и комната погрузилось во мрак.

«Надеюсь, у нас все получилось!» – подумал Миша и потерял сознание.

Эпилог.

День был по-осеннему пасмурный, с тяжелым пепельно-серым небом и то и дело налетавшими порывами ветра. Дождя не обещали, но тучи бродили по небу, словно мамонты, не давая солнцу выглянуть ни на секунду.

Хороший день для похорон, подумалось Леле.

Она стояла возле больничного входа и смотрела на Томочку и Илью, которые выбирались из такси. Леля приехала слишком рано: дома не сиделось, но и эти двое тоже решили поторопиться.

Илья выглядел намного лучше: поправиться, конечно, не успел, но с лица сошла восковая бледность, оно стало казаться мягче и одухотвореннее, потому что лихорадочно-злобный, возбужденный блеск в глазах погас.

– Привет, – чуть застенчиво поздоровался он, поправив очки.

Илья немного робел в ее присутствии, и это почему-то трогало Лелю.

– Боялись, опоздаем! – прощебетала Томочка. – Не выходил еще? – И добавила: – Привет, Лелечка!

Леля никому не позволяла так себя называть, но Томочке ничего, можно. В ее устах это звучало так, как надо.

– Нет, мы рано. Скоро должен выйти.

Во двор заехал большой белый внедорожник, заполнивший собой все пространство.

Все трое смотрели, как он паркуется, втискиваясь на свободное местечко, и выходило это довольно ловко, учитывая мощные габариты автомобиля.

Дверца машины открылась, выпуская из лакированного брюха высокого солидного мужчину в костюме и при галстуке. Увидев Лелю и остальных, он поставил автомобиль на сигнализацию и направился к ним.

– Доброе утро, Леля, – сказал Юрий Олегович. – Ты, значит, тоже тут?

Та молча улыбнулась.

– Как ты, Илюшка? – Матвеев протянул руку Илье. – На себя не похож, похудел. Одни очки остались.

– Здравствуйте, – сказала Томочка.

Когда с приветствиями было покончено, на лицо Мишиного отца вернулось озабоченное выражение.

– Не нравится мне это. Он еле ходит, а…

– Ого, целая делегация! Только оркестра не хватает.

Все обернулись и увидели Мишу. Он спускался по ступенькам, двигаясь напряженно и держа голову неестественно прямо из-за плотной повязки, наложенной на шею.

Встречающие заговорили разом, каждый свое.

– Как ты?

– Мишка!

– Как себя чувствуешь?

Леля подумала, до чего же похожи отец и сын: высокий рост, широкие плечи, крупные, выразительные черты. Красивые, сильные мужчины, которые, как Леля уже знала, с трудом находили общий язык. Но при этом были привязаны друг к другу сильнее, чем сами себе признавались.

– После похорон сюда вернешься, – безапелляционно заявил Матвеев, – у тебя постельный режим. Я говорил с врачом, ему не нравится эта затея.

Миша чуть заметно поморщился, но возражать не стал.

– Слушайте, давайте уже поедем, – сказал он.

Томочка и Илья сели в машину Лели, Миша поехал с отцом.

До кладбища было не больше двадцати минут, чему Миша только радовался, поскольку сидеть ему было трудновато: затекала спина, рана начинала болеть. Хотя он, конечно, никому не собирался этого говорить, тем более отцу.

Некоторое время ехали молча, а потом заговорили хором, в один голос:

– Миша, я хочу…

– Папа, я…

Они посмеялись над этой синхронностью, и едва заметная неловкость растаяла. Миша повернулся всем корпусом к отцу и сказал:

– Спасибо, пап.

Матвеев-старший отмахнулся: брось, ничего особенного.

– Я серьезно.

Отец взял на себя организацию похорон. Едва очнувшись в больнице и узнав, что все в порядке, Илья и девушки ждут в коридоре, Миша заявил, что должен заняться похоронами Анатолия Петровича. Отец, который поднял на уши всех, от главврача до санитаров, не стал задавать лишних вопросов, заверил сына, что сделает все, как надо – и на кладбище, и в церкви.

– Скажи, во сколько это обошлось. Я отдам. Вернее, мы с Илюхой.

– Да что ты, в самом деле! – возмутился отец. – Нужны мне ваши деньги!

– Это нам нужно, пап. Пожалуйста.

Теперь уже Матвеев-старший не стал спорить с сыном и назвал сумму.

– Ты говоришь, он вам помог. Чем? Кто он такой, этот Белкин? Я у Ласточкина твоего спросил, он мне ничего не стал говорить. Знаю, что вы с Лелей были у Белкина в квартире, соседка наряд вызвала.

«Так я и знал, что ты будешь допытываться», – устало подумал Миша, но рассердиться на отца не сумел.

– Что произошло тем вечером? Только не надо мне лапшу на уши вешать про собак!

Миша знал, что его друзья сказали врачам «скорой»: они все были в гостях у Ильи, поздно вечером стали расходиться по домам, Илья и Томочка пошли провожать Мишу и Лелю.

Возле подъезда на них напала стая собак, Миша оступился и упал, и один пес укусил его.

Все четверо твердо стояли на своем, в том числе и Миша. Придя в себя, предупрежденный Ильей, он вслед за остальными повторял сказку про собаку.

– Я узнавал: укус не собачий, а, скорее, человеческий. Но зубы иглообразные, слишком мелкие и длинные. Слава Богу, яда никакого не было! Во что ты вляпался? Кто тебя покусал? Можешь нормально объяснить?

Миша, поколебавшись, ответил:

– Пока нет. Прости, пап. Не потому, что не хочу, а просто… ты не поверишь, и мы опять поссоримся. – Он легонько вздохнул. – Я и сам до конца ничего не понимаю. Но все обдумаю и расскажу тебе. Попозже, ладно?

Отец нахмурился, помолчал немного, но согласился подождать, не стал настаивать.

Увидев белого, как простыня, перебинтованного сына на больничной койке, Юрий Олегович решил, что Мишу покалечил преступник, что он пострадал на службе, и клял себя последними словами.

– Хорошо, теперь ты меня послушай. – Он набрал в легкие побольше воздуху и сказал: – Как выйдешь из больницы, пиши рапорт.

– Какой еще рапорт? – удивился Миша.

– На увольнение. Черт с ними, с этими пятью годами. Я все улажу.

– Пап, да я… – Начал Миша, но отец прервал его:

– Не буду я тебя попрекать, обещаю. Слово даю. Каждому свое. Не создан ты в строю ходить и брать под козырек, так нечего мне было… – Он в сердцах хлопнул ладонью по рулю. – Устрою тебя в администрацию, не проблема. Ну, или куда захочешь.

– Не надо, – сказал Миша.

– Чего не надо? Мишка, я же говорю: не буду больше заставлять тебя!

– Вот и не заставляй. Не хочу я увольняться. – Он слегка улыбнулся. – Мне нравится моя работа.

Сказал – и понял, что это правда. Искал себя, искал – и нашел там, где меньше всего рассчитывал найти.

– Сильно тебя, видать, покусали, – усмехнулся отец, пораженный неожиданным заявлением. – Рвался, рвался из «ментовки» – и на тебе. Давно ты изменил мнение?

– Не очень, – честно ответил Миша.

Машина въехала на небольшой пятачок возле кладбища, и разговор пришлось прервать. Впрочем, главное уже было сказано, а важнее всего то, что они впервые за долгое время беседовали свободно, откровенно, не подыскивая слов и не обходя острых углов.

Оказывается, Леля на своей маленькой юркой машинке обогнала их и уже припарковалась. Миша выбрался из машины и пошел к друзьям.

К месту, где Белкину предстояло обрести последнее пристанище, шли медленно, перебрасываясь короткими фразами. Томочка, несмотря на грусть момента, светилась радостью: Илья был рядом. Леля то и дело бросала на них взгляды, которых Миша никак не мог растолковать.

Вчера вечером Илья пришел к нему в палату.

– Мишаня, ты мне жизнь спас, – сказал Илья, и по тому, что друг постоянно поправлял очки, Миша понял, как сильно он взволнован. – Я тебе обязан на всю…

– Только давай без этого братания в окопах, – поспешно перебил Михаил, скрывая за насмешкой смущение от слов Ильи. – Я не один был: девчонки – молодцы. И если бы Белкин не оказался таким упертым, мы бы сейчас не разговаривали.

– Без тебя, Анатолия Петровича, Лели и Томочки меня бы не было, – сказал Илья, которому, как и Томочке, Леля все рассказала, пока они ждали новостей о здоровье Михаила.

– Томочка – просто огонь, взрыв мозга, – подхватил Миша, вспомнив, как решительно вела себя соседка Ильи.

«Теперь, дружище, ты обязан с ней встречаться, как честный человек!» – подумал Миша, но вслух ничего не сказал и вместо этого спросил:

– Уладил все на работе? Они же не собираются тебя уволить?

– Нет. Обошлось.

Илья говорил спокойно, но Миша знал, что на самом деле он рад этому почти так же, как спасению своей жизни.

– Ты им скажи, если что: могу теперь писать репортажи о загробном мире и его обитателях.

– Шутка так себе, – улыбнулся Илья. – Но так уж и быть, засчитывается.

– Ты все помнишь? Все эти недели, пока был с ней?

Илья неуверенно поглядел на друга.

– Сложно объяснить. Это как… воспоминание о прошлом. Ты помнишь в общих чертах, но без подробностей, с провалами, которые не можешь восстановить, как ни стараешься.

– Тогда не старайся, – сказал Миша. – Может, так лучше.

– Как представлю, что проводил столько времени с этим… с этой… – Илья вновь тронул очки нервным жестом.

Миша тоже не мог, точнее, не хотел представлять, чем они занимались ночи напролет, и поспешил сменить тему.

– Старик, я всегда говорил: нельзя позволять бабам садиться себе на шею! Настя плохо на тебя влияла. – Миша деланно закатил глаза и доверительно сообщил: – Но и ты был полной скотиной. Если бы тебя не убила Мортус Улторем, я бы тебя сам убил.

– Даже большей скотиной, чем ты?

– Но-но! Грубые реплики – мой репертуар.

Они разговаривали еще почти час, пока медсестра не вытолкала Илью чуть ли не взашей: «Врач сказал, не больше тридцати минут! Это безобразие!»

…Похоронная процессия была короткой: родных у Белкина не имелось, за гробом шли лишь Миша с друзьями и отцом да несколько соседей, включая бабку, что вызвала полицию тем вечером. Она сделала вид, что не узнает Мишу и Лелю, но нет-нет косилась на них.

Провожающие медленно приблизились к разрытой могиле. Все стояли со скорбными лицами, в такие моменты всегда приходят мысли о бренности бытия.

Приглашенный священник нараспев произносил положенные фразы. Миша не знал, был ли Белкин верующим, но отправить Анатолия Петровича в последнее путешествие лишенным церковной поддержки после известных событий побоялся. Кто знает, что там, за чертой. Обряд, проверенный веками, лишним не будет, решил Миша, и попросил отца найти священнослужителя.

Под конец церемонии явился еще один человек. Миша позвонил Семену Ефремовичу накануне: обещал рассказать, как все пройдет с Ильей, и выполнил обещание. А заодно сообщил, когда и где пройдут похороны.

Теперь ученый, в слишком большой шляпе, пестром шейном платке и с тросточкой, похожий одновременно на гнома и старичка-лесовичка, переступал с ноги на ногу, печально поджимал губы и хмурил брови.

Отпевание закончилось. Гроб опустили в могилу. Все стали по очереди подходить и прощаться: брали горсть земли, бросали на гроб, бормотали «Покойся с миром».

Илья и Миша, не сговариваясь, подошли вместе.

– Спасибо, – сказал Илья.

Миша ничего не сказал, только мысленно пожал руку тому, кто помог спасти жизнь его лучшего друга. Встретится ли Анатолий Петрович с сестрой и матерью, подумалось Мише. Но дать ответа на этот вопрос, конечно, никто не мог.

К выходу с кладбища двигались медленно, переговариваясь вполголоса. Миша чуть отстал и оказался рядом с Семеном Ефремовичем.

– Я хотел сказать вам кое-что, – тихо проговорил ученый. – Лучше, чтобы нас не слышали.

Михаил послушно замедлил шаг вслед за Семеном Ефремовичем, так что остальные ушли вперед.

– В чем дело?

– Я много думал о том, что Мортус Улторем укусила вас.

– Не волнуйтесь, врачи говорят, заживает, как на собаке! – небрежно сказал Миша, но внутренне подобрался.

Этот факт, как он ни старался не думать на эту тему, все же немало тревожил. И Семен Ефремович усилил его опасения.

– Рана на теле, конечно, заживет. Вы молоды и здоровы. Однако…

– Однако что? – нетерпеливо спросил Миша.

Отец, который говорил с кем-то телефону, точно почувствовав его волнение, обернулся и посмотрела на сына. Миша улыбнулся и помахал рукой: мол, все хорошо.

– Физический контакт с потусторонним существом, выходцем из иного мира, не может пройти бесследно. Научных доказательств тому, разумеется, нет, и быть не может. Зато фольклорные и мифологические источники дают некоторое представление. За примером далеко ходить не будем. Укус вампира превращает человека в Дитя ночи, отнимает у него душу. Укус верфольфа делает из жертвы оборотня. Метка демона означает одержимость и вселение… – Семен Ефремович оборвал себя на полуслове. – Не буду пугать вас. Думаю, вы и так поняли, к чему я веду.

– Хотите сказать, что я теперь помечен? Слушайте, а как же тогда Илюха?

Старик коснулся своей огромной шляпы и поглядел на идущего впереди Илью.

– Тут немного другое. Мортус Улторем ранила его, причиняла боль, потому что это давало ей силы. Она и убила бы его с такой же целью. Понимаете, он был для нее чем-то вроде бифштекса – и в этом смысле был ей даже дорог. Говорим же мы «я люблю пельмени». Или мороженое. Но вы… Вы пришли лишить ее этого блюда. Вы, в отличие от Ильи, представляли угрозу. Не вмешайся Леля, Мортус Улторем уничтожила бы вас, причем не просто физически, но и духовно. Пожрала бы вашу душу.

«Приятная перспектива», – подумал Миша, и ему показалось, что на улице стало холоднее.

– Это ей не удалось, как мы понимаем. Вы выжили, и душа ваша осталась нетронутой.

– Но? Всегда ведь есть «но»?

– Говоря начистоту, я и сам пока не разобрался. Надеюсь, это лишь беспочвенные страхи старого маразматика. Но все же, Миша, я попросил бы вас быть осторожнее. Если заметите некие признаки (не важно, когда, возможно, по прошествии месяцев или даже лет!) не проявляйте легкомыслия. Не игнорируйте их, не надейтесь, что вам померещилось, и все пройдет само. Вам понадобится помощь, поэтому позвоните мне или найдите другого специалиста. Возможно, священника. Прошу вас, будьте внимательны!

– Какие именно признаки?

Они были уже в нескольких метрах от стоянки.

– Не могу точно сказать. Но уверен, вы поймете. Ночные кошмары, видения, приступы немотивированной злобы, перемена во вкусах, обострившаяся интуиция, что-то вроде ясновидения или внезапных озарений – мало ли.

– Ясновидение – это не так уж плохо, – заметил Миша и улыбнулся.

– Не шутите с этим. – Семен Ефремович не поддержал его. – Прошу вас, следите за своим самочувствием.

Миша пообещал и вдруг спросил, вспомнив их прошлый разговор:

– Вы сами столкнулись с чем-то подобным? Говорили, что-то изменило ваши взгляды. Это нечто в таком же духе?

Семен Ефремович бросил на него быстрый взгляд.

– Об этом как-нибудь в другой раз. Мы уже пришли.

Миша понял, что тема Семену Ефремовичу или не слишком приятна, или слишком значима, чтобы говорить об этом на бегу. А вероятнее всего, то и другое сразу.

Тем временем они уже присоединились к остальной компании, и отец сказал:

– Олеся звонила. Надо забрать Лизу из садика: воспитательница говорит, она затемпературила. Сама не может – сидит у маникюрши.

Если бы Миша плохо знал Олесю, то подумал бы, что она специально все это подстроила – по крайней мере, то, что никак не может поехать за дочкой. Но Олеся была хорошей женщиной (хотя немного простоватой и слегка занудной, на Мишин взгляд), в ревности или неприязни к старшему сыну своего мужа замечена не была.

– Езжай, конечно, какой разговор.

– Я его отвезу, – вызвалась Леля. – Не переживайте, доставлю до больницы, прослежу, чтобы не сбежал.

Юрий Олегович посмотрел на Лелю с преувеличенной благодарностью. Видимо, хотя и собирался больше не давить на Мишу, а все же мечтал о такой снохе, и потому всячески будет намекать на это.

Простившись со всеми и пообещав позвонить, рассказать, как там Лиза (а заодно убедиться, что с Мишей все в порядке) Матвеев-старший уехал.

– Я могу и вас подвезти, – предложила Леля Семену Ефремовичу, которого они все знали со слов Ильи.

Но старик отказался: оказывается, был за рулем. Почему это удивило Мишу, он и сам не понимал. Может, потому, что тот выглядел сказочным персонажем или выходцем из прошлых эпох, поэтому представить его за рулем обычной «Лады» было сложно.

– Не забудьте, о чем мы говорили, Миша, – проговорил Семен Ефремович на прощание и поспешил прочь, как будто общество людей уже успело порядком его утомить. А возможно, так оно и было.

– О чем это он? – спросила Леля, усаживаясь в машину.

Томочка и Илья забрались на заднее сиденье.

– Да так, неважно. – Миша пока был не готов говорить об этом.

«Совсем как Семен Ефремович», – подумал он.

– Сначала нас отвези, Лелечка, – сказала Томочка. – Тут до нашего дома всего ничего.

Скорбная церемония завершилась, и девушка вновь засияла, приличествующая случаю мина сменилась лучезарной улыбкой. Словосочетание «наш дом» ей определенно нравилось, хотя смысл, конечно, в данном случае был иной: вместе они с Ильей не жили. Правда, Томочка теперь бывала у него куда чаще, чем обычно: помогла сделать генеральную уборку, готовила разные вкусности.

«Попал ты, брат», – в который раз уже подумал Миша, спрашивая себя, что Илюха станет делать дальше, как сложатся их отношения с Томочкой. Главное, чтобы чувство благодарности не заставило его жениться. А то ведь он такой – порядочный, совестливый.

Миша посмотрел на сидящего позади друга в салонное зеркало.

Тот почувствовал его взгляд и поднял глаза.

«Как хорошо, что все хорошо закончилось», – подумал Михаил.

Хотя, возможно, это был еще не конец.

– Надеюсь, там Белкину будет спокойнее, чем здесь, – сказала Леля.

Автомобиль выехал со стоянки и легко встроился в общий поток.

– И не говори, – вздохнула Томочка. – Настрадался человек.

Больше об Анатолии Петровиче не говорили, хотя, Миша был уверен, думали. Илья уж точно.

До их с Томочкой дома доехали в два счета. Томочка говорила о чем-то, Леля отвечала, Миша не вслушивался. Он устал сидеть, спину ломило, рану потягивало ноющей болью.

– Во двор не заезжай, чего тебе там крутиться.

Томочка показала, где остановиться. Они с Ильей вышли из машины, и Томочка взяла его под руку.

– Никаких отговорок! В следующую субботу, в девять едем!

– Договорились, – с улыбкой пообещала Леля.

По непонимающему виду Миши Томочка догадалась, что тот понятия не имеет, о чем это она.

– Так я и знала, что ты не слушаешь, – девушка надула губки, но тут же снова заулыбалась: – Ладно, ты у нас покусанный, тебе простительно. Я всю дорогу говорила, что напеку своих фирменных пирогов, меня бабуля научила, а Илюша шашлык замаринует. Едем на пикник, на Быструю!

Миша, который, действительно, все пропустил мимо ушей, понял, что ему не отвертеться. Да и не хотелось отказываться.

– Я просто задумался, Томочка. Отлично ты придумала. Едем.

– Лишь бы дождя не было, – сказал Илья.

– Я смотрела прогноз, все хорошо. – Томочка произнесла это так, словно отдала соответствующее распоряжение и была уверена, что оно будет выполнено. – И за шею свою не волнуйся: будешь сидеть и отдыхать! Тебя же уже выпишут? – Она озабоченно нахмурилась.

– Выпишут, – успокоил ее Миша.

Они еще некоторое время обсуждали детали, прощались, обещали созваниваться, после чего Илья с Томочкой пошли к подъезду.

Машина тронулась с места. Оставшись наедине с Лелей, Миша почувствовал стеснение. Откуда взялось это чувство, когда мучительно боишься ляпнуть лишнего, он понять не мог: между ними в последнее время произошло столько всего, они даже едва не погибли, а такие вещи уж точно сближают.

Чтобы не дать этому ощущению разрастись и укрепиться, Миша решил разбить повисшую в салоне тишину и сказал:

– Из нас вышла отличная команда. Так ведь обычно говорят в фильмах? Илюха жив-здоров, а скоро, кажется, будет довольно упитан.

Он думал, Леля засмеется, но на лице девушки опять появилось выражение, которое Миша уже видел, но не мог истолковать.

– Я что-то не то сказал?

Леля посмотрела на него бездонными синими глазищами, и он увидел, что непонятное выражение уже пропало.

– Ты все правильно сказал, – ответила она. – Никогда в жизни я такого не испытывала. У меня вообще раньше не было…

«Любимого человека? Серьезных отношений?» – пронеслось в голове у Миши.

– …настоящего друга, – закончила Леля.

Он почувствовал разочарование, но попытался это скрыть. Хотя откуда взялась досада? Разве дружба – это плохо? Их отношения с Лелей с самого начала развивались по неправильной схеме, и он не понимал, куда, в какую сторону они движутся.

Но с другой стороны, главное, что развивались.

– Я рад, что ты рядом, – сказал Миша и испугался, что это прозвучало чересчур пафосно, поэтому поспешно добавил: – Помни, ты обещала моему отцу обо мне заботиться!

– Похоже, мне от тебя никуда не деться, – притворно скривилась Леля.

– И от Ильи с Томочкой тоже.

Они рассмеялись.

Девушка включила магнитолу, нашла хорошую волну. Остаток пути Миша и Леля почти не говорили, просто слушали музыку, но теперь молчание было невесомым и уютным. В нем, конечно, еще оставались несказанные слава, непринятые решения и вопросы – очень много вопросов!

Но разве не на то и дана нам жизнь, чтобы постоянно искать ответы?..

Content

Альбина Нури
Узел смерти

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Часть вторая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая